авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |

«АСТ, 2005 ISBN: 5-17-027461-0, 5-9660-0913-9 FB2: “traum ”, 06 July 2009, version 1.1 UUID: EF867EA3-6C7B-4BB8-89CA-913A1E9B65D5 PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 ...»

-- [ Страница 5 ] --

Тело старика растаяло в воздухе, не успев коснуться пола. Через несколько секунд от него осталась груда тряпья. Последним исчезло красное пятно на рукаве халата.

Раненый волк лежал на боку, и смотрел, как с лап сходит шерсть.

Центральная Африка, Господин Герман Брюмель, профессор, доктор филологии, почётный председатель Немецкого филологического общества, автор пятнадцати моногра фий (включая знаменитое «Введение в индоевропейское языкознание», по мнению специалистов — сравнимое по значению с классическими трудами Мейе и Семереньи), и более сотни статей, посвящённых различным вопросам индоевропеистики, выхватил пистолет, и, почти не целясь, нажал на спуск.

Бурое пятно в зелени дёрнулось и исчезло. Профессор на всякий случай выпустил ещё пару пуль куда-то в зелёную кашу: дикари имели скверную при вычку нападать скопом. Послышался шум падающего тела и гортанные крики.

Профессор шёл — точнее, пробирался — вдоль узкой просеки, прорубленной в живом зелёном мясе. Высокие шнурованные ботинки по щиколотку утопали в мягком, пружинящем переплетении растений — травинок, усиков, лепестков, длинных корней, намертво сцепившихся друг с другом. Эта тра вяная сеть была довольно-таки коварной: уже дважды он чуть было не попал в хорошо замаскированные ямы-ловушки, вырытые унгклеле на дороге к логову дракона.

В принципе, унгклеле — вполне мирные люди. Не беззащитные, разумеется (беззащитные перевелись в этих местах ещё в допотопные времена), но, в общем, мирные. По крайней мере, они не вооружены поголовно «калашниковыми», которые теперь гремят по всему контитенту, разнося весть о «деколо низации», «третьем пути», «движении неприсоединения», или как они там ещё это называют. Господин Герман Брюмель уже успел насмотреться на та ких — с русским автоматом за плечами и американской полевой рацией за поясом. Обе сверхдержавы исправно снабжают дикарей всем этим добром.

Попросту говоря, бесцельно швыряют миллионы долларов в сырые вонючие джунгли и болота. Лучше тратили бы эти деньги на ракеты, раз уж они так любят ракеты. Вложения в прогресс рано или поздно окупаются. А вот вложения в регресс рано или поздно приводят к большим неприятностям. Эти обе зьяны ещё себя покажут.

Та-ак, кто-то натягивает тетиву. Стрелять? Пока рано. К тому же, судя по ощущениям, дикарь целит в грудь. Попадёт в плечо или ниже… Стрела клюнула в предплечье и отскочила. Профессор решил, что бронежилет, несмотря на свою тяжесть, в общем, не лишняя вещь.

Ещё три пули, выпущенные в джунгли, тоже оказались не лишними: кто-то громко завопил, а следующая стрела ушла далеко вверх. «V moloko», как говорил в таких случаях русский инструктор, у которого профессор год назад брал уроки стрельбы. Инструктор был очень толковый, хотя брал недёшево, к тому же пил дрянной бренди, и, пьяный, грязно ругался по-русски. Господин Герман Брюмель на дух не переносил русской брани: он провёл четыре го да в советском концлагере, о чём сохранил самые неприятные воспоминания.

А вот и дерево. Здесь можно отдохнуть. Только недолго: дикари рядом, сейчас будут стрелять. Примерно оттуда… Ага, вот они где.

Пиф-паф. Ещё один труп.

Инструктор, помнится, очень удивился, когда почтенный профессор лихо уложил тремя выстрелами четырёх крыс в тёмном подвале. Ну не объяснять же ему, что одно дело — мишени, и совсем другое — живые создания. Живое чувствуется на расстоянии, инстинктивно… Хорошо, что большая часть инстинктов убийц передаётся, так сказать, вместе с телом. Плохо, что это не касается знаний. Герман очень дорого запла тил бы за кое-какие сведения, касающиеся его народа. Увы. А ведь когда-то у убийц была даже своя литература.

Опять стрела. Мимо. Не будем суетиться, побережём патроны.

Всё-таки огнестрельное оружие — очень интересная штука. А ведь раньше Герман долго не хотел даже брать в руки эти некрасивые, плюющиеся свин цом железки. Потому-то он и предпочёл провести войну в стенах аудитории, а не в окопе. Конечно, надо было и поберечься: бомбы не различают людей и убийц. Но настоящей причиной была всё-таки эстетика — стрельба представлялась ему вульгарнейшим занятием. Это, впрочем, не спасло его от лагеря.

Но всё-таки… А ведь высадили его здесь чертовски удачно. Через земли такара или мбоо белому человеку не пройти и мили. То есть убийца, может быть, и прошёл бы — но всё же неоправданный риск… — профессор ощутил знакомое гаденькое чувство, нечто среднее между страхом и жалостью к себе, но тут же его подавил. Человеческое, слишком человеческое. Каждый раз приходится напоминать себе: я не человек, я убийца… И всё-таки, положа руку на сердце: на сколько же приятнее сидеть в университетской библиотеке! Или хотя бы в «Сарацине», за кружечкой пива. Правда, сейчас в «Сарацине» стало неуютно:

студенты совсем потеряли совесть. Однажды они повесили над барной стойкой красный флаг.

Профессор кожей почувствовал, как натягивается тетива. На этот раз целят в голову — и не промахнутся.

Упасть. Перекатиться. Ещё одна пуля. Ещё один труп.

Нет, унгклеле, конечно, не воины. По сути дела, это ведь даже и не племя. Скорее — нечто среднее между профессией и стратой: потомственные жрецы местночтимого божества. Что-то вроде левитов, если с чем-то сравнивать. Упражняться в военном искусстве им незачем: в случае чего соседи будут иметь дело с драконом… Мирные люди, пользующиеся огромным уважением у окрестных племён — как шаманы, предсказатели будущего, а также как непревзойдённые врачи. Говорят, в последнее время они даже научились делать бизнес на своих снадобьях. Всё-таки капиталистические отношения естественны: когда людям есть, что предложить рынку, они предпочитают нормальный капитализм бессмысленным левацким закидонам.

Леваки. Он даже пытался читать какие-то их сочинения. Бред. Очевидный бред, насаждаемый большевиками. В сущности, коммунисты не хотят даже мирового господства. Это слишком рационально для них. Они хотят, чтобы все сошли с ума. Безумие — вот их подлинный идеал. Профессор вспомнил свою единственную статью на политическую тему — «Советская риторика с точки зрения науки о языке». Они отказались её печатать в университетском сборнике. Ну разумеется, никому не хочется портить отношения с левацкой кликой. Но всё же, всё же — неужели им не понятно, что, заигрывая с Совета ми, они сами роют себе могилу?

Сколько там осталось до логова? Километра полтора, как минимум.

А что будет, кстати, если дракон попытается драться всерьёз? Впрочем, не будет же он убивать господина Брюмеля? Учитывая все обстоятельства, это было бы крайне нелепым поступком… Правда, он может попытаться его пленить и передать унгклеле, которые его и прикончат… Дракону-то Поединок к чёрту не задался. Живёт себе и живёт, никому не мешает. Это он, Герман, пришёл по его тело… Но другого выхода нет. Очень жаль, но дракона придётся убить.

А туземцы-то, между прочим, смылись. Побежали, небось, под защиту своего живого бога? С них станется… До чего же он мало знает! Разве что удастся поговорить с драконом до Поединка. Вот интересно: осознаёт ли тот всю иронию ситуации? Это, конечно, зависит от того, кто он. Интереснее было бы иметь дело с существом, причастном европейской культуре — тогда, может быть, его удастся разговорить. С другой стороны, убивать неевропейца как-то проще. Забавно получится, если дракон окажется русским: оба условия будут соблюдены в точности… А ведь возможно, подумал профессор, дракон вообще никогда и не был человеком. Как же тогда его вызвать на Поединок? С этим могут быть пробле мы… Герман уловил краем глаза едва заметное движение. Упал. В прыжке ушёл под защиту дерева. В падении успел достать пистолет. Замер.

Ага, это он.

Сам пришёл.

Из сплошной зелёной стены зарослей выметнулась маленькая голова на длинной шее, украшенной костяным гребнем.

По старокитайской классификации — жёлтый земляной дракон. Редкое существо.

Профессор машинально отметил, что в уголках рта рептилии поблёскивают два золотых пятнышка — этакие крошечные блестящие щёчки.

Янтарные глаза мигнули.

— Представься, — сказал дракон на неплохом английском. Он говорил довольно быстро, с едва заметным присвистом и пощёлкиванием на конечных согласных.

— Я — Герман Брюмель, убийца, — представился профессор. — Я вызываю тебя на Поединок.

Что-то изменилось. Всё та же тропинка, всё та же жирная блестящая зелень, всё тот же воздух — сырой и тяжёлый, как мокрая простыня. Но профессор почувствовал, как между двумя телами что-то натянулось. Невидимая связь, которую можно разорвать только одним способом.

— Брюмель? — заинтересовался дракон. — Где-то я слышал эту фамилию… Ну да теперь это неважно. Прежде чем мы начнём, хотелось бы спросить:

зачем тебе понадобилось моё тело? Я старенький, к тому же живу в сыром болоте. Что, в Европе нет других убийц?

— Практически не осталось, — вздохнул профессор.

— А сам ты на что? Дети-то есть? — поинтересовался дракон.

— Ты европеец? — Герману остро захотелось сменить тему.

— Можно сказать и так, — дракон зевнул, показав неожиданно маленькие клычки и розовый раздвоенный язык. — Сейчас мне уже лет четыреста с хвостиком, пожил в разных телах, так что теперь я, наверное, космополит… Это тело, правда, сильно старше меня. Ему, небось, уже веков семь натикало.

Драконы живут долго. За это мы их и любим. Но учти: я на пределе. В лучшем случае ты получишь старую, дряблую тушу, в которой и издохнешь лет че рез сто, как бы не раньше… — Если бы у меня был выбор, — честно сказал профессор, — меня здесь не было. Но, видишь ли, ты — единственный убийца, которого я смог отыскать.

Ничего личного.

— А откуда такая спешка? Тебя что, преследуют? Какая-нибудь организация, готовая положить сотню-другую профессионалов, лишь бы добраться до твоей шкуры? Неприятно, конечно, но можно спрятаться, обзавестись потомством, а дальше сам знаешь… — Я болен, — помолчав, признался Брюмель. — Это не лечится.

— Убийцы не болеют человеческими болезнями, — отрезал дракон. — Они или живут, или не живут.

— Да. Только люди придумали кое-какие новые штучки. У меня рак крови. Я схватил изрядную дозу радиации на советском атомном полигоне. Ты знаешь, что такое атомная бомба?

— Мы тут, в глуши, тоже радио слушаем, — дракон хрюкнул: видимо, это был такой смешок. — А что ты делал на атомном полигоне? У нас вообще-то не принято соваться в такие места.

— Я немец, и предпочитаю жить в Германии. А немцы, если ты слушаешь радио, тридцать лет назад проиграли войну.

— Ну, это с ними не в первый раз происходит. Ты был на фронте? И зачем тебя туда понесло? Защищал фатерлянд?

— Не был, конечно. Я и первую-то войну провёл в аудитории, студентом. Студентов не призывали. А профессоров в Германии отправлять на фронт во обще не принято. К сожалению, к концу войны началась неразбериха, а я вовремя не сориентировался. И попал в советскую зону оккупации. Потом меня арестовали: какая-то сволочь донесла, что я состоял в нацистской партии, ну и вообще. Могли бы и расстрелять, но отправили в Советский Союз, в лагерь.

Заключённых использовали… для разных надобностей. Мне вот не повезло. Вообще-то там все наши перемёрли от облучения. Мне удалось бежать, но свою дозу я схватил. Тогда я думал — ничего. Но теперь оно вот как сказалось.

— Н-да, проблема, — констатировал дракон. — Сколько тебе ещё дают эскулапы?

— Меньше года. Так что, — он посмотрел дракону в глаза, — я взял билет в один конец. Меня высадили с вертолёта посреди джунглей. Даже если ты меня убьёшь, то в моём теле долго не протянешь. К тому же у меня нет с собой ничего. Ни еды, ни воды, ни рации. Только оружие. Так что, скорее всего, тебя убьют твои же унгклеле, приняв за меня… — Понятно. Больше нет вопросов. Начнём?

— Подожди-ка. Скажи честно, ты ведь на что-то рассчитываешь? Думаешь, что сможешь убить меня и выжить самому? А может быть, ты знаешь, где искать других убийц? Если так, я мог бы рассмотреть варианты, при условии, что… — Ты же меня уже вызвал, так? — ответил дракон сварливо. — Тебя что, ничему не учили? Мы теперь магически связаны. Мы в Поединке. Пока один из нас не умрёт.

— Ещё бы меня чему-то учили! — профессору захотелось стереть пот со лба, но мешал пистолет.

— А сколько тебе лет? — голос дракона стал чуть тише.

— В сумме — около ста. Я сменил три тела.

— Небось, начал с папы? Как же это старик так лажанулся?

— Мне не очень хочется это обсуждать… Ну да ладно, иначе ты не поймёшь. Я действительно убил отца. Но не в Поединке.

Дракон уставился на собеседника одним глазом.

— Это как же?

— А вот так. Видишь ли, я ненавидел своего папашу. Он… — профессор запнулся, потом продолжил спокойным тоном, — он меня бил. Постоянно. Ни за что. Просто бил, и всё.

— Странно, — философически заметил дракон. — Вообще-то убийцы стараются аккуратно обращаться со своими будущими телами. Твой предок, ви дать, был редким исключением.

— Однажды я понял, что больше не выдержу. И подсыпал ему крысиного яду в кофе. Потом забрал все деньги, какие нашёл в доме, и сбежал.

— В таком случае, как ты смог стать убийцей? Если ты не разу не участвовал в Поединке… — Случайно. Меня занесло на Балканы. Однажды ночью, на просёлочной дороге, на меня напал волк. То есть не напал… вызвал на Поединок. Видимо, нюхом почувствовал, кто я… — Забавно. Он должен был произнести слова вызова, а ты — ответить. И как же ты отреагировал на говорящего волчару?

— Ну… я был изрядно пьян. Если был бы трезв, то, наверное, не выжил.

— А так ты его убил. И сам оброс шерстью.

— В общем, да. Я тогда чуть с ума не сошёл.

— Сочувствую. Жить в теле хищника очень неприятно. Я в сходной ситуации предпочёл стать драконом.

— И я года три пробегал в таком виде. Представляешь себе, что это была за жизнь… Потом мне опять повезло. Представляешь себе, в этом диком краю я нашёл убийцу! Жил себе, как ни в чём не бывало, и даже имел собственный замок. Его звали Георгиу Караджале… — Что? — у дракона внезапно сузились зрачки. — Георгиу Караджале? Точно он?

— Он так сказал. А что?

— Псссст! — ящер несколько раз стрельнул языком в воздух. Потом, успокоившись, пояснил: — Я его знаю. Когда-то, кстати, он был драконом, как я сейчас. Потом стал человеком. Был известен как Влад Тепеш, он же Дракула. Сумасшедший, мерзавец, и трус к тому же. Уничтожил два десятка убийц. Не на Поединке, а человеческими руками. Ну и людишек в придачу положил немеряно… Тогда все наши собрались его порешить. Он сменил несколько тел и сбежал куда-то в Китай… Значит, он всё-таки вернулся на родину. Так это ты его прикончил? — в голосе дракона послышалось нечто вроде уважения.

— Ну да, — профессор смущённо улыбнулся. — Он был совсем не трус, кстати. И очень умелый воин, несмотря на возраст. Я жил в его теле. Ознакомил ся с его рукописями. Нашёл досье со списком убийц. Имя моего отца там тоже было. И был ещё один список. Где искать убийц. Любимые места обитания, так сказать.

— Досье? Очень похоже на него. Этот ублюдок, кажется, всерьёз рассчитывал прикончить нас всех, и потом спокойно коротать вечность, разменивая потомство… А я у него, небось, тоже числился? Вот, значит, как ты меня нашёл… — Ну… да, — профессору отчего-то стало неловко. — Только не думай, что я с тебя начал. Видишь ли, когда я понял, что долго не протяну, я предпринял поиски по спискам Караджале… и никого не нашёл. Пришлось ехать сюда.

— Значит, меня подвела страсть к спокойной жизни на одном месте. Понятно, — съехидничал дракон. — Так, значит, ты нашёл рукописи и список. А потом, наверное, вызвал его сына?

— В общем, да. Я вырастил его, потом вызывал его на Поединок. Убил в честном бою. И уехал в Германию. Как раз успел поступить в Берлинский уни верситет, и тут началась Первая мировая.

— Н-да. Похоже, ты действительно не знаешь некоторых вещей… С другой стороны, ты убил Дракулу. Ладно, — решил дракон. — Имеешь право. Что ты хотел спросить?

Профессор неожиданно осознал, что, увлёкшись беседой, утратил необходимую бдительность. Пока дракон заговаривает ему зубы, унгклеле могут под красться… Нет. Вокруг — никого.

— Кто мы такие? Откуда появились? Зачем?

— Не всё сразу, — плоская голова наклонилась ниже. — Учти, я тоже из поздних, и знаю мало. Но всё-таки кое-что слышал… С чего начать-то?

— С начала.

— Ну, я так не могу. Что тебе известно?

— Немного. В основном — то, что отыскалось в библиотеке того румына. Ещё кое-что обнаружил в старых манускриптах. Я же не просто так стал фило логом.

— Понятно-понятно. Итак?

— Ну-у… Мы не люди. На всех известных языках мира нас зовут словом, обозначающим смерть, или существо, которое её приносит. Мы себя называем так же — убийцы. У нас есть особое свойство. Если кто-то из нас вызывает другого такого же на бой… это называется Поединок… и побеждает, то его тело меняется. Он превращается в того, кого убил. В том состоянии, в котором он был до момента вызова на Поединок, если быть точным, — добавил он.

— Есть такое дело, — задумчиво подтвердил дракон.

— Это свойство передаётся по наследству, — профессор частил, понимая, что разговор в любой момент может прерваться. — Ещё мы от рождения уме ем убивать… это что-то вроде инстинкта. На нас не действует большинство известных ядов и микробов. Сообщества у нас нет, каждый живёт сам по себе.

Иногда мы охотимся друг на друга, в поисках более молодого и сильного тела. Но обычно используем для тех же целей своих детей, благо способность к Превращению наследуется. Правда, это проявляется только после полового созревания. Так что приходится ждать, пока ребёнок вырастет… — В самом деле, экое неудобство. А то было бы славненько. Убиваешь младенчика, чтобы занять его место в колыбельке. Ты бы смог, кстати?

Профессор отвёл глаза.

— Теперь буду рассказывать я. Убийцы появились около ста тысяч лет назад. Тогда на Земле существовала цивилизация, от которой сейчас и следа не осталось. Мы были… — Солдатами. Кшатриями. Кастой элитных воинов. Вот уж нетрудно догадаться, — проворчал профессор, осторожно поводя пистолетным дулом.

Дракон неожиданно захрюкал.

— Уфф, насмешил! — наконец, выдохнул он. — Ну сам подумай: зачем воину, убившему врага, превращаться в него? Это, знаешь ли, противоречит эле ментарной логике. Если ты убил его, а не он тебя, значит, ты сильнее. Зачем же тебе его тело? И, кстати, зачем воевать народу, умеющему делать такие штучки, как Превращение?

— Я тоже об этом думал, — осторожно заметил профессор. — Но я не вижу других вариантов.

— Ладно, слушай. Прародители наши любезные ни в каких воинах не нуждались. Воевать-то было не с кем.

— Что, их жизнь была основана на мире и любви? — Герман скептически поднял бровь.

— Ну зачем так сразу — на мире и любви? — дракон в зарослях шевельнулся, пристраивая свою тушу поудобнее. — Просто они первыми овладели ма гией. После чего немедленно уничтожили все остальные народы. Чтобы не создавать себе проблем в будущем. Очень прагматично.

— Но в таком случае, зачем они… — Не перебивай. Через некоторое время маги изобрели заклинания, позволяющие трансформировать тела. Естественно, маги тут же попытались вос пользоваться ими для достижения личного бессмертия. Тут-то и выяснилось, что всё не так просто. Оказалось, что можно сколько угодно перестраивать своё тело, вот только молодость себе вернуть нельзя. Энтропия, будь она неладна. Хаос возрастает. Понимаешь?

— Пока не понимаю, — профессор почувствовал острое желание присесть. Спокойная беседа расслабляла. А если дракон решит напасть без предупре ждения?

— Опять трясёшься, — дракон, похоже, угадал ход его мыслей, — говорю же, без тебя не начнём… Или тебе не терпится? Ну давай, доставай свою пукал ку. Кстати, что там у тебя в загашнике? Ты же, надеюсь, не с голыми руками на меня попёр?

— Этого я, извини, не скажу, — господин Герман Брюмель напрягся, ожидая подвоха, потом немного отпустил себя, чтобы адреналин не перегорал в крови понапрасну. — Так при чём тут энтропия?

— Ну как же? Что такое старение? Это сотни тысяч мелких поломок в каждой клетке. И эти сотни тысяч поломок происходят каждую секунду. И даже если ты в состоянии починить каждую конкретную поломку… ну ты понял. Так вот. Свою молодость вернуть нельзя. Но ведь можно воспользоваться чу жой молодостью. Например, убив того, кто помоложе. И магически спроецировать структуру его тела на себя любимого. Оставив себе только то, что назы вается душой. Которая бессмертна… Ну да ладно, о душе сейчас как-то не хочется. Момент, знаешь ли, неподходящий для таких разговоров.

— Интересно, — пробормотал профессор, подыскивая контраргументы.

— Ещё как интересно. Кстати, ваша разлюбезная цивилизация тоже пользует всякие такие методы. Зачем, ты думаешь, европейцам были нужны ко лонии? Ради этих, как его… рынков сбыта? Или там дешёвой рабочей силы? Ничего подобного. Европейцы разрушали социальные тела неевропейских обществ, — профессор невольно улыбнулся: ему показалась забавной голова рептилии, что-то вещающая о «социальных телах», — затем, чтобы за их счёт продлить жизнь себе. Правда, и дикарства таким образом они нахватались… Пока это незаметно. Но я так думаю, скоро на Западе начнётся расцвет язы чества, и вообще всякой дряни… наплачетесь ещё.

— Про преступления западной цивилизации я могу послушать и в университете, — решительно пресёк тему Герман. — Скажи лучше, откуда взялось всё это зверьё? Волкодлаки, лисы-оборотни… драконы, наконец? И зачем?

— А кто тебе сказал, что тело должно быть одно? Можно ведь спроецировать на себя несколько разных структур. Одна стареет себе, а другую ты как бы держишь в запасе. Кончается одна жизнь, начинается другая, новая. Или их можно чередовать по желанию. Нужно, правда, чтобы тела сильно отлича лись друг от друга, во избежание интерференции и резонанса между структурами… Я понятно выражаюсь? Ты ведь у нас, вроде бы, гуманитарий?

— В общем да… А ты, кстати?

— Да так… интересуюсь всем помаленьку. Ну и вот. Последние оборотни дотянули этак до пятнадцатого, что ли, века. Теперь с этим уже всё. Эта магия кончилась. Хорошо, хоть Превращение ещё действует.

— Почему кончилась?

— Всё та же энтропия. Как бы тебе это объяснить-то… Ты привык к технике. Техника что такое? Она ничего в мире не меняет, только переставляет ча сти. Блюдёт законы сохранения. А на место Бе, Бе на место А. Энергия туда, энергия сюда. А как можно, например, добыть энергию из ничего?

— Никак, — пожал плечами профессор. — Это невозможно. Законы сохранения… — Никто их не отменяет. Но они действуют с точностью до неизменности мира. В нашем мире энергии в мире определённое количество, так? Значит, чтобы её стало больше, надо изменить мир в целом. Сделать его больше, например. Или меньше. Понимаешь?

— Теоретически… — Так вот, магия — это и есть способ воздействия на мир в целом, — перебил дракон. — То есть каждый успешный магический акт чуть-чуть меняет всё. На самую малость, правда. Но от этого мир становится другим, понимаешь? То есть на это самое чуть-чуть выходит из-под действия магии, настроен ной на тот мир, который был… — Значит, магия слабеет по мере использования? — осторожно спросил профессор.

Дракон кивнул. Зеленя заколыхались.

— Сначала разрушились самые сильные заклинания… Даже хуже: сначала они стали действовать не так… Что привело к чертовски хреновым послед ствиям. Не спрашивай меня, что случилось. Не знаю. Из магов выжили буквально единицы. Многие — только потому, что в момент катастрофы бегали по каким-нибудь отдалённым лесам. В виде белочек и зайчиков. Или драконов. Кстати, драконам особенно не повезло: у них заклятие оборачиваемости перестало действовать чёрт знает как давно. Наверное, из-за размеров… Хорошо хоть, живём долго. И черепная коробка большая. Волком быть, если пом нишь, куда сложнее. Очень отбивает способность к абстрактному мышлению, правда? — дракон захрюкал как-то особенно неприятно. — Представляю се бе, как ты на луну выл, да овец воровал. А вот интересно, волчицы тебе давали? Или ты к цивилизации тянулся? В смысле — к собачкам деревенским за хаживал по мужской надобности? Небось, и щенков наплодил? Правда ведь жаль, что зверюшечку нельзя вызвать на Поединок? А то мелкими перебеж ками, от волчонка к волчонку, глядишь, и протянул бы лет сто. Пока не озверел бы окончательно… Сухо стукнул выстрел, потом второй. Два кусочка свинца вошли в неповоротливую драконью тушу, скрытую зарослями.

Попасть в голову почему-то не получилось. Странно. Ну да ничего, теперь это неважно.

— Ай-яй-яй, отравленные пули, — в голосе рептилии прорезалась издёвка. — Специальный драконий яд. Старинный рецептик-то. Поди, у Дракулы вы читал? Как неспортивно… Перекат. Выстрел. Перекат.

— А ведь ты думаешь, что я тебя не убью, такого умника. Дескать, лучше умереть драконом, чем маленьким больным человечком… а вот это мы сей час проверим… Герман снова ушёл под защиту дерева, в три приёма перезарядил обойму. Яд должен подействовать через несколько минут, если верить рукописям Караджале. Он рассчитал правильно: дракон тяжёл, неповоротлив, лучшая стратегия — внезапная атака. Сейчас он, впрочем, сам станет этой неповорот ливой тушей. Будем считать, что у него есть лет сто в запасе. За это время вполне можно успеть… Он так и не додумал свою мысль до конца. Шея дракона стремительно вытянулась, оказавшись неожиданно длинной, и обвилась вокруг дерева. Ма ленькие острые клыки сомкнулись чуть ниже профессорского затылка. Позвонки хрустнули, и тело господина Германа Брюмеля исчезло.

Пистолет закувыркался в воздухе и упал куда-то в заросли. Бронежилет сложился пополам. Пустой ботинок покачнулся и медленно завалился набок.

Через полчаса на тропинку выбрался голый сухопарый человек. Подобрал валяющееся под деревом тряпьё. Неторопливо оделся. Постоял немного, привыкая к новому телу. Потом сложил руки рупором и крикнул.

Из зарослей бесшумно появился высокий туземец в набедренной повязке.

— Это ты, господин? — спросил он на языке унгклеле.

— Да, это я. Всё стало так, как я сказал раньше. Я взял тело этого белого. Но оно нездорово. У него больная кровь.

— Ты знаешь, господин. Врачи унгклеле лечат любые болезни крови, — с гордостью сказал туземец.

— У меня та же самая болезнь, что у тех двух белых, которых вы исцелили четыре луны назад, — осторожно сказал бывший дракон. — И, кажется, в за пущенном состоянии.

— Не сомневайся, ты будешь жить, господин, — туземец сложил руки на груди в знаке полной уверенности. — Но ты не оставишь нас?

— Возможно, мне придётся отлучиться на некоторое время. После вашего врачевания у меня останется лет двадцать жизни, и мне нужно будет найти себе новое тело… Детей-то мне делать уже поздно, тут ваши снадобья не помогут. Наверное, придётся расширить дело. Надо принимать больше больных.

— Вчера к нам привезли ещё троих, господин, — туземец улыбнулся. — Мы их вылечим. Это большие люди, их жизнь стоит дорого.

— Мне нужно около двух миллионов долларов, чтобы купить новое тело. И ещё как минимум миллионов десять на жизнь, раз уж я придётся и дальше находиться в человеческом облике. Быть драконом обходится значительно дешевле… Мне нужно хорошее тело, а никто не хочет продавать детей за нор мальную цену, — проворчал бывший дракон. — Кстати, — внезапно обратился он к туземцу, — ты любишь своих детей?

— Да, господин, я их люблю, — с достоинством сказал негр. — Но если тебе нужна их жизнь… — Не беспокойся, она мне никогда не понадобится… Так, значит, ты их любишь? Со мной вот тоже однажды произошло что-то подобное. Когда-то, ко гда я жил в другом теле, у меня был сын. Хилый, некрасивый. Но я… я его почему-то любил. Да, наверное, любил. Во всяком случае, мне не хотелось уби вать его на Поединке и жить в его теле. И… я бил его. Унижал, наказывал. Наверное, я пытался таким способом убедить самого себя, что он ни на что не годен, что такое тело мне не нужно… Ну так за это он подсыпал мне в питьё крысиную отраву. И удрал из дому. Я три дня блевал от его угощения. И всё время думал о том, что моего парня прирежут где-нибудь в городе, просто так… зазря. Я чувствовал вину. Даже не перед ним. Скорее, перед собой. Я не сделал добра ни ему, ни себе. Ты понимаешь меня?

— Нет, господин, — спокойно ответил туземец.

— Потом мне захотелось стать какой-нибудь долгоживущей травоядной животиной, которой не нужно каждые тридцать-сорок лет убивать своих де тей, чтобы жить дальше… Поэтому я пришёл сюда. Убил дракона. И сам стал драконом. Мне нравилась такая жизнь. Понимаешь ли ты меня?

— Тот старый дракон был совсем глуп, господин, — туземец почтительно склонился, — а ты мудр. Мы делаем так, как ты говоришь, и наши животы всегда полны. Никто не сожалеет о том старом драконе. Ты ведь не оставишь нас?

— Не оставлю. Теперь я не чувствую никакой вины. Ведь это он сам вызвал меня на Поединок, а не я. Оказывается, это очень важно. И, признаться, я убил его… с удовольствием. Не надо оставлять в живых того, кто помнит про твою… ошибку. Всё кончилось хорошо. Ладно, иди. Ты всё равно не понима ешь, о чём я говорю. А теперь мне нужно побыть одному, — господин Мартин Брюмель, кряхтя, присел, чтобы затянуть потуже шнурок на левом ботинке.

Потом выпрямился.

— Иди в деревню. Оставь меня одного.

Туземец почтительно поклонился и побежал вдоль по просеке.

Между волком и собакой Россия, 2025. Подмосковье.парадоксально понимаемой как более подлинное выражение „духа“ — в том числе, разумеется, и „национального духа“ — Специализированная школа-интернат N 2 «Сосновый бор».

«Интерес к телесности, нежели его традиционно понимаемые эпифеномены, такие, как образованность, вкус, или умение разбираться в людях, знаменует собой не только окон чательную исчерпанность романтической рефлексии над темой „национального“, но также и…» — перо соскользнуло с палетки, покатилось, и, звякнув, упало на пол. Владим включил подстольную камеру и осмотрел пол: вредная вещица имела манеру закатываться чёрт-те куда. Наконец, он обнаружил её под тумбой. Достать её оттуда манипулятором было невозможно, а звать кого-нибудь из ходячих было неловко.

Пришлось подключать клавиатуру. Он с отвращением ткнул пальцем в холодный шершавый пластик, и подумал о том, что обострённая чувствитель ность, как и любое компенсаторное обострение чувств, в некотором смысле выдаёт калеку больше, чем само увечье. Слепых отличает прекрасный слух.

Точнее сказать, разборчивость в звуках. Юрик, например, плохо слышит шумы, но прекрасно различает шёпот в дальнем углу комнаты. Распространяет ся ли это правило на «чувствительность» в романтическом смысле слова? И не является ли скрытым условием чаемой романтиками эмоциональной бу ри — онемение духовного центра человеческой личности? Это могло бы быть интересным поворотом темы… Владим перечитал уже написанное, и невольно поморщился. Умничанье, длинные фразы, псевдоэрудиция и неряшливость мысли. Натан Аркадьевич в таких случаях говорил — «это товар для Кременчуга». Кажется, это из Бабеля… Он набрал адрес поисковика, проверил: да, так и есть. «В сущности, эру диция есть одна из утонченных форм рессентимента: знать здесь означает уметь уличить новое в том, что оно старо. Ничто так не тешит инстинкты эн циклопедиста, как случайно подвернувшаяся возможность сравнить только что родившуюся мысль с какой-нибудь избитой истиной, и тем самым при хлопнуть её, как муху.» Это ведь моё сочинение, с отвращением подумал Владим. И, кажется, получил за то него десять баллов. Господи, я же ведь целый месяц был ницшеанцем. То есть считал себя ницшеанцем. Ницшеанцем нельзя быть: им можно только казаться, не важно — другим, или самому себе.

Эта мысль, кстати, промелькнула в том письме к Виктории, где я впервые отважился намекнуть на свои чувства к Ней… Какой же я был тогда пошляк.

А каким пошляком я покажусь себе через год-другой?

Компьютер мелодично зазвенел: в почтовый ящик упало письмо. Может быть, это от Неё? Обычно она не баловала его перепиской, но вдруг? Влад по тянулся было к экрану, но, поколебавшись, убрал руку. У меня есть работа, сказал он себе. Мне надо закончить с рефератом, а потом ещё контрольная по алгебре. Аль-джебра… может быть, всё-таки взять ещё и арабский? Ника, кажется, довольна. Интересный язык. Будем посылать друг другу газеллы. Или как их там? По крайней мере, моя поэтическая глухота не будет до такой степени бросаться в глаза.

Он ещё немного помучился, потом, проклиная себя, кликнул по почтовому ящику.

Письмо было от Виктории.

«Владик», — писала она. У него защемило сердце от мысли, сколько раз она меняла окончание в этом коротком слове из пяти букв, как она колебалась, мучи тельно выбирая между официальностью и фамильярностью. Она сама не выносила фамильярости, и не позволяла называть себя иначе как Викторией, пока он не показал Ей королевский профиль на золотом соверене, после чего Она согласилась на грецизированную Нику, но это только между нами, только между нами, как же я всё-таки её люблю, о, если бы это была бумага, я целовал бы её письмо, это распущенность чувств, хуже того — сублимация, дешёвая сублимация по Фрейду. Духовность как невозможность телесного обладания. Какая гадость, я безнадёжный пошляк, post-lost, набоковщина, псевдоэрудиция, как это было у Вальдора про бессмысленность и неумолимость цепочки ассоциаций? Бессмысленный и беспощадный, ага. Разгадкой яв ляется слово «бунт». Бунт паралитика, ага. Он посмотрел на свои неподвижные ноги, укутанные пледом. Вот я опять думаю о себе, а не о Ней. Я эгоцен трик, даже в любви. Эгоцентричный ребёнок. Неумение отдать себя другому, неумение и нежелание, рефлексия — только маска, за которой скрывается всё то же самое, человеческое, слишком человеческое… Фу. Немедленно прекратить истерику.

Влад ещё раз тронул экран, и письмо раскрылось.

*** Ника писала в своей обычной манере. «Владик, мы похожи, как две зверюшки, бежавшие из звериного круга, и нас разделяет та же вода. Кстати, ты не задумывался о том, что тетраграмматон раскрывается как фигура вида предикат1-субъект = предикат2- субъект? Йод и ве соответствуют каче ствам, равно приложимым к хэ. Или наоборот. N.»

Владим стёр письмо (Виктория не хотела, чтобы её письма сохранялись на школьных машинах), и задумался. Так, в начале детский код: бежать из Зо диака — значит, отсутствовать в нём. Куда из него можно бежать? Очевидно, в другую магическую систему, не в линнеевский же словарь… Тетраграмма тон. Кольцо. ROTA. Ага, Тарот. Цыганская колода. Звери старших арканов Таро минус четыре апокалиптических, которые есть в Зодиаке… получаются волк и собака. Час между волком и собакой, предрассветное время. Французская идиома — когда пастух не может отличить собаку от волка. Франция? Не похоже. Ника не любит эту культуру.

Ника. Виктория. Гордая, жестокая, неприступная Виктория. В белом шёлковом капюшоне, которым она покрывала свою лысую голову. Однажды он попытался прикоснуться к нему — она опрокинула его вместе с коляской, и потом смотрела, как он ползает по полу, пытаясь подняться. Когда прибежали санитары, она и не подумала сделать вид, что хотела помочь. За это ей снизили все оценки за четверть на один балл. Она приняла это равнодушно: в кон це концов, это было справедливо. Она наказала его, и заплатила за это.

Хотя… если уж честно, тогда, беспомощно корчась у её ног, он чувствовал себя на своём месте. На своём настоящем месте.

Быть у её ног. Счастье, недоступное непосвящённым.

Восемнадцатый аркан. Arcanum — секрет. Очевидно, это значение предусмотрено. Тем более, название карты — «тайные враги». Ну да, наша перепис ка просматривается, мы все это знаем. Как и все наши действия. Нам не лгут, детям вообще нельзя лгать, а больным детям — тем более. За нами присмат ривают — постоянно, ежеминутно. Для нашей же пользы. Это очень обидно, но это правда. Во-первых, с каждым из нас в любой момент может что-то слу читься: здоровых здесь нет. Во-вторых, дети иногда делают глупости. Дети-инвалиды делают их реже, чем обычные дети, как утверждает статистика. Но они тоже их делают. Как Ашот. Ашот, кажется, был единственным, кому удалось вскрыть внутреннюю сеть интерната. Он воспользовался этим, чтобы пустить по своему видеоканалу старую запись. После чего аккуратно принял самолично составленную им смесь лекарств, которая быстро и безболезнен но переправила его на тот свет. В обнаруженной возле тела записке Ашот объяснил свой поступок тем обстоятельством, что профессор Тительбаум, кото рому он послал своё доказательство теоремы Морфи-Шапиро о крайнем значении, обнаружил в его опусе какую-то банальную ошибку. Как выяснилось несколько позже, ошибку допустил профессор Тительбаум.

Arcanum. Тайна. Какие у нас есть тайны? То, что мы с Ней любим друг друга? Да об этом знает весь интернат, включая нянечек и уборщиц. Что делать, время от времени такое случается, как говорит Натан Аркадьевич. К тому же это… безопасно. Я, слава богу, паралитик. Я не чувствую своих ног, а также всего, что между ними. И даже если Она захотела бы чего-то подобного… ей же нельзя, категорически нельзя, с её-то здоровьем, но, может быть, Она всё таки думает об этом… О господи, как я посмел. Какая гадость. Да что это со мной сегодня?

Быстренько взяли себя в руки, возвращаемся к нашим баранам. Вода, рак в воде… лебедь, щука. Не сюда, это ложный ход… Полная луна? Полнолуние?

Что может случиться в полнолуние? Тема оборотня, ликантроприя, превращение человека в волка. Значение аркана: смута, обман, сомнение, измена.

Нехорошо. Отложим. Что ещё? Вода. Видимо, имеется в виду колода, где волка и собаку разделяет вода. Имеется в виду что-то очень конкретное. Отло жим пока. Пойдём дальше. Взбираясь по ступеням аналогий… Кстати, когда я последний раз видел настоящие каменные ступени, а не эскалатор? Года в четыре, ещё до болезни. Тогда я был непослушным ребёнком, и всё время норовил убежать от мамы. Обычно я бегал в парк. Там росли каштаны… Здесь тоже есть парк. Два раза в неделю я там бываю на прогулке. Иногда — с Ней. Когда у неё есть время и желание, она меня катает… Он вспомнил о прозрачной тишине, о тихом шелесте шин по гравиевой дорожке, о Её руке в белой перчатке на металлическом поручне кресла, и у него перехватило ды хание.

*** — А у нас новость, — Натан Аркадьевич ловким движением курсора мышки достал из просматриваемой папки письмо. — Викуся наша, красна деви ца, добру молодцу Владу шлёт привет и самые тёплые пожелания.

— Думаете, она всё-таки решилась? — спросил Семён Игоревич, копаясь в портфеле с бумагами.

— Должно быть, не будь я педагог с тридцатилетним стажем… Ну что, посидим сегодня?

— Далеко там зашло?

— Обыкновенно.

— Ну что ж, посмотрим.

— Вызовите только Петрова.

— Сам придёт, чего человеку названивать. У него последний урок сейчас, пусть отдохнёт.

— Ох, нелёгкая эта работа. Из болота тащить идиота.

— Натанчик, не забудь… — Сёма, усё будет путём. Старый конь борозды не испортит.

*** …Что там дальше? Фигура речи. Риторическая фигура… имеется в виду фраза типа deutsche Sprache — schwere Sprache, два эпитета и один субъект, но ситель свойств. Очевидно, ещё и намёк на нас самих. Двойничество. Мы любим друг друга, но нас разделяет вода. Где забвенье навсегда. Символ подсо знания? Нет, не то. Йод-хе-ве-хе. Йод? Возможно, химия? А хэ тогда — водород или гелий, пока непонятно. В таком случае Ве — W — вольфрам? Соответ ствует качествам — образует соединения с водородом? Нет, конечно. «Равно приложимы… кстати… запуталась.» Может быть, равно неприложимы? То гда — инертный гелий. Гелий, «солнечный газ», Солнце… Или так: гелий — второй, йод — пятьдесят третий, вольфрам — семьдесят четвёртый элемент в таблице Менделеева. Числовая символика? Потом, потом… Так, что я знаю о вольфраме? Почти ничего. Твёрдый металл, крайне тугоплавкий, использу ется для создания режущих сплавов. Атомный вес — в районе 180… Нет, 183,85. Элементарные вещи забываю… Название переводится как «волчья пена».

Опять волки! Назван так из-за того, что «пожирает олово, как волк овцу». Кристаллы тунгстена… Это из учебника по истории химии… Проверить?

Владим потянулся к экрану, чтобы набрать строку для поиска в сети, потом махнул рукой. Я опять не успеваю за ней, подумал он. Там, где я ковыряюсь с отдельными нитями, она видит сплошную ткань. Помню, я сам пытался играть в её игры, писал ей такие же шарады — которые Она читала так же лег ко, как я читаю ленту новостей, и потом легко указывала мне на несбалансированность ассоциативного ряда, на неуместные смыслы, которые я туда не вкладывал, и я бросил эту игру, но Ей было важно, чтобы я оставался в ней, и я принял это, как я принимаю всё, что исходит от Неё… а ведь ей всего че тырнадцать. Что с нами будет дальше? Буду ли я Ей нужен… впрочем, я ей и сейчас не нужен. Хорошо — смогу ли я хотя бы забавлять Её? Допустит ли она меня служить Ей так, как я того хочу?

Ладно. Надо отвлечься на минуту-другую. Или на полчаса. Или на сколько нужно, чтобы подсознание проработало.

Владим вошёл во внутреннюю сеть интерната, потом вышел во внешние сети. Поискал материалы конференции по ГМ-анализу. Нашёл, скачал себе абстракты докладов. Ага, Юрий Зальц и Максим Селянин. Всё-таки успели послать тезисы. Он вспомнил, как Юрик, размахивая тростью (он принципи ально ходил с традиционной белой тросточкой, не пользуясь «пищалкой» и прочими приспособлениями для слабовидящих), шагал от стены к стене, на диктовывая компьютеру текст, а скрюченный сухоручка Макс держа в зубах «летучую мышь», быстро-быстро вносил поправки. Одно время Макс и Юра недолюбливали друг друга, поскольку каждый считал себя настоящим математиком «от бога», а другого — выскочкой и любителем. Натан Аркадьевич насилу заставил их сесть за ту работу по гиперкластерам. Работу они, впрочем, завалили, но с тех самых пор именно эта парочка составляет славу и гор дость математического класса интерната.

А ведь когда-то (три месяца назад, целую вечность!) я всерьёз интересовался ГМ-теорией. У меня были неплохие шансы на то, чтобы стать третьим по сле Макса и Юры. Или, уж если честно, рядом с Максом и Юрой. Тогда я написал свои «Замечания к вопросу о единственности натурального ряда», где продвинулся дальше Есенина-Вольпина и Лейбовича… Юра тогда сказал, что это красивый результат… Как давно всё это было. И как неинтересно. Теперь я живу совсем в другой эпохе. В эпохе царствования Виктории… Откуда-то выскочила и начала кривляться на экране реклама порносервера. Владим поморщился. Никакой цензуры или запретов просматривать те или иные материалы, конечно, не существовало («интеллектуал должен иметь доступ к любой информации, которая ему нужна» — говорил об этом На тан Аркадьевич), но список посещаемых каждым учеником серверов аккуратно вёлся в лог-файле, находящемся в общедоступном пользовании. Навер ное, эта дрянь, просочившаяся через сетевые фильтры, тоже будет отмечена. И завтра все интересующиеся узнают, что Владим Щенцов интересовался порнухой… брр. Хотя, вообще-то, это проблемы Вениамина Борисовича, который не настроил сетевые фильтры. Или это какая-то новая приблуда, специ ально заточенная так, чтобы просачиваться через всякие заглушки? В последнее время их стало многовато… В голове что-то щёлкнуло. Сетевые фильтры! В последние два месяца она ходила на курсы к Вень-Борисычу, и даже, кажется, что-то там делала… То есть… да, это возможно, но зачем?

Как там было? Волк и собака. Их разделяет вода. Он и Она, он здесь, а она на женской половине интерната. А вода — это сетевые фильтры.

Он подвинул кресло поближе. Рекламная клякса всё крутилась, плюясь розовыми брызгами. Он осторожно коснулся экрана, и на месте рекламы пока залось окошечко. Пароль. Нужен пароль.

Который зашифрован в письме.

Значит, тут есть ещё один уровень. Час между волком и собакой… Всё предыдущее указывает на немецкий язык — только на нём возможен намёк на вольфрам. Искомое — между Wolf и Hund. Его разделяет вода — Wasser. Может быть (Владим почувствовал, что он подбирается к разгадке), имеется в ви ду словарная статья? Какое-то слово между H и W. Вода его разделяет… Видимо, составное слово, содержащее в середине Wasser. Хотя не обязательно: там было сказано — «наоборот». Значит, наоборот. Если поменять их местами, они будут не равны. Скорее всего, там всего два слова. И Wasser — не второе, а именно первое. Второе… Собака. Псы Гекаты. Луна. И опять же, лунный аркан. Девственница. В последнее время Она читает всякие вещи по мифологии, я должен догадаться. Это где-то рядом, совсем близко… Йод. J после W?

А ведь есть и другое изображение того же аркана? Кажется, там была летящая женщина… Wasserjungfer! Стрекоза!

Он набрал это слово по-немецки. Ничего не произошло. Владим чертыхнулся и повторил то же самое по-русски. На экране появилось тёмное прямо угольное окошко. Через несколько секунд по нему побежали буквы.

*** — Привет.

— Здравствуй.

— Ты долго копался с этим паролем. Я подумала, что ты не сможешь прочитать письмо.

— Это было несложно. Я читал абстракты Юрика и Макса.

— Там нет ничего интересного. ГМ-анализ — тупиковое направление. Ты напрасно терял время.

— Я так не думаю.

— Ты и не можешь ничего думать по этому поводу, мальчишка. Ты не разбираешься в ГМ-анализе.

— Ты тоже.

— Мне достаточно ознакомиться с базисом теории, чтобы понять, перспективна она или нет. Тебе нужно разбираться, потому что ты мыслишь линей но, а не объёмно, как я. Не ври мне.

— Зачем ты меня вызвала?

— Сначала признай, что ты врёшь. Что ты ничего не понимаешь в ГМ-анализе, и плохо знаешь математику.

— Я плохо знаю математику, Ника. Что тебе нужно?

— Ты опять мне соврал. Ты неплохо разбираешься в математике, Владим, и не сомневаешься в этом. Ты просто не захотел со мной спорить. Тебе при ятнее подчиниться мне, чем настоять на своём, даже если ты прав. Мне не нужен такой человек рядом со мной.

— Ты занимаешься психологическим манипулированием, Ника, и сама это знаешь.

— Ну и что? Это ничего не меняет. Ты не должен поддаваться манипулированию, даже если это делаю я. Ты всегда должен быть самым лучшим. Иначе ты мне не нужен.

— Я тебя люблю.

— Это тебя не извиняет.

— Зачем ты вызывала меня таким способом?

— Наконец-то ты задал правильный вопрос, мальчишка. Я сделала дырку в фильтрах. То, о чём мы сейчас говорим, не отображается на сервере, не за писывается, в общем — никуда не идёт. К сожалению, я вынуждена довериться тебе.

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты совершил серьёзное нарушение режима.

— Что я должен сделать?

— Ты опять ведёшь себя как мальчишка. Если я сказала «серьёзное», значит, я имела в виду именно «серьёзное». Такое, за которое можно вылететь от сюда. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит. Ты настолько легкомысленно относишься к своей жизни, что готов сделать всё что угодно по первому сло ву другого человека? В таком случае ты кретин.

— Ника моя, ты не другой человек. Ты это Ты.

— Я другой человек, Владик. У меня своя жизнь. Кстати, я никогда не говорила, что люблю тебя. И даже если бы я это сказала, это ещё не повод немед ленно выполнять любые мои желания. Я бываю вздорной, капризной, глупой. Во всяком случае, ты должен быть к этому готов. Ты не готов. Я сожалею, что обратилась к тебе.

— Ника, перестань меня воспитывать. Тебе это, кажется, доставляет удовольствие?

— Почему я должна перестать? Я люблю доминировать. Воспитывать, наказывать. И никогда не упускаю такую возможность. Для тебя это не новость, Владик.

— Ты опять за своё. Объясни, что тебе нужно.

— Хорошо. Но тебе придётся сделать то, что я скажу.

— Я подумаю.

— Ты подумаешь о том, как ты это сделаешь, мальчик. Потому что мне это действительно очень нужно… *** Натан Аркадьевич оторвался от экрана, и потянулся к открытой пачке «Парламента». Закурил. Где-то под потолком заскулила вытяжка.

— Хорошо она его ломает, — нарушил тишину Семён Игоревич. — Немножко в лоб, но тут так и надо… — Тоже мне, — буркнул Вениамин Борисович, продолжая смотреть на экран. — Психология на троечку. Парень, кстати, неплохо держится. Просто у него партия такая, заранее проигрышная. Тут уж держись, не держись, а всё одно к одному ложится.

— В том-то вся и наука, — Семён Игоревич, прищурившись, посмотрел на собеседника. — Поставить человека в заранее проигрышное положение.

— Вот как у них сейчас, ага, — заметил Натан, выпуская в воздух новую струйку дыма. Вытяжка опять загудела, перемалывая воздух.

— Мы всё-таки играем за них, — обиженно заметил Вениамин Борисович. — Пусть даже они так не думают. Кстати, эта дырка в фильтрах очень остро умно сделана. Я бы ни за что не догадался.

— А не надо догадываться. Доверяй, но проверяй, — Семён Игоревич хихикнул. — Да, забавная девчонка эта, как её… Виктория Бунак. Очень объёмное мышление, но не в ущерб логике. И своеобразный такой склад психики.

— Н-да, хороша кралечка. Пошлифовать — алмазно будет, — откликнулся Аркадьевич, затягиваясь.

— Ну как сказать… Я бы всё-таки не переоценивал… Кстати, что у неё?

— Ходячая. Плохо слышит. Левый глаз… носит сложные очки. Аллергия на всё что можно и нельзя, на коже какая-то гадость, типа экземы. Лысенькая.

С костями у неё плохо, носит железный корсет. И кое-что ещё, и кое-что другое. Как у всех наших девочек.

— Понятно. Невидимые миру слёзы. Корсет — очень миленько. Чего она там от него хочет?

— Чтобы он влез на наш медицинский сервер и изменил там кое-какие вещи. Это тянет на исключение.


— Чьё?

— Его, конечно. Она только откроет ему доступ. Что является серьёзным нарушением наших правил, но всё-таки за это мы не выгоняем. А вот он… — И она его вот так подставляет? А он что?

— Страдает и подчиняется.

— Вот стерва.

— А кем она ещё может быть, при таком-то психотипе?

— Ну так что, выгоняем парня?

— А то как же. Натан Аркадьевич, вы документ подготовили об отчислении? Владим Щенцов, четырнадцать лет, личный идентификационный номер один-один-девять… как там дальше?

— В компьютере всё, батенька. Всё в компьютере, как на ладошечке. Ешь его с кашей, да и всё тут.

— Ну так уж и с кашей… — Я говорю о формальной стороне вопроса… — Как говорили некогда в славном городе Одессе, я с вас удивляюсь. Да нешто мы здесь формалисты какие?

*** — Ника, я не могу… — Я много раз демонстрировала тебе, что я умнее тебя. Ты научился мне доверять. Доверься мне и на этот раз. Я требую.

— Ты умнее меня, Ника. Но не умнее наших врачей. Ты понимаешь, что изменение состава лекарств может тебя убить?

— Да, я понимаю. И хочу, чтобы состав был изменён.

— Ника. Мы все тут больны. Неизлечимо. Ты же не надеешься?

— На что? Стать здоровой? Нет, разумеется. Но кое-что поправить можно. Владик, я изучила всю основную литературу, касающуюся моих болезней. Я также изучила те средства, которыми меня пичкают местные лекаришки. И кое-что нашла. Это мелочь, но она для меня важна. Та смесь лекарств, кото рая мне назначена, имеет ряд побочных эффектов. В частности, выпадение волос. В детстве, когда я была здоровой, у меня были золотистые волосы, очень красивые. Мама делала мне косичку, а я любила хвостики. Я хочу назад свои волосы.

— Любое изменение лекарственной смеси ведёт к непредсказуемым эффектам.

— Отговорка глупцов. Для тебя, может быть, эти эффекты непредсказуемы. Для меня нет.

— Ты обращалась с этим в медблок?

— Разумеется, нет, кретин. Тогда я должна была бы признаться, что залезла на их сервер. К тому же они меня не послушают.

— Почему?

— Они считают нас детьми. Талантливыми, да, но детьми.

— Ника, если у тебя получится, то что?

— Ты хочешь сказать, что они это увидят? Да, конечно. У меня начнут расти волосы, это будет заметно. Но победителей не судят. Я обнаружила их про фессиональную ошибку. Насколько я знаю, это может вызывать скандал. Они не захотят скандала, и оставят мне мои волосы. И не исключат.

— Почему ты хочешь, чтобы это сделал я?

— Потому что, скорее всего, тебя засекут. Изменение содержимого медицинской базы — это почти преступление. Того, кто это сделал, исключат из школы. Я не хочу быть исключённой. У меня есть будущее. Например, в психологии. Я не хочу потерять своё будущее, Владим.

— Ты жертвуешь мной?

— Да. Правда, есть маленький шанс, что всё пройдёт гладко, но я бы на твоём месте на это не рассчитывала.

— Твои волосы тебе дороже, чем я?

— Конечно. Мои волосы — это часть меня. Ты — нет.

— Почему ты думаешь, что я сделаю это?

— Потому что ты этого хочешь. Пожертвовать собой ради меня. Я знаю, что это так. Я сама воспитала в тебе это желание.

— Если меня выгонят, я не закончу образование. И надежды на работу у меня не будет.

— Да. Тебе придётся существовать на социальное пособие. Если за три года, которые мне остались до окончания школы, ты не потеряешь формы, я, возможно, возьму тебя на работу к себе. Ты осведомлён о моих планах. Не обольщайся: маловероятно, что ты не опустишься за это время. Ты не самый лучший.

— Возможно.

— Я хочу, чтобы ты всё знал. Я не люблю тебя. Да, я никогда не говорила тебе этого вот так, открыто и честно. Но ты ведь всегда это чувствовал, не правда ли? И ты был согласен на меньшее. Тебя устраивало, что я позволяю тебе себя любить. Какое-то время ты был даже счастлив. Пришло время рас плачиваться за своё счастье, мальчишка.

— Мне нравится, когда ты называешь меня мальчишкой.

— Конечно. Тебе нравится быть мягким, податливым, доминируемым. Тонко чувствующим. Слабым, короче говоря. Всё, у меня больше нет времени.

Да или нет?

— Давай коды базы.

— Ты меня разочаровал. Я надеялась, что ты всё-таки откажешь мне. Найдёшь в себе силы послать меня подальше. Но это значило бы отказаться от меня самому, а не быть отвергнутым, не так ли?

— Нет. Я делаю это, потому что я люблю Тебя.

— Вздор. Ты ничего не понимаешь в психологии, Владик. Такой человек, как ты, ни за что не откажется от любимого им типа страдания. Тебе нравит ся любить, быть отвергнутым, и хранить верность. И думать, что отвергнувший всё-таки любит тебя. Или хотя бы начнёт уважать за его муки. Обычный набор глупостей, знаю его наизусть. Открой окно доступа к общей базе интерната.

— Сделал.

— Теперь нажми на кнопку «административный доступ».

— Да.

— Что ты видишь?

— Она требует код доступа.

— Ничего не пиши туда! Сейчас я перехвачу управление.

— Ты долго.

— Жди.

— Я жду.

— Жди.

— Ну?

— Не нукай. Вот. Теперь просто нажми ввод.

— Опять хочет код доступа.

— Снова ввод.

— Что теперь?

— Что ты видишь?

— Ничего пока.

— Идёт проверка целостности базы. Жди… *** — Что он там?

— Ай-ай-ай, Викуся, как нехорошо ты делаешь! Что это ты подсунула бедному влюблённому мальчику?

— То самое и подсунула. Прав ты был, Аркадьевич.

— Ну дык! Я в таких случаях говорю… — Она всегда может сослаться на то, что просто ошиблась.

— Ну да. А мы её за ушко да на солнышко.

— Она знает. Но на самом деле её это не интересует. На самом деле она хочет… — Понимаю, понимаю… Натан Аркадьевич! Может, брать их?

— Ну, давай. Высылай своих архаровцев. Пусть привезут сюда голубчика тёпленьким. И побыстрее. Мало ли что.

— Да всё нормально будет.

— А её просто вызови.

— Придёт?

— Куда денется? Придёт, голуба. Ещё и рыдать тут будет.

— Уверен?

— Ну, не то чтобы уверен. Но чует моё сердце — без сырости тут не обойдётся.

*** Единственное, чего Владиму никак не удавалось — это изобразить удивление. Когда открылась дверь, руки санитаров взялись за спинку коляски, и по везли его в директорское крыло, он уже успел закрыть канал связи с медицинской базой. Разумеется, кое-что можно восстановить, но это потребует вре мени и усилий.

Или они следили за нами с самого начала? Скорее всего, да. Ухищрения Виктории в лучшем случае помогли выгадать час-другой. И совершенно на прасно. Он успел внести изменения в базу. Но у Ники так и не будет своих волос — во всяком случае, до окончания школы. Потому что они сейчас всё вос становят прежнюю номенклатуру назначенных лекарств, и соответствующие тому дозировки.

Может быть, это и к лучшему.

Интересно, сможет ли он из пособия оплачивать доступ в сеть? В таком случае, он смог бы связаться с Юриком, а тот мог бы помочь с текстами курсов.

Особенно с математикой. Не стоит терять времени даром… Он думал о ГМ-анализе, когда его кресло вкатили в кабинет Натана Аркадьевича.

В директорской были все: сам Натан Аркадьевич, Петров, и даже Вень-Борисыч сидел на том же самом месте, что и всегда, перелистывая какие-то бу мажки.

Санитары довезли его коляску до середины ковра, и отправились проветриваться в коридор.

— Ну что ж, молодой человек, — начал Аркадьевич. — Вы истерик тут закатывать не будете? Очень, знаете ли, не хотелось бы.

— Не буду, — ответил Влад, пытаясь улыбнуться. Улыбка получилась неубедительная.

— И партизана на допросе изображать тоже не нужно. Чистосердечное признание облегчает участь. Есть такая предками данная мудрость народная… В этот момент в комнату вошла Она.

Он не увидел её лица: капюшон был надвинут на лоб.

— А вот с вами, барышня, у нас будет разговор серьёзный. Нехорошо-с, да. Экую вы гадкую штуку учинили над молодым человеком.

— Не паясничайте, Натан Аркадьевич, — презрительно бросила Ника. — Мы взрослые люди. Уголовное дело на меня уже заведено? Имейте в виду — я ничего не намерена признавать. С этого момента мы будем общаться только через моего адвоката.

— Какой адвокат, какое дело? — вскинулся было Влад, но Она посмотрела на него так, что он съёжился.

— Обыкновенное дельце-с. Попытка покушения на жизнь и здоровье, — Натан Аркадьевич решительно не желал менять тон. — Вот ты тут сидишь и думаешь, что твоя любимая Викуся тобой пожертвовала. Но ещё не знаешь, до какой степени ты прав. А может, нам Викуся сама всё расскажет?

— С этого момента мы будем общаться только через моего адвоката, — равнодушно повторила Виктория.

— Ух ты какая цаца. Ну и не надо, — легко согласился Натан Аркадьевич. — Ты хоть посмотрел, чьи файлы ты правил? — обратился он к Владу.

— Её, — пожал плечами Владим, всё пытаясь сосредоточиться на происходящем. Дознание шло как-то не так, как он ожидал. И куда-то не туда.

— Ну и осёл ты, братец! — Натан Аркадьевич хихикнул, потом подавил смешок и взглянул строго. — Она дала тебе базу другого человека. И измене ния, которые она внесла в состав назначенных ему укольчиков, примочек и притираний, были как раз такие, чтобы он через пару недель тихо отдал бы богу душу… Это попытка убийства, Владим. Я не шучу.

Директор говорил ещё что-то, но Владим окончательно перестал понимать, что происходит. Всё как-то поплыло перед глазами, а потом он сообразил, что это — самый банальный обморок, успел подумать о том, как это пошло, и, наконец, потерял сознание.

*** — Ну как вы себя чувствуете, товарищ нарушитель? — Натан Аркадьевич стоял рядом и брызгал на него водой. — Экая у вас тонкость чувств. Больше не будете глазки этак закатывать? Повод-то найдётся.


Владим сидел в кресле, вцепившись в поручни, и изо всех сил пытался казаться адекватным.

— Ну что ж, продолжим. А знаете ли, кого именно ваша барышня наметила в жертвы? Одного несчастного парализованного мальчика, ей хорошего знакомого. Казалось бы, зачем? А между тем, причина очень смешная. Видишь ли, барышня увлекается психологией. Психология же, в отличие от мате матики, наука практическая. Вот она и начала ставить всякие опыты над ближними. В частности, влюбила в себя этого самого мальчика. Довольно ба нальным способом, кстати. У мальчика были лёгкие мазохистские наклонности, которые наша талантливая барышня в нём разглядела. И, под видом дру жеского участия… ай-ай-ай, — директор интерната покачал головой. — Но это было бы полбеды. Знаешь, чем психология отличается от квантовой физи ки? В квантовой физике наблюдатель влияет на наблюдаемое. А в психологии имеет место и обратный эффект — влияние наблюдаемого на наблюдателя.

Короче, эта самоуверенная дурочка влюбилась. Сама. По-настоящему. В объект своих экспериментов, разумеется.

— Любимых всегда убивают, так повелось в веках, — процитировал Петров. — Оскар Уальд. Там у него, правда, мужик бабу зарезал.

— Я никогда не любила его, — Ника, наконец, нарушила молчание. — Сегодня я ему это сказала, — голос её подозрительно дрогнул.

— Не надо только слёз, — тут же отреагировал Натан Аркадьевич. — Вениамин Борисович, дайте этой дуре чего-нибудь попить… А мы продолжим. В общем, она влюбилась. И, осознав, что избавиться от своих чувств не может, решила избавиться от объекта этих чувств. Причём — его же собственными руками. Типичная логика молодого интеллектуала. Ты правил свою собственную медицинскую карту, Владим, — закончил он.

— Ну, конечно, — загудел Вениамин Борисович, — в глубине души она рассчитывала на провал своей затеи. Ей, понимаешь, хотелось быть по-настоя щему наказанной. Что есть, в свою очередь, форма символической самоотдачи любимому, и так далее по учебнику. Любовь-наказание-прощение… что там ещё? Короче, морковь всякая вперемешку с леди Макбет.

— Леди была по другой части.

— Неважно. Что будем делать с этой дурой?

— Как что? Накажем. Владика исключим из интерната, благо есть за что. А её оставим. Пусть учится дальше. На три балла снизим ей оценки в полуго дии, и на балл — годовые.

— Ну да. Нечего тут. Всё, пошла отсюда, цаца.

*** — Ну что, очухался, парень?

Влад в очередной раз попытался сконцентрироваться на происходящем. У него перед глазами всё ещё стояла предыдущая сцена — когда Виктория с от кинутым капюшоном ползала перед его креслом, и, рыдая, пыталась целовать его ноги. Это было так неожиданно и так противно, что он вздохнул с об легчением, когда санитары буквально выкинули её из кабинета.

— Не горюй, мы тебя так просто не оставим. Та статья про натуральный ряд была ничего. Не теряй контактов с ребятами. Если очень постараешься, то после окончания они тебя возьмут. Не увлекайся только особенно этим… жизнью на природе. Хотя ты парень уже сформировавшийся, так что вряд ли те бе это грозит. По девкам ты, после этой истории, вряд ли сразу побежишь… Влад, наконец, нашёл в себе силы прервать эту самодовольную болтовню.

— В самом деле, прекратите паясничать, Натан Аркадьевич. Вы прекрасно знаете, что ни по каким девкам я бегать не способен. Физически. Я даже не знаю, каким образом я смогу покинуть здание интерната. Кресло ведь казённое?

— Ах, да, это… — махнул рукой Натан Аркадьевич. — Семён Игоревич, позвоните медикусам вашим. Пусть распакуют парня. Эх, ему бы ещё пару лет… Ну да как сложилось — так сложилось. А пока… — он нажал на столе кнопку вызова.

Санитары ввалились из коридора, шутливо переругиваясь.

— Отвезите этого орла в третий блок. И приготовьте всё для распаковки. Позовите Протасова, пусть сам сделает. Если спит — растолкайте.

*** — Ну-с, молодой человек, это у нас будет последняя лекция по педагогике, — Натан Аркадьевич расхаживал по медблоку, комкая в левой руке так и не надетый бумажный халат. Время от времени он тянулся к карману, где лежала пачка «Парламента», и каждый раз с виноватым видом отдёргивал руку.

Курить в блоке запрещалось.

Влад лежал под капельницей, закусив губу, и мужественно старался не заорать.

— Что, ножки болят? Ещё бы… Десять лет ничего не чувствовали, а тут экстренная распаковка. Каждый нерв гудит… Кстати, первая эрекция тоже бу дет болезненной, ты не пугайся… а вот и она, — простыня, покрывающая тело Владима, встала колом. — Ничего-ничего, вдох-выдох, вдох-выдох. Всё нор мально? — обратился он к сидящему у приборной доски высокому врачу в белом халате. Тот молча кивнул, и снова уткнулся взглядом в свои экранчики.

— Зачем? — наконец, выдавил из себя Влад.

На одном из экранов что-то вспыхнуло.

— Ого, это у нас такой импульс умственной активности? — пошутил директор.

— Нет, это яички размораживаются, — серьёзно ответил врач. — Фигово ему, это как сапогом по тому самому месту… Ничего, ничего. Девкам тоже пер вый раз больно бывает.

Влад замычал, прикусив губу.

— Начнём с начала, — Натан Аркадьевич положил, наконец, смятых халат на стул, и зашагал туда-сюда, заложив руки за спину. — Наш интернат, в некотором роде, экспериментальный. Существует он на частные пожертвования, ты это знаешь. На самом деле пожертвования не совсем частные… но тс-с, я этого не говорил. По официальной версии, сюда берут детишек трёх-четырёх лет с имеющимися или намечающимися физическими дефектами.

При этом, как ты уже догадался, вы все здоровы. Инвалидами вас делаем мы. На время, конечно. Ты как сюда попал?

— Мама… — Понятно, мать отдала. Потому что в федеральной клинике ей сказали, что у ребёнка что-то страшное-неизлечимое, и всю оставшуюся жизнь будет ездить в инвалидном кресле. Мама, конечно, сначала бросилась тебя врачевать… но ей вовремя промыли мозги насчёт вреда знахарства и самолечения.

И вовремя предожили хорошую бесплатную клинику. Уж если там не помогут, то никто не поможет. Кто бы не согласился? Там-то тебя и запаковали в па ралитика. А потом отправили сюда.

Натан Аркадьевич помолчал.

— Теперь, уж прости, я отвлекусь от конкретики. Если бы тут была твоя Вика, она бы сразу всё просекла. Тебе хотя бы известно понятие отрицательно го опыта?

— Ну да, — разговор пошёл о понятных вещах, и Владим почувствовал себя несколько лучше. — Положительный опыт обогащает человеческие воз можности. Например, если я научусь играть на скрипке, я буду уметь играть на скрипке. Отрицательный опыт — то, что возможности сужает. Антиобу чающий опыт. Например, опыт наказания, травмы… — Во-во. Весть вопрос в том, какой опыт считать положительным, а какой — отрицательным. Например, очень многие виды опыта, которые считают ся естественными и необходимыми для человека, в каком-то смысле отрицательны… Например, опыт получения удовольствия. Ты знаешь физиологиче ский механизм?

— Ну конечно. В некоторых ситуациях вырабатываются эндорфины, от концентрации которых зависит… ой… — Что там у него?

— Отходят ступни и пальцы ног, — пояснил врач.

— Больно ему? Может, вколоть что-нибудь?

— Да не надо. Он же десять лет ног под собой не чуял. В буквальном смысле слова. Так что теперь уж пусть привыкает.

— Ну ладно, смотри… Итак, существует несколько типов эндорфиновых цепочек. Есть простейшие — например, утоление сильного голода или жажды всегда переживается как удовольствие. Или секс. Пусть от гениталий до мозга довольно-таки короткий. Но на самом деле существует куда больше типов таких зависимостей. К тому же они конкурируют друг с другом. Среди них, однако, есть одна связка, особенно для нас интересная. Это положительная об ратная связь между повышенной активностью коры головного мозга и эндорфиновым фоном. Можно назвать это «удовольствием от мышления». В зача точном виде оно есть у животных. Даже любопытная кошка испытывает что-то подобное. У людей, однако, эта связка имеет особое значение. Собственно говоря, именно она делает человека действительно разумным существом. Думать может и собака. Человек — это существо, которое любит думать. Вот в чём весь фокус.

Владим не выдержал и заорал в голос.

— О, это кости пошли оттаивать… — отозвался доктор. — Сейчас немножко подморозим… Он переключил что-то на пульте. Через несколько секунд Влад нашёл в себе силы замолчать, а потом даже вымученно улыбнулся.

— Ну, ну, не строй из себя страдальца. Сейчас тебе уже совсем хорошо… Вот через полчасика опять начнёт болеть, ты уж тогда потерпи, — отреагиро вал директор. — Так ты меня слушаешь?

Влад кивнул.

— Например, проблема умственно неполноценных детей. Такое бывает даже без явных дефектов мозга. Я этим занимался ещё до интерната. Так вот, основная проблема с ними не в том, что они не могут думать. А в том, что они этого не хотят… Лежи, не дёргайся. Но ведь на этот вопрос можно посмот реть шире. В конце концов, не так уж много людей любят напрягать мозговые извилины. Почему, собственно?

Натан Аркадьевич выдержал эффектную паузу.

— Вот тут-то мы и возвращаемся к понятию отрицательного опыта. Все дети гениальны, это знает любой хороший педагог. Почему же из них получа ются уроды и идиоты? Почему трёхлетний ребёнок интересуется всем на свете, а пятнадцатилетний — ничем, кроме пива, девок, и компьютерных игру шек, и компании таких же, как он, раздоблаев? Что мешает ему проводить ночи напролёт в обнимку с учебником по дифференциальным уравнениям?

Исключим пока из рассмотрения всякие материальные причины, типа необходимости зарабатывать себе на жизнь. Итак, в чём дело? Отвечаю: в том, что связка «мышление — удовольствие» перебивается другими, конкурирующими. Например, удовольствием от агрессии. Ударить кого-нибудь — это прият но. Адреналин тоже конвертируется в эндорфины. Впрочем, подчинение тоже может быть приятным. Ещё приятнее стайные ощущения, свойственные человеку как коллективному виду. Быть в толпе, быть с толпой — это очень древнее… Про алкоголь, наркотики, и прочую хрень я даже и не говорю. Но не только это, конечно. Все сильные физиологические и околофизиологические эмоции легко перебивают тонкое удовольствие от удовлетворения соб ственной любознательности. Ну а половое созревание вообще всё накрывает медным тазом… Какой из этого следует вывод?

— Опыт нормального детства является отрицательным, — выдавил из себя Влад. Он уже всё понял, и подыскивал контраргументы.

— Бери уж шире — опыт так называемой нормальной жизни является отрицательным, — ответил директор. Но ты прав: детский опыт — самый важ ный. Основные вещи всё-таки закладываются до двадцати лет… Выходом из положения является изоляция ребёнка. Однако, тут есть своя закавыка. Во первых, сами по себе желания никуда не деваются. Он всё равно хочет бегать, драться, его интересует, что там у девочек под юбкой… Во-вторых, умный ребёнок быстро понимает, что взрослые сознательно препятствуют удовлетворению его желаний, и начинает их ненавидеть. И эта ненависть весьма лег ко распространяется на весь процесс обучения, и всё что с ним связано. В-третьих, изолированный ребёнок лишается крайне ценного опыта существова ния в коллективе… — Понятно, — Владим опять ощутил приближение эрекции, и сжал зубы.

— Но ведь изоляция бывает не только внешней, но и внутренней. Интересен в связи с этим опыт физически ущербных детей. Иногда они здорово опе режают своих сверстников по уровню развития. Не потому, что они умнее, а потому, что они лишены тех удовольствий, которыми наслаждаются здоро вые. Даже пива попить — и то врачи запрещают. Единственная отрада — книжки и компьютер. Однако, из инвалидов редко вырастают по-настоящему талантливые люди. Потому что где-то после окончания пубертатного периода опыт инвалидности становится отрицательным. Для того, чтобы реализо вать свои знания и способности, надо успешно функционировать в рамках существующего общества, конкурировать, и так далее. Желание-то у них есть, а физические возможности подводят. Грубо говоря, здоровье не позволяет развернуться. Некоторые выбираются, но какой ценой… Так что ездить на крес ле-каталке хорошо, да в меру. Лучше, чтобы после определённого возраста все хвори чудесным образом исчезали. Ну, так ведь на то и современная меди цина, чтобы творить чудеса. Можно я всё-таки закурю? — умоляюще обратился он к доктору. Тот покачал головой.

— Какие всё же садисты эти медикусы… Остальное ты можешь додумать самостоятельно, не ошибёшься. Разумеется, виды физических дефектов мы подбираем, исходя из психотипа и личных склонностей учеников. Например… — Вика… была бы симпатичная? — перебил его Влад.

— Очень, — вздохнул директор. — Мы уж постарались её изуродовать как только могли. Ну, и отключили генитальную чувствительность. А так она очень красивая. И очень, э-э, секси. Если ещё учесть известную извращённость её психики… Думаю, что к этому возрасту её или зарезали бы, или она сей час ходила бы, увешанная бриллиантами, как новогодняя ёлка, и доламывала жизнь очередного богатого мужика. В любом случае ничего хорошего. Да ты за неё не беспокойся. Выйдет она отсюда раскрасавицей. С нежной белой кожей и косой до попы. И с так называемой интимной жизнью, — он скор чил гримасу, — у неё будет всё в порядке. Просто это не будет главным её занятием. Надеюсь только, она не увлечётся неофрейдизмом, он сейчас опять в моде. Гуманитарный склад ума, блин. Она тебя, кстати, искать будет, — добавил он.

— Я этого не хочу, — сказал Влад, попутно удивившись тому, что это было правдой. Он действительно больше не хотел этого… всего того, что было свя зано с Никой, и с этой сладкой болью.

— Вот, кстати, ещё одна паразитная эндорфиновая связь, — менторским тоном сообщил директор, откровенно за Владом наблюдавший. — Ты понима ешь, о чём я?

Владим кивнул. Ему было стыдно.

— К сожалению, наши методы тоже не идеальны. Поэтому мы тебя и убираем отсюда, собственно… Аттестат ты получишь, уж извини, неполный. Всё таки два года осталось, как-никак. Ну да ничего, перебьёшься. Да, ещё. Вот это от нас подарок.

Он протянул Владу какую-то жёлтую книжечку.

— Билеты в хороший спортзал. Качать мышцы надо правильно. Там наши тренера, они всю специфику знают. И последнее: у тебя на счету есть немно го денег. Если жить в Москве, хватит месяца на два скромной жизни. За это время, уж будь любезен, поступи куда-нибудь, где дают приличную стипен дию. Сейчас не сезон, конечно, но от нас обычно всех берут. В Университет не рекомендую — там тебе скучно будет, как в детском саду. Ладно, сам разбе рёшься. Поддерживай связь с ребятами… это я уже говорил. Про неразглашение особенностей нашего обучения ты, наверное, всё понял? И не спрашивай, что с тобой случится, если ты сболтнёшь лишнего. Ты мальчик сознательный, а у нас в стране, слава богу, не демократия какая-нибудь. Хотя где сейчас демократия? Ладно, лежи. Я к тебе ещё зайду. Не прощаюсь, — и он вышел, на ходу выпрастывая из кармана курево.

Врач подошёл, вытащил иглу из вены. Владим попытался лечь поудобнее. Кости ног ныли, в паху разливалась тягучая боль, но, в общем, это было сносно. Он попробовал согнуть ногу в колене, и, не рассчитав, сбросил с себя покрывало.

— Лежи, лежи, — врач накрыл его новой простынёй. — Не дёргайся. Ещё успеешь набегаться. Будешь эту свою коляску вспоминать, как рай небесный.

Может, тебе поспать? Я снотворного дам.

— Не надо, — подумав, сказал мальчик. — Мне бы что-нибудь почитать.

— Лёжа? Только глаза портить. Впрочем, такой момент… ладно уж. Чего тебе?

— Вы можете со своего компьютера распечатать файл? Мне нужны тезисы Зальца и Селянина в сборнике трудов тринадцатой московской математи ческой конференции по ГМ-анализу.

— Юры Зальца, что-ли? Это который слепой? Мы, кстати, собираемся ему зрения добавить. Ему, понимаешь ли, уже сложно усваивать столько инфор мации пальцами. Гениальный парень, но с ним надо осторожно… Тринадцатая… ге-эм… так и пишется? Сейчас поищу.

Он повернулся к компьютеру и набрал строку поиска.

Почва Посвящается Фрэнсису Фукуяме 5549 годИмператор Денгард залив на морщинистое лицо лесного царька. За годы службы былповидалуставшим. лоснящихся от наглости, хит до н. э. Восточный смотрел он их множество:

рых, деланно дружелюбных, озлобленных, угнетённых, злых, торжествующих, униженных. Этот просто — Садись. Я знаю, что ты хочешь сказать, — махнул рукой император.

— Ничто не укроется от твоей мудрости, Великий. Государь, мы просим тебя о милости, — сказал царёк. — Мы смиренно склоняемся перед тобой, что бы ты, Государь, дал нам свой суд и защиту, и признал нас своими должниками. Владыка, — царёк замялся, — могу ли я… — Спроси: что ты мне дашь? — Императору было скучно.

— Мне ничего не нужно, — торопливо сказал царёк. — Только имперское гражданство и права кредитора. Мне придётся жить в Столице… — То есть это ты хочешь жить в Столице, — Император зевнул.

— Да, хочу, — просто сказал царёк. — Что мне делать в лесах? Я достаточно отёсан, чтобы существовать в цивилизованном обществе. Скромные сред ства… — …которые у тебя есть. Ты ограбил своё племя, и приехал ко мне. Часть средств пойдёт в имперскую казну как залог за имперский кредит. Часть оста нется тебе. На это ты сможешь прожить в Столице года полтора-два, если не роскошествовать. Я дам тебе пять судов и владение на Побережье. И кредит твоему народу. Пятнадцать процентов годовых.

— Благодарю, Великий, — склонился царёк. Император понял, что он и не рассчитывал на большее. Те, другие, кто стоял на его месте, обычно хитрили, пытались льстить или торговаться. Этот последний оказался, по крайней мере, самым честным.

— И всё-таки, — император чуть подался вперёд. — Вы не были нам должны. Ваши племена неплохо организованы. Нам не особенно нужны ваши ле са. Почему вы отказались от независимости?

Дощатый пол качнулся.

— Кому она нужна, независимость? — Царёк горько усмехнулся. — Государство — это люди, а все толковые люди, которые у нас были, давно в импе рии. Мой младший брат владеет здесь торговой сетью по продаже листьев дерева хэ, и уже имеет имперское гражданство, деньги, поместье на Побережье и кой-какое имущество на Островах. Другие устроились не хуже. У нас остались безынициативные идиоты, годные только для сбора орехов, и плясок на празднике Предков. Наша экономика гибнет. Запасы серебра истощились, и я уже не могу делать подарки Совету Племён, чтобы подтвердить своё право на власть. Я хотел создать плантации грибов шуа, которые нигде больше не растут, кроме наших сырых лесов. Но никто не хочет давать деньги для веде ния бизнеса на неимперской территории. Никто не хочет иметь дела с людьми, живущими вдали от имперских дорог, имперских законов и имперских денег. Мы можем взять кредиты только у тебя. Разреши мне уйти, Великий Владыка.

— Ступай, — император махнул рукой. — Да, вот ещё что… Исключительное право поставок грибов шуа в Столицу. Сроком на пять лет. За это время ты успеешь раскрутиться.

— Я твой верный слуга, Владыка! — царёк отвесил низкий поклон, и в его глазах император впервые увидел нечто похожее на благодарность. Получив бумагу и трижды коснувшись губами имперской печати, он, слегка сгорбившись, попятился к выходу.

Император смотрел, как вместе с лесным царьком уходит в прошлое история мира.

— Это конец эпохи, а, может быть, и просто конец, — сказал император. — Вообще-то, теперь мне следовало бы упразднить собственную должность, не так ли?

Совет Кредиторов собрался в каюте Ицки Цаваны, личного колдуна императора. По старому обычаю, в императорской каюте серьезные дела не обсуж дались.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.