авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 12 |

«Александр Фролов Хроника глобального бреда Аннотация 2012 год. Каким оно будет, счастливое завтра? Моря, вышедшие из берегов. После – ...»

-- [ Страница 7 ] --

только ненавязчиво, аккуратно – нам это может пригодиться. Про оружие он вряд ли скажет, да и подозрительны такие вопросы;

поэтому не рискуй, успеется еще.

– Понял.

После ужина лежали на травке, отдыхая. Павел спросил Орлова:

– Ты почему про склады выясняешь? Я слышал, как ты Лешке о них говорил.

– А кто знает, Паша, что дальше будет?.. Всегда полезно обладать кое-какой информацией о своем положении – ты же в курсе, как мародеры везде бесчинствуют! Случись что, куда мы побежим? К себе в Тулу?.. Там долго не продержишься. А что потом?

Куда еще идти?.. Я не один здесь – я и о вас думаю!

– Да, ты прав… лучше заранее подстраховаться.

– Вот и я о том. Я уже научен: отступал!.. Ну, пошли спать.

– Пошли.

Так и трудились на расчистке. Павел пошел «в гору» – стал сметчиком;

работа непыльная, а паек тот же плюс уважение. Не пропало его высшее образование!

Лешка работал шофером. По просьбе Александра он попытался выяснить у Рабиновича, где находятся склады продовольствия, но тот рассказал ему только об одном, расположенном вблизи станции Кошерово – том, из которого снабжают их лагерь. О дислокации других подполковник отвечал уклончиво, но и такие сведения уже стали важной добычей доморощенного «агента»: другие водители вообще не знали ни одного склада, так как загружались продуктами с промежуточной базы в Раменском и дальше нее не ездили. Орлов принял во внимание сообщение Хорькова и поблагодарил его, добавив:

– Ты еще не знаешь, как это может быть важно!

Леха сразу понял, что их командир задумывает что то серьезное, и он сам теперь немало помог ему.

Александра не интересовала собственная карьера:

таская носилки, он обдумывал будущее. Часто разговаривал с бригадиром Харитоновым, поскольку тот оказался мужиком серьезным, вдумчивым;

Николай открывал иногда такое, о чем Александр и не задумывался – вернее сказать, не придавал этому значения.

Спросил как-то Саша, не думает ли правительство вводить деньги в оборот.

– Не слышно пока, за пайку вкалываем, – ответил Николай. – Деньги сейчас вводить бессмысленно:

товаров нет, покупателей нет. А тебе-то они на что?

– Мне деньги не нужны, я не жадный. Но вот чиновникам бумажки воровать легче было бы, они ж без этого не могут!

– Переживаешь за них?

– Не-ет, смеюсь! Ты представляешь, сколько перед катастрофой было наворовано, и все коту под хвост.

Это ж в пору удавиться от жалости!

– Да-а!.. Помнишь, как с конвертируемостью рубля носились? Не знали, как еще украсть. Нефтяные доллары давно за «бугор» уводили, а тут такая возможность: добавить к ним еще и наши. Всю страну тогда обобрать можно!.. Вот и старались.

Про преступных олигархов сколько «тюльки» нам вешали!.. Да те хоть миллиардами воровали, а тут – вообще уже триллионами пошло. И все чин-чинарем:

стабилизационный фонд!.. Для нас, думаешь, они его в Америку «отогнали»? Щас! У всех детки, внуки – они тоже в Майами жить хотели. Чтобы и виллы, и яхты были – все как у людей! Да как глупо этот фонд прос…ли, в смысле проспали! Америка медным тазом накрылась, а с ней и наши денежки. Золото надо было покупать, если по-хорошему! Золото всегда пригодилось бы, да и за рубеж отсюда не ушло. Что с этой чертовой Америкой связались?..

– Ворюги народ не спрашивали.

– Это правда: крутили, как хотели. А все демократия проклятая!.. Оболванили народ глупыми сказочками и воровали под шумок. Госдума-то для того и нужна была, чтобы народ забалтывать, а самим тем временем лопатой грести!

– Во!.. И я так думаю.

– А че тут думать? Это же очевидно! Только наивные глупцы не понимали, что происходит – словоблудию верили. Тут как хочешь, думай, а не было в России путного царя, кроме Петра, и до сих пор нет!..

– Это точно!

– А демократия эта кудрявым «брюнетам» нужна была: они везде верховодили. И сейчас уже – сплошь «рабиновичи» у власти!

– Угу! Так и Лешка говорит.

– Правильно говорит. Ты не слыхал? Они же себе свои, вроде как «кошерные» бункеры успели построить, в них и отсиделись!

– Да ты что?..

– Серьезно говорю! У них же денег полно было.

А сейчас вот повылазили на нашу шею: нам теперь всегда под ними быть!.. Это хуже монгольского ига. Да обидно, главное, как – словно не люди мы!

– Да-а, дела!..

– Ты знаешь, Сашка… по-моему, ни хрена у нас не выйдет с этим восстановлением!

– А что так?

– Все в горючку упирается! Наша нефть в Сибири осталась;

в Поволжье есть маленько, но туда щас не дотянешься. Да и надолго этого все равно не хватит!.. Ее на бензин перегонять нетрудно:

чечены вон сколько «керосинили»! Но как добудешь?

Буровые-то на электричестве работают! Прежде, чем бурить, туда высоковольтную ЛЭП «кидают».

И где его сейчас возьмешь, это электричество?..

А самотеком она, падла, недолго идет. Короче, как чихнет последний мотор, так будь здоров, на лошадку пересаживайся! И куда на кобыле уедешь?..

В общем, бесполезное это занятие – то, что мы делаем: как всегда «дурдом» устроили. Я-то молчу… жрать охота! Только скоро все это поймут;

тогда и анархия начнется: друг друга резать будут. А уж первым делом – безмозглое правительство! Нам надо было не показуху устраивать с этой расчисткой, а уже этим летом пытаться хоть что-то на земле вырастить. Хотя бы какие-нибудь овощи… все легче было бы зиму пережидать! Сам посуди, зачем нам сейчас эта Москва?.. Она «шишкам» нужна, а не нам! Чтобы они в Кремле, в комфорте жили и по улицам на лимузинах носились. Нам с этого какой навар?.. Никакого! Онанизмом занимаемся. Сейчас сено заготавливать надо, а не битые кирпичи таскать!

Да побольше, чтобы к весне племенную скотину путем развести. И с самой весны быстренько – на поля, на поля… вот как надо!

– А ведь верно, Коля.

– Да ясен Днепр!.. при тихой погоде.

Николай еще многому научил Александра.

Предлагал и протекцию для продвижения по службе, чтобы Орлов работал хотя бы сметчиком – как Павел, но тот отказался;

дело было в том, что он будто кожей ощущал шаткость нынешнего состояния общества после катастрофы. Харитонов правильно говорил:

правительство больше думает о себе, чем о людях.

Что ему люди!.. Осталось хоть немного народа и ладно – лишь бы было, кем управлять. Главное для чиновников: не оторваться от властной кормушки. Они всегда принимают такие решения, непосредственно и значительно касающиеся положения народа, которые удобны им самим и о последствиях этих решений не думают.

А положение действительно было шатким… Если в первое время после начала работ по восстановлению Москвы банды мародеров были мелкими и немногочисленными, а отбивать их нападения не составляло труда, то после демобилизации армии стало намного хуже. Уволенные из своих частей солдаты не торопились приступать к мирному труду, забыв о дисциплине за три года вынужденного безделья, и отказывались сдавать оружие, понимая, что тогда их быстро заставят работать силой.

И впрямь, не раз возникали вооруженные бунты с перестрелкой, как сообщил Орлову и его друзьям подполковник Рабинович. В конце концов сохранившие в своей среде порядок войсковые части после ряда крупных боестолкновений разоружили непокорных и принудили их подчиняться начальникам, однако немалая часть бунтовщиков скрылась вместе со своим оружием. Они немедленно слились с бандитскими группами, и мародерство вокруг столицы усилилось: ни одна московская экспедиция не могла проникнуть в провинциальные районы – все такие попытки кончались плачевно.

Многие демобилизованные солдаты и гражданские жители, ушедшие из эвакуационных лагерей в места своего прежнего проживания с надеждой возродить там жизнь, оказались под властью бандитов: мало кому удалось найти свои жилища в целости, а их родные почти все погибли. Поскитавшись некоторое время без средств к существованию, они примкнули к бандам, где могли рассчитывать хоть на какое то пропитание – так образовались сами собой многочисленные таборы наподобие цыганских или казацких, слившиеся постепенно в целую орду кочевников.

Женщины и дети из лагерей-таборов промышляли поиском уцелевших продуктов в разрушенных городах и селах, мужчины грабили всех, кто попадется на пути. Мораль в таких стихийных формированиях, конечно, не процветала:

повсеместными были пьянство, воровство, жестокие побоища. Рано или поздно они должны были объединиться под властью одного предводителя, но для этого требовались время и особые обстоятельства;

к концу лета 2015 года известны были имена лишь нескольких региональных атаманов.

Если в условиях теплого времени года разбойничья вольница еще могла как-то перебиваться, пусть и находясь в полуголодном состоянии, то наступающая зима заставляла задумываться о том, как ее пережить. Она и стала тем особым обстоятельством, которое сплотило несчастных.

Что новая зима будет ненамного менее суровой, чем в прошедшее трехлетие, можно было не сомневаться и без всяких метеорологических прогнозов: все понимали, что вращение Земли еще далеко не остановилось.

Первый снег выпал десятого апреля (октября по-новому стилю). С жильем и топливом на будущую зимовку большой проблемы у таборитов не было, поскольку среди руин бывших населенных пунктов хватало и того, и другого. Но вот продовольственный вопрос стоял очень остро: никто нынешним летом не занимался сельским хозяйством, находки продуктов в развалинах жилищ стали все более редкими, снабженные питанием путники уже почти не попадались. Единственной возможностью обеспечить себя необходимыми припасами могло стать нападение на Москву.

В конце апреля (октября) казачьи атаманы – уже можно было их так называть, собрались в Подольске и обсудили проблемы объединения подчиненных им вооруженных отрядов, а также этапы и сроки наступления на столицу.

Общая задача была весьма непростой. Повстанцы контролировали большую часть территории страны:

южнее Москвы до рубежа Брянска – Орла – Липецка, вдоль которого располагалась прибрежная линия разлившегося, но постепенно отступавшего теперь Черного моря, а также севернее столицы до рубежа Новгорода – Ярославля – Костромы вдоль берега также отступавшего теперь Северного Ледовитого океана. Под их диктат попали все, кто находился в убежищах за пределами Московской области. Численность населения подвластных им регионов была приблизительно равна такой же численности населения подмосковных эваколагерей, однако казаки смогли без труда выставить войско в тридцать пять тысяч штыков, а правительственные вооруженные силы составляли не более пяти тысяч бойцов, разбросанных еще по разным лагерям.

Казалось бы, задача захвата продовольственных складов решалась одним смелым наскоком, но дело осложнялось тем, что главарям разбойников просто не было известно, где они расположены.

Наступательные действия наверняка пришлось бы вести в условиях боевого поиска на широком фронте, а это было чревато потерей времени и утратой преимуществ фактора внезапности. Московские власти могли тогда успеть опомниться и быстро поставить под ружье большое количество вчерашних фронтовиков, что привело бы к возможному провалу всей операции: сражение с опытными солдатами – это не грабеж на большой дороге!

Много копий было сломано на совещании атаманов, но решение о наступлении они все же приняли: обстановка заставляла, другого выхода не было. Все отряды бунтовщиков сливались в десять бригад по три тысячи штыков в каждой, назначались их командиры. Главнокомандующим был избран калужский атаман Василий Косой (по его прозвищу из-за потерянного на фронте глаза), тыловое и походное обеспечение возлагалось на его заместителя – серпуховского атамана по кличке Бурят. Все ресурсы и боеприпасы объединялись, и поступали в его распоряжение;

ему придавались пять тысяч бойцов.

Кандидатуры руководителей повстанческой армии были лучшими из лучших: оба командовали ротами и батальонами в недавней войне, а генералов среди казаков пока не водилось. Каждого участника собрания предупредили о сохранении полной тайны содержания и результатов переговоров – под страхом смерти за их разглашение, и разъехались по регионам.

Второго мая командиры бригад были вызваны в штаб атамана Косого в Подольске, и главком поставил им боевые задачи на марш – к месту сбора войск, и наступление. Временем «Ч» (часом начала внезапного штурма лагерей с целью быстрого вывода из строя боеспособных подразделений охраны и конвоя) было выбрано 4.00 пятого мая (пятого ноября по-новому). Резонно считали, что хоть какие то гулянья четвертого мая в честь праздника Дня Народного единства, введенного в дату четвертого ноября незадолго перед катастрофой, в эваколагерях будут проводиться с большой долей вероятности, и утром охрана не будет слишком бдительной. Кроме того, к этой дате должна была закончиться осенняя распутица, и грунтовым дорогам пришла бы пора отвердеть: уже изрядно подмораживало.

Дальнейший поиск предполагалось проводить по результатам допросов захваченных в плен офицеров противника, кому-то из которых обязательно должны быть известны места дислокации продовольственных складов.

Утром третьего мая походные колонны захватчиков выдвинулись с мест своего расположения и через сутки собрались близ Подольска, где находилась ставка командующего;

там был произведен смотр боевых частей. Разрозненные банды казаков объединили побригадно и ранее назначенные командиры бригад приняли их в свое распоряжение.

Экипированные лучше других и имевшие достаточный боезапас отряды составили костяк восьми оперативных соединений, командирам которых была поставлена боевая задача:

по возможности скрытно, способом широкого охвата окружить Москву, разгромить противника в его опорных пунктах и встретиться у станции Икша на север от Лобни. Оттуда при необходимости можно было развивать дальнейший поиск в направлении Смоленска, Твери, Ярославля, Костромы и Владимира. Наступление предполагалось вести двумя эшелонами, где первый эшелон составляли четыре ударные бригады, обязанные приказом двигаться по следующим перспективным направлениям: Апрелевка – Звенигород – Истра – Зеленоград;

Одинцово – Красногорск – Сходня – Лобня;

Павловское – Люберцы – Балашиха – Калининград;

Домодедово – Раменское – Ногинск – Софрино. Четыре бригады второго эшелона должны были следовать по этим же направлениям, осматривать и зачищать захваченные территории от оказывающих сопротивление подразделений врага, оставлять при необходимости мелкие гарнизоны на отдельных объектах.

Настоятельно рекомендовалось командирам передовых частей избегать затяжных боев и двигаться вперед как можно быстрее, огибая крупные населенные пункты, чтобы не терять темпа наступления. Штурмовать укрепленные лагеря следовало только по крайней необходимости с целью завладения важной информацией от пленных;

всю менее важную работу по выполнению задачи поиска должны были взять на себя части второго эшелона.

Устанавливать полицейский режим в отношении жителей лагерей не планировалось, поскольку успешное изъятие продовольствия и вывоз его в свои регионы не только давали казакам возможность пережить зиму, но и обеспечивали полную победу над московским государством.

Лишенное пищи население немедленно свергло бы свое правительство и пошло на поклон к захватчикам.

По мере поступления сведений о дислокации крупных складов продовольственного и боевого питания командирам бригад предписывалось сразу же докладывать об этом в ставку и быть готовыми изменить маршрут движения войск. Связь должна была осуществляться при посредстве имевшихся в распоряжении казачьей армии трех десятков носимых и подвижных войсковых радиостанций, а также посыльными на легких автомобилях (возможность сотовой и спутниковой телефонии отсутствовала ввиду разрушенности наземных станций приемопередачи).

Двигаться везде следовало пешим порядком: все тридцать шесть готовых к эксплуатации грузовиков полностью отвлекались на подвоз необходимых для обеспечения наступления сил и средств. Две оставшиеся бригады отводились в оперативный резерв ставки.

Исправных танков и боевых самолетов не имелось у обеих сторон готовящегося сражения, горючего и подготовленных экипажей для них – тем более;

артиллерия и минометы были представлены единичными экземплярами. Аэрокосмической разведки со стороны противника казаки не опасались, зная, что имевшиеся в распоряжении московского правительства пять вертолетов, базировавшихся на аэродроме в Кубинке, будут уничтожены диверсионной группой за час до начала общего движения, а для связи с орбитальной спутниковой группировкой у командования противника недостаточно энергетических мощностей.

Всю операцию планировалось завершить в основном за две недели.

В течение дня четвертого мая отрабатывались приемы взаимодействия и порядок осуществления связи между соединениями. Дополнительной боевой учебы для участников операции не требовалось, так как все они были обстрелянными солдатами прошедшей три года назад войны.

К утру пятого мая бойцы готовых к наступлению казачьих соединений, частей и подразделений замерли в нетерпеливом ожидании.

В полдень четвертого мая, объявленного праздничным днем, в эваколагерь «Домодедово»

прибыл из правительства политкомиссар по фамилии Циклер, который длинной речью «проциклевал»

мозги собравшимся по такому случаю на посыпанной снежком поляне работягам и солдатам. Смысл речи трудно было уловить, но присутствующие кое-как поняли, что они должны всемерно и беспощадно бороться с разрухой и своим ударным трудом приближать всеобщее счастье. Против этого никто не возражал и народ поддерживал оратора дружными аплодисментами, уже носом чуя, что будет угощение с выпивкой.

Комиссар говорил витиевато и пламенно, энергично рубя воздух правой рукой и поминутно вставляя неопределенное междометие «ё…» с предлогом «на…» в стиле артиста Владимира Винокура, чем вызвал к себе явное расположение слушаталей. В конце выступления он спохватился и объяснил причину собрания:

ему приказано объявить, что празднование Дня Народного единства проводится в последний раз четвертого мая, поскольку подготовлено постановление правительства о введении нового стиля летосчисления. В следующий раз этот праздник будет четвертого ноября, а отмечать грядущий Новый Год люди уже будут первого января, а не первого июля как теперь.

Народ дружно аплодировал: всем надоела путаница с датами. О том, какие астрономические или международные проблемы может вызвать такое решение, думать было незачем: в космос снова еще не скоро лететь, а от чужих государств осталось столько же, сколько и от российского – почти ничего;

постепенно все уладится.

Циклер добавил, что сохранение и продолжение традиций прошлого должно сплотить людей для будущих побед мирного строительства. Люди были «за» и азартно хлопали в ладоши, чувствуя, что другого повода «тяпнуть» на халявку еще долго не будет: других государственных праздников осенью просто нет вплоть до Нового Года. День Конституции двенадцатого декабря никто и раньше всерьез не воспринимал, а теперь уж какая Конституция?..

Аудитория уже понимала невзрачность результатов своего напряженного труда: за полгода работ по расчистке московских завалов до центра города так и не дошли, коммуникации не восстановили – жить в столице практически невозможно. Так что дежурная речь дежурного оратора, пытавшегося патетическими словесами разжечь энтузиазм рабочих, вызывала у них нормальное, адекватное отношение: по ушам «ездит» – положено так!..

Наконец агитатор закончил свой пустышный сеанс речевого гипноза и вытащил откуда-то из-за себя замухрыженного попика. Тот сходу понес «аллилуйю»

и все, что должно быть по случаю формального торжества, раз за разом осеняя присутствующих большим, желтого металла крестом, зажатым в худеньком кулачке.

– Ну, пошла богадельня! – с усмешкой произнес Леха в сторону Орлова. – Кадило-то пропил, видать.

Тот ответил в тон:

– Да… демократический поп – это круто!

Блеющий тенорок-козлетончик священника вызвал, однако, живой отклик в женской среде:

многие мамаши, а то и молодые девахи стали истово креститься и шептать вслед за ним то «господи прости», то «господи помилуй». Среди мужиков тоже нашлись отдельные субъекты, которых увлекла молитва, остальные же стали потихоньку расходиться.

– Пошли и мы, ребята: это не наш «концерт»! – подвел итог Александр. – Не будем людям мешать.

Все, кому надоело мерзнуть, побрели в свои убежища.

Вскоре после молебна пригласили на праздничный обед. Он проводился без талонов и был очень хорош:

суп харчо из сушеного мяса и консервированных овощей, картошка-пюре с курятиной и солеными грибочками, вдоволь белого хлеба. На десерт – какао с сухим молоком и большая свежая сдобная булка, посыпанная сахарной пудрой.

– Класс! – прокомментировал Леха. – Все как у буржуев.

После обеда было свободное время, и друзья решили хорошо выспаться: завтра снова на работу.

Знали бы они, как правильно поступили!..

Ужин тоже был сытным, хотя и без первого блюда;

зато каждый получил по целой кружке водки. Ее выпивали постепенно за едой, произнося короткие тосты, какие кто захочет. Невелико угощение, но никто и не думал напиваться;

сама возможность вспомнить вкус спиртного и ощутить его приятное жжение под ложечкой стоила немало: многие забыли даже запах «родимой» за прошедшие три года!

На улице было уже темно, и общих мероприятий на свежем воздухе больше не устраивали, потому что нечем было осветить поляну. В убежище после ужина кто играл в шахматы, кто в карты, кто травил байки и старинные анекдоты, кто просто отдыхал. Несколько молодых ребят ушли в женские восьмое и девятое убежища на танцы: дело молодое, нельзя упускать возможности познакомиться с девчонками!

Старожилы убежища достали пару сорокалитровых фляг с бражкой, заведенной заранее к торжеству: уж кому, как не им было помнить старые порядки в коллективном проведении праздников!

Наливали всем, кто захочет, но желающих было не так уж много.

Орлов и Галстян «отметились» по разу, а Хорьков сбегал к флягам раза три подряд. Павел бражку похвалил: вкусная и хмельная – кавказцы толк в выпивке знают!

Двое парней теребили гитару, вспоминая полустершиеся из памяти хиты недавних лет.

Пели они разные песни короткими отрывками, и получалось некое попурри из подзабытых мелодий.

По Лешкиной просьбе музыканты трижды исполнили песенку «Невеста» из репертуара Глюкозы – Наташи Ионовой, которая – и правда, выходила у них неплохо. Хорьков каждый раз хохотал, хлопал себя по коленкам и восхищался:

– Ух, песенка – супер!..

Особенно воодушевлялся там, где сам подпевал слова припева: – Я буду честно-о, честно-о, честная, ё! – твоя невеста-а, честно-о, честная, ё!»

Павел спросил его:

– Что, нравилась тебе Глюкоза?

Тот аж подскочил:

– Конечно! А неужели тебе нет?.. Да будь моя воля, я бы ее орденами увешал до самого пупа – истинный крест! А то давали кому попало, а ей ничего.

Помнишь, сколько мучились, не знали, кого на конкурс Евровидения послать? Ее надо было: она бы сходу с этой песенкой первое место взяла! Такой талантище прошлепали!.. Сам посуди: на конкурсе не нужна обычная «лабуда», которой навалом. Нужен суперхит – такой, чтобы «заводил», чтобы обязательно с подвизгиванием: «е-е!» или «ё-ё!» Это же азбука, а в Москве такого простого не понимали.

Он прикурил и продолжал:

– Чем брали «Арабески»?.. А «Спайс герлз»?

Вот именно, что подвизгиванием! Мужики так не могут, на это только девчонки способны – этим надо было брать. И Глюкоза тут лучше всего подходила:

уже на следующий день после ее выступления все европейские музыкальные каналы без конца «гоняли» бы «Невесту» без всякого перевода, я отвечаю!.. Дима Билан потом тоже неплохо спел, но он же парень – он не может так сделать как они.

Думать надо было, а наши «барбосы» такую деваху упустили: она же запросто могла мировой звездой стать!

Орлов неожиданно укрепил Лешку в его уверенности:

– Я тоже так думаю… хотя вряд ли ее пропустили бы на самый высокий мировой уровень. И все же несомненно то, что она была достойна выступления на Евровидении.

Хорьков остался доволен поддержкой уважаемого им человека, и сам спросил:

– Сань, а тебе какая певица больше нравилась… Пугачева, небось?

– Нет – Елена Камбурова.

Леха замялся, почесал макушку и деликатно переспросил:

– А кто это?.. Я не знаю, ты извини.

– Это не попсовая певица, она работала в камерном жанре. Молодые ее почти не слышали, но кому удавалось – тот слышал лучшее.

– А еще кто?

– Вероника Долина.

– Дочка Ларисы Долиной?.. Это с «Фабрики звезд», наверное?

– Нет, просто ее однофамилица – она под гитару пела.

– Старая, поди?

– Да нет, моложе тебя.

– А кто еще?

– Ну, Лада Дэнс нравилась.

– За что?

– За то, что Мадонну в Нью-Йорке на чистом английском языке обматерила.

– Иди ты!..

– Ну правда! А ты что, не знал?

– Не-а. Во, класс… это по-нашему!

– Не то слово!

Они еще слушали ребят с гитарой, потом Леха щелкнул пальцем, как будто вспомнил что-то, и повернулся к Орлову:

– Сань, а ты сам спой что-нибудь!

– Да я ж тебе все уже пел.

– Ну, что-нибудь такое, что я еще не слышал. Давай, Сань, пожалуйста!..

– Опять воровскую?

– Ага, давай!

– Ну ладно. Вот была одна песенка, ты ее не слышал – такая вся прямо залихватская, чисто жиганская.

– Давай, давай!

– Слушай.

Александр взял гитару, провел рукой по струнам и запел, ритмично подыгрывая «блатным» боем:

Споем, жиган: нам не гулять по «банку»

И не встречать красивый месяц май — Споем о том, как девушку-пацанку Ночным этапом уводили в дальний край… Споем о том, как девушку-пацанку Ночным этапом угоняли в дальний край.

Где ж ты сейчас и кто тебя там холит — Начальник лагеря иль старый уркаган?

А может быть, ты подалась на волю И при побеге в тебя шмальнул наган?..

А может быть, ты подалась на волю И при побеге в тебя шмальнул наган?

Лешка слушал внимательно, кивая головой и покачивая кулаком в такт песенному размеру. На лице светилась довольство, сам он раскраснелся от выпитого и был заметно рад новой песне. Последний куплет ему особенно понравился:

И ты упала, обливаясь кровью, И ты упала прямо на песок, И по твоим, по золотистым косам Прошел чекиста кованый сапог!..

И по твоим, по шелковистым косам Прошел чекиста кованый сапог!

Эта песня была совсем короткая, лишенная определенного смысла – как всегда в четыре аккорда, не более, но на Хорькова она произвела самое глубокое впечатление. Орлов закончил исполнение двумя энергичными ударами по струнам, и Лешка просто взвыл от удовольствия:

– Ништяк… зашибись!

Наивное дитя природы, он воспринял поэтическую аллегорию как непосредственно происходившее действие и громко повторял, рубя кулаком воздух:

– Прошел чекиста кованый сапог!..

Александра он поблагодарил и, закурив, замолчал, погрузившись в себя;

судя по всему, он еще раз переживал события песни в своем воображении.

После минутного молчания сказал:

– Правда, здорово, Саня – отличная песня!

Орлов ответил, что не лучше, но, пожалуй, и не хуже других. Добавил еще:

– Если бы мне самому не нравились такие, я бы и не стал их запоминать. Да, мне по нутру умные баллады!.. Но еще больше или шуточные песенки, или такие вот – как бы это сказать – героические, что ли?.. Хотя какой героизм в тюремщине? Так, пустозвонство!

Закурил сам и взглянул на часы.

– Эге… а время-то уже за полночь скакнуло! – выспались днем, не замечаем. Давайте-ка ложиться, а то на работу на карачках поползем. Отбой в вооруженных силах!..

Ребята сходили умыться и оправиться, улеглись в постели. Не успели, казалось, уснуть, как их разбудили ужасный грохот и бешеный вой автоматной стрельбы.

Казачья бригада первого эшелона под командованием атамана Игоря Карасева выступила из походного лагеря вблизи Подольска в 20. четвертого мая (ноября) 2016 года. Ее батальоны скрытно двигались в течение шести часов по заснеженным грунтовым дорогам, минуя поселки Александровка и Авдотьино, и к 2.00 пятого мая, обогнув слева поселок Домодедово, приблизились к лесному массиву, где по данным разведки располагался крупный эвакуационный лагерь.

Первый полк бригады, насчитывавший пять батальонов общей численностью полторы тысячи бойцов, сразу же двинулся вокруг Домодедово направлением на Константиново, где должен был атаковать еще один лагерь, а второй полк такого же состава затаился на подступах к ближнему эваколагерю «Домодедово». Личному составу следовало отдохнуть, а в 4.00 штурмовать его с целью захвата в плен для допроса офицеров противника.

Разведчики, высланные вперед еще накануне, доносили, что в лагере находится около двух тысяч гражданских лиц и одна рота охраны числом до ста бойцов. Наблюдатели насчитали не более пяти офицеров и доложили, что дозорных в ночное время из лагеря не высылают – можно без опасений развести огонь, скрываясь за деревьями.

Мороз был невелик – около десяти градусов, поэтому казаки быстро утоптали неглубокий снег вдоль дороги и по опушке леса, надрали елового лапника и устроили себе лежанки. Поступило разрешение от начальства на разведение малых костров – на них согрели кипяток. В 3.30 полковой атаман Волынцев коротко поставил командирам батальонов боевую задачу и приказал поднимать людей.

Второму, третьему и четвертому батальонам следовало скрытно окружить лагерь с трех сторон от въезда, по зеленой ракете уничтожить пулеметчиков на наблюдательных вышках и, приблизившись к ограждению, быть готовыми к штурму территории в случае срыва действий других подразделений.

Первый батальон должен был истребить часовых у ворот лагеря, открыть их, ворваться в расположение противника и блокировать находящееся вблизи от ворот убежище охраны для ее разоружения.

Два взвода его третьей роты были обязаны заниматься непосредственным поиском офицеров и важной документации сначала в этом убежище, а затем и на остальной территории лагеря. Пятый батальон получил приказ следовать сразу за первым батальоном и, рассредоточившись повзводно и поотделенно, взять под охрану выходы из убежищ гражданского персонала, не выпуская из них никого.

На все эпизоды атаки и поиска отводилось не более часа.

Предполагалось, что внутри эваколагеря будут действовать около шестисот казаков одновременно, чего с лихвой хватило бы для быстрого выполнения основной задачи штурма. До всех командиров доводились общие установки: по гражданским лицам огонь не открывать, солдат противника щадить, в убежища без нужды не проникать, офицеров брать живыми.

По достижении успеха в изъятии пленных и документации планировалось сразу же свернуть операцию, вывести подразделения с территории лагеря, построить их и двигаться к поселку Константиново для соединения там с первым полком бригады и отдыха;

гарнизон на захваченном объекте не оставлять. Если результаты допросов пленных и исследования захваченных документов дадут ориентир в отношении расположения складов продовольствия, то нужно было доложить в ставку по радио и с получением приказа развивать наступление в новом направлении. Если же нет, то после приема пищи и отдыха следовало вести поиск дальше в сторону Раменского;

в Константиново грузовиками должны были доставить продукты и боеприпасы.

К четырем часам утра боевые части второго полка в темноте подтянулись к ограждению эваколагеря, и в воздух взлетела зеленая ракета.

Орлов проснулся от шума стрельбы и разрывов гранат на улице;

спросонья ему показалось, что он вновь на фронте. Быстро вскочив с постели, Александр подхватил с пола ботинки, потом бушлат и шапку, лежавшие у изголовья. Туго соображая, несколько секунд стоял и смотрел на своих соседей, мечущихся по убежищу, пока, наконец, понял: напали на их лагерь.

Наскоро обувшись и одевшись, шепнул Лехе, копошившемуся рядом:

– За мной!

У выхода из убежища он обернулся и громко крикнул в полумрак:

– Никому не выходить, всем быть здесь!.. Никому не выходить!

Павел бросился, было за ними – с ним еще несколько мужиков, но Орлов оттолкнул их от двери и заорал:

– Назад, всем назад! Никому не выходить – убьют!

Вдвоем с Лехой выскочили из убежища, упали в снег за углом его земляной насыпи. В свете луны видели, как горят палатки, мимо пробегают группы вооруженных людей, а у ворот и возле убежища охраны идет массивная перестрелка: там взрывались гранаты, и чертили небо огненные трассы.

Минут через десять стрельба стала утихать.

Александр и Лешка лежали возле убежища, затаившись и пытаясь понять, что им нужно делать;

Хорьков пытался куда-то ползти, но Орлов дернул его за штанину обратно, сдавленно крикнув:

– Куда?.. Лежи!

До него уже дошло, что делать ничего не надо:

никому ничем не помогут, только сами погибнут.

Смотрели, как к их убежищу подошло, потолклось там минут двадцать, а потом куда-то скрылось оцепление численностью до взвода.

Так и лежали бы дальше, таясь от грабителей, но вдруг Александр увидел, как мимо горящей палатки двое чужаков волокут по снегу визжащего и яростно сопротивляющегося подполковника Рабиновича.

Сознание Орлова мгновенно пронзила мысль: узнают, где продовольствие – всем крышка!

Не задумываясь об опасности, он быстро достал складной нож и спросил Леху:

– У тебя есть?..

Тот кивнул головой и вынул из ножен финку.

– Давай за мной! – выдохнул сержант и, пригнувшись, побежал за мародерами;

Хорьков метнулся вслед за ним.

В одно мгновение они догнали врагов и пустили ножи в ход: не успев даже вскрикнуть, бандиты упали на снег. Освободившийся от их хватки Рабинович неожиданно вскочил, и резво понесся к ограде лагеря;

Леха бросился за ним с криком «Стой, дурак!» и не смог бы, наверное, догнать ошалевшего от страха подполковника, но из темноты за оградой лагеря навстречу им ударила автоматная очередь. Оба залегли и поползли за угол убежища подальше от фонтанчиков, взрываемых пулями.

Им здорово повезло: неизвестные стреляли на голос, наугад, потому и не попали;

только разглядев лицо Орлова, Рабинович сообразил, что это свои выручили его из беды. Александр скомандовал:

– Всем в убежище!

Захватив оружие, они ринулись туда – и вовремя:

в их сторону уже шло несколько чужих солдат, старавшихся разглядеть в темноте, куда били трассеры из-за ограды лагеря.

Лешка хотел сбить преследователей из автомата, но Орлов одернул его:

– Ты что?.. Другие прибегут!

Вместе ввалились в подземелье;

бросив оружие под нары, попадали на свои постели.

– Что там? Что там? – спрашивали со всех сторон.

– Потом!.. Тихо всем! – крикнул Александр. – Никто не выходил, все были здесь! Всем понятно?..

Не успел он ответить, как в убежище ввалилось с десяток казаков. Один из них двинул в ухо попавшемуся на пути работяге, дал в потолок короткую очередь из автомата и рявкнул:

– По местам!

Захватчики двинулись между рядами нар, переговариваясь и осматривая пол убежища, а также руки и обувь его жильцов. По их словам всем стало ясно, что ищут неких беглецов.

Спустя минуту один из них крикнул:

– Саенко, не найдем мы тут никого… не разобрать ни хрена, темно!

Тот, кто стрелял в потолок, негодующим тоном ответил:

– Сам бачу!

Потом схватил за грудки пожилого рабочего и спросил:

– Хто щас сюда зашел?

Тот пробормотал, запинаясь от страха:

– Я н-не знаю, я с-спал!..

Саенко отбросил беднягу, громко захохотал и переспросил, мешая русские и украинские слова:

– Это ты спал, когда тут така кутерьма? Хлопцы, вин спал… га-га-га-га! Кажи, коцебук: хтось заходыв?..

Кажи, бо застрелю зараз! – и упер ствол автомата в лоб несчастному.

Не вызывало сомнений, что он и впрямь выстрелит, но еще скорее того допрашиваемый мог сам не выдержать и указать на Александра и Лешку – окружающие уже поглядывали на них. Ситуация сложилась критическая, надо было что-то делать.

У Орлова дрожали руки, он лихорадочно соображал, не зная, как разрешить ситуацию… Лешка потянулся к автомату под нарами. Вдруг дверь в убежище распахнулась и кто-то, ворвавшись в него, закричал:

– Уходим, атаман приказал!.. Давай, живо!

Казаки шумно затопали наружу.

С минуту еще все сидели тихо, боясь пошевельнуться от пережитого ужаса;

никто из жильцов убежища не находил слов, чтобы прервать гнетущую тишину. Стрельбы уже нигде не слышалось, шума голосов тоже.

Напряженность разрядил, наконец, Лешка, весело спросивший:

– А где Рабинович-то, в рот ему дышло?..

Сидевшие рядом с ним переглянулись, а из-под нар раздался тоненький жалобный голос:

– Я здесь, понимаете ли, я здесь!.. Не надо только, прошу вас, никакого дышла!

Кто-то засмеялся, за ним другой, и все помещение взорвалось громким хохотом уже всех в нем присутствующих.

Ржали до слез, до кашля – почти до икоты, успокаивая таким неожиданным образом взвинченные до предела нервы. Хохотал даже тот пожилой работяга, которого допрашивали бандиты – шутка ли в деле: живой остался!

Постепенно стали успокаиваться. Вытирали глаза, сморкались, тянулись за водой. Лешка спросил Орлова:

– Ну че, я гляну пойду… че там?

Тот кивнул в ответ и предостерег:

– Оружие не бери, опасно!

Хорьков тоже кивнул и вышмыгнул на улицу. Через минуту появился и сказал:

– Все, ушли они, можно выходить!

Александр посмотрел на часы, на них было начало шестого.

Светать стало лишь в семь утра, а до того времени по лагерю бродили и бродили растерянные люди.

К рассвету выяснился масштаб потерь: перебита большая часть роты охраны, ранены шестеро рабочих;

сожжены все палатки, исчезли продукты из палаточных столовых. В живых не осталось ни одного офицера-строевика: все они жили в убежище охраны, и были убиты в бою с захватчиками;

теперь некому стало организовать людей, и отдать какие бы то ни было распоряжения, в которых пострадавшие очень нуждались сейчас.

Какой командир мог быть из Рабиновича?..

Такой же, как пуля из отходов пищеварения. Но организатор нашелся! Им стал пронырливый Леха, успевший еще затемно обежать весь лагерь: где то он строго пресекал волнения в народе и приказывал готовиться к скорой эвакуации, где-то собирал разбросанные по снегу оружие и продукты, оставленные не заметившими их грабителями.

Хорьков мгновенно сколотил вокруг себя группу из двух десятков добровольных помощников и подгонял их таинственной фразой, сакраментальный смысл которой был понятен только ему самому, но оказывавшей немедленное магическое воздействие на любого:

– Давай-давай, быстрее… щас командир придет!

Никто не знал, что это за командир, только страстное желание напуганных ужасным происшествием людей, чтобы и впрямь сейчас кто то пришел, возглавил их деятельность и наполнил ее смыслом, полностью совпадало с надеждой на это, поселяемой в их душах Лехиными обещаниями.

Когда все, что можно было собрать, собрали и перетащили к пятому убежищу, Лешка подогнал туда свою машину, и приказал грузить в нее скарб. Сам соскочил вниз, нашел Орлова и сказал ему на ухо:

– Оружие и шмутки сюда приволок. Давай, думай, что дальше делать будем: начальника ни одного нет, все убиты!

Александр не отвечал, тогда Хорьков сам подсказал ему:

– Надо уходить отсюда: подвоза пищи теперь не будет, люди с голода перемрут.

Заметив, что Орлов не решается принять управление остатками лагеря, перестал шептать, взял его за рукав и уже твердо сказал, глядя лицо в лицо:

– Сашка, бери командование на себя! Не кисни, братан, принимай команду – народ поддержит. Так надо, Саша… так надо. Уводи людей!

Наконец Орлов превозмог себя. Встал, оправил одежду, повесил на плечо добытый в бою автомат и громко сказал:

– Всем сюда!.. Слушай мою команду: строиться на плацу!

Жильцы убежища стали неуверенно подниматься с нар, одеваться. Лешка прибавил им движения, заорав во всю глотку:

– Давай-давай, шевелись! Че опухли там, тараканы беременные?.. Три минуты на построение, Харитонов – старший!

Александр шепнул Павлу, чтобы тот не отпускал Рабиновича от себя и сказал Лехе:

– Пошли!

Выйдя из убежища, он опешил: перед ним стояла команда помощников Хорькова, построенная в две шеренги. Лешка подбежал к ней, крикнул: – Р равняйсь, смир-рно! – и доложил Орлову, взяв под козырек:

– Товарищ начальник лагеря, комендантский взвод по вашему приказанию построен! Командир взвода рядовой Хорьков.

Сдержав смех, новоиспеченный «начальник лагеря» приложил руку к шапке и поприветствовал строй:

– Здравствуйте, товарищи!

Работяги невпопад ответили – кто как. Орлов подал команду «вольно», повернулся к Хорькову и приказал:

– Распорядитесь оповестить личный состав лагеря об общем построении!

Тот ответил:

– Есть! – и стал командовать, рассылая своих «архаровцев» по разным убежищам.

Александр махнул рукой Галстяну и Рабиновичу, чтобы те следовали за ним, и пошел на плац.

К поляне, совсем внезапно ставшей военным плацем, уже стекались жители лагеря и уцелевшие солдаты охраны с оружием;

Лешка быстро выдвинулся вперед, первыми построил солдат.

Назначив им командира – Галстяна, отдал ему свой автомат и побежал сбивать в некое подобие строя гражданских;

его комендантский взвод уже стоял рядом с бойцами.

Закончив построение, он метнулся обратно, за десять шагов от «начальства» перешел на строевой шаг, картинно отставив руку, приложенную к шапке и, подойдя ближе, во всю мочь своих легких прогаркал, с видимым удовольствием смакуя слова:

– Товарищ начальник эвакуационного лагеря, личный состав вверенного вам учреждения построен!

Комендант лагеря Хорьков.

Встав рядом с командирами, Орловым и Рабиновичем, он улыбался во все лицо, и на глазах происходило странное – его радость непроизвольно перенимали все присутствующие.

Это было похоже на чудо: еще недавно сгорбленные от несчастья, убитые непоправимым горем, люди оживали. Они переставали чувствовать себя ограбленными и внезапно брошенными, увидев, что появилось хоть какое-то руководство, которое не оставит в беде, позаботится об их судьбах. И им неважно было, что эти руководители самозванные, никем не назначенные и представляющие лишь самих себя;

в одно мгновение восстановилось ощущение общности, единства, и это стало самым главным в текущую минуту. Лешкина улыбка окрылила людей!

Орлов, в свою очередь, еще больше укрепил их силы, когда, поприветствовав, объявил, что лагерь в плановом порядке переводится в непосредственную близость к базам снабжения.

Что означает эта «непосредственная близость» и сколько идти до этой «близости» никто толком не понимал, но все чувствовали, что это хорошо, что так и надо: по крайней мере, их не коснется голодная смерть. Жаль, конечно, покидать обжитые убежища, но без продовольствия здесь не выжить;

сказал же «начальник», что доставка продуктов прервана в связи с боевыми действиями и еще неизвестно, когда будет восстановлена. А вот если самим пойти к базам – это означает пойти к жизни: на Москву больше нечего надеяться!

И люди пошли.

Хоронить свыше полусотни погибших некогда было по всей форме, поэтому их снесли в пустую теперь подземную кладовую у сожженных палаточных столовых, и завалили вход в нее мерзлой землей.

Надеялись, что к весне вернутся и похоронят, как положено, а сейчас торопились уйти, опасаясь, что мародеры вернутся: никто еще не знал, что происходит за пределами лагеря.

Уцелели четыре грузовика из восьми, стоявших на территории;

остальные были изрешечены пулями и осколками, так как ночью за ними укрывались успевшие выскочить из своего убежища солдаты охраны – все они погибли. Те, кто замешкались, как раз остались в живых, поскольку бандиты не рискнули соваться в подземелье, извергающее мощный автоматный огонь. В кузовах двух автомобилей повезли дюжину раненых солдат и рабочих, в других – женщин с детьми;

остальные люди шли пешком.

Грузовики не могли подолгу двигаться на малой скорости, поэтому водителям приходилось ждать, пока общая колонна уйдет достаточно далеко, а потом нагонять ее;

с ними в кузовах ехали восемь автоматчиков для прикрытия тыла. Другие солдаты меньшей частью следовали вместе с колонной, а большей частью впереди, составляя головное походное охранение. Новые начальники шли вместе с этим подразделением, определяя маршрут движения по компасу и ксерокопии карты Подмосковья, которая нашлась на общее счастье у Рабиновича в бумажнике. На удаление километра спереди и сзади маршрута были высланы еще разведдозоры по три бойца в каждом.

Продвигались беженцы очень медленно: за час прошли не более четырех километров. Лешка носился от одной колонны к другой и подбадривал людей:

– Давай, шевелись, ребята!.. Все будет хорошо: где наша не пропадала!

Подбежал к Орлову, восхищенно произнес, глядя на него:

– Ну, ты, Саня, и молодец: как ты их ночью-то, а!.. Я бы сам ни за что не решился автоматчиков «грохнуть». И не «постеснялся» ведь… вот тебе и демократ, ха-ха-ха-ха!

Александр спокойно отвечал:

– У медика, Леша, вообще нету ни стыда, ни совести! И кровью его не напугаешь. А дело, ты знаешь, и не во мне вовсе было: я не о себе тогда думал – о людях. Думаешь, мне хотелось того человека зарезать?.. Ведь живой человек был! И не чужой: свой, русский. А надо было!.. Иначе наши все просто с голоду бы сдохли, вот что. Мы-то с тобой тертые, мы бы выкрутились! А люди как?..

– Да молодец, что там и говорить: просто герой!

– Ага, герой… тьфу! Послушал бы тебя тот священник, что на празднике у нас был, он бы тебе сказал!.. Он бы тебе за похвалу греха такую «клизму»

вставил – о-го-го! – задницу не отмыл бы.

– Ну не, Саня, я вправду тебя уважаю. И не демократ ты никакой… демократы все трусы и слизняки!

– Ой, Лешка, да ну тебя!.. Что вот брешешь – сам не зная, о чем? Иди лучше про горючку для машин спроси: насколько нам хватит?

Хорьков заржал и умчался как скаковой жеребец.

Вскоре сделали первый привал, и тут произошло такое неожиданное событие, которое нельзя было расценить иначе как счастливый курьез: бойцы тылового охранения перехватили следовавшую им вдогонку автоколонну с продовольствием для казачьих частей, напавших недавно на лагерь «Домодедово». Водители этих машин, увидев перед собой другие грузовики, приняли их за свои, а когда поняли, что ошиблись, никакого сопротивления оказать уже не смогли: замыкающий разведдозор отрезал им путь к отступлению. Продобоз шел без конвоя, потому что никто и подумать не мог, что деморализованный ночным нападением противник окажется способным вести хоть какие-то активные действия.

Трофей был богатый: шесть тентованных грузовиков «Урал», до краев нагруженных продуктами – о таком и мечтать никто не мог! Срочно известили о происшедшем Орлова;

он немедленно прибыл вместе с Лешкой, и начальники порадовались со всеми: ценная добыча! Колонна вышла из лагеря без всяких запасов питания, и людям пришлось бы впроголодь, по морозу идти почти сорок километров до Раменского, где находилась перевалочная база снабжения. И если бы еще она оказалась разграбленной, это означало бы нескончаемый голод двух тысяч человек на многие дни, пока удалось бы найти хоть что-то съестное.

Первым делом допросили пленных. Те не стали артачиться и выложили все, что знали: никому не хотелось быть расстрелянным сейчас, успешно пережив три года лишений. Из их показаний следовало, что буча затевается нешуточная и беженцам нужно уходить отсюда как можно дальше и скорее, чтобы не попасть в переделку;

если бы они пошли в Раменское через Константиново, то угодили бы прямо в руки врага. И в само Раменское идти нельзя: туда прямиком направляется казачья бригада, имеющая точные разведданные о расположении базы снабжения! Нужно было срочно менять маршрут движения колонны – благо, что она не успела уйти далеко по опасному пути.

На коротком совещании командиров решено было двигаться максимальным темпом другой дорогой, проходящей юго-восточнее Константиново, чтобы до темноты достичь города Бронницы и там заночевать. Далее от Бронниц уходить северо восточнее в направлении Куровского, а затем, при необходимости, к Ликино-Дулево и Орехово-Зуево с выходом на автомагистраль Москва – Владимир.

Такой маршрут выбрали потому, что Рабинович сообщил Орлову: и в Куровском, и в Ликино-Дулево должны быть большие склады продуктов – это оттуда их возили в Раменское;

на складе в Куровском он и сам был, а вот на других, расположенных севернее и восточнее, не был. О складе на станции Кошерово можно было забыть, так как она оказалась в зоне продвижения бандитов.

Мысли Александра еще не доходили до дальних городов: нужно было думать о близком. Сообща решили делать по пути поменьше привалов;

запланировали только один большой бивак в поселке Ильинское для обеда и отдыха: надо было собрать всю волю в кулак и стараться идти и идти!


Наконец тронулись. Пленных связали и поместили в общую колонну, сами двигались прежним порядком.

В Ильинском набрали топлива, разожгли костры, натопили снега для питья;

наскоро пообедали трофейными консервами и сухарями, опустошив кузов одного автомобиля, немного отдохнули. Еще засветло добрались до города Бронницы.

Этот небольшой городок не был очень уж сильно разрушен землетрясениями – беженцы, получив продукты, разбрелись по жилому сектору и кое-как нашли себе уголки для ночлега. Местных жителей нигде не встретили, а из продуктов и теплых вещей некоторым удалось для себя что-нибудь да подобрать: теперь все было на пользу. Ночью над крышами многих домов вился дымок разожженных печек.

Устали люди, очень устали!.. Особенно тяжело в таких испытаниях бывает слабым детишкам.

Александр прошелся по улицам, поговорил с беженцами;

хотел помочь перевязывать раненых, но доктора нашлись и без него – они уже успели разжиться медикаментами и обработать раны несчастных. Тогда он пошел в домик, который подобрал для начальников пробивной «комендант»

Лешка, которого в пору уже было величать не иначе, как заместителем начальника по тылу и Алексеем Константиновичем!

Вместе поужинали, попили чаю, обсудили еще некоторые проблемы и улеглись. Павел вставал потом ночью, проверял назначенные им посты и караулы охраны.

Перед тем как уснуть, Орлов все думал и думал о том, что их исход из Тулы далеко еще не закончился.

Напротив, он уже становился эпическим, и даже не столько из-за своей длительности, сколько по иному обстоятельству: неожиданно для себя он и его друзья оказались во главе целого народа – пусть небольшого пока, но уже народа. И теперь их долгом стало заботиться о своем народе и вести его туда, где все станут жить счастливо: в обетованную землю. Нынче собственный малый исход Орлова и его товарищей исподволь превращался в большой Исход русского народа, все перипетии которого будут происходить еще многие годы, если не века.

Отличие стези Александра и Моисея состояло лишь в том легко ускользающем от поверхностного взгляда нюансе, который мог один мимолетно погубить весь добрый замысел. Библейский праведник по собственному желанию водил людей сорок лет, но знал, куда их приведет;

Орлову же во всей очевидности не пришлось бы так долго путешествовать, зато он понятия не имел, куда надо идти!..

На утреннем сборе Александр объявил людям, что все должны остаться в Бронницах еще на сутки, а возможно, и больше – решение об этом приняли еще накануне. Причина задержки состояла в том, что кончался бензин в баках автомашин и двигаться дальше, не пополнив запас горючего, было просто невозможно.

Беженцам поставили общую задачу:

рассредоточиться по городу и искать автомобильное топливо;

само собой, собирать попавшиеся под руку продукты и все, что может пригодиться в дороге. Надо было обедать самостоятельно, получив продовольствие сейчас, а к 18 часам прибыть на вечерний сбор и доложить о результатах поиска.

Задерживаться в Бронницах было очень опасно, потому что по следам колонны могли пойти бандиты, упустившие ценный груз снабжения – наверняка их сильно обозлила потеря;

тем не менее, другого выхода для беглецов не существовало. Галстян получил приказ силами бойцов охраны создать рубеж обороны у въезда в город с той стороны, откуда они пришли сами;

Хорьков должен был в случае начала боя немедленно собирать людей и наскоро эвакуировать их вне зависимости от результатов поиска.

Опасения начальников оказались напрасны:

никакого преследования не было. А вот итог мероприятий по розыску ресурсов оказался просто великолепным!

На вечернем сборе Орлову доложили: обнаружена пятитонная емкость с горючим на заброшенной автозаправочной станции и еще шесть грузовиков, требующих лишь небольшого ремонта;

они стояли на автобазе рядом с другой бензоколонкой, где топлива, к сожалению, не осталось. Кроме этого, удалось собрать столько продуктов, что ими с лихвой восполнили все, что использовали за двое суток.

Успех был несомненным и Александр приказал продолжить пребывание в городе еще на сутки для ремонта автомобилей.

Седьмого мая (ноября) продолжили движение.

Теперь пешком уже никто не шел – ехали на машинах;

в распоряжении колонны оказались уже шестнадцать грузовиков, способных за пять рейсов поэтапно перевезти всех людей вместе с имуществом.

Первыми в Куровское отправили две машины с автоматчиками Галстяна, за ними поехали остальные. Маршрут проложили через Юрово и Виноградово, чтобы намного восточнее обогнуть Раменское, где мог быть противник.

Прибыв на место, солдаты провели разведку в Куровском, и доложили, что врага там нет;

колонна въехала в поселок. Командиры расположили беженцев, приказав им продолжать поиск, снова организовали оборону и поехали смотреть склады, расположение которых знал подполковник Рабинович.

Их быстро нашли в десяти километрах от поселка, там все оказалось в порядке. Шестеро растерянных солдат охраны не понимали, что происходит: уже три дня на объект никто не приезжал, хотя раньше они каждый день отправляли две-три машины с продовольствием для рабочих, трудившихся в Москве;

с огромным удивлением узнали от прибывших начальников, что снова идет война.

Орлов и Рабинович объявили им, что склады поступают в распоряжение Восточной Группы резерва, а сами охранники мобилизуются в эту группу. Самозванные начальники плели откровенную околесицу, но солдаты так испугались возможной отправки на войну, что с нескрываемой радостью согласились сдать склад и пойти на службу в резерв;

даже не спросили о наличии каких-либо документов или приказов на этот счет. Им было глубоко плевать, что эта за «Восточная Группа», но волшебное слово «резерв» означало удаленность от фронта и подействовало на их сознание так же, как сказочное заклинание «Сим-сим, откройся!»: все двери были немедленно открыты.

При осмотре выяснилось, что найденные склады, располагавшиеся в неглубоких подземных бункерах – совсем не те стратегические хранилища, запасов любого из которых было бы достаточно для пропитания целого города в течение долгого времени.

Помещенных сюда продуктов могло хватить лишь на два, от силы три месяца для двух тысяч человек, но и они стали важным приобретением.

На новом совещании командиров решили оставить пока людей в Куровском и, не откладывая этого дела в долгий ящик, разведать возможность перебазирования в Ликино-Дулево и Орехово-Зуево – к другим складам. Туда поехали Рабинович и Хорьков, взяв с собой взвод автоматчиков.

Через три дня они вернулись, и доложили, что в Орехово-Зуево найденные ими склады уже пусты, а в Ликино-Дулево расположены два таких же склада, как в Куровском.

Кроме того, на станции Кудыкино разведчики обнаружили шестидесятитонную цистерну, полную автомобильного бензина.

Обсудив обстановку, командиры приняли решение вывезти продукты и людей в Ликино-Дулево и остаться там до весны. От новой базы до районов действия казачьих формирований было уже более ста километров, что давало хоть какую-то гарантию избежать столкновения с ними во время зимовки;

до наступления весны можно было успеть разведать и дальнейшие пути движения в восточном направлении.

В течение недели перевозили людей и грузы в Ликино-Дулево и к семнадцатому мая (ноября) обосновались там – как раз вовремя, потому что начались такие сильные снегопады, что все дороги замело в один миг. Еще через неделю ударили морозы до тридцати, а по ночам – и до сорока градусов ниже ноля.

Ни стужа, ни метель не страшны теперь были беженцам из лагеря «Домодедово», поселившимся в уцелевших, большей частью домах почти обойденного землетрясениями города. Люди были довольны и поговаривали: «Хорошие у нас начальники, все понимают. Уж так надоело в подземельях сидеть, а в настоящих-то домах – какая благодать!»

Орлов спросил Лешку за ужином:

– Знаешь, чем Ликино-Дулево известно?

– Не-а.

– Здесь городские автобусы «ЛиАЗ» собирали.

– Ой, точно!

– Ну-у! Так ты пошли своих «орлов» – пускай по городу помотаются, по окрестностям;

запчасти разные поищут: там, где для автобусов что-то есть, может и для грузовиков найтись. Между прочим, здесь и горючее следует поискать!

– Ага, сделаем!

– Ну вот, кумекай, давай – ты ж теперь комендант!

Оба рассмеялись.

Город Ликино и в самом деле мало пострадал от землетрясений. Пятиэтажных домов здесь было немного, а двух и трехэтажные сохранились неплохо;

что уж говорить о частных строениях.

Настоящим событием для переселенцев из эваколагеря стало то, что они встретили здесь несколько семей, выживших в невзгодах прошедшего трехлетия;

эти аборигены не только сумели пережить бурный катаклизм, но и сохранили своих домашних животных. Для будущей жизни их подвиг, а иначе нельзя было назвать такое отношение к преодолению трудностей рока, явился примером умного и бережного обращения со своей судьбой.

Цены нет таким людям!..

Никакими драгоценностями теперь нельзя было измерить стратегическое значение самого факта сбережения домашней скотины для возрождения нормальной, обеспеченной жизни: золотом сыт не будешь, а даже небольшое стадо можно размножить стараниями народа и тем избавить его от будущего голода. Не вечно же можно кормиться старыми запасами!

У местных жителей были четыре коровы, три теленка, по дюжине овец и поросят, куры, гуси, кролики – настоящее богатство! Умные хозяева даже прошедшим коротким летом не поленились и успели вырастить на приусадебных огородах немалое количество корнеплодов, капусты и других овощей;

в то время как эвакуированные занимались бессмысленной, за преждевременностью расчисткой улиц столицы, они, не покладая своих воистину золотых рук, заготавливали сено. Прав оказался Николай Харитонов: именно об этом надо было думать правительству, а не о собственном комфорте!

Орлов приказал Хорькову взять под личный контроль состояние усадеб рачительных хозяев и оказывать им любую необходимую помощь;


Лешка тут же доставил «фермерам» полный грузовик продуктов и договорился с ними, чтобы они не пускали скотину под нож и старались намеренно плодить ее. Далее молодняк и необходимые корма так и стали выкупать обменом на готовое продовольствие и раздавать в обжитые уже своими беженцами дома для ускорения размножения животных – предусмотрительно закладывалось начало нового возрожденного хозяйства.

Уцелевшие горожане рассказали Лешке, что уже по завершении общей эвакуации в преддверии катастрофы их пустили на зимовку в подземные хранилища охранники продовольственных складов, расположенных по иную сторону от Ликино, чем те, в которых успели побывать Орлов и Рабинович.

Это стало важной новостью, и начальники снова отправились в реквизиторский вояж.

На месте выяснили, что и в самом деле существуют еще два продуктовых склада, опустошенные, правда, почти наполовину – да сейчас любое новое приобретение было чрезвычайно важным! Солдат и запасы так же подвергли мобилизации, как сделали это ранее.

Охранники и не думали перечить, увидев два взвода вооруженных бойцов, прибывших с визитерами, тем более, что противиться было ни к чему: новая служба в мифической «Восточной Группе резерва» состояла для них лишь в продолжении выполнения собственных обязанностей охраны – занятие нехлопотное и сытное!

Таким вот образом постепенно сложилась некая организация в жизни эвакуированных и они уже не чувствовали себя бедными лишенцами, несчастными беженцами.

Ольга Павловна Кузнецова, которая с детьми прибыла в лагерь еще вместе с группой Орлова, оказалась педагогом по образованию – учителем русского языка и литературы. Александр поручил ей найти других, способных преподавать и в преддверии Нового Года в здании бывшего детского садика открылась школа для детей, которых набралось весьма немало: почти сто человек. Лешка обеспечил их учебниками и письменными принадлежностями, собранными в разных домах.

В механических мастерских, обнаруженных на окраине города, он организовал рабочие места для нескольких десятков мужчин и назначил им руководителем бригадира Харитонова – человека опытного и умелого. Электричества не было, станки не работали – трудились в основном молотком и напильником, зато автогенная газосварка работала исправно: газовые баллоны без проблем перенесли прошлую стужу.

Первым делом рабочие изготовили печки-буржуйки для школы, затем занялись выполнением бытовых заказов и ремонтом попадавшейся в городе то тут, то там неисправной автотракторной техники:

уже готовились к весеннему севу. Рассчитывать на большой размах полевых работ начальники лагеря не могли, потому что семян было совсем мало, но ведь лиха беда – начало!

Остальные жители пока что вынужденно бездельничали. Чтобы скрасить их скуку, в школе организовали библиотеку, поместив в нее собранные по домам книги, а в фойе Дворца Культуры автозавода стали устраивать танцевальные вечера;

музыкальные инструменты для них отыскали тут же, а исполнителей на них нашлось – хоть отбавляй!

Здесь же проводили лекции и заседания клубов по интересам;

желающих проводить их разыскали без труда.

Орлов сознавал, что непременно нужно думать о досуге людей;

нельзя допустить их уныния и, как следствие, потери привычки к разумным занятиям.

Конечно, заполнить их свободное время, избавить от скуки лучше смог бы профессиональный организатор, но такого что-то не находилось, и надо было заниматься всем самому.

Приходилось ломать себя, ведь всей предыдущей жизнью он приучен был думать только о себе, и даже не помышлял о том, чтобы стать когда-нибудь хоть каким-то «начальником». Не понимал: какого рожна нужно тем, кто так и рвется «покомандовать»;

это же такая морока – куда как легче жить своими интересами!

Как любому нормальному обывателю, ему хотелось полениться, отвлечься на друзей и собственные увлечения, но каждое утро он шел все же разрешать ежедневные проблемы лагерной жизни людей, потому что просто был человеком долга – воспринимал свои новые обязанности так, будто его по необходимости назначили быть руководителем.

Как в армии: приказано быть сержантом – значит, будешь сержантом! Приказы не обсуждаются, а выполняются.

Далеко еще было до вольного бытия, когда каждый сможет вести себя так, как пожелает.

Не успели оглянуться, как подошел новый, год. Сначала растерялись оттого, что неясно было, когда же его отмечать: в июне тридцать дней, а Новый Год наступает в ночь с 31 декабря на января. Решили считать тридцатое июня тридцать первым декабря и вообще перейти на новый стиль – в будущем ученые выправят все календарные заморочки. А что?.. Исторический прецедент уже был:

сто лет назад, в 1917 году легко перешли с одного календаря на другой, отбросив в небытие почти две недели кряду!

Из леса привезли большую елку, поставили ее у Дворца Культуры и нарядили игрушками, найденными в домах. Спиртного было мало, но желающие отметить праздник с бокалом в руках два дня «шерстили» весь город в поисках завалявшейся от прежних жильцов бутылочки и за праздничным столом своего не упустили. Не зря же говорят: «Кто празднику рад, тот накануне пьян!»

Лешка Хорьков уже к обеду 31 числа был навеселе:

его старались «уважить» в каждом доме, а личный состав комендантского взвода готов был оторвать от себя причитающийся магарыч за доставку дров, лишь бы засвидетельствовать почтение бравому начальнику – с нескрываемой любовью смотрели подчиненные на своего командира!

Павел в этот день занимался обязанностями охранной службы, а Орлов с самого утра обходил обжитые дома, где поздравлял людей с наступающим праздником и приглашал на елку. Частенько ему наливали чарку, приглашали за стол, но он лишь пригублял, чтобы не обидеть хозяев и шел дальше.

Сильного мороза в этот день не было – градусов десять всего.

К вечеру многие жители собрались у елки, и пошло гулянье: заливались гармони, соревновались плясуны, кружил хоровод;

сыпались озорные частушки, бабахали хлопушки и светились бенгальские огни – нашлись же где-то!.. В полночь Александр поздравил народ с наступившим Новым Годом, пожелав всем мужества и здоровья, и радостное действо продолжилось;

праздник удался на славу.

Отвели душу с размахом: уж так соскучились по настоящему веселью! Гуляли еще немного на православное Рождество и Старый Новый Год, но уже не так бурно.

В меру отмечали и День Российской армии февраля, и Женский день 8 марта. А к Пасхе умельцы уже нагнали самогоночки и Рабинович так надрался после разговенья, что насилу отыскали его через день у двух молоденьких бабенок – еще тем ловеласом оказался!

Ничего странного: начали складываться обычные общественные отношения, потому что появилось, наконец, само общество. Пока жили в лагерных подземельях, нормального социума еще не было:

казарма – это неестественное объединение. Но стоило людям разойтись по частным владениям, как немедленно стали формироваться естественные человеческие связи.

Так и должно происходить!.. В Ликино образовалось поселение колонистов, которое уже сильно отличалось от казармы.

Людям вообще нельзя жить в одной большой куче. Еще Ленин писал: «Прежде чем объединяться, нужно очень хорошо разделиться»;

он имел ввиду политические партии и их фракции, но этот принцип останется верным везде. Европа веками воевала за разделение, потом за объединение и разные народы не переставали быть врагами… но неожиданно для самих себя они с легкостью объединились в последние десятилетия ХХ века. Все потому, что перед этим очень хорошо разделились, и уже затем только между национальными государствами сформировались устойчивые экономические отношения, сблизившие людей.

Снег сошел в середине апреля, и тогда же случайным образом были получены плохие вести.

Разведдозор охраны лагеря наткнулся в лесу на такой же казачий дозор;

в коротком бою солдаты убили трех бандитов, а четвертого взяли в плен живым в качестве «языка». Сначала он не хотел давать показаний, но встретившись с попавшими в плен водителями, жившими теперь в лагере, понял, что к нему отнесутся гуманно и на допросе лучше не молчать.

Его бывшие соратники не испытывали никаких притеснений и хвалили лагерные порядки: если в мародерской орде процветали дикие нравы и любой ежедневно рисковал быть ограбленным и убитым, то здесь царил порядок и все напоминало прежнюю цивилизованную жизнь. Тем пленным предлагали свободу, но они сами не захотели уходить из лагеря туда, где их никто не ждал. Семьи этих солдат погибли в катаклизме, и им просто-напросто не хотелось снова становиться бездельниками и грабителями;

здесь все они могли трудиться в бригаде по ремонту автотехники и есть честно заработанный хлеб.

Пленный рассказал, что еще в ноябре казачьи формирования разграбили большинство крупных складов продуктов вокруг Москвы, а саму столицу взяли жестоким штурмом;

правительство приказало тогда оборонять город, хотя там нечего было защищать. Таким образом оно надеялось отвлечь бандитов от других важных целей и провести быструю мобилизацию, но этот план сорвался: казакам удалось обнаружить сам правительственный бункер и перебить все руководство. Без оперативного управления несколько наскоро собранных частей потеряли боеспособность и прекратили сопротивление. В прошедшую зиму мародеры быстро разбазарили захваченное продовольствие и вновь отправились на его поиски;

в направлении Орехово-Зуево движется теперь казачья бригада, один из дозоров которой и был уничтожен колонистами.

Стало ясно, что нужно немедленно сворачивать лагерь и уходить на восток: полурота Галстяна не могла противостоять казачьей бригаде. Всем приказали быстро собираться, и вскоре первая колонна автомашин уже двинулась в сторону магистрали Москва – Владимир. Она пополнилась четырьмя тракторами «Беларусь» с прицепами, в которых повезли навесные приспособления для них и топливо для двигателей, а также двумя автобусами «ЛиАЗ» и двумя «пазиками»;

всю эту технику зимой смогли поставить на ход ремонтники. Трудно было убедить местных жителей поехать с ними, но когда те поняли, что бандиты, придя в Ликино, просто перебьют и их, и всю их скотину, то согласились все же отправиться в путь.

Вот как раз живность и оказалось устроить труднее всего, но кое-как загнали все же крупный скот в кузова грузовиков, а овец, поросят и птицу – прямо в салоны автобусов. До Владимира и так было недалеко, около ста двадцати километров, однако у въезда в него увидели дорожный указатель на Суздаль, и решили отправиться туда, чтобы уйти подальше в сторону от федеральной трассы и путей передвижения бандитов.

Управились с перевозкой людей за двое суток шестью рейсами транспорта;

еще двое суток вывозили остатки продовольствия. В Ликино теперь не осталось никого, кто мог бы указать мародерам место нового пребывания лагеря.

Невдалеке от Суздаля нашли какой-то монастырь, где и решили поселиться: привлекла живописная местность и протекавшая рядом река Нерль. Что это за монастырь, никто сказать не мог, так как ни монахов, ни местных жителей нигде не встретили, а из своих никто здесь раньше не бывал. Орлов вспоминал, что недалеко от Суздаля находится знаменитый храм Покрова-на-Нерли, но он ли это, трудно было понять.

Для всех колонистов места в монастыре не хватило, поэтому остальные – в основном семейные и с детьми – устроились в уцелевших домах найденной неподалеку деревни Спасское Городище (возможно, то была Спасская обитель?). Животных поместили на монастырский скотный двор и в резерве остались еще заброшенные совхозные фермы – они тоже располагались недалеко, но требовали ремонта.

Вывезенных со складов продуктов могло хватить до осени, не более, поэтому следовало думать о продовольственном пополнении.

Теперь, когда люди обрели новое жилье, нужно уже было заниматься распашкой земли и севом зерновых, но не хватало еще той ясности в отношении безопасности от мародерского нашествия, без которой тяжелый труд мог пропасть впустую. От возможного нападения нельзя было защититься в нынешнем состоянии: бойцов-то еще можно найти, а оружия – совсем в обрез!

Хорькову придали взвод автоматчиков и на восьми грузовиках командировали их в Тулу. Эта экспедиция должна была доставить в поселок спрятанные там оружие и продукты, а также провести по пути своего следования мобильную разведку.

Тем временем осмотрели близлежащие поля и луга, которые оказались весьма запущенными;

это не испугало переселенцев, и они стали готовиться к полевым работам. Откладывать дальше было нельзя: кончался апрель, и земля уже хорошо подсохла;

стоило только подождать возвращения группы Хорькова.

Лешка вернулся через неделю. Его подразделение трижды вступало в перестрелку на маршруте своего движения и потеряло двух бойцов;

трое были легко ранены. Убитых ребята похоронили неподалеку от бывшего лагеря «Домодедово».

Колонисты жалели погибших, но понимали, что их смерть оправдана делом: теперь можно было еще вооружить людей и отныне меньше бояться неурядиц. А смерть – дело житейское! Все когда то оставят этот свет, и лучше принять свою кончину гордо, а не по старческой бессмысленной немощи.

Орлов сам встречал прибывших и очень радовался возвращению Лешки: обнимал его как брата, тискал в объятиях. Восклицал, разгоряченный волнением:

– Молодец, Леха! Какой же ты молодец!.. Мы очень надеялись на тебя, дни считали.

Хорьков смущался:

– Да ладно, что ты – я ведь не один был!

– Не-ет, что ни говори… молодец! Был бы у меня орден, я б тебе его нацепил – точно! Теперь мы нормальную оборону построим: теперь у нас есть, чем защититься. Ты же и ДШК, и «Мухи» забрал?

– Конечно!.. Автоматов – на роту хватит. Калибры разные, да ничего, приладимся! Патронов, гранат изрядно.

– Продукты собрал?

– Все, подчистую – еле в кузова влезли!

– Это хорошо, сейчас все пригодится.

– А как же!

– «Полярку» мою нашел?

– Ага!.. И унты тоже.

– У-у, это дело! А Муську не видел?

– Видел! Хотел с собой взять, так у нее там целый выводок котят: нашла же где-то «ухажера» себе, лахудра!

– Ну, надо же!.. Мы думали, пропадет без нас.

– Не-е, что ты! А котята все мордатые, пушистые и дикие-дикие: шипят, царапаются;

натурально – банда целая! Я двоих все-таки забрал с собой, у нас же нет!

– Как ты их вез-то?

– А в кабине сидели и шипели от страха. Ничего, оклемаются!.. Главное – чтобы свое потомство дали:

я у ликинских хозяев еще кошек видал.

– Да-а, кошки везде нужны! Молодец, что привез… Ну, давайте в баньку, у нас готово все – сейчас только затопим, и помоетесь с дороги. Мы и самогоночки припасли для встречи, да-а!.. Давайте, распрягайтесь!

За ужином Александр спросил:

– Что, Леша, далеко от нас противник?

– Возле Орехово-Зуево по Владимирскому тракту шныряет, а дальше на восток не идет.

– Ну и ладненько!

Галстян сам отобрал крепких мужчин для охраны нового лагеря и провел с ними тренировочные занятия;

большинство из них уже воевали, поэтому сразу показали себя умелыми солдатами. Для несения постоянной караульной и дозорной службы он выделил два взвода, а остальных распустил на хозяйственные и строительные работы, вручив им личное оружие для самостоятельного хранения.

Договорились о том, что служить они будут в качестве ополченцев-резервистов, призываемых в строй по тревоге или для плановых занятий боевой подготовкой.

Орлов поучал Хорькова, как-то забыв, что тот и сам не лыком шит:

– Вооруженный народ, Леша – это большая и нужная сила;

Паша правильно распорядился, чтобы оружие хранилось у ополченцев. Нам далеко теперь до развитого государства, поэтому вернемся к тем основам его, которые закладывались в далеком прошлом. Во всех странах древнего мира гражданином назывался лишь тот, кто был коренным жителем и потому имел право на ношение оружия – пришлым и рабам такого права не давали, поскольку не давали и гражданства. Много позже, в средневековье, дворяне закабалили уже всех простолюдинов и оставили право ношения оружия только себе. Ты верно говорил, что нужно вооружить народ;

в самом деле: наши люди теперь сами смогут решать свою судьбу. Пора, наверное, устраивать сходы жителей лагеря, чтобы поселенцы подтверждали правомочность наших решений в управлении их жизнью. А то, ты знаешь, мне как-то не по себе становится оттого, что мы без всякого спроса всем распоряжаемся!

– Э-э, я вижу, ты по демократии соскучился?..

– Ну да… вроде того.

– Тьфу, едрена вошь! Са-ашка, Сашка… никогда ты не будешь настоящим правителем! Не для того тебе народ, чтобы разводить с ним демократические нюни на досуге. Народ – основа силы твоей личной власти.

Правь, как хочешь, только не наглей! Поступай так, как того желает простой человек: сумей поставить себя на его место и тогда не потребуется лишний раз объяснять мотивы своих решений. Пока у нас все идет нормально! Поэтому не забивай себе голову всякой чушью раньше времени;

ты так до того докатишься, что начнешь создавать на бумаге бесполезные советы, комитеты и общественные палаты. Вот уж будет умора!.. Если совесть не на месте, так пойди лучше напейся: утром так противно станет, что больную совесть свою в дальний угол засунешь;

вернее сказать, ее избыток.

– Хм, да правда что!.. Наши президенты этим и отличались: наломают дров, а потом в народную жилетку плачутся.

– Ну вот и я о том! Тебя ли уму-разуму учить?..

Сам же понимаешь, что лишняя болтовня ни к чему.

Это раньше народ забалтывали, чтобы воровать сподручнее было, а теперь нужды в этом нет!..

Я о другом, Саша, хочу тебе сказать: о том, что наши мужики, получив теперь оружие, людьми себя почувствовали, а не быдлом – мне ребята уже говорили об этом. Если бы и в прошлые времена так же было, то не смогла бы кремлевская власть столько издеваться над бесправными гражданами.

Помнишь корявую монетизацию льгот?.. Уже за одно это вооруженный народ мог бы пнуть к чертовой матери пустоголовое правительство!

– Может быть, может быть… – Не может, а точно! Ты тогда допрос пленного не дослушал – ушел, а он знаешь, что еще говорил?.. Что казаки добрались не только до правительственного, но и до тех бункеров, где евреи скрывались. Так что нет больше и самой главной тысячелетней проблемы, потому что нет ее носителей. Вот как!

– Неужто всех истребили?..

– А ты как думал? Уж те понимали, что делают!

Русских – никого не тронули, даже президента. Только он теперь никто… – …и зовут его «никак». Да-а, дела!

– Жаль тебе евреев?..

– Ну как не жаль, люди же!

– Ничего, ничего, Саня… нам мороки меньше.

– Да уж ты никого не пожалеешь!.. Мишке-то говорил об этом?

– Рабиновичу?.. А он все слышал!

– Тоже жалел своих, да?

– Куда там! Рад-радешенек, что сам живой остался.

Он теперь наш – русский, будет! Самогонку уже вовсю «жрет» и девок не упускает.

После решения насущных вопросов обороны появилась возможность без лишней боязни отвлечь людей на посевные работы: круглосуточные дозоры на дальних подступах к поселку должны были вовремя предупредить о возможном нападении врага и необходимости эвакуации.

На первый раз распахали и засеяли только несколько гектаров разными зерновыми – всего понемногу. Семян пока не хватало, поэтому рассчитывать на собственные хлеб и кашу в этом году было нельзя: все зерно и крупы должны были пойти в семенной фонд будущего посевного сезона и лишь небольшой частью на корм скотине.

Сельскохозяйственные работы организовал опытный специалист – бывший агроном Владимир Алексеевич Закруткин;



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.