авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |

«Александр Фролов Хроника глобального бреда Аннотация 2012 год. Каким оно будет, счастливое завтра? Моря, вышедшие из берегов. После – ...»

-- [ Страница 2 ] --

Экзекуторы опешили… стояли молча, поддерживая врагов руками, затем двинулись к нему. Александр бросился вперед и дважды «влепил» из пистолета в мостовую – пули с визгом разлетелись. Солдаты отпрянули, бросив несчастных.

Орлов схватил одного еврея за руку и поволок к развернувшейся машине. Распахнул дверь, запихал в салон – сзади на карачках уже подползал другой.

Затолкал и его на пол салона, быстро прыгнул сам, крикнув Сереге:

– Гони!..

«Санитарка» с ревом рванула по улице.

Смотревшие на происходящее с открытым ртом, солдаты опомнились, схватились за автоматы: две пули попали в заднее стекло, навылет прошили переднее. Но было уже поздно – машина юркнула в переулок.

«Водила» здорово гнал, и в санбат прилетели на одном духу. Трясущиеся евреи вывалились из машины, попадали на землю;

плакали, бормоча слова благодарности. Орлов ничего не отвечал, зато Серега от души «зарядил» одному пинкаря в зад.

– Беги, давай!

Они побежали на подгибающихся ногах.

Раненых быстро сдали дежурному врачу и вернулись, объехав кругом тот перекресток. Шофер ворчал по пути:

– Че ты за них впрягся?.. Нужны они те были, в рот компот? Убить могли же!

Орлов молчал. Ему не жалко было тех евреев, только не мог он так легко поддаться чудовищной несправедливости, творимой разбушевавшимися «петушками». Про себя думал: – Фронта, сволочи, еще не видели, а «базлать» горазды. Ничего, обломаются!..

Несправедливость всегда царит на войне. Только уж больно странной была эта война! Война, в которой все правы.

Все войны всегда направлены на то, чтобы ограбить или избежать грабежа.

Иногда их оправдывают необходимостью защиты демократических или социалистических идеалов;

врут, отстаивая интересы класса или нации: грабящих или ограбляемых. Чья власть, тот и грабит!

Так или иначе, главная суть любой войны – стремление к грабежу слабого в случае победы сильного. Или самому, или с помощью марионеток.

А тут как-то не так все! Кавказцы и украинцы рвутся в Россию для спасения – не для того, чтобы что-то отобрать, а только, чтобы спастись. Даже ждут помощи с той стороны!.. Грабят и убивают они вынужденно, когда им отказывают в этом спасении.

Правы и те, и эти. Просто ресурсы ограничены:

не прокормить в России десятки миллионов людей из скудных запасов… им даже места в убежищах не хватит! Конечно, пустили бы к себе, если бы была такая возможность. Но ее нет!

А они все рвутся и рвутся. И у них нет другого выхода: и так, и так гибель! Их не пускают, а они снова рвутся за спасением. И все правы! Глобальная получается несправедливость, от воли человека уже не зависящая.

– С ума сошла планета, если есть у нее хоть какой то «ум»! – думал Александр. – Великий Вернадский писал, что есть, ноосферой называл… да что-то не похоже. Вот был бы Бог – только «настоящий», а не тот, про которого попы «лапшу» вешают, не допустил бы такого!..

Никто не мог знать тогда, сколько еще будущих несправедливостей сотворится в этом сумасшедшем мире. Простые, неизменные и всегда верные физические законы, управляющие движением Вселенной, оказываются несправедливыми, если в них не учтены судьбы маленьких простых людей.

Законы эти безличны: к ним не обратишься, ничего-то они не ощущают.

А Бог – и есть совокупность таких законов, творящих мир. И этот «Бог» не внимает страданиям.

Как хочется верить в личного Бога!.. Такого, который услышал бы. Услышал и пожалел.

Земля стремилась сейчас к половинной точке полной дуги своего переворота.

Евразия уже «проскочила» через широту экватора, когда солнце еще хорошо прогревало ее, и двигалась теперь к южному магнитному полюсу, охлаждаясь все больше и больше. Только за полюсом станет теплеть снова. Полюса – это точки максимального удаления от Солнца поверхности вращающейся планеты;

потому там так холодно и лучше, если преодолеть их поскорее. А до настоящего тепла еще далеко!.. Оно придет тогда, когда уляжется пыль, висящая в воздухе.

Северная Америка к этому времени просто погибла от стужи, пройдя первой через северный магнитный полюс;

главный меридиан поворота протянулся по ее восточному побережью вблизи Нью-Йорка.

Правительства США и Канады, не слушавшие предупреждений о грядущем, практически ничего не успели сделать для спасения людей. Когда они осознали масштаб угрозы, было уже поздно: все происходило быстро и неотвратимо, очень похоже на то, как было показано подобное в фильме «Послезавтра». Только в фильме потеплело слишком уж скоро, а большинство людей успело спастись в Мексике. Но это в кино!.. Реальность стала страшной.

Спаслись только те, кто успел закрыться в старых противоатомных убежищах времен «холодной войны» в гористой местности. Поскольку запасенных продуктов там было мало, эти люди пережили ужасный голод: просто не успели завезти туда продукты в достаточном количестве, пока еще не перемело снегом все дороги! Множество людей и в убежищах погибло;

их выносили наверх, в стужу, расчищая путь от мерзлых тел других несчастных, не допущенных к спасению. Снаружи убежищ завывали ураганы, континент сотрясали землетрясения. «Многоэтажная Америка» рушилась;

одноэтажная, впрочем, тоже. Рухнула вся жизнь!..

Одно радовало выживших: их страны приближались к экватору – «потеплело» до минус сорока, уже можно было выходить из бункеров на поиск продуктов.

Студеный полюс пройден, хотя солнце обогреет по настоящему еще не скоро.

В районе северного магнитного полюса сейчас была Мексика;

подходила «очередь» Южной Америки. Бразилия оказалась дальше других латиноамериканских стран от главного меридиана поворота, который прошел по западному побережью континента, и все же она находилась слишком близко – всего в трех тысячах километров от него! Правительство страны все силы бросало на строительство убежищ и сбор продуктов;

люди спешили в Бразилию, не зная, что места им не хватит, время упущено. Столбик термометра тут уже упал до минус сорока, а затем и шестидесяти градусов;

шансов выжить почти не было.

Австралию залили океаны до горной ее части и вскоре взялись льдом. Готовых убежищ не было, ведь страна не собиралась никогда воевать!

Собрав усилия, немногие отчаянные успели срочно подготовить новые укрытия в горах. Мороз здесь был очень силен: восемьдесят и больше градусов;

даже с печкой и запасом продуктов, в простой землянке в горах выжить было почти невозможно. Материк беспрерывно трясло – на суше и под водой, он опускался в океан, как некогда опустилась в него легендарная Атлантида;

снежные ураганы заметали все. Кого было радовать тем, что Австралия уже преодолела южный магнитный полюс и движется теперь к экватору, где «потеплеет» до минус двадцати?.. Почти все люди погибли.

Африку затопило с севера и юга, а также по всей береговой полосе – больше в акватории Гвинейского залива. Великие пустыни – Сахара и Калахари, снова стали дном моря, чем были и прежде. Погибло огромное количество людей!

Но в гористой части бывших «экваториальных»

джунглей в глубоких норах сносно ютилась мизерная часть африканцев при температуре снаружи минус десять-пятнадцать градусов. В основном это была родоплеменная верхушка, захватившая себе всю пищу и скот;

простолюдины вымерли от голода и холода. Мороз для Африки – не шутка!.. На континенте уже теплело, потому что он прошел через южные полярные широты, и сорокоградусная стужа ему больше не грозила. Низинную часть материка заняло разлившимися реками, схватило нетолстым, легко ломающимся льдом – рыба из-под него так и рвалась к глотку кислорода, что позволяло спасшимся жителям суши утолять свой острый голод.

Уцелевшие крокодилы и бегемоты отходили иногда от спячки и вяло соображали, не в силах осознать, что же тут произошло. Так ничего и не поняв, очумелые плюхались обратно в воду, сохранявшую тепло лучше, чем промерзший воздух.

Страны прибрежного Средиземноморья, Балтии, Ближнего и Среднего Востока, а также Индию, большую часть Китая, тихоокеанские островные государства и Японию просто «смыло», как и предполагал Орлов.

Мусульманское население Малой Азии лишь небольшой частью перебралось в Египет и ближние государства, где радушного приема не встретило – пищи и убежищ было очень мало, спасением эта миграция не стала. Большинство же не сдвинулось с места, вверив себя воле всемилостивого и милосердного Аллаха.

В гористой части Израиля скрывались только немногие отважные, а большую часть жителей удалось эвакуировать в страны Европы, нигде не препятствовавшие этому. Нагрузка на средиземноморские паромы была очень большой, но моряки справились;

сыграло важную роль то, что эвакуация началась загодя благодаря своевременному предупреждению из Москвы руководства этой страны о надвигающейся катастрофе.

И Африка, и Европа были далеки от главного меридиана поворота Земли – «проходить» через полюса полностью им не пришлось. В России этот меридиан протянулся через Восточную Сибирь в районе озера Байкал, где к тому времени и так не осталось живых: по всей Сибири разлилось, и покрылось многометровым льдом огромное море.

В Северной Европе тоже сформировалась гигантская ледниковая плита – свободной от моря и льда осталась лишь суша вблизи Альп. Южная Европа почти целиком скрылась под водой и застыла от мороза;

над заснеженной равниной высились лишь Пиренеи, Апеннины и горы Балканского полуострова.

Здесь скорее растает лед и отступит вода, чем на севере.

Европейцам и россиянам помогли подготовиться к наступлению беды первые сообщения о происходящем в Америке: стало ясно, что нужно делать для спасения людей. И все равно человеческие и материальные потери в Европе и России были чудовищны. Уцелевших тоже «выручили» противоатомные убежища;

много подобных убежищ успели еще построить до главных событий. Кто в них не попал, тот вскоре погиб – далеко ведь не каждый понимал огромного масштаба трагических событий! Не отпускало от себя накопленное десятилетиями, а то и веками добро. А многочисленные подземные затворники мужественно переносили теперь тяготы совершающегося, справедливо надеясь выжить. Их надежды оправдаются, они выживут.

Нигде на планете нельзя было пережить катастрофу «налегке», без тяжелых потерь – экономика и инфраструктура всех стран мира рухнули. К отсутствию солнечного света и стуже добавились разрушения от непрекращающихся ураганов и землетрясений;

все вулканы проснулись, действующие и давно потухшие. Сама цивилизация оказалась на пороге гибели, да фактически, уже и погибла.

Все люди думали об одном: куда деваться им, возомнившим, было себя повелителями Земли?.. где тот сумасшедший дом, в котором можно укрыться и сберечь рассудок? Из душ несчастных рвался крик:

«Мать-природа, что же ты творишь? Мы ведь дети твои!» Ответа не было, и быть не могло.

Как же ясно стало теперь, что все усилия и все чаяния миллиардов и миллиардов людей, живших на Земле в течение многих тысячелетий, не стоили ровным счетом ничего! Стихия одним махом обесценила их, доказав свое величие и глупую бессмысленность человеческих устремлений:

зря старались, ребята!..

Никакие инопланетяне так и не «объявились»;

посчитали, видно, что люди сами справятся со своими несчастьями.

Еще долгие месяцы и годы должны будут пройти, пока все более-менее наладится;

они покажутся бесконечными. Что будет дальше, когда появится солнышко?.. Кто доживет, тот сам увидит! А пока что на Земле царят ужасы Апокалипсиса – Иоаннова «Откровения»;

светопреставление, проще говоря.

Заскучали ребята в бункере: быт уже наладился, все стало привычным, ничего особенного не происходило. День шел за днем, неделя за неделей;

истек уже и первый месяц совместного «заточения», пошел следующий. Вспоминали анекдоты, играли в «города»;

нарисовали карандашом карты на этикетках от консервов – резались в «тысячу», «дурачка». Леха сокрушался:

– Эх, четвертого нет!.. В «шестьдесят шесть»

поиграли бы – лучшая игра.

В общем, «убивали» время. Леха же первым и вопрос задал:

– Как думаете, мужики, сколько нам здесь еще сидеть?..

Павел ответить не мог, а Орлов стал вслух размышлять:

– Темнеть когда стало? Полгода назад где-то, или чуть больше… месяца два добавим! Значит, и светлеть столько же будет – тогда и тепло придет.

Солнца не будет год, может два;

короче, года полтора два еще, по любому! Может, больше.

Леха аж взвился:

– Да ты че?! Я и так здесь полгода сижу!

– Ну, а я при чем?

– Да-а, «шуточки»… с ума тут сойдешь!

С горя упал на топчан вниз лицом, бормотал что то, матерился. Лежал так с полчаса, нагоняя лишнюю тоску на ребят: всем уже хотелось куда-то идти, что то делать. Только идти некуда, да и нужды в этом нет – стужа-то вон какая!

Галстян предложил сделать градусник, чтобы измерять температуру «за бортом». В каземате висел на стенке спиртовой термометр, показывавший всегда около минус двадцати;

на него и не смотрел никто, зная, что долго еще в бункере жить – вроде бесполезный, но и для улицы не годился: вдруг лопнет, где другой тогда взять? А внутри помещения температуру все равно знать надо.

По предложению Павла налили в три бутылки спирта. Он же пояснил:

– Спирт при какой температуре замерзает? При девяносто шести градусах… округляем: при ста.

Если разведем его водой на десятую часть, тогда он замерзнет примерно при девяноста градусах;

если на две десятых, то при восьмидесяти. Точную температуру эти «термометры» не покажут, но приближение к «сотне» отметят. Бутылки не лопнут – это не чистая вода, но спирт в них будет замерзать, в каждой по очереди.

Инженер! Что тут скажешь? Так и сделали.

Через час Леха не выдержал, побежал смотреть на «градусники». Вернулся унылый, держа в руке бутылку с белым комком внутри: первая уже замерзла. Сам констатировал:

– Не слабо!

Приуныли и другие;

очевидно было, что спасительный бункер надолго теперь стал для них общей «тюрьмой». Сидели молча опять, курили.

Неожиданно для других Павлик взял и запел;

гитары не было, поэтому просто постукивал по ящику пальцами рук. Песня была мелодичная, душевная – Орлов много раз ее слышал;

называлась она по армянски «Сирун» – это значит «Любовь». Павел пел:

– Ах, сирун, сиру-ун, инчу мо це-э тар… Долго пел. Но весь смысл слов песни легко угадывался из одной строчки: «Ах, любовь, любовь, почему ты такая – такая непонятная?» Мелодия и слова западали в душу, трогали самые добрые ее струны. Невероятно волнующей была эта песня!..

Армянский язык вообще очень благозвучный. На срочной службе еще, когда армяне в его роте не спеша разговаривали между собой, Александр частенько садился рядом и просто их слушал.

Красивый язык… как музыка!

Когда Галстян допел, Леха снова всполошился:

– Что за песня, почему не знаю? Ух, здорово!..

Запиши слова, я выучу.

Орлов заметил:

– Ты ее слышал, только не помнишь – она в фильме «Мимино» звучала, в ресторане. Это правда, хорошая песня.

Павел пел еще, уже другие песни – одну Орлов тоже слышал в армии;

странная была песня: какая-то «армянская воровская». С кавказским, непривычным уху, построением фразы и коверканьем слов;

с такой же, как и в той песне о любви задушевной мелодией и близким русскому сердцу присловьем «Ах, мама джан!» – «Ах, мама дорогая!» Песня длинная, из многих куплетов;

странными были хотя бы два из них:

На Камчатке кирпичи бросали, На морозе руки замерзали.

Ночью мы «козлов» уничтожали – ах, мама-джан!

— И за это нам «срок» добавляли. А-а-а!

Ночью мы «козлов» уничтожали – ах, мама-джан!

— И за это нам «срок» добавляли.

Тише люди, ради бога тише:

Голуби целуются на крыше.

Голубок голубку обнимает – ах, мама-джан! — И кусочек «плана» в рот толкает. А-а-а!

Голубок голубку обнимает – ах, мама-джан! — И кусочек «плана» в рот толкает.

Александр чувствовал, что песня, в общем-то, русская… из тюремных, правда, «палестин». И стихи похожие вроде где-то попадались;

не помнил – у Евтушенко, что ли?.. может, у другого кого.

А мелодия кавказская! И вот все это как то мудрено смешалось в интернациональную уже песню. Непонятно только было, при чем тут «план»

– анаша, значит?.. Что это были за «козлы» – то ли клопы, то ли, и правда, «опущенные», «стукачи»?..

Зачем кирпичи «бросали» – разгружали, что ли?..

Почему «на Камчатке», а не «в Магадане»?.. Это непонимание делу не мешало, песня все равно воспринималась хорошо! Особенно своей вполне ясной, щемящей сердце тоской по воле.

Так и представлялись сразу: мрачная «зона», унылые каторжники в ней и голуби, воркующие на крыше – птицы, свободные от неволи!..

Хорошо пел Павлик. Леха слушал, слушал, потом засуетился как-то, сорвался с топчана;

быстро притащил спирт и закуску – проняло, видать, парня. И пошла гулянка!.. По-кавказски: «открыли стол».

Дернули по одной, по другой. Захорошело!.. И тут уже русские грянули дуэтом: «Ой, мороз, моро-оз, не морозь меня!» Муську с топчанов как ветром сдуло.

Пили и пели еще, неловко плясали, задевая друг друга. Леха орал:

Мы с женою как-то-о раз Приезжаем на Ка-авказ, На вокзале встретились армяне-е-е.

Предлагают они дачу — Что за дача?.. Вот удача!

Хоп, и сняли, эх-ха!..

И хором:

Предлагают они дачу – Что за дача?.. Вот удача!

Хоп, и сняли!

Павлик еще добавлял, постукивая по ящику:

Ара, вай-вай, вай-вай-вай-вай.

Ара, вай-вай. Вай-вай-вай-вай!

Тоску, в общем, «развеяли» – простым русским способом. Хотя… и у других он точно такой же!

Не раз потом гулеванили и все без особенного повода: просто захочется, и – поехали! Только заранее договорились праздники и дни рождения не отмечать;

все праздники в прошлом, а в день рождения полагается подарки дарить. Что здесь-то подаришь, пару патронов от «калашникова»?..

Наутро болели, пили воду, долго спали… к вечеру очухались;

поужинали, покормили Муську-бедолагу.

Еще попили воды, покурили и улеглись на топчаны – просто «валяться».

Вот когда пришло время долгих разговоров и воспоминаний.

Леха ни с того ни с сего стал рассказывать про свою жизнь. Говорил он неторопливо, без четкой логической связи и последовательности в рассказе, больше просто мямлил;

но в пол-уха все равно слушали: выспались уже.

Орлов иногда перебивал, «подкалывал», да Лешка не обижался!..

Родился он в селе, в Курской области. Село было большое, старинное, из конца в конец протянувшееся несколько верст широким полукругом с множеством хат вдоль центральной улицы – переулками в старое время как-то не принято было строить. По привычке называли его деревней, хотя таковой оно быть давно перестало. Раньше деревней считалось малое сельцо, где церкви не было. А как церковь построят – это уже село! Впрочем, далеко не все в церковь ходили: село-то было староверское.

Большинство молилось у себя, собираясь вместе в одном, сообща выбранном доме – его называли молельным домом или просто «молельней»;

службу вел не священник, а выбранный среди своих уважаемый и хорошо знающий Писание собрат.

И крестили сами, каждому младенцу надевая самодельный крестик – медный или латунный, на толстом плетеном шнурке – гайтане;

и отпевали сами.

Леху так же крестили. Уже не то было время, когда сильно верой были застрожены, но еще молились, кто постарше, и нравственность молодежи старались беречь;

хотя молодежи этой было уже почти все равно! Молитвы Леха помнил слабо, мог разве что почитать «Отче наш», «Богородицу» да еще пару каких-нибудь: уж больно тяжел и малопонятен старославянский язык – энтузиазма в запоминании и употреблении не вызывает. Гораздо веселее молитвы было то, что на улице творилось!..

А на улице напропалую Советская власть «энтузиазила» – со всей своей греховностью.

Полвека уже головы мутила! Старики ее всерьез не воспринимали: не бывает такой власти! – но событиями в стране иногда интересовались: как насчет войны… кто ноне «царь» в державе… не будет ли нового «обкулачивания»? Другое мало трогало:

жили своим хозяйством и разумом. Кто помоложе, в колхозе «робил» – куда денешься?

Не пили, не курили, не сквернословили;

документы, однако, в сундуках хранили – даже вопреки старой вере. Боялись больше не «анчихристовой печати», а уполномоченных из «органов»;

те долго не разговаривали: лагерей и свинца в стране хватало!

Но это лишь в колхозной жизни паспортов не было. А на войне всем «документ» выписывали!

Что на «царской» еще, что на Отечественной. Без документов потом жить нельзя было: попробуй-ка, не возьмись на воинский учет… сразу – враг!

Воевать почти всем мужикам пришлось. Только с Первой Мировой войны многие солдаты вернулись, и уже мало кто участвовал потом в гражданской, а со следующей – уже трое всего из ста, да и те калеки!

Лехин дед, Степан Хорьков, и на «ерманской», при царе был, и на Отечественной – все пулеметчиком;

израненный весь, с двумя «Георгиями» и кучей медалей – советских уже. Еще Леха успел с ними поиграть, а после ребятишки так и растащили их куда то!..

Под раскулачивание дед Степан не попал, хотя в колхоз вступать и не думал. Земельный надел его все равно забрали, а самому пригрозили:

– Еще достанем тебя!.. Что за царя воевал – не заслуга: за красных-то не стал, паразит!

Но только забыли про него, не тронули. И жила семья лишь своей скотиной, да дедовым приработком по столярному и плотницкому ремеслу.

Дед тогда уже в Боге разуверился, нахлебавшись горюшка на империалистической войне. Выпивал, только не курил.

Он и в плену был – у австрияков!.. Рассказывал иногда, как «оглоушив» часового, сбежал с карабином и шел себе через Карпаты домой, по пути горных козлов постреливая. Пока шел, в России революция «случилась» – чуть всего до дома не дошел, нескольких верст! Повстречались красные: уже успели «образоваться».

– Или к нам, или к боженьке, – предложили.

К ним не пошел, навоевался уже;

отпустили все же, только карабин забрали. Жалел:

– Ох, и хороший карабин был: как прицелишься, так пулю и положит!..

Пришел домой, женился. Нарожали с женой пятерых детей и жили тихо год за годом, не ведая, что ждет впереди: коллективизация прошла, слава богу, другой напасти не ждали.

…А впереди был сорок первый год.

Деда на фронт забрали, а будущего отца Лехи нет, потому как с горбом уродился. Другие Степановичи еще малые были – они-то с мамкой и хлебнули свое лихо: проклятую германскую оккупацию!

Уже в августе немцы село заняли. Все так и было, как в старой хронике показывают: на машинах, танках ехали, на губных гармошках наяривали… все в пылище! У дедовой хаты «журавлем» воды натягали – обливаться стали, «ржать» как лошади. Вскоре по хатам пошли: шмутки собирать да насчет «курка, яйки, млеко» выяснять.

И в их двор враг зашел – это Лешке тетя Дуся потом рассказывала – бросил на траву ворох барахлишка разного, буркнул что-то, пригрозил пальцем и дальше двинулся. Насилу поняли, что охранять заставил: не мог сразу унести награбленное.

Ждали, ждали того немца… как в воду канул!

Дети собрали все, отнесли в комендатуру;

немцы же первым делом комендатуру в школе организовали:

порядок должен быть! Пришли домой, а тут и ворюга заявился.

Ка-ак начал орать!.. Лопочет, лопочет что-то по своему;

тете Дусе автомат в грудь наставил и уже затвор взводит. Бабка в ноги ему кинулась:

– Господин немец, не стреляй! Господин немец, не стреляй!

Ребятишки ревмя ревут и руками показывают – там, там! А вор этот еще строжится: снова автомат наставляет!.. Наконец, дошло до него.

Повели в комендатуру, показали, кому отдали.

Похвалил:

– Гут, киндер!

Монетки какие-то дал… выбросили они их. Домой скорей побежали, чтобы мамку свою успокоить – Лехину бабку.

А германцы уже и в хате расположились! Хозяев в сарай выгнали, заставили бабку еду готовить. Жрут, хохочут и хором воздух пускают!.. Как «саданут», так опять хохочут. «Культурная» нация, что и говорить!

Так и жили малые в сарае полтора долгих года.

С голода пухли – представить страшно! Питались мерзлой картошкой да лебедой. Хорошо, хоть корову не отобрали!

Немцы, вообще сказать, «добрые» были: детишек жалели, объедки давали. Полстраны ограбили – не жалко теперь!

В феврале сорок третьего наши пришли. Ох, и бомбили перед тем!.. Еле в погребах спасались: к Орловско-Курской дуге дело-то шло!

И угораздило тогда дядю Ваню, семилетнего еще, вместе с соседским пацаном у немцев автомат утащить!.. Фрицы из-за него полдеревни перестреляли бы, да некогда уже было: драпали вовсю! Потом незадачливые «мстители» оружие из снега выкопали и в советский штаб отдали – это тоже тетя Дуся рассказывала.

С фронта вернулись дед Степан, Игнат Петров и еще один мужик, которого плохо знали – он в дальнем конце села жил;

почти ста семьям прислали «похоронки». Степан Лексеич шесть раз ранен был, но жив остался;

у Петрова сразу обе руки сгорели, когда подбитым танком управлял. До войны слыл он искусным гармонистом, очень ждали его, а вон как вышло!..

Дядя Ваня потом поэтом стал и написал такие стихи, где и про это строчки были:

…И давно село не плясало, И гармонь удалось сберечь!

Только два рукава свисало У Игната от самых плеч… Отец Лехин хоть и с горбом был, а женился хорошо: своей хатой зажил;

других-то мужиков война поубивала, и такому были рады! Четверых деток он «произвел» – и всю жизнь, до старости развозил по селу хлеб на лошадке: от колхоза работал;

отцу и дети потом помогали. По гривеннику за буханку стоил тот хлеб, когда появился Леха на белый свет.

…Родили Лешку, крестили, незаметно подрос.

Сопли вытер, штаны подтянул и в школу пошел.

И в октябрята, и в пионеры взяли его – как и всех!

Дед Степан на красный галстук не очень косился, хотя другим пацанам, бывало, и задницу драли верующие родители. Жизнь уже сильно изменилась!

Мало теперь кто Богу молился: уже другие «боги»

возносились над советской страной и рушились оземь, когда пора на то приходила.

Одному в столице мавзолей отгрохали и на Лешкиной октябрятской звездочке запечатлели, маленьким еще;

другого, с усищами стальными, за кремлевской стеной в глубоченную могилу шмякнули – от честных глаз подальше. А уж за ними последыши их заявились, и в партийном Политбюро тогда привычным идейным бесовством промышляли – шибко приятным пустяшной душе.

Да народу, что ни власть – все от Бога! Бабка Харитина, соседка, рассказывала, как «дуже» любили они Хрущева: почти земляк, Украина-то рядом! Была она в Москве, на каком-то слете передовиков, так на ВДНХ близко-близко его видела. Успела крикнуть:

– В нас кукурюза гарно растэ! – не знала, слышал ли он.

Харитина вообще «продвинутая» была: первой додумалась сторожевую собаку в саду на сношенные нейлоновые чулки привязывать, когда их городские модницы привезли. Поясняла:

– А нэ грызэ вона их, бо дуже ж воняють!..

Хрущева Леха не помнил;

вот Брежнева, генерального «бровеносца» нашего, уже очень хорошо… как отца родного. Он в его-то «царствие» и родился!

В школе Хорьков учился так себе, в комсомол – как другие, не пошел;

после восьмилетки подался в СПТУ, где готовили трактористов и шоферов: куда еще сельскому парню идти? Тем временем и армия «подкралась».

Отслужил, женился, вскоре стал отцом: дочка родилась. Работал в колхозе, между делом попивал и налево погуливал – все как у всех!.. Только жена его выгнала вскоре: попался ненароком.

…Жизнь еще больше менялась. Село впервые зажило богато, поскольку разрешили наконец-то селянам вишней-черешней торговать, яблоками да грушами;

полными грузовиками везли их в Курск, Белгород, Воронеж – у всех же сады огромные!

Настроили коттеджей, накупили машин, и давай соревноваться, кто богаче и жаднее. Забыли про детей, дебилами растущих, про то, что сами вырастали в мазанках с земляным полом и соломенной крышей;

как баран рогами уперлись в это чертово богатство, становясь с каждым днем все сволочнее и сволочнее!..

Хорькову, с его легкой душой, не хотелось оскотиниваться, и двинул он в город;

сначала в Курск, потом и в Москву. К тому времени перестройка на людей обрушилась: осевший в Кремле «ставропольский комбайнер» витал в облаках в поисках неведомого народу консенсуса, «развивал мышление», чтобы «начать и углубить».

Ничего там Леха не заработал! Зато чуть в бандиты не угодил… еле сбежал от них;

мотался по общагам да съемным коммуналкам, иногда у одиноких бабенок подживался. Про деревню забыл совсем! Стал «пролетарием», то есть пролетал везде:

болтался как цветок в проруби, не имея ничего, кроме «собственных цепей» – долгов то бишь.

Пристрастился он тогда газеты читать. В тех газетах вся «правда» была прописана!.. Про все и про всех. Особенно нравились ему газеты патриотические – на тему «Бей жидов, спасай Россию!» Всю «подноготную» патриоты там открывали… правду матку мясницким ножом резали. И сами поскорее в депутаты, в депутаты! – пока в Думе без них всю икру не съели.

Так и ошивался бы Леха в Москве, да маманя захворала. Отца-то уж давно похоронили! Поехал домой – помочь старушке, а заодно и дом к продаже поправить: наследство, как ни крути! Когда приехал, окулачившиеся уже братья с сестричкой дружно ему большой кукиш показали – в смысле наследства. Но пожить разрешили, пока деньги у него еще есть.

Жена Хорькова давно с другим жила, к дочке на пушечный выстрел не подпускала:

– Шоб рылом своим поганым и близко не светил!

Богатая стала, гордая! – окуркулилась, раздалась как купчиха. Походил Леха, походил к ближней соседке, да так у нее и остался: знакомы с детства, что еще выбирать?

Настена одна с дочкой жила, родителей похоронив уже, а мужа не дождавшись с афганской войны. Сад у нее, однако был, как и спрос на фрукты в городах – куда он денется-то, этот спрос?.. Вот и жили они садом да небольшим, для себя только хозяйством. От колхоза-то давно уже одна память осталась!

Лешку теперь «грамотным» считали, просвещенным: городской – в Москве жил!.. Смешило только сельчан, что говорил он уже на твердую московскую «г», а не «гэкал» по-хохлацки как они.

И вместо «шо?» культурно спрашивал: «Че?» Хотя и «дуже», и «гарно» употреблял по-прежнему – реже, может, чем раньше.

По интересующим «политическим» вопросам местная голытьба консультировалась непременно у Лехи, не забывая «крутнуть» его на бутыль самогонки: без нее такие сложные проблемы не могут поддаваться кардинальному решению! Настена не ругалась, так Леха охотно и «просвещал» страждущих – благо, копейка в доме водилась. Авторитет Хорька в кругах сельского околополитического «бомонда»

всегда оставался высок и незыблем.

…Силен был Леха в политике! А вот наступление природного катаклизма проглядел.

И сообщали же, что ледники тают, что Сибирь заливает и морозит, что Черное море вширь пошло.

Уже и Америке конец, и Европа на ладан дышит… а все как-то не задевало!

Что Америке худо стало, одобрял: поделом, чересчур она загордилась! Что Европа и Кавказ в кризисе, что с юга движется огромная волна беженцев, что воюют там уже – так то далеко, его не касается! В общем, проворонил все, так же как и другие.

Ах, близорукость наша, близорукость!.. Так и «загремел» Леха под мобилизацию, не успев понять:

а его-то зачем?

Попал он удачно, в войска МЧС – не на самый фронт! Когда еще под Ростовом стояли, расчищали солдаты участки прошлых обстрелов и помогали русским беженцам эвакуироваться, перевозя их на грузовиках вместе с малыми пожитками. Отправляли и все имеющее ценность – как при обычной эвакуации.

Многие и ехать не хотели, надеясь, что фронт устоит, а потом вперед пойдет. О большой беде мало кто догадывался по-настоящему: слухи о наводнении уже давно гуляли в народе, но им не очень-то верили.

Говорили, что еще несколько лет назад какой-то писатель что-то там написал – будто бы все «по полочкам» разложил, что скоро произойдет. Да никто той книжки не видел! Мало ли, что наврут? Считали, что «писак» всяких слушать не стоит: они что хочешь, насочиняют, лишь бы не работать! Брехня это, ребята, фантазия: ну, подтапливает маленько, но это ж не всемирный потоп!.. Такого большого потопа как в библейские времена уже не будет – нечего и голову себе выдумками забивать.

Так вот и думали, что все происходящее – дело временное и случайное. И Леха так думал… и начальство его так думало… поэтому эвакуацию проводили сначала лишь среди жителей прифронтовой полосы: просто отвозили их подальше от войны. Боялись только того, что придут кавказцы, всех вырежут и все разграбят.

А кавказцы вовсе не для того наступали! Им нужно было уйти как можно дальше и быстрее от разливавшегося моря. И украинцы того же хотели!

Умные люди и в Украине, и на Кавказе понимали, что вода не остановится – дальше пойдет. И тут не до грабежа, не до резни… бежать надо – вперед и вперед!

В Москве, на самом «верху», знали намного больше. Книга та действительно вышла, ее сразу взяли на заметку и постарались «замолчать», то есть не давать широкой огласки: вышла и вышла – не обращать внимания! Ни к чему создавать в народе излишнюю и преждевременную панику. Надо выждать, а время покажет, как поступать.

Но к сведению изложенное в книге все равно приняли. И хорошо, что приняли, потому что скоро уже пришлось отдавать распоряжения о начале массового и скрытного строительства коллективных убежищ для спасения людей: на самом деле возникла угроза большого затопления суши и миграции южан на север, к Москве.

Со временем выяснилось, что строительство нужно расширять – обостряющаяся обстановка на юге страны заставила власти полностью верить прогнозам автора книги: они стали сбываться, словно настоящие пророчества. Тут поневоле поверишь!..

Лишней паники все же не допускали.

Ограничили объем информации, сообщаемой населению: незачем всем все знать;

приняли меры для предотвращения утечки важных сведений за границу;

руководителей дружественных государств негласно предупредили о необходимости подготовки к наступлению масштабного природного катаклизма.

Военную активность на Северном Кавказе снизили – надеялись удержать позиции у Ростова, а тем временем собраться с мыслями и разрешить ситуацию.

Такой подход к проблеме был вполне разумен, но решение самых неотложных задач сильно задерживалось неповоротливостью чиновников.

Русские всегда так долго запрягают воз!

Лишь когда в одночасье фронт оказался у Воронежа и Белгорода, а небо почернело, приказали эвакуировать всех, но уже по той возможности, какая останется. Больше беспокоились даже не о вывозе людей, а запасов съестного и всего пригодного для поддержания жизни уже эвакуированных: к тому времени построили много новых убежищ, но наполнить их кладовые было нечем. Продолжать строительство дальше не могли из-за наступления ужасной стужи и плановую эвакуацию тогда прекратили.

В тех убежищах поместилась лишь малая, самая малая часть от всего населения России. С неизбежной гибелью остальных пришлось смириться:

правительство не Бог, на чудеса не способно.

Лехин спасательный отряд еще раньше отвели за Воронеж. Теперь они разгребали завалы от уже начавшихся землетрясений в разных городах России, оказывали помощь пострадавшим и эвакуировали их из зоны бедствия;

продолжали собирать и увозить ценное имущество, продовольствие, помогали персоналу важных и опасных предприятий с их консервацией. Еще дальше ушли от боев.

Хорькова это радовало: Лешка очень боялся и фронта, и будущего развития катастрофы;

и за семью не меньше других переживал, но со службы не побежал, раз воевать не погнали. Он благополучно двигался со своим отрядом, старавшимся успеть до прихода отступающих частей рейдовыми командами обшарить всю округу по пути.

Рыться в чужом барахлишке многим нравится – это ведь не в окопе сидеть! Фронтовики так их и называли:

«барахольщиками». Да наплевать!.. Зато живые.

Людей и собранное имущество отправляли автотранспортом на крупные сортировочные железнодорожные узлы, откуда дальше увозили эшелонами к местам расположения убежищ;

там их опять сортировали – уже другие, и доставляли потом в самые укрытия. Эвакуировали далеко не всех:

ресурсов было недостаточно. Что могли, то и делали!

Так вот незаметно, незаметно и добрался мобильный отряд МЧС до самой Тулы, где Леху определили охранять «самый нужный» склад. Часть двинулась дальше, а Хорек остался здесь хозяином.

Дни и недели в бункере шли незаметно. Скучновато было, но тягостного ощущения бесконечности заточения пока не возникало: знали, что впереди солнечный свет и тепло. Никто не считал дней так, как нетерпеливо считают их солдаты-срочники в ожидании скорой демобилизации: неизвестно ведь, когда вообще здесь будет «дембель»!.. Поэтому берегли нервы.

Однажды Леха, проверявший иногда «градусники», принес вторую бутылку с замерзшим внутри нее спиртом.

– Девяносто, зараза! – комментировал происшедшее. С одной стороны худо – мороз крепчает, с другой – до тепла ближе. Когда-то же будет предел понижению температуры!

Уже несколько месяцев томились солдаты под землей, а Хорьков и того больше. В бункере можно было размяться, подвигаться – хоть бегом бегай!

Только темно, со свечкой не разбежишься… да и коридоры короткие.

Пытались вместе делать зарядку, но скоро наскучило: некому же заставлять, как в армии заставляют! А без начальства сам солдат лишний раз не пошеве-елится, так давно заведено: что в тюрьме, что в армии – одно и то же. Веками вырабатывалось!

Сержантское звание Орлова тут и значения-то никакого не имело. Боевой опыт – другое дело;

так и у Павла он не меньше: тот вообще офицер! Капитан, только не российской армии.

Жили просто товарищами, никто верх не брал. Кем командовать, Лехой?.. Глупо. Да и он вовсе не телок бессловесный, не подросток – парень боевой!

Здесь жили вместе трое взрослых, даже пожилых, наверное, мужчин.

Орлов часто вспоминал свое житье в Сибири. Тому, кто там вырос, не знакомы были страхи приезжих, боявшихся сурового климата.

В его детстве, в шестидесятых, мороз в сорок градусов был обычным явлением – недели по две подряд. Когда теплело до минус двадцати, говорили:

«Ташкент!» – и обмахивались еще ладонью, как будто истомлены жарой, присущей этому южному городу.

Такая «оттепель» длилась недели три, а затем опять нажимало под сорок.

И ничего! И в школу ходили, и во дворе в хоккей играли, и на лыжах по звенящему снежку бегали – как так и надо;

малыши только дома сидели, ожидая своей поры закаляться. Поговорка была: «Сибиряк не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одевается». И в самом деле: с детских лет ходили в валенках, теплых шубах и шапках, вот и не мерзли.

Зато лето в Сибири жаркое! Тридцать и больше градусов – обычное дело;

только покороче оно, чем на западе страны. Но зато сибирский климат намного здоровее! И природа там богатая.

Ребятишками еще изъездили на велосипедах всю округу города Кемерово. Рыбалка была обязательным занятием: не было, наверное, мальчишки, не умевшего плавать и ловить рыбу. И в грибах толк знали.

А детские игры в войну могли длиться бесконечно!

Лишь грозными окриками матери загоняли детей на обед или ужин. То и слышалось:

– Сашка, Витька… домой!

С футболом и хоккеем та же история: играли самозабвенно! Были, конечно, и «классики», и «штандер» – это вместе с девчонками;

и «догонялки», и «прятки», и прочие игры. Не забывали пацаны и о ножичках, «поджигах», бомбочках всяких – это само собой! Самопал-поджигу «дурой» называли;

делом чести было такую самоделку иметь.

В общем, все детство проходило в движении и игровом развитии. Клей не нюхали и по теплотрассам не таились!

Жили скромно. Саша не знал, что его отец – монтажник-высотник, уже тогда зарабатывал по пятьсот рублей в месяц: работа на монтаже опасная!..

А у других выходило по сто, сто пятьдесят.

Почти у всех родители были выходцами из деревень – как правило, дети политических ссыльных или переселенцев с запада России еще царского времени;

иные просто приехали на заработки, но опять же из-за Урала: на химических и оборонных предприятиях легко давали квартиру. Эти разных наций родители все были одинаково молоды и работящи, пусть и с небольшим образованием – их дети позже научились уже много большему!

Александр и его друзья много читали, любили мастерить. Покупные, или «магазинные», игрушки были далеко не у всех;

по сию пору помнил Орлов свой жестяной, раскрашенный эмалевыми красками трамвайчик за три рубля: до самой школы не было у него игрушки дороже! Деньги-то в семье имелись, но детей ими не баловали… и правильно делали.

Когда пошел в первый класс, умел уже хорошо читать и немного писать, хотя другие еще только учились этому. Вскоре дома заявил:

– Я, наверно, в школу больше не пойду.

Мать с бабкой всполошились:

– Са-ашенька… почему?

– А я уже все умею!

– Да что ты, это только начало! В школе еще многому-многому научат.

– Да?.. А почему не учат?

– Так не все сразу! Ты вот ходи в школу и все-все узнаешь.

Серьезно подумав, ответил:

– Ну, ладно. Только пусть «по правде» учат, а не обманывают!

Тогда, в начальных классах, показав хорошие успехи в учебе, был премирован отцом большим набором «Конструктор» за четыре рубля;

вместе со старшим братом собирали множество моделей техники из него. А с жившим рядом одноклассником Вовкой Морозовым каждый вечер лепили из пластилина разных зверей, рыцарей и солдатиков.

Большая коробка пластилина стоила пятьдесят копеек, и их надо было выкроить из платы за школьные завтраки. Зато пластилин был отменный!..

В коробке его брусочки лежали по обеим сторонам, а в середине еще были маленькие пластмассовые ножички, резцы и скребочки.

С Андрюшкой Коробовым не вылазили из библиотеки: отец научил читать Александра в четыре года, и он благодарил его за это всю жизнь. Читали все подряд, выбор был очень большой! Андрей больше нажимал на фантастику и приключения, Саша же – на познавательные книги с уклоном в науку и историю.

Конечно, читал и все остальное;

заложенные в ту пору ростки знания взошли затем и дали развиться его взрослому миропониманию, а юная жажда познания жизни не оставила потом в покое никогда.

В огромном объеме фактов он смолоду научился быстро «выхватывать» сознанием главные, от которых зависело существование всех остальных – такое умение позволяло уверенно исследовать длинную цепочку взаимосвязанных событий, прогнозировать их развитие и общий итог;

он будто разматывал клубок нити, потянув за один ее конец. Именно эта способность, соединенная с накопленными знаниями, дала ему возможность уловить предвестники и назревание глобального катаклизма. Но это было позже, во взрослой жизни.

Спустя многие годы, забавляясь иногда компьютерными «стрелялками», Орлов вспоминал свое бедное и убогое, казалось бы детство, в котором не с чем было наиграться вволю, как с тем же компьютером, например. И не чувствовал отчего-то в нем никакой убогости!.. Напротив, шестидесятые годы осели в его памяти ощущением бесконечного и ослепительного счастья. Мгновенный снимок пережитого: вечное лето и все в нем друзья – просто нет врагов! На небе незаходящее солнце, безграничный мир заманчив и полон чудес.

Так всем видится их детство. Прошлое, говорят, привлекает пожилых тем, что тогда они были молоды и полны сил… да тут не в одной молодости дело! Вот в той эпохе было все-таки что-то особенное, ставшее сердцу дорогим – наверное, это было ощущение свободы полета;

оно было у родителей, переживших окрыление «хрущевской оттепели», и передалось детям. Пожалуй, что так!

В детстве формируется база будущих знаний и умений. Орлова удивляло сейчас: ну как успевал учиться в обычной и музыкальной школах, готовить уроки, читать кучи книг, мастерить и еще играть на улице с соседскими пацанами?.. Да еще есть, да еще спать. А вот успевал! В младших классах даже оставался в школе на продленный день, чтобы побольше узнать. Заботилась тогда Родина о своих детях!

Сильно нравился ему детский познавательный киножурнал «Хочу все знать!», выпуски которого часто показывали перед основным фильмом на утренних сеансах в районном Дворце Культуры. Там в мультзаставке шустрый паренек в авиационном шлеме вихрем облетал верхом на ракете земной шар и, приземлившись, колол большим молотком орех, вынутый из кармана. На экран с каждым ударом его молотка вылетали по очереди слова «хочу», «все», «знать!»

Ах, как «заводил» этот короткий клип и веселые стишки, звучавшие при его демонстрации:

Орешек знаний тверд, но все же Мы не привыкли отступать.

Нам расколоть его поможет Киножурнал «Хочу… все… знать!»

С горечью смотрел Александр на потерянных ребят восьмидесятых и девяностых годов: они уже не знали, чем занять себя – несчастные, искалеченные уродцы!.. Неуклюжие реформаторы дали им самую полную свободу, но в спешке как-то забыли обучить высокому полету. И те беспомощно ползали теперь по земле, «торчали» от разного дурмана, даже не догадываясь о том, что и они рождены летать! В них не заложили элементарную базу учения, которая исподволь прорастает потом некими крыльями за спиной, побуждающими жить и взлетать в небеса – к счастью познания мира и слияния с живой бесконечной Вселенной.

В головах сейчас одно: деньги, деньги, деньги!

Тяжелая мошна тянет вниз, крылья редуцировались за ненадобностью.

Уж как ни похабна, как ни отвратительна была своей идейной ложью старая советская система, но в основах она учила уму-разуму исправно. И черт навечно с той ложью! Сознание, идеология – вторичны;

первично бытие, «материя» жизни… идеология после! Только вот фальшиво блестит материя, на современный манер сотканная из денег.

Не годится она для детского платья!

Ребенок живет не по лжи, это взрослые все покрывают ложью, и учат ей детей. Так было всегда, но не должно быть всегда!

Противоядие от мелкой лжи бренного человека – вечная и высшая Истина бессмертной Вселенной.

Ей надо первой учить, а не правилам подсчета барыша! Нельзя изучение арифметики начинать в первом классе школы, а астрономии и философии в выпускном. Математика действительно царица наук, но и она – лишь инструмент исследования в руках ученого-философа, в какой бы области знания он ни работал. Упор на раннюю подготовку к технологическому образованию утилитарен и противен разуму.

Не нужно знать формулы преобразования куба суммы или квадрата разности чисел, чтобы еще малышом понять величие Космоса и свое место в нем. Резво считать в таком возрасте все равно нечего, потом научат! А вот суметь самому правильно ответить на главные вопросы жизни – куда как важнее для будущей судьбы человека.

«Как жить» и «для чего жить» – это тебе не «куб суммы»!

Был у них в школе чудесный учитель – их классный руководитель Павел Моисеевич Петренко. Бывший военный летчик он, окончив университет, всю жизнь потом преподавал биологию.

Вот с кем можно было говорить и говорить!..

О любых, самых важных для ребят событиях.

Простой беседой он общение не ограничивал, предлагал школьникам самим подготовить очередной «классный час» по темам, которые их волнуют.

И главным был даже не обзор очередной темы, сделанный одним из учеников, а споры, разгоравшиеся после него.

Мудрый наставник искусно направлял собеседников, чтобы им было еще интереснее;

сам сообщал столько нового, что слушали его, чуть ли не открыв рот. А осмысливание продолжалось еще долго! Так он учил думать. И не зря: выпускники из их класса почти все поступили в вузы. Вот какими они стали со своим Учителем!

И Орлов – неспроста пошел в медицинский:

сходно с биологией, только еще интересней – о человеке ведь! Хотел после окончания института заниматься научной работой. Да не так гладко все вышло! Ему очень нравилось учиться новому, но не нравилась сама постановка процесса учебы: бесконечные лекции, семинары, коллоквиумы, практические занятия – пережевывание давно известного из года в год, все меньше нового. А кому это нравилось бы? Не доходило еще тогда, что повторение – и в самом деле, «мать учения»!

В то время уже возвращались со службы в армии и на флоте сверстники, «дембеля» – рослые, красивые, сильные! А тут – повседневная рутина. Какой-нибудь чахленький лопоухий «препод» канючит:

– Я вам двойку поставлю… вы у меня зачет не получите!

С ненавистью смотрел на это «чмо» – пародию на человека, и готов был убить гада!.. Еле сдерживался, чтобы не ответить: да пошел ты со своим зачетом!

Не утерпел, с пятого курса ушел в армию. Декан факультета отговаривал:

– Балбес, потерпи год! Пойдешь служить врачом, офицером.

Не слушал:

– Только солдатом! Рядовым.

Не хотел признаться самому себе, что просто устал от учебы и хотел смены жизненной обстановки.

…Хлебнул поначалу немало, как и все первогодки!

Но потом выправился, «понял» службу и пришел домой ладненьким сержантом. Служил военным медиком, приобрел пригодившийся в будущем бесценный наживной опыт.


Приравняв четыре курса института к объему программы медицинского училища, выдали ему диплом фельдшера, и стал Александр работать на «скорой помощи».

Растерялся сначала… привык студентом без спешки все обдумывать. А тут думать некогда:

человек «кончается»! Понял вскоре, что нужно уметь работать «на автомате», а для этого – не терять времени, набивать руку. Когда все делается само собой, автоматически, тогда и получается хорошо.

Думать уже после «вызова» надо!.. Да побольше.

Анализировать: что сделал не так, как правильно?

И готовиться к следующему вызову. Хотя всего не предусмотришь: на «скорой» как на гоночной трассе – никогда не знаешь, что будет за следующим поворотом!

Виктор Иванович Кондратьев, заведующий подстанцией, говаривал:

– Береги, Сашка, честь смолоду, а преднизолон для астмы.

И действительно: купируя приступ бронхиальной астмы, иногда так «накувыркаешься» – сил нет! Полсумки лекарств приходится больному «посливать». А зачастую каждая ампулка по счету:

пресловутый советский дефицит!

В линейной бригаде – на «линейке» попросту – со всем столкнешься: там и резаные, и стреляные, и битые, и «недобитые». То тебе понос под нос, то «давление»;

то рожают, то на три буквы посылают!

Чтобы сильно не теряться, нужно хорошо теорию знать. Ручные навыки сами собой придут, но об учебнике не забывай! И помни главное правило доктора: не навреди.

Медицина – дело тяжелое и рисковое. Одним неверным назначением можно так человека искалечить, что потом до смерти совестью изболеешь! Не знаешь чего-то, обязательно спроси у товарищей – помогут охотно;

не действуй наобум:

медику нельзя ошибаться. Станок, железяку какую-то «запорол», да и черт с ней! А тут – живой человек, промахи недопустимы.

Это усвоил хорошо и серьезных ошибок не совершал, даже поначалу. Мелкие были, да то не беда! Запоминал тогда на будущее, в чем ошибся.

Еще понял: нельзя в медицине работать бессердечному. Жалости не показывай, больного не пугай! Но жалей его как себя. И сделай, что можешь – как для самого себя. Иначе уходи, дай место другому!

Работали по графику «сутки через двое» на полторы ставки оклада по должности. Медики говорят:

– На одну ставку работаешь, есть нечего. На две – есть некогда.

На полторы – в самый раз! Было время и почитать, и с девчонками погулять: молодым еще женился, двадцати пяти лет. Ненадолго! – и года не исполнилось, как развелись… простая формула:

не сошлись характерами! Ее мало винил – упрямой уродилась, что ж поделать? В браке нельзя упрямиться, не для того любящие люди сходятся.

С другими в ЗАГС бежать не спешил, просто встречались иногда. С Валентиной познакомились случайно, на улице – семь лет уже после той, Елены, прошло;

стали жить вместе без регистрации.

Родители ее умерли, родственники далеко;

жили тихо, для себя. С детьми как-то не заладилось – еще не знал тогда, что и вовсе не будет;

да и она все прибаливала, а человек хороший – жалко расставаться! Так и остались вдвоем. Да много таких!..

Может, от бездетности читал по-прежнему много.

И всегда думал обо всем сущем, считая себя гражданином Вселенной – размышлял о том, каким образом она живет и развивается, что на что и как влияет. Осмысливал все взаимосвязи в окружающем мире: как в прошлом было… как теперь… как в будущем обернется?

О чем только не передумал! И сомневался, и уверялся часто в одном и том же;

лишь позже приходило более ясное понимание какой-нибудь проблемы. Научных данных пока собрано мало, слишком уж трудно людям наскоро и надежно исследовать все мироздание;

приборов таких еще нет!

В одном был тверд: не верил в бога, верил только в науку. Понимал, что бога люди придумали – им, фантазерам, верить наобум нельзя! Лишь наука никогда не обманет.

Очень уважал академика Гинзбурга, нобелевского лауреата по физике: «крестил» тот попов в хвост и в гриву! Соглашался с его словами: «Верить неизвестно во что в наше время, значит признаваться в собственных дикости и невежестве». Сначала нужно познать предмет размышлений, а после этого и слепая вера уже не нужна – и так все ясно!

В общем, всегда был увлечен новыми событиями в науке и мире и так вот, невзначай подошел к пониманию неизбежности скорой катастрофы.

Когда весной 2009 года пришли известия из Новосибирска о невиданном подъеме воды в реке Обь, Александр понял: пора!..

Валя тоже все понимала, не раз говорили с ней об этом. Свою маму Орлов уговорить к переезду не смог – отказалась напрочь! Скрепя сердце оставил ее, надеясь забрать, когда устроятся.

Даже кошку и кота, ее сыночка, с собой повезли!

Они ведь как детки несмышленые – жалко. Нижний Новгород выбрали, зная, что Волга сильно не разольется, до общей эвакуации можно будет дожить.

А цены на жилье там не так кусаются, как в Подмосковье! До Москвы и так недалеко – пятьсот километров всего.

Через Волгу напротив Нижнего и поселились.

Занимались огородом и скотиной – не впервой, и раньше приходилось! На даче у себя, за городом.

Когда еще там поросят завел, знакомые смеялись:

– Ты же современный цивилизованный человек.

Зачем тебе эти «свинтусы»? Осваивай лучше компьютерную графику – теперь это популярно. Ты же ведь не фермер!

Александр насмешек не слушал и от своего не отступал. Просто в его космическом сознании легко совмещались такие, казалось бы, несовместимые вещи как поросята и компьютер! Он должен был сам проследить, как животные будут расти и значительно меняться при этом. Ну, вот нужно ему это было!..

Настоящие медики всегда немного сумасшедшие – они пожизненные исследователи всего, что вокруг.

Остаток денег позволял жить спокойно: давно скоплено было. Главное – питание свое и за квартиру платить не надо! Неплохо там жили;

не нравилось только, что дождей много – зато и выпаса для скотины сколько угодно. А зимы теплые, легкие!..

Как переехали, следил теперь Орлов за новостями:

Сибирь уже подтапливать стало. Поехал, было за мамой, да не успел – как раз на похороны угодил;

вернулся домой, к Вале.

С братом связаться никак не получалось, подевался тот куда-то. Город Находку, где он жил, и расположенный рядом Владивосток тоже стало топить. Это еще ничего было!..

Из Америки плохие вести приходили – все хуже и хуже: сначала Канада промерзать стала, потом и до США дошло. Еще льдом их не охватило, но наводнения уже были не в пример тому, что раньше Новый Орлеан заливало!

Вода наступала… в нее погружался Нью-Йорк, а с ним и все атлантическое побережье. То же было и на Западе: Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Сиэтл, другие города – все уходило под воду! Начались разрушительные землетрясения, усилились ураганы над сушей и океанами;

шли бесконечные ливни, дымили сажей вулканы.

Прошло три года. Северная Америка уже погибла, ужас нарастал теперь среди людей всей Земли.

Европа и Россия пока не чувствовали сильного холода, проходя через экваториальные широты, но уже исчезла под водой Венеция, прорвало дамбы в Голландии и Санкт-Петербурге. Пошли вширь реки, затапливая равнины на континентах, на сушу наступали все моря. Везде! В Россию ринулись южане.

Орлов знал: это война!.. Она уже шла – пока еще не очень явно. Но события на юге развивались стремительно: российская армия отступала к Ставрополю и Ростову, бои разгорались;

стало очевидным, что все клонится в худшую сторону. Была объявлена мобилизация резервистов.

Александр забил скотину, собрал походные вещи в рюкзак. Часть мяса положил в морозильную камеру, остальное роздал соседям – те радовались нежданной удаче, не зная еще, чем она вызвана.

Наказал Валентине ждать объявления эвакуации и готовиться к отъезду;

когда повезут, кошек выпустить – может, поживут еще немного?.. Жалко убивать!

Наконец за ним приехали из военкомата. Обнялись с Валей, поцеловались;

прощались, почти уверенные в том, что никогда больше не увидятся!

Сводный отряд УВД был уже сформирован. Принял медпункт, аптеку, стал со всеми ожидать отправки на фронт. Через неделю, шестого июля 2012 года бойцы заняли позиции под Ростовом.

Армяно-грузинским войскам, в составе которых находилась Вторая Ереванская бригада, через два месяца жестоких боев у Цхинвали, в Южной Осетии удалось пробить коридор к Владикавказу и начать продвижение к Ставрополю и Ростову на-Дону. Через Краснодар было уже не пройти:

вдоль берега разливавшегося Черного моря эвакуировались жители мусульманских кавказских республик, которых и не собирались пускать в Турцию;

только создав параллельный поток, грузины и армяне могли идти вперед.

У Цхинвали тогда скопилась огромное количество беженцев. В ожидании открытия прохода на север они уже несли потери от усталости и голода;

холод еще не был такой помехой, какой он станет позже.

Сын и зять Павла Галстяна воевали в других частях. Его жена, мама, бабушка Ануш, дочь, невестка и внуки, с трудом поместившись в старенькую «Волгу», еле двигались в беженской колонне, у которой не разглядеть было ни начала, ни конца. За рулем была дочь Павла.

Они тоже добрались до Цхинвали, где стали ждать прохода на Владикавказ, в Северную Осетию.

Кормились беженцы еще сносно – с собой был запас продуктов, понемногу выдавали в пунктах питания.

Купить что-то было невозможно: у местных жителей солдаты купили и отобрали все;

местные уже и сами ушли вперед – села стояли пустые и разграбленные, кое-где и сожженные. В лагере беженцев у Цхинвали умерла бабушка Ануш: сердце не выдержало тягот пути;

ее похоронили рядом с местным кладбищем, пока еще в отдельной могиле. В лагере было много похорон – каждый день.

До Владикавказа, Армавира и дальше ехали еще на машине, продвигаясь в день километров по сто;

у Ростова снова стали лагерем: российская армия никого не пропускала, и держала оборону.


Через месяц ее оттеснили шедшие впереди мусульманские войска – они быстро стали проводить своих беженцев, продолжая атаковать русских, откатывавшихся к Воронежу;

попутно отражали посторонний натиск калмыков и закаспийских казахов. За ними шли все остальные – уже пешком:

горючего теперь было не достать даже у солдат.

Шли к Воронежу по асфальтированным шоссе и степным дорогам;

пешком, пешком, пешком – каждый день, пока еще была возможность: в небе уже висели гарь и пыль, солнце все больше скрывалось за этой завесой. Стало заметно холоднее, продуктов и теплой одежды сильно не хватало – от холода, голода и усталости больше всего страдали дети и старики. Мама Павла уже не могла идти дальше, ее похоронили возле города Миллерово.

И у Воронежа стояли лагерем – людей было уже значительно меньше;

впереди слышалась канонада: там противостоял наступавшим новый рубеж обороны российской армии. В этом лагере похоронили останки невестки и внучки Павла – они попали под танк, пробивавший дорогу войскам;

никто и понять не успел, чей это был танк. Хоронили теперь уже в общих, «братских» могилах – остались в живых еще дочь и внук.

От Воронежа в сторону Москвы шли уже по снегу и в сумерках;

еды почти не было, перебивались, кто как мог. Мороз крепчал: сначала было минус двадцать, потом сорок, потом больше. Дальше Ельца и Курска никто из беженцев не ушел – погибли последние;

все покрыли снег, стужа и мрак.

В ту же пору эвакуировалось население Украины.

Из ее западных областей люди двинулись, было в Польшу – недавние польские «друзья» мгновенно поставили пограничные кордоны, подвели к ним войска и бронетехнику;

украинская армия не решилась преодолеть это препятствие.

Через Словакию и Венгрию толпы беженцев потекли на Балканы и в горную Болгарию – их принимали неохотно, но сильно не препятствовали.

Часть беженцев осталась в Карпатах: через Молдавию и Румынию пройти было нельзя, мешали сильно разлившиеся Днестр и Дунай.

Восточные украинцы скапливались на границе с Россией против Брянска и Белгорода: российские пограничники остановили их. В первые недели еще пропускали понемногу этнических русских, украинцев – нет;

это спровоцировало избиение русскоязычных – их били и громили везде. Били поляков… само собой, били евреев;

евреи всегда «крайние»: кого бы ни начали громить, мимо них не пройдут!

В Харькове жила семья тети Орлова, сестры мамы. Александр предупреждал их заранее о необходимости переезда в Россию: звонил и писал письма, но его не слушали – так же, как не слушал никто;

скорее всего, просто ничего не поняли и потому не поверили. Они погибли в тех погромах.

Украинское правительство боялось войны с Россией. Лишь тогда, когда вода покрыла Крым и юг Украины, Черное море соединилось с Каспийским, разливаясь еще больше, а кавказцы выбили российские войска к Воронежу, оно отдало приказ наступать. Погромы сразу прекратились: не до этого стало.

Русские сдерживали натиск украинской армии слабо, считаясь с потерями;

Черноморский флот увели на Балтику. Ядерных ударов по славянам не наносили, да и нужды в этом не было: в России украинцы дальше Смоленска и Калуги все равно не прошли. Большинство их осело в Белоруссии:

Черное море сюда не дошло, а Балтийское захватило лишь часть территории;

оставались еще сухие пространства между разлившимися реками – на них и расположились люди.

Еще до главных событий глава Белоруссии, вменяемый и ответственный человек, был извещен из Москвы о надвигающемся масштабном катаклизме и в полной мере осознал важность этого сообщения: волевым решением он приказал все силы государства бросить на строительство убежищ;

Россия оказала посильную материальную и техническую помощь. Малочисленная белорусская армия не противостояла украинцам, а тоже участвовала в строительстве;

украинские беженцы строили убежища бок о бок с белорусами, и только поэтому многим из них удалось спастись.

Голод, правда, был сильным, но все же выживали:

мороз здесь доходил до шестидесяти-восьмидесяти градусов – в глубоких землянках, с печками его можно было вынести;

в убежищах тем более.

На Балканах и в Болгарии температура была минус сорок-пятьдесят;

побережье Адриатического и Эгейского морей затопило, Дунай далеко вышел из берегов, все сковало льдом. Люди поднимались в горы и устраивались там, мужественно перенося все лишения. Зимовали так же: в землянках и с печками, среди глубоких снегов;

знали, что тепла дождаться можно.

В Польшу и Россию попали немногие из украинцев:

слишком уж велико было собственное население этих стран – многие десятки миллионов людей;

там не было места чужим. Часть поляков и так вынуждена была уйти в Чехию и Словакию, поскольку Балтийское море наступало с севера. Небольшая часть латышей, литовцев и эстонцев смогла уйти в Белоруссию и Чехию, остальные погибли. В Скандинавии и Великобритании, залитых морем и покрытых мощным ледяным щитом, почти никто не выжил;

этот ледник, протянувшийся еще через Сибирь и Канаду, растает через несколько тысяч лет.

Брат Орлова Владимир, также предупрежденный и так же не послушавший предупреждения, упустил время. Он не успел вывезти семью из Приморского края в центр России: самолеты тогда уже все улетели, поезда не ходили;

Приморье топило. В Европу попасть было нельзя, мигрантов не принимали;

в Китае русским делать нечего – в Японии тоже.

Оставались два пути: в Африку и Южную Америку. Об Африке и подумать было страшно, решили ехать в Бразилию.

Еле-еле собрали деньги на дорогу: уже невозможно было ничего продать, никто не покупал;

все накопленное добро стало мертвым грузом, не имеющим никакой ценности. Владимир с женой, их сын и дочь перебрались морем в Японию, а оттуда другим теплоходом уплыли в Бразилию. В Тихом океане жестоко штормило: сооружения Панамского канала еле видны были над водой;

их прошли, и не заметив.

Высадившись в Бразилии, сами убедились, что никто их здесь не ждал. Смирившись с участью, отъехали от побережья в горы и стали рыть большую землянку;

последние деньги потратили на запас пищи. Володя и его взрослый сын успели еще заработать на строительстве убежищ для других;

подкупили продуктов, заложили их в дальнюю холодную часть своего подземного жилища. Завели даже козу, несколько овец и кур;

запаслись топливом и сеном для скотины. Это легко было сделать, поскольку в Бразилии скота и травы всегда было с избытком.

Поначалу пришлось отбиваться от непрошеных гостей, но вскоре они перестали беспокоить:

наступили морозы. Сначала было минус сорок, затем и шестьдесят, и восемьдесят;

местные бедолаги, не успевшие укрыться, быстро погибли. Привычным к морозу русским легче было переносить невзгоды, хотя и им пришлось тяжело. Всю Южную Америку здорово трясло, но их землянка выдержала угрозу обрушения.

Им повезет, они выживут. Только с Александром Орловым больше уже не увидятся и на Родину не вернутся… никогда.

Валентина, жена Орлова, ждала эвакуации два месяца;

известий от Саши не было. К этому времени российские войска уже отступили к Воронежу – небо над всей Центральной Россией темнело, наступало похолодание, везде начались землетрясения.

Валя ходила через поле в соседний поселок Октябрьский, находившийся на берегу Волги;

видела, как подтапливались районы Мещеры и Сормова, рушились многоэтажные здания Нижнего Новгорода.

Погибали и сельские жилища, построенные на слабом ленточном фундаменте: они просто трескались по стенам и рассыпались как карточные домики. Землетрясения не были такими быстрыми и интенсивными, как их показывают в кино, просто сама земля все время гудела – то сильнее, то слабее;

временами ее вибрация переходила в сильные, мощные толчки – тогда и обрушивались здания. Их дом был еще цел.

Когда позвонили из местной администрации, Валентина последний раз накормила кошек, со слезами выпустила их, взяла вещи и документы и пошла к пункту сбора;

уже завершалась эвакуация населения областного центра, теперь стали вывозить остальных. Железная дорога не работала: полотно ее потрескалось, рельсы были сорваны и скручены в огромные жгуты;

автобусами людей везли в Подмосковье, Смоленскую и Тверскую, другие ближние области. Машины трясло на разломах асфальта, то и дело приходилось объезжать глубокие трещины;

иногда ехали по проселку вдоль основной трассы. В окнах автобуса видели тогда запыленные колонны беженцев, идущих по обочинам.

Их группу доставили в подмосковный город Клин;

Валя помнила, что здесь родился и жил композитор Чайковский. И музей его там есть, только не до музеев сейчас было!.. Приехавших определили в большое новое убежище и сразу же послали на помощь строителям других бункеров, которых много еще было в округе.

Эти убежища устраивали так: в большом котловане вбивали сваи и перекрывали их бетонными плитами;

сверху перекрытий насыпали землю. Внутри делали легкие перегородки, ставили печки и солдатские двухъярусные кровати или просто деревянные нары.

Освещение обеспечивалось керосиновыми лампами, система вентиляции работала на ручном приводе;

вода добывалась из собственных скважин ручными насосами, а отходы поступали в большие котлованы в стороне от убежищ, сверху накрытые землей.

Запасы продуктов и топлива размещались в боковых подземных бункерах по периметру конструкции.

Просто и удобно: от снега, стужи и сотрясений эти сооружения защищали, а ядерный удар им незачем было выдерживать. Каждое убежище вмещало несколько сот человек.

Когда сильно потемнело и похолодало до минус двадцати градусов, строительство прекратили и людей оставили в покое. Они устроились и стали жить под землей;

жить и ждать солнца.

Масштабы работ по эвакуации и обеспечению сохранения жизни народа были гигантскими и все равно спастись могли далеко не все: едва-едва несколько миллионов человек были размещены в них из более чем ста миллионов, живших в Европейской России. Вывозили только население соседних с Москвой областей, а дальше них эвакуацию вообще не объявляли.

Южнее Брянска и Орла погибли все: там море залило обширные пространства Черноземья. Из регионов севернее и восточнее Твери, Ярославля, Костромы, Иванова, Нижнего Новгорода никого не везли: там взялись льдом разлившиеся воды Северного Ледовитого океана.

Из жителей Урала и Сибири уцелела лишь мизерная часть. Еще оставшиеся в живых пытались спастись в подвалах уцелевшей городской застройки, погребах сельских домов, самодельных землянках;

немногим это удалось.

Лехина Настена и ее дочка ни под какую эвакуацию не попали – слишком далеко от Москвы;

здесь ее и не планировали: некогда и некуда было вывозить людей. Убежища и так переполнились – их строили только в Нечерноземной зоне, куда не дойдет вода.

К тому же фронт быстро приблизился к Курску, а за ним наступало море, легко разливавшееся по степной местности;

успеть спастись было уже невозможно.

Понимая, что люди здесь все равно погибнут, и не в силах иначе отразить бешеный натиск южан, правительство решилось на нанесение ядерных ударов по крупным скоплениям наступавших. Этих ударов нельзя было избежать – один из них и был нанесен на дальних подступах к Курску. Здесь, в восьмидесяти километрах от города было село Лешки Хорькова.

Было… да перестало быть. Вскоре все покрыла вода, наступившие морозы сковали ее льдом.

Обитатели бункера догадывались, что их родные погибли;

такие мысли старались гнать – надеялись, что нет. Никто не мог знать точно!.. Решили не говорить об этом вслух, вспоминать молча – в памяти они остались живыми.

Прошлая жизнь вообще вспоминалась часто и не отпускала от себя подолгу. А вот недалекое будущее даже представить было почти невозможно!

Но однажды Леха спросил:

– А как думаете, мужики, что дальше будет?.. Как будем жить, когда из бункера выйдем?

Павел хмуро ответил:

– Никак. Ничего не будет – все разрушено… быкам «хвосты крутить» будем! Хотя и быков-то сейчас не найдешь: все живое погибло.

Орлов вмешался:

– Не скажи! Много людей в живых останется. В больших убежищах наверняка и скотину держат, и семена для будущего разведения. У нас же было правительство! Не могло оно об этом не думать.

Зачем иначе людей спасать?

Галстян неохотно согласился:

– Скотина, наверное, будет… и семена будут. Но не будет главного для цивилизации – электричества;

без него ни один станок работать не будет, ни один компьютер! Мы уже год здесь, а слышите, как без конца землю трясет?.. Электростанции то разрушаются! Достаточно чуть только турбине сместиться, и все – строй заново! Наверное, и плотины все прорвало… и их заново строить.

Для этого нужны транспорт, экскаваторы, краны, много рабочих;

снабжение нужно, жилье, питание.

А если потребуется новую турбину изготовить?..

Даже если станки уцелели, для них опять электричество требуется! Замкнутый круг. Для сложных дел инфраструктура нужна, согласованная работа разных отраслей промышленности. В общем, электричества не будет – промышленности не будет;

промышленности не будет – электричества не будет.

Все, «сливай воду»!

Хорьков с тоской в голосе бормотал:

– Ну как это, сливай?.. И после гражданской войны, и после Отечественной все же восстановили. Из полной разрухи!

– Тогда из-за границы оборудование везли, и разруха не такая была. Заводы-то почти целые стояли! А сейчас… за границей ничего не купишь, заводы разрушены. Да персонала нормального не найдешь!

– Да-а, ребята. Боязно подумать, как все это возрождать придется, – поддержал Орлов. – Сумеем ли?.. Ведь даже не разрушение промышленности – главное. Совсем в другом дело! Запасы продуктов иссякнут, тогда сразу же придется думать о питании – в первую очередь! Людей много будет, все в одной «куче» – их святым духом или «манной небесной» не прокормишь;

в заботе о пропитании народ быстро отвыкнет от прошлой цивилизованной жизни, мгновенно растеряет интеллект, который еще долго не будет востребован. Люди ведь очень быстро дичают! Начнут группами «кучковаться», потом родами, племенами. Вожди объявятся – культурой, конечно, не обремененные;

уже силой начнут заправлять! Зачем им цивилизация, когда простые человеческие блага и так есть? У вождя и его приближенных – вдоволь еды, красивых наложниц, роскошных вещей, разного оружия… золотишка, конечно! Золото у всех в цене: что у цивилизованных людей, что у дикарей. У диких, так еще больше – красивое оно! Займется тогда «верхушка»

поддержанием своего исключительного положения.

Вражду, раздор сеять будет. Инакомыслящих – в яму!.. Можно и на кол. Чужие племена – покорить!..

Можно и вырезать. И так далее. Готовое варварство!..

Оглянуться не успеешь – все само собой образуется.

Зачем тогда такому вождю электричество, «умники»

всякие? Ему и без того хорошо! И так – тысячи лет, пока снова цивилизация народится. Вот чего, парни, я боюсь!

Замолчали. Леха был просто ошарашен;

растерянно спрашивал Орлова:

– Неужто правда так будет? Неужели «нормально»

нельзя – чтоб как раньше?.. Я хочу так же! Зачем тогда мы все здесь терпим, зачем вообще живем? Может, сдохнуть лучше было?.. Скажи, Саня, ты же умный!

– Затем и живем, Леша, что нельзя иначе – нельзя роду человеческому прекратиться! Так ли будет, не так… какая разница? Писали, что еще задолго до нашей другие цивилизации были, погибли они. Но люди-то остались! В этом заключается смысл жизни – и каждого человека, и всего человечества:

поддерживать свое существование. Буквально по обязанности!.. Такая обязанность сама вытекает из смысла жизни. Только это явный смысл – любому видимый, а есть еще и скрытый, понятный не сразу.

– Расскажи!

– Попозже. Я надеюсь, что все будет так, как мы хотим: что все образуется, пойдет по лучшему пути.

Именно мы должны будем этого добиться – мы и такие как мы! Не выйдет если, рухнет цивилизация… ну так что же? Пойдем, значит, на новый «виток» – эволюция ведь происходит по спирали. Для развития цивилизации до того уровня, до какого у нас она дошла, времени требуется немного – всего несколько тысяч лет! Последнее оледенение было двадцать тысяч лет назад, а десять тысяч лет назад, когда лед растаял, был всемирный потоп – Ноев потоп.

Ни то, ни другое не стало фатальным для наших предков! Я уже рассказывал о нынешней катастрофе и повторяю: много раз такое бывало! Не знаю, когда еще будет;

может, через двадцать тысяч лет, может через двести тысяч – это зависит от плотности вещества в тех областях Вселенной, через которые она проносится по космосу. В нынешний «промежуток» между катастрофами мы вон, до какого уровня дошли! И атом расщепили, и в космос полетели, и компьютер изобрели;

в следующий раз, может, и дальше уйдем. Главное – чтобы жизнь на Земле не прервалась… все равно придем к тому же!

– Я сейчас хочу!

– Хотеть, Леша, «не вредно». Не все в наших силах!

Мы предполагаем, а… – Бог, значит, располагает?..

– Конечно!

– Ты же в бога не веришь!

– Ну, природа располагает – это одно и то же.

Возможно, что ничего и не удастся восстановить!

– Значит, все пропало? Э-эх, блин, жалко!

– Конечно, жалко! Только не для себя одних мы живем… скорее, для будущих поколений. В этом – как раз тот скрытый смысл жизни, который не сразу уловишь.

– Это как?

– А вот как. Думаешь, люди всегда одинаковыми останутся?.. Нет, конечно! Дальше развиваться будут – и духовно, и телесно. Ты же про инопланетян слышал?

– У-у, много слышал… они крутые! Терминатор ваще был – такой «центровой мэн»!

– Он не человек был, киборг – кибернетический организм… робот, в общем. Да дело не в крутости:

они развитые, вот что! Они намного больше развитые, чем мы. Сравнить если с нами – как ты и Муся, например.

– Муська умная!

– Конечно. Но ты еще умней! Инопланетяне – это такие развитые существа, какими должны и люди стать. В далеком-далеком будущем! И нужно, чтобы люди дожили до этого будущего: нельзя сейчас жизнь прервать, не имеем права. Да она и не прервалась!.. Погибли многие, но это – еще не гибель всех. Все равно будем жить, и двигаться вперед;

вперед, а не назад – вот в чем суть! Хотя, может, сейчас-то и «забуксуем»… откатимся немного назад. Для развития человечества в целом две три тысячи лет, даже пять тысяч – это чепуха! А на Земле еще до-олго можно жить, очень долго!..

Так что, Леша, не расстраивайся: свой срок жизни мы все равно «домотаем». В тюрьме, знаешь, как иногда говорят?.. «Надейся на худшее, а лучшее само придет». Казалось бы, должно быть наоборот:

«Надейся на лучшее…» – мы то знаем эту поговорку!

Не-а!.. В привычном виде в ней пессимизм, а если наоборот – оптимизм. Что лучше? Оптимизм лучше.

Не горюй, Хорьков, все будет хорошо!..

Орлов подмигнул и хором «рявкнули», не в первый раз уже:

Хо-ро-шо, все будет хорошо!

Все будет хорошо, я это знаю, знаю.

Хо-ро-шо, все будет хорошо!

Ой, чувствую я, девки, загуля-а-ю!

Ой, загуля-а-ю… Леха сорвался за спиртом и закуской. Пили, пели, плясали – разгоняли «грусть-кручину»;

ничего, успешно!

Хорьков проверял иногда «термометр» на улице:

в оставшейся бутылке спирт густел, но комком не схватывался.

– За сотню, значит, не заходит, – удовлетворялся он. Пробовал выставлять «девяностоградусную» – пока что замерзала.

Чувствовали нечаянные узники, что находятся где то в середине своего «заточения» в бункере – и так уже за год перевалило, как втроем здесь сидят!



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.