авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«АСТ, 2005 ISBN: 5-17-027461-0, 5-9660-0913-9 FB2: “traum ”, 06 July 2009, version 1.1 UUID: EF867EA3-6C7B-4BB8-89CA-913A1E9B65D5 PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 ...»

-- [ Страница 6 ] --

Каюта Цаваны была невелика, а мебели в ней вообще не было. Рассаживались кто на чём. Сам Денгард успел занять место в углу, на какой-то древней святыне в виде грубо обтёсанного деревянного ствола с неразборчивыми письменами на торце. Имперский Канцлер Вишэ ру'Дхорг удобно устроился на полу, связав ноги немыслимым узлом. Некогда Вишэ был Четвёртым Таном Семи Островов, потом — пленником Его Величества, потом — официальным заложником, потом удачливым негоциантом, а потом вошёл в круг ближайших приближёных императора и в Совет Кредиторов, но сохранил свои ста рые островные привычки. Старый, надменный аристократ-кредитор Деншун, чьё состояние восходило чуть ли не ко временам «Весеннего цветка», не имеющий никакой должности или официального титула (должность означала наёмную работу, а пятнать свои руки наёмным трудом, по мнению Ден шуна, было позволительно только должникам-простолюдинам), по общему мнению знающих его людей — самый дисциплинированный и работоспособ ный человек в Империи, устроился в подвесном гамаке с таким видом, будто это был по меньшей мере трон. У его ног удобно примостилась на полу оча ровательная вдова Мо, некогда хозяйка лучшего публичного дома в Ра-Нанге, а ныне имперский министр внутренних дел. И, наконец, сам хозяин каби нета, колдун Ицка Цавана, единственный человек в Совете, чья должность не покупалась и не продавалась, а передавалась по наследству: высокий, се дой, загорелый до черноты, в принципе не любил сидеть, и предпочитал стоять посреди комнаты, заведя руки за спину. На качку он не обращал никакого внимания: родившийся на корабле, он почти всю жизнь провёл в море.

— Я имею смелость полагать, что Их Величество не вполне право, — Деншун начал свою речь вычурно и манерно, что заставило императора насторо житься: старый лис в таких случаях заканчивал какой-нибудь колкостью.

— Как известно, сегодня было ликвидировано последнее формально независимое от империи государственное образование: лесное царство Чгангва.

Фактически, царь Путухимоту просто кинул свой добрый народ, в обмен на возможность спокойно жить вдали от соплеменников и заниматься торгов лей наркотическими грибами. Как я и предполагал четыре года назад. Что конкретно произошло? Мелкий царёк отдал нам трон и получил за это деньги.

За последние годы мы видели это десятки раз. И, в общем-то, для нас это ничего не меняет.

— Меняет, — заметил император. — Это было последнее независимое государство в мире. Теперь империя и планета — одно и то же.

— Остаётся выяснить, надолго ли, — мурлыкнула Мо.

— Вот именно. Это важный вопрос, не так ли? По крайней мере для меня, — улыбнулся Император.

— Это навсегда, — решительно заявил Вишэ ру'Дхорг. — Время независимых государств ушло в прошлое. Империя победила потому, что она меньше всего напоминала государство. С самого начала… — Это верно, — сказал император. — Это совершенно верно.

История империи началась с мятежа — первого и последнего за всё время её существования.

На пиратском судне «Весенний цветок», промыш лявшим у берегов Му, взбунтовалась команда, недовольная несправедливым (по всегдашнему мнению любых бунтовщиков) дележом добычи со свежеограбленного купеческого корабля. Покидав в море всех умевших обращаться с секстантом и астролябией, бравые пираты загрустили, обнаружив, что шансы на возвращение в гавань стремительно тают. Положение спас пленный купец, которого оставили в живых в надежде получить выкуп. Он что-то смыслил в морском деле, и сумел довести судно до Лемурии. Впрочем, вряд ли бы горе-мореходы куда-нибудь до плыли, если бы не странные способности колдуна Мбенгу Цаваны, личного раба покойного капитана «Весеннего цветка», который, оказывает ся, умел вызывать и прекращать морские бури. Так или иначе, «Цветок» добрался до побережья. К тому времени, однако, купец и колдун, ока завшиеся в буквальном смысле слова в одной лодке, успели понять, что беспошлинная торговля куда выгоднее разбоя, если взяться за дело с умом: перепродав через свои каналы награбленное пиратами и честно разделив прибыль, они предложили пиратам составить торговое парт нёрство. Через некоторое время на побережье Лемурии возникла фактория. После Великой Войны от этого места не осталось ничего, кроме кучки камней в ядовитых джунглях, покрывших континент. Руины, впрочем, никого не интересовали: имперцы не страдали излишней сенти ментальностью. Не страдали ею и их отдалённые предки. Быстро богатеющая фактория приобрела у Лемурии несколько малоценных остро вов, после чего быстро добилась формальной независимости, назвалась Торговым союзом, и занялась морской торговлей. Впрочем, торговцы не считали эту землю своей: настоящим домом для них были корабли — быстрая, подвижная флотилия, готовая в любой момент сняться с якоря и оставить за своей спиной неутихающую бурю, делающей невозможной никакую погоню.

Фактория просуществовала до начала первого конфликта между Атлантидой и Му, известного в истории покойной Атлантиды как битва при Аингунге, в истории покойной Лемурии — как Катастрофа, а в имперской истории — как период Сверхприбыли. Скупленного за бесценок у вторгшихся в Лемурию атлантов имущества, перепроданного в земле Орх и на Семи Островах, хватило на финансирование серьезных разрабо ток в области вооружений, особенно — нового по тем временам огнестрельного оружия. Потом последовал контрудар Му, известный в исто рии покойной Лемурии как Возмездие, в истории покойной Атлантиды — как битва при Оук-хэ, а в имперской истории — как Второй период Сверхприбыли. Решающую роль в этих событиях сыграли военные секреты, по мнению историков Атлантиды украденные агентами торговой колонии и перепроданные Му, по мнению историков Лемурии — созданные колдунами Му самостоятельно, а по мнению имперских истори ков — разработанные на островах Торгового союза и проданные Лемурии, поскольку Му предложила больше. Мнение имперских историков бы ло правильным, поскольку, по имперской поговорке, ложь не экономична. Тем не менее атланты сочли себя оскорблёнными, и устроили кара тельную экспедицию на острова. Торговый Союз оскорблённым себя не счёл, но выставил карателям солидный счёт. Атланты, разумеется, ответили на подобную наглость ещё одной карательной экспедицией. Тогда, похоронив мёртвых, Союз объявил атлантам торговую блокаду, а для пущей убедительности закрыв стеной непрекращающегося шторма самую большую гавань атлантов. Через короткое время Атланти да была вынуждена пойти на переговоры и возмещение ущерба… — Давайте рассмотрим возможные вызовы. Внутренние вызовы, потому что внешних уже не осталось. — Канцлер чуть подался вперёд. — В чём при чина нашего успеха? Мы победили, потому что ни с кем не боролись. За всё время своего существования империя не вела ни одной крупной войны. Бря цающие оружием государства презирали нас за это — и проигрывали. Зато все покупали наше оружие и наши технологии, и занимали у нас деньги.

Cуществование империи было выгодно решительно всем, даже её номинальным противникам… На самом деле к морскому колдовству приходилось прибегать нечасто. Торговый бойкот сам по себе оказался крайне эффективным орудием давления. Маленькая наёмная армия Торгового Союза использовалась в основном для охраны судов, везущих товары. После нескольких столк новений и пираты, и каперы различных деспотий и империй поняли, что с Торговым Союзом шутки плохи. Однако, попытки втянуть купцов в Большую Политику (так называли различные цари, царьки, вожди племён, и прочая мелочь, свои попытки убить сколько-нибудь соседей и от нять у них немножко земли или золота) продолжались и до, и после провозглашения Торговым Советом доктрины Нейтралитета, запрещаю щей брать на себя какие бы то ни было союзнические обязательства. Зато все покупали у Торгового Союза его товары, а также — с двойной и тройной переплатой — товары врагов, которые было невозможно или постыдно купить непосредственно у них самих.

Однако, Торговый Союз никогда не стал бы Империей, если бы не один случай. Небольшое, но древнее государство с солидной историей, знавшее и времена величия, и, как следствие, падение, разорение, два завоевания, войну за независимость и несколько крестьянских восстаний, задол жало Торговому Союзу солидную сумму, и не имело никаких шансов на то, чтобы расплатиться. Как правило, за этим следовало занесение провинившегося государства в чёрный список: купцы покидали страну, зато оживлялись соседи, которые через короткое время и делили меж ду собой территорию и ресурсы банкрота. Однако, на сей раз дело повернулось иначе. Только что пришедший к власти правитель — Денгунг Третий — предложил купцам необычную сделку.

— Давайте так, — чернобородый Денгунг отхлебнул из дешёвого медного кубка сока кислицы. Вина он не пил: он слишком хорошо помнил, чем закончилось для его отца пристрастие к чёрным винам Семи Островов. Кисленький сок хорошо утолял жажду и не содержал хмельного.

— Мы все здесь деловые люди. Мне досталась страна без денег и с большими долгами. Вы прекрасно знаете, что выплатить эти долги мы не можем. Конечно, вы можете нас обанкротить, и мы умрём, но это не вернёт ваших денег. В таком случае почему бы не забрать за долги са му страну?

Купцы переглянулись. Денгунг снова поднёс к губам посудину с соком.

— Давайте так. Вы подумаете и решите, что вы будете делать. Но имейте в виду: если вы таки будете возвращать свои деньги, придётся сде лать ещё одно вложение. Страна в хорошем состоянии, её довело до банкротства бездарное правление моего дорогого папаши. Налоги, чинов ники, порча монеты, ну и всё как везде. С этим всё равно надо что-то решать. Я предлагаю… Условия были подписаны через неделю. Империя Деншаар (так называлась страна) становилась собственностью Торгового Союза. Управление переходило к Совету Кредиторов, состоявшего из купцов, имевших серьезные финансовые претензии к Деншаару. Бывший Правитель Деншаара Денгунг Третий был нанят Советом Кредиторов как консультант по вопросам управления, с правом последующего вхождения в Совет через десять лет при условии успешной работы. Работа заключалась в основном в ликвидации всего и вся. Ликвидации подлежали армия, чиновниче ство, земельное дворянство с его правами и привелегиями, рабство и подневольный труд, государственная казна, священный трон правителя, официальный культ бога Дентрангра, герб, гимн, название (сохранено было лишь слово «империя», и то исключительно ради того, чтобы хоть как-то называть подконтрольную Торговому Союзу территорию). Ликвидировалась и чеканка монеты: на территории империи разре шалось хождение любых денег, лишь бы продавец и покупатель могли сговориться об оплате. Ликвидировалась также система имперского правосудия: её место заняли платные торговые суды, использующие по желанию клиента любые системы законодательства, и работающие за процент от суммы иска. Для защиты территории извне и поддержания порядка внутри неё нанимались сторонние войска: это было куда дешевле, чем содержать свою армию и стражу.

Основой государственно-территориального устройства империи стал принцип внешнего управления. Любые земли, принадлежавшие Торгово му Союзу, рассматривались не как часть его территории, а как находящиеся во временном владении, на период до уплаты долга с соответ ствующими процентами. Соответственно, понятие «подданный» заменялось понятием «должник». Уплативший свою часть долга поддан ный империи освобождался от обязательств перед ней и мог либо спокойно жить на её территории, либо эмигрировать, либо, наконец, вло жить средства в экономику империи и самому стать аристократом-кредитором. После уплаты долга территорией она освобождалась от имперского управления и население могло решать свою судьбу самостоятельно — вплоть до образования самостоятельных государств с лю бой формой правления: империя больше ими не интересовалась. Однако, отделившихся было на удивление мало. Зато началась массовая им миграция на имперские земли.

Несколько раз Торговый Союз делился на части — когда группа удачливых коммерсантов начинала думать, что условия работы в рамках им перии их не устраивают. Однако, обычно это кончалось разорением: Союз был слишком привлекателен экономически. Отделившиеся земли, как правило, также недолго существовали в ситуации автаркии. Некоторые окончательно разорялись и продавали себя за возможность полу чить деньги на текущие нужды. Некоторые, напротив, стремились в империю в момент экономического подъёма: им нужны были дешевые кредиты и рынок сбыта. Вторых было больше… — Мы не стремились к мировому господству, — продолжал Канцлер. — Мы всегда презирали тех, кто к нему стремился. Признаться, в своё время мне было трудно это понять.

Император улыбнулся, вспомнив историю ру'Дхорга.

После Войны Семь Островов остались последним крупным вызовом империи: аристократическое общество с утонченной культурой было са модостаточным и не слишком нуждалось в услугах имперцев, а имперцы, верные своей политике, не стали давить на Острова. Однако, насту пившая через семь лет после окончания Войны засуха подорвала экономику Островов, а непродуманные экономические реформы правитель ства окончательно её добили. В результате Острова оказались должны империи немалую сумму в золоте. Новое правительство отказалось платить долги старого или подчиниться империи вплоть до выплаты долга: всем уже слишком хорошо было известно, чем это обычно кон чается.

Торговая блокада Островов оказалась крайне неприятной, но не смертельной мерой. Однако, возможности развития для Островов были отрезаны: оставалась лишь перспектива унылой автаркии. В конце концов конфликт был разрешен в имперском стиле — то есть отно сительно мирным путём: островитяне сохранили своё правительство, но выдали заложников, и обязались в экономической политике следо вать рекомендациям империи. Это отдалило срок формального поглощения Семи Островов лет на десять, до тех пор, пока переживающей экономический подъём стране не потребовался кредит. Ру'Дхорг сумел быстро сориентироваться в обстановке и после ряда крайне успешных спекуляций недвижимостью на Островах приобрёл достаточно денег, чтобы взойти на борт императорского корабля. Через несколько лет император лично дал ему беспроцентную ссуду на покупку места в Совете Кредиторов… — Ну и, конечно, Война, — подал голос колдун. — После того, что сделали друг с другом Атлантида и Му, мы стали популярны, — Ицка Цавана усмех нулся. — как и наши военные разработки.

После Третьего Возмездия Му (называемого покойными атлантами «осенней войной») отношения между Лемурией и Атлантидой стали та ковы, что всем стало ясно: одна из сверхдержав должна исчезнуть с карты мира. Сателлиты отчаянно маневрировали, пытаясь обеспечить себе выживание в любой ситуации, независимые государства пытались выстраивать собственную политическую линию, и только империя, твёрдо придерживавшаяся Нейтралитета, сохраняла ровные и стабильные торговые отношения с обеими враждующими сторонами. По скольку же экономики обеих сверхдержав отчаянно нуждались друг в друге, для империи наступил очередной период Сверхприбыли.

Однако, было ясно, что после войны, чьей бы победой она не закончилась, Империи придёт конец. Выжившему победителю понадобятся ресур сы, ухоженные и обустроенные земли, наконец, деньги. Всё это можно будет отобрать только у имперцев, а обычная тактика торгового бой кота в такой ситуации окажется неуместной: обнищавшая и разгромленная сверхдержава, будь то Му или Атлантида, будет интересовать ся только выживанием.

Тем не менее империя была верна своим торговым обязательствам. Атлантам было проданы контейнеры с микрофлорой, от соприкоснове ния с которой любая органика изгнивала за несколько часов. Контейнеры были проданы вместе с гарантиями, что подобного оружия у проти воположной стороны нет. Это была правда: атомные заряды, проданные лемурийцам, не имели никакого отношения к биологии. В результа те Войны Му превратилась в мёртвый континент, который через десяток лет покрыли ядовитые джунгли. Зато от Атлантиды остался только пепел на океанском дне. Последовавшие за этим природные катаклизмы чрезвычайно способствовали распространению пацифист ских настроений… — Это уже неважно, — поморщился Канцлер. — В любом случае планета наша. Только сумасшедший захочет отделиться от успешного предприятия, а Империя оказалась успешным предприятием. Мы — естественная монополия. В общем, боюсь, наш общий друг император остался без работы.

— Значит, мальчики, мы всех победили, не так ли? — хитро улыбнулась Мо. — У нас больше нет противников? Но, кажется, император другого мне ния?

— Да, — император тяжело вздохнул. — У нас остался один, очень серьёзный противник. Очень серьёзный и очень, очень могущественный. Наша Им перия.

— Очередной парадокс, не так ли? — подал голос Ицка Цавана. — Как обычно… — Я понимаю, — мягко перебила Мо. — Ицка, скажи мне одну вещь. Как зовут нашего Императора? Ты не помнишь? Так я скажу, — Мо картинно под няла глаза к небу и пропела: — Император Денгард, Великий и Вечный, Первый Клинок империи, Отец Отечества, Середина Четырех Сторон Света, Хозя ин Моря и Суши, Доминатор Земель Орх и Кабаз, Тан Семи Островов, Владыка Ургана, и ещё что-то там такое. Тебе это ничего не напоминает?

— Ну и что? Все эти титулатуры ничего не значат.

— Нет, Ицка. Они ничего не значат для тебя. Для меня. Для императора, наконец. Но так будет не всегда. Взгляни, во что превращается Империя. В са мую обыкновенную сверхдержаву. Всё очень просто. В послевоенный период мы остались единственной силой, которой доверяли. Национальные госу дарства вышли из моды. Правители наперебой стали брать кредиты и отдавать свои земли нам в управление. Некоторые оставались недовольны и отде лялись, но таких было мало. А потом, после истории с Островами, у нас просто не осталось конкурентов. Имперские порядки стали всемирным стандар том. Объединение мира стало лишь вопросом времени. И вот оно произошло. Но по ходу дела случилось ещё кое-что. Мелочи, господа, мелочи. Помните, как во время переговоров с Островами император подписал договор, обязывавший нас уважительно относиться к их культуре? По этому самому пункту, в частности, император обязался принять титул Тана Семи Островов. Впоследствии, чтобы соблюсти приличия, император принял титулатуры всех осталь ных земель, входивших в империю. Разумеется, это ничего не значит. Слово «император» для нас — это всего лишь технический термин, как и слово «им перия». Мы-то знаем, что император — это квалифицированный чиновник, занимающийся внешними отношениями. И обсуждаем, чем он будет зани маться теперь, когда других государств просто не осталось. Но для множества людей на планете он на полном серьёзе — Владыка, Великий и Вечный, Первый Клинок империи и всё такое.

Мы не привязаны к этим побрякушкам. Мы даже не привязаны к своей собственности: мы хорошо знаем, что она имеет ценность, пока она имеет це ну, а цена определяется спросом. Мы до сих пор живём на своих кораблях, хотя они, конечно, комфортабельнее прежних… — тут ей пришлось недовольно поморщиться: императорский «Весенний Цветок XVII» опять качнуло, на этот раз сильно. — Столица — это пока ещё всего лишь гнездо чиновников. Но это только пока. У нас остались наши корабли, но нам некуда плыть: весь мир уже принадлежит нам. Мы не можем уплыть от себя, как мы до сих пор уплывали от всех опасностей. Следующий император захочет жить на суше. Сколько ты ещё продержишься, Ден?

— Года два-три, — отозвался император. — Думаю, моё место купит молодой Рандж-па, у него хватит денег, чтобы пройти аукцион и получить эту должность. Хотя не уверен.

— Возможно, хотя я тоже не уверена. Но дело не в этом. Мне нравится Рандж-па, но он слишком молод. И слишком долго жил на суше.

— Вряд ли это так уж важно. Плохо другое. Появляется новая порода людей — патриоты империи. Мы никогда не были патриотами. Мы — торговцы, коммерсанты. Земля для нас — всего лишь товар, даже если это вся земля. Что вы будете делать, если сейчас какая-нибудь из наших территорий заплатит нам причитающиеся деньги и захочет независимости?

— То есть? — недоумённо отозвался Канцлер. — Это их право: отделиться от империи и разоряться самостоятельно. Нам это обычно бывало только вы годно. Они или разорятся и будут клянчить у нас деньги, или упорядочат свои дела и им понадобится рынок и кредиты.

— Да, так было, но сейчас? Когда вся земля — наша собственность? — вкрадчиво спросила Мо.

— А что это меняет? — с легким раздражением в голосе отозвался Канцлер.

— Увидим… — протянула вдова.

5549 год до н. э., тот же день. Побережье Восточного залива.

Молодой Рандж-па смотрел из окна на залив, где стояли имперские суда. Где-то среди них чёрной точкой маячил императорский корабль.

Рандж-па сжал кулаки. Скоро, очень скоро он взойдёт на палубу «Весеннего Цветка»: залоговые деньги уже внесены, принципиальная договорённость с другими претендентами достигнута. Сейчас можно даже сыграть на понижение: с традиционной точки зрения, император был нужен для представи тельства имперских интересов перед другими государствами. Но час назад с императорского судна отбыл бывший лесной царёк, а ныне обычный граж данин империи. Империя поглотила планету.

Рандж-па, сверкнув чёрными глазами, покосился на огромный глобус.

— Это наше, — прошептал он. — Это всё наше. И я — первый император Единой Земли. Империя выполнила своё предназначение. Начинается новая эра.

*** 5471 год до н. э. Императорский дворец, Приёмный Зал Император Рандж-па Четвертый, Прямой Потомок Императора Рандж-па Первого Великого, Великий и Вечный, Первый Клинок империи, Отец Отече ства, Середина Четырех Сторон Света, Хозяин Моря и Суши, Доминатор Земель Орх и Кабаз, Тан Семи Островов, Владыка Ургана, Карбоха, Амоомзерхра, земель Кувайды, Ого, Минтуро, Ондо, Гуа и прочая, прочая, прочая, смотрел на морщинистое лицо лесного царька. За годы правления он повидал их мно жество: лоснящихся от наглости, хитрых, деланно дружелюбных, озлобленных, угнетённых, злых, торжествующих, униженных. Этот был просто устав шим.

— Садись. Я знаю, что ты хочешь сказать, — махнул рукой император.

— Ничто не укроется от твоей мудрости, Великий. Государь, мы просим тебя о милости, — сказал царёк. — Мы смиренно склоняемся перед тобой, что бы ты, Государь, простил нам наш мятеж, даровал свой суд и защиту, и признал нас своими покорными подданными. Владыка, — царёк замялся, — могу ли я… — Спроси: что ты мне дашь? — Император торжествовал.

— Мне ничего не нужно, — торопливо сказал царёк. — Только имперское гражданство и права наместника. Мне придётся жить в Столице… — То есть это ты хочешь жить в Столице, — Император ухмыльнулся.

— Да, хочу, — просто сказал царёк. — Что мне делать в лесах? Я достаточно отёсан, чтобы существовать в цивилизованном обществе. Скромные сред ства… — …которые у тебя есть. Ты ограбил своё племя, и приехал ко мне. Часть средств пойдёт в имперскую казну как дань. Часть останется тебе. На это ты сможешь прожить в Столице года полтора-два, если не роскошествовать. Я дам тебе пять имений и владение на Побережье. Ну и военная помощь твоему народу. Против народа Тонга.

— Благодарю, Великий, — склонился царёк. Император понял, что он и не рассчитывал на большее. Те, другие, кто стоял на его месте, обычно хитрили, пытались льстить или торговаться. Этот последний оказался, по крайней мере, самым честным.

После попытки отделения от Империи Семи Островов при Рандж-па Третьем Империя впервые применила биологическое оружие. Эффект устрашения оказался, однако, нестойким: Большой континент полыхал, и Рандж-па Четвёртый был вынужден во имя единства Империи ис пользовать ядерные заряды. Однако, самым надежным способом сохранения единства оказалась гарнизонная система. Рандж-па Четвёртый пытался замкнуть мир в кольцо гарнизонов. Стратегически важная точка в лесах Чгангва замыкала юго-восточное направление и давала на дежду на стратегический прорыв. Рандж-па Четвёртый верил, что именно при нём Империя вернёт себе утраченное Единство и Мировое Гос подство… 5462 год до н. э. Императорский дворец, Приёмный Зал Гонец был смущён и напуган: он знал, что несёт дурные вести, и боялся гнева Монарха. Тот, однако, уже был осведомлён о случившемся. Его интересо вало только одно: кто возглавил мятеж.

— Значит, вот так? Жаль, он был очень талантливым молодым военным, — только и сказан Император, когда ему назвали имя главаря бунтовщиков.

Как он и предполагал, это был заместитель начальника гарнизона. Ничего страшного, думал Император, бунт в мокрых лесах Чгангвы обречён. Через несколько месяцев можно будет двинуть войска, а через полгода вожаки мятежа (или то, что от них останется) лично познакомятся с тупыми кольями, вбитыми на Чёрной площади Столицы.

Он ещё не знал, что от Шестого и Пятнадцатого Соединений уже два дня как не приходят вести, что несколько линейных кораблей самовольно поки нули Хрустальную Бухту, и что началась эпоха гарнизонных восстаний.

*** 5379 год до н. э. Восточный залив …Колдун закончил свои приготовления и начал магическую песню. Матросы в ужасе закрывали уши руками, чтобы не слышать древние страшные слова. Лишь Император Рандж-па Пятый стоял с опущенными руками: он и без того ничего не слышал после страшного взрыва, уничтожившего Столицу.

Он смотрел назад, туда, где уже поднималась буря.

Кто-то тронул его за плечо. Немой слуга держал в руке ящичек с драгоценностями. Это было всё, что удалось захватить с собой перед бегством. Никто не предполагал, что Император осмелится выйти в океан на смешном церемониальном судёнышке под парусами. Однако, никто не предполагал и того, что задумал Император.

Император взял ящичек, и бросил его в воду.

Колдун продолжал петь, но его голос уже тонул в рёве поднятого им ветра. Он воздел худые чёрные руки, обожжённые атомным огнём, к бушующему небу, где кружился вихрь.

— Проклинаю землю, — неслышно, одними губами, сказал Император. — Проклинаю землю, предавшую нас. Да не будет ей отныне покоя.

С закрытыми глазами он видел пробуждающиеся на дне моря вулканы. Гигантские волны, накрывающие побережья, рушащиеся горы, и ревущие ва лы, и затопленные селения, и трупы, кружащиеся в водоворотах, и море, море, море на месте суши. И он чувствовал, что его проклятие сбудется.

— Да погибнет мир, если он не мой. Да погибнет мир, если он не наш. Да погибнет мир, — шептал Император.

— Мы возвращаемся к тому, чем были. Ауумуретх'ад дооооб. Мы — странники по морям. Ауумуретх'ад дооооб. Мы возвращаемся в море. В море, из ко торого мы пришли. Да будет так. Вечно, — пел колдун, вплетая в слова заклинания.

Поднималась буря.

*** 1620 год н. э. Атлантический океан. Борт корабля «Mayflower»

— Смотрите, смотрите! Это он!

— Действительно, какое-то судно… Не может быть.

— Плохая примета… Неужели всё-таки он?

— Он идёт против ветра!

— Позвольте мне трубу… — Джентльмены, по моему скромному мнению, это относится к тем вещам, которые не должны нас занимать… даже если это и в самом деле «Летучий Голландец».

Древний корабль, окружённый ореолом бури, пропал за чертой горизонта.

Эфир – Нет, я не астролог, — мэтр Мишель де подлокотникиказалось, был смущён. Во всяком случае, он избегаллице великого предсказателя признаки ви Нострадамус, смотреть в лицо Медичи, которая, почуяв неладное, сжала тонкими пальцами кресла и подалась вперёд, пытаясь высмотреть на ны.

— Ты сказал, — Екатерина ещё сильнее наклонилась вперёд, — что ничего не смыслишь в астрологии? Ты признаёшь, что морочил нам голову?

— Нет, нет, моя госпожа и повелительница, нет, — мэтр испугался, — я ничего такого не говорил. Я в должной мере посвящён в звёздную науку, и могу составить натальную карту не хуже, чем мои учителя из Монпелье и бордосские мэтры. Но истинные сокровища знания черпаются не из вычислений.

— Ага! — Екатерина откинулась в кресле, — я понимаю, достопочтенный мэтр! Магия, вот на что ты намекаешь, магия и некромантия! Ходят слухи о терафиме, которого ты держишь в потайной комнате, каковой есть голова христианского юноши, умученного по вашему тайному обычаю… Ну что ж. Ве ди меня к своему терафиму.

Нострадамус побледнел.

— Никогда, — с жаром заговорил он, прижимая худые руки к груди (Екатерина поморщилась: мэтр явно переигрывал) — никогда я не занимался недозволенной и богопротивной некромантией! Я — добрый христианин, как и мои родители, госпожа.

— Но не твои предки, — Екатерина откровенно забавлялась, — не твои еврейские предки, мэтр! И уж, наверное, они оставили тебе кое-какое наслед ство, кое-какие тайные знания, недоступные добрым христианам? Можешь не отвечать, мэтр, я не выдам тебя, но покажи мне своего терафима.

— Если бы я ничего не смыслил в этих делах, — с горечью ответил Нострадамус, — я, пожалуй, поверил бы в тайное иудейское знание, столько о нём идёт разных слухов. Увы, госпожа, поверьте: у иудеев нет ничего такого, что заинтересовало бы учёного человека. Вся их тайная премудрость — это всего лишь хорошая бухгалтерия и умение вести счета.

— Меня не интересуют счета, — Медичи решила, что пора рассердиться, — не заговаривай мне зубы. Я хочу знать истинную природу твоих предсказа ний. Повторяю, если ты не понял: меня не волнует соответствие твоих занятий законам божеским и человеческим. И то, и другое — в моей воле, по край ней мере сейчас. Меня интересует, не угрожает ли что-либо таковому положению вещей в будущем.

Нострадамус замолчал. Екатерина быстро просчитала возможные реакции: сейчас человечек начнёт хитрить, торговаться, пытаться получить допол нительные сведения… Увы, все шарлатаны одинаковы. В этом мире вообще нет никого, кроме обманутых и обманщиков. Что ж, этот — ещё не худший из всех.

— Госпожа и повелительница, — Нострадамус поднял глаза, и Медичи вздрогнула — настолько печальными они были, — я вижу то, о чём пишу. Я как бы смотрю в огненное зеркало с туманной поверхностью, и вижу там отражения грядущих событий. Иногда мне удаётся постичь, когда и где оные совер шатся, чаще же я ничего не разбираю. Мои центурии — это всего лишь мои догадки о том, что могли бы означать видения.

Екатерина мысленно поправила себя — помимо обманутых и обманщиков, существуют ещё и безумцы. Некоторые из них забавны, некоторые — опас ны, и все — бесполезны.

— Я не безумец, госпожа, — Нострадамус грустно улыбнулся, — я в здравом уме. Среди пророков много умалишенных, но я, во всяком случае, самый здравомыслящий из них. У меня нет никаких видений. Я вижу будущее не очами души, но телесными очами, — он немного поколебался, — Я покажу вам терафима.

Он повернулся спиной к Екатерине Медичи и начал ковыряться в стене. Екатерина усмехнулась — она заметила потайную дверь почти сразу, когда вошла в комнату. И эту дверь, подумала Екатерина, глядя на сутулую спину мэтра, мои люди могли бы вышибить одним ударом, а он поставил на неё хитрый механический замок, которым, наверное, гордится. Возможно, он всё-таки не шарлатан и не безумец. Или, точнее, в нём есть ещё что-то, кроме шарлатанства и безумия, и это что-то может оказаться именно тем, что она искала.

Екатерина неторопливо покатала эту мысль в голове, как вино во рту, и обнаружила, что она пугает её больше, чем ей хотелось бы. Будущее, которое она всегда считала огромным и непостижимым, внезапно представилось ей в виде какой-то маленькой опасной вещицы, чем-то вроде булавки с отрав ленным острием, которой так легко уколоться, неосторожно к ней прикоснувшись.

Госпожа и повелительница была совсем не уверена, что ей хочется брать такие вещи в руки.

«Во всяком случае, — наконец, решила она, — я буду знать то, что я буду знать. И буду молчать, что бы я не узнала. Он тоже будет молчать. Может быть даже… нет, не стоит. У него неплохая репутация на этот счёт. Он знает, чем торгует, и очень осторожен. Поэтому к нему обращались великие люди, воис тину князья мира сего…» — странно, но воспоминание об этих людях, даже о тех, которых она от всей души ненавидела, доставило Екатерине нечто вроде облегчения. Во всяком случае, когда мэтр, наконец, справилася со своим хитрым замком, и застыв у двери в потайную каморку, начал делать неловкие приглашающие жесты, Екатерина уже овладела собой.

В крошечной комнатке было темно, пока мэтр, наконец, не затеплил какую-то плошку с жиром. Крошечный огонёк едва освещал комнату, но Екатери на Медичи всегда гордилась своими глазами кошки, умеющей видеть в темноте.

Впрочем, смотреть было почти не на что.

Терафим занимал совсем немного места. Екатерина ожидала увидеть что угодно — человеческую голову, идола, или даже какие-нибудь вращающиеся колёса, стёклянные трубки, змеевики, как в лаборатории алхимика. Но увидела только деревянный стол, странное круглое зеркало на нём, и две медные трубки по бокам. Зеркало было стеклянным, на удивление тщательно отшлифованным.

И ещё одно заметила Екатерина — это была очень, очень старая вещь.

— Не я создавал эту машину, госпожа, — Нострадамус был всё так же почтителен и суетлив, но его голос слегка окреп: пожалуй, решила Медичи, впер вые за всё время разговора мэтр почувствовал себя уверенно, — это греческая работа. По неким свидетельствам, кои я с величайшим трудом отыскал в со чинениях древних, зеркало некогда принадлежало магу Гемистию, последователю Аристотеля. Оное же отражает свет тончайшей субстанции воздуха, именуемой эфиром, или квинтэссенцией. Сей незримый очами свет, распространяясь кругообразно, мгновенно преодолевает не только пространство, но и самое время… — Довольно, я поняла, — Екатерина в нетерпении посмотрела на зеркало, — покажи мне будущее.

— Госпожа, я уже говорил, что не властен над видениями. Зеркало лишь отражает образы, волнующиеся в сей субстанции, каковы же они, не зависит от человеческой воли… — Ещё раз, довольно разговоров, — Медичи приблизилась к зеркалу, — я хочу видеть, как работает твоя машина. Сделай так, чтобы она работала.

— Она работает всегда, госпожа, достаточно убрать внешние источники света, — Нострадамус дунул на дымящуюся плошку, и в комнатке стало совсем темно.

Некоторое время не происходило ничего. Наконец, Екатерина заметила, что от зеркала исходит сияние — очень слабое, почти призрачное. Потом по верхность чуть-чуть прояснилась — так, что можно было разглядеть нечто вроде волнующегося моря. Екатерина увидела запрокинутое лицо мужчины, цепляющегося за что-то тёмное. Кажется, всё его тело было в воде. Медичи приблизилась к зеркалу почти вплотную, чтобы разглядеть всё, но тут поверх ность зеркала вспыхнула огнём. В ясном свете пламени метались какие-то крошечные фигурки. Госпожа и повелительница невольно отшатнулась. На фоне пляшущих языков огня появилось лицо прекрасной женщины, которую страстно целовал усатый мужчина в уродливой шляпе.

Потом зеркало помутнело, и свет стал серым, как в сумерках. Екатерина увидела невысокого человечка с усами, одетого в странную одежду. Он стоял на возвышении перед толпой и высоко вскидывал правую руку.

— Се, — раздался голос мэтра, — величайший тиран грядущего. Я видел его множество раз. Ведомо, что его зовут Гитлер — я видел в зеркале надписа ние его имени.

Екатерина усмехнулась — в человечке не было ничего страшного. Зеркало опять погасло, а когда опять блеснул свет, он был изумрудно-зелёным. Из этой изумрудной зелени вдруг высунулась зубастая пасть какого-то дракона. Дракон наклонился, а когда страшная морда поднялась вверх, в его зубах бы ло человеческое тело.

Светлый круг опять потускнел, потом вспыхнул ярко. По красной пустыне катился человек, обхвативший голову руками. Его лицо приблизилось, и было видно, как его глаза вылезают из орбит… После этого в зеркале появилась огненная надпись: «TOTAL RECALL». Она стала подниматься ввысь, под ней замерцали другие надписи, но набежавшая тень скрыла всё.

— Природа сих начертаний мне неизвестна, — в голосе мэтра Екатерина почувствовала неподдельное сожаление, — они появляются и исчезают беспо рядочно. Мню, что они той же природы, что и изречение, начертанное незримой рукой на стене Валтасаровых покоев, кое гласило — «Мене, мене, те кел…»

Медичи недовольно передёрнула плечами: она впилась взглядом в зеркало. На этот раз в нём метались две фигуры, пытающиеся поразить друг друга неким светящимся оружием, наподобие мечей. У одного, одетого в белое, меч был белый, у другого, тёмного, в руке сияла полоса красного цвета.

По поверхности зеркала опять пробежала тень, мелькнула непонятная надпись «LUCAS FILM». Потом в глубине стекла отразилось мужское лицо. Муж чина вырезал себе глаз. Наконец, он его вынул — но внутри пустой глазницы пылал какой-то бесовский красный огонь.

— Это, — зашелестел губами Нострадамус, — демон, ищущий убить молодого принца. Я много раз видел это. Если я правильно постиг смысл надписа ния, сопровождающего сие, имя ему — Терминатор, что есть имя некоего римского бога, вернее же сказать — могущественного злого духа, именуемого также Терминус… Потом по зеркалу прокатилась волна ряби, и в углу засветились три буквы — «HTB». Под буквой «Т» мерцала зелёная точка. Появилось красивое жен ское лицо, шевелящее губами. Потом картинка сменилась, возникли какие-то горы, человек в зелёной повязке поднял железную трубу, и из неё вырвался огонь. Снова появилась женщина с шевелящимися губами, и всё погасло.

В призрачном свете магического зеркала лицо Екатерины было освещено, как при полной луне. Нострадамус искоса взглянул на госпожу и повели тельницу, и с удивлением понял, что она улыбается: в уголках губ затаились тени.

Медичи мгновенно поймала его взгляд. Она сделала вид, что ничего не заметила — но её лицо тут же застыло.

На этот раз зеркало показало пышный трон, на котором сидел укутанный в непонятные одежды толстый человек. Над ним был укреплён какой-то герб, Нострадамусу незнакомый. Вокруг толпились люди, разряженные ещё более пёстро и нелепо. Прямо к трону шел человек, одетый в чёрное. Внезап но он выхватил кинжал и бросился к толстяку. Изображение снова подёрнулось туманом.

Вдруг Екатерина засмеялась и хлопнула в ладоши.

— Зажги огонь, достопочтенный мэтр! — приказала она. — Меня больше не интересует твоя машина.

Мэтр, не смея ослушаться, снова затеплил плошку. Зеркало тотчас угасло, как будто подёрнулось пылью.

— Я удовлетворена, достопочтенный мэтр, — Екатерина Медичи даже не пыталась скрыть облегчения, — и благодарю тебя за то, что я увидела. Прими небольшой подарок для пополнения твоей редкостной коллекции диковин, — с этими словами госпожа одним ловким движением руки достала неболь шой кожаный мешочек и бросила его на стол перед зеркалом. В мешочке глухо звякнули монеты.

Но мэтр не потянулся к золоту. Он смотрел, не отрываясь, на Екатерину, и в его глазах было недоумение.

— Госпожа, — наконец, выдавил он их себя, — вы разочарованы, но ведь я предупреждал вас, госпожа, что вы можете не увидеть своего собственного будущего. Я не управляю зеркалом, и иногда приходится ждать очень долго, прежде чем оно покажет нечто, имеющее отношение к нашему времени. Од нако, у меня есть некие записи и свидетельства… — Нет, нет, достопочтенный мэтр, меня всё это больше не интересует, — проворковала Медичи, — и я уже сказала тебе, что вполне удовлетворена.

Нострадамус ещё раз испытующе глянул на Екатерину, и вдруг внезапо упал на колени.

— Умоляю, — он протянул к Екатерине худые руки, — вы что-то постигли… объясните мне, госпожа!..

Екатерина прикрыла глаза.

— Кажется, — наконец сказала она, — ты и в самом деле стремишься к тайным знаниям. Но ты ищешь их среди призраков. То, что показывает зерка ло… всё это ложь, пустые выдумки, и ничего более. Это ворота из слоновой кости, пропускающие только сны и грёзы. Я знаю это точно, достопочтенный мэтр, хотя и не обучалась тайным наукам. Но я знаю людей, мэтр. Этого достаточно.

Нострадамус с недоумением воззрился на Екатерину. На её лице было написано злое торжество.

— Хорошо, я объясню тебе, — наконец, сказала Екатерина. — Величайшая наука, которая только существует на свете — это познание человеческой ду ши по внешним её проявлениям. Те, кто не достаточно искушены в этой великой науке, не способны удержать в руках власть. Правитель, не способный прочитать на лице приближённого его подлинных помыслов, не живёт долго… Екатерина слегка нахмурилась — и тут же её лицо вновь окаменело.

— Так знай же мэтр, что существа, видимые в твоём зеркале, всего лишь притворяются. Они не делают того, что изображают, но только лицедейству ют, как актёры. Я видела это так же ясно, как я вижу тебя перед собой.

Мэтр с недоумением взглянул на Екатерину. Та повела бровью:

— Помнишь ли ты человека, которого ты именовал величайшим тираном? Но я-то хорошо знаю, какова тираническая душа, и как она являет себя в людях любого звания. Тот человек был совершенно безобиден, он всего лишь играл тирана. Или — тот, с выпученными глазами. Его глаза вылезали из орбит, он корчился, но ему на самом деле не было больно. Я очень хорошо знаю, как именно искажается лицо человека, ощущающего столь сильную боль, но тот человек в зеркале только изображал страдание. Или целующаяся пара. Они целовались, как возлюбленные — но я видела, что ни он, ни она, не любят друг друга. Или женщина с буквами HTB — такого лживого лица я не видела даже у своих служанок, а они все воровки… Я не знаю, что она гово рила, знаю только, что она лгала. Впрочем, такое случается часто, — Екатерина помолчала, — но самой забавной была последняя сцена в этом странном спектакле. Государь, сидевший на троне. Всё, что там было, было неправильным. Его герб не имеет смысла, как будто составитель не знал основ гераль дики. Однако, я не исключаю, что в будущем законы сложения символов могли бы измениться. Но есть вещи, которые не меняются. Человек на троне не чувствовал себя правителем, пусть даже правителем самого маленького королевства. Он сидел на месте правителя, как сидят на лавке в дешёвой пив ной! Вокруг трона стояла стража — и она была расставлена совершенно нелепо. Никто из этих смешно одетых людей с мечами не мог бы достаточно быстро заслонить собой своего государя. Уж в этом-то я разбираюсь, поверь мне. Но и убийца, напавший на него, был тоже смешон. Кто же вытаскивает кинжал на полпути? Всё это — балаган, мой дорогой мэтр, это всего лишь балаган.

— Но… — Нострадамус замялся, пытаясь возразить достаточно почтительно, чтобы не задеть вспыльчивую гостью, — но… волшебство… эти фигуры в зеркале… это не дело человеческих рук!

— Возможно, — равнодушно сказала Екатерина, — но меня это больше не занимает. Может быть, зеркало отражает игры ангелов, а может быть — шут ки демонов. Возможно даже, что эти образы действительно исходят из будущего, кто знает? Я не сведуща в тайных науках, чтобы выносить суждение о столь возвышенных предметах. Я знаю только одно — это лицедейство. Мне этого достаточно. Благодарю тебя, достопочтенный мэтр, за доставленное удовольствие.

Когда Екатерина уже садилась в экипаж, ей послышался тонкий, еле слышный звон разбитого стекла.

Конец прекрасной эпохи 21 декабря 1998 года(новое здание). Большой Елисеевский тракт.

от Р.Х. (европ. стиль) Российская Империя. Москва, Трактир «Палкин»

Ипполит Мокиевич Крекшин с кряхтеньем подставил плечи трактирному арапке, который не без усилия принял полпудовую шубу, и понёс её на ру ках в гардеробный зал, где висели на крюках чёрные гроздья разновидных кожухов, полушубков, телогреек. В отдельном закуте на буковых распорках от дыхали женские меховые польты, шубейки, палантины. Рыжая лиса соседствовала с голубыми североамериканскими норками и ослепительным бело снежным горностаем, мерцающим в дальнем углу закута. «Не иначе как Иосиф Галактионович Сумов пожаловали с супругою» — решил Ипполит Мокие вич, вспоминая, кому именно принадлежали знаменитые на всю Первопрестольную горностаи, в то время как арапка, взгромоздив шубу Ипполита Мок иевича на специальный бронзовый нашест (обычные крюки ломались, не выдерживая такой чрезвычайной тяжести), оглаживал её щёточкой, отрясая с неё снег, и одновременно поглядывая чёрным лукавым глазом на гостя. Тот, добродушно усмехаясь, добыл в необъятных недрах своего знаменитого чёр ного жилета гривенник, и, хитро закрутив монетку щелчком, послал её под прилавок. Арапка стрельнул глазом, привычно оскалил ровные белые зубы, однако же лезть за подачкой не стал, уважая себя при госте. «Добро», — подумалось старику, «есть ещё школа, не подводит Палкин». Кстати пришло на ум приятное воспоминание о новомодном заведении в американском стиле на Новой Басманной, куда его с полгода назад затащили друзья по департамен ту — по случаю внезапно настигшей непогоды, а также, отчасти, в видах изучения новых явлений жизни. Он фыркнул, вспомнив высокие красные сту лья без спинок, на которых крепкому человеку и сесть-то боязно, — ну и ещё как он на весь зал по-купечески зычно крикнул половому: «милейший, а для моей жопы тут что-нибудь есть?» Впоследствии же обнаружилось, что этой невинной эскападой Ипполит Мокиевич причинил себе больше пользы, чем иными своими хитрыми подходцами. А именно: тогдашний московский голова, Лука Ованесович Лазарев, знаменитый своей неумеренной любовью к Отечеству, и очень всякие иностранные новшества не любивший, прослышав про ту историю, Крекшина крепко зауважал. И безо всякой для себя выгоды замолвил за него словечко на самом верху. Так что старая тяжба насчёт откупных дел довольно споро решилась к полному Ипполита Мокиевича удо вольствию. Хотя не обошлось и без конфуза: всякие тявкающие газетёнки, бесстыдно злоупотребляющие дарованной покойным Государем Императором свободою слова, прямо так и пропечатали анекдот, и с продолжением про благоволение градоначальника и откупа, ну и потом позволяли себе на этот счёт самые нескромные разговоры, так что Крекшин, немало на то разгневавшись, однажды пригрозил в приватной беседе главному редактору «Москов ских Ведомостей» (особенно на сей счёт отличившейся), что поймает какого-нибудь бумагомараку, и засунет ему шкодливое перо в то самое место, кото рое до известных пор считалось неудобоназываемым в печати, в отличие от вольного устного языка… — Ба-ба-ба, кого я вижу, — задребезжал у него за спиной пронзительный до неприятности козлетон, — никак Ипполит Мокиевич собственной персо ной пожаловали? То-то я гляжу, такая страшная шуба… Крекшин повернулся на голос, уже точно зная, кого встретил. Так и вышло: небезызвестный Илья Григорьевич Мерцлов, журналист и литератор на вольных хлебах, с некоторого времени — депутат Государственной Думы от Национально-Прогрессивной Партии, в двубортном сером жилете английско го фасону, стоял на верхней площадке, и делал знаки руками, выражающие желание немедленно заключить Ипполита Мокиевича в объятия. «Вот же влип», — с досадой подумал купчина, «привязался ко мне этот Мерцлов. Теперь, небось, не отвяжется.» Однако ж, открыто показывать неуважение тоже было бы недальновидно: Илья Григорьевич, известный как своей ловкостью в обтяпывании разных дел, так и изрядной злопамятливостью, мог впослед ствии почему-нибудь да подвернуться — то ли к выгоде, то ли к худу. «Ну его. Ежели раньше меня помрёт — пойду на могилу плюну», — в который уже раз решил для себя Ипполит Мокиевич, и, напустив на себя приветливый вид, отправился наверх. Палисандровая лестница застонала под многопудовым весом ходока.

— Ну здравствуй, здравствуй, дорогой, — пропел козлетоном Илья Григорьевич, приобнимая купца. — В Москве надолго ли?

— Вот приехал… — неопределённо обозначил свои планы Крекшин, не желая входить в подробность.

— А я вот как раз с Бостонского аукциона. Представьте, остался совершенно без копейки — но дьявольски доволен! Очень там интересные вещички видал… «Вот же чёрт бойкий», — решил про себя Крекшин. Страсть Мерцлова к аукционным торгам была притчей во языцах. Злые языки распускали слухи, что господин депутат поправляет-де свои финансовые дела, по заказам коллекционеров разыскивая на торгах всякие редкости. «Хотя — пущай себе обхо дится как хочет, лишь бы на казённые деньги не зарился», — резонно умозаключил честный купец, и посмотрел на Илью Григорьевича с несколько боль шей симпатией: в чём — в чём, но в обычном думском казнокрадстве тот доселе замечаем не был.

— А как с англичанами? Составилось ли дело? — продолжал интересоваться Мерцлов.

«Ну вот же привязался», — опять подумал Ипполит Мокиевич, «и всё-то он знает. А ведь английское дело вовсе не желательно к огласке… Как бы вы крутиться…»

— Да, право, что я о внешнем-то, — тут же сдал назад Илья Григорьевич, откровенно за Ипполитом Мокиевичем наблюдавший. — Давайте, что-ли, о приятностях жизни. Тут у нас как раз кляйне ферейн составился на предмет опробывания кабанчика. Не желаете ли?..

— Так ведь пост! — брякнул Ипполит Мокиевич, не сразу сообразив, что Мерцлов, будучи лютеранского вероисповедания, постов не держит. Илья Гри горьевич осознал, что подкатил со своим кабанчиком несколько не ко времени, и, раскланявшись уже не так тепло, поспешил наверх, в кабинеты.

«Что же это у них за ферейн такой?» — подумалось Крекшину. «Небось, опять что-нибудь политическое замышляют. Хотя нет, в „Палкине“ поберег лись бы…» Так и не придя ни к какому устойчивому мнению, он поднялся наверх.


Там его уже поджидал прибывший несколько ранее друг и компаньон Лев Генрихович Остензон, прозванный газетчиками «русско-американской аку лой». Деловые качества его были таковы, что однажды самому Пьеру Бурдье, известному на весь мир выжиге и спекулянту, пришлось поджать хвост и убраться с южно-американского рынка (где как раз вступило в силу аргентинско-бразильское торговое соглашение) несолоно хлебавши, когда там по явился со своими капиталами Остензон. О настоящих размерах его состояния ходили легенды.

При всём том в личном смысле Лев Генрихович был милейший человек, и, к тому ещё, первейший благотворитель и филантроп. Единственно что за ним водилось предосудительного, так это его крайняя нелюбовь к духовному сословию, впрочем, по-человечески понятная: бывшая супруга Льва Генри ховича, Нина, сделала ему немалый афронт, а именно — против воли мужа бросила дом и подвизалась в Новопечерске при некоей «старице Синклити ке», в миру более известной как Жанна Пферд, в прошлом известной трибаде, и в новом своём положении отнюдь не излечившейся от противуестествен ного влечения к своему же полу… Впоследствии госпожа Остензон самовольно покинула Новопечерск (как говорили злые языки, на почве женской рев ности: старица увлеклась другой), бедствовала, и даже пыталась списаться с мужем, чтобы тот или взял её обратно в дом, или хотя бы назначил достаточ ное содержание. Лев Генрихович поступил удивительным образом: рассчитав всю сумму содержания на десять лет вперёд, выдал своей бывшей супруге все деньги единым чеком, поставив при том условие гражданского развода, и что эти десять лет она никаким образом не будет его беспокоить. Расчёт оказался верен: Нина промотала весь свалившийся на неё капитал в полгода, после чего попыталась опять получить что-нибудь с мужа. Господин Остен зон, однако, никаких её претензий не пожелал и слушать, ссылаясь на прежний уговор. Нина ещё покрутилась в Москве, просадила остаток денег, после чего съехала из Первопрестольной незнамо куда. С тех самых пор Лев Генрихович жил бобылём — хотя в последние месяцы неоднократно бывал замечен в обществе некоей белокурой певички из «Оперы-Палас».

«Акула» сидел за обычным их столиком в малой зале (там собиралась только публика соответствующего калибра) и со вниманием разглядывал изящ ный, розового резного стекла, бокал для хлебного вина. Такие бокалы вошли в обиход, как это обычно у нас происходит, под французским влиянием: мод ные парижане, в последние годы изрядно пристрастившиеся к употреблению ирландских уиски и русских водок, привнесли в эти простые занятия толи ку галльского изыска, введя в употребление так называемый la coupe courte: особую рюмку с невысокими краями и специальным стеклянным шипом на боку, для кусочка сыра или оливки, или иной лёгкой закуски.

— Ага, Ипполит Мокиевич, дорогой! Вот радость-то, — просто и искренне сказал Лев Генрихович, вставая из-за стола. Они обнялись. Остензон был вы сок, широк в кости, но по сравнению с Крекшиным казался худощавым. Белое, гладко выбритое лицо его с маленькими, но чрезвычайно живыми и про ницательными глазками лучилось довольством и расположением. Крекшин, правда, помнил, как благообразный Остензон с тою же доброжелательность в облике подписывал соглашение об исключительных поставках горячекатаной рельсы для Каирско-Кейптаунской Железнодорожной компании, впо следствии ту компанию и разорившее. Но то был, как говорят во втором, заатлантическом, отечестве Льва Генриховича, «business». Это как в картах:

сколько продул, столько и изволь отстегнуть, или уж не садись за тот столик, где играют по-крупной.

Крекшин не раз задумывался, что вышло бы, если б где-нибудь его интерес схлестнулся с остензоновским. Пока что Бог миловал: друзья ровно трусили в одной упряжке.

Сегодняшнее дело в этом смысле никаких изменений тоже не обещало. Тем не менее, Крекшин, непонятно от чего, ощущал какое-то беспокойство.

Что-то томило его, непонятное, но ожидаемое в самом ближайшем будущем.

Ипполит Мокиевич с шумом отодвинул тяжёлый деревянный стул, сделанный специально по крекшинской телесной пропорции, и уселся, по неис требимой привычке оперев локти на скатерть. Столешница, тоже сделанная на совесть, слегка скрипнула.

— Ну, дорогой, с приездом, — «акула» поднял рюмку, пододвигая Крекшину его персональный графинчик и стопочку. Добрый купчина не уважал ново модные французские «гвоздики», как их называли в Москве из-за шипа, и предпочитал старую добрую питейную посуду раньшего времени. Палкинские же графинчики и стопочки сохраняли неизменный вид с пятидесятых годов, и были творением знаменитого Ивана Билибина III-го, изготовившего пар тию специально для «Палкина». Впоследствии трактир выкупил исключительные права на эту коллекцию, после чего учредил, и каждый год возобнов лял, пятитысячерублёвую премию — тому, кто обнаружит питейное заведение, незаконно пользующееся того же вида посудой. Премию присуждали три жды, и каждый раз «Палкин» выигрывал дело по суду вчистую. Последний раз на использовании палкинской посуды попался «Русский Дом» в Новом Ор леане. После этого уже никто не пытался скопировать знаменитые палкинские графины с белыми птицами на горлышке.

— Беленькая-то подморожена, — с неудовольствием заключил Крекшин, после того, как друзья опрокинули по первой, и закусили горячими грибочка ми. — А хорошая водка должна питься легко и безо всякой заморозки. Вкус должен быть у хлебного вина, вкус, а не это самое… — Ну не скажи, — привычно откликнулся Остензон, предпочитавший кушать главный национальный напиток холодненьким — с морозцем как раз вкуснее.

— Это у тебя фамильное, — столь же привычно уколол его Крекшин. То был намёк: батюшка Льва Генриховича, ныне покойный Генрих Францевич Остензон, сделал свой первый капитал на спиртовом заводике, где применялся дешёвый холодный способ — что впоследствии изрядно ему повредило в глазах общественного мнения, когда в тридцатые началась всероссийская борьба с зелёным змием, чуть было не кончившаяся принятием Думою «сухого закона» наподобие пресловутого американского.

«Акула» открыл было рот, чтобы вернуть колкость (благо, было чем), но в этот момент принесли знаменитый палкинский «митрополичий супчик».

После супчика же (вкушение какового сопровождалось дальнейшими возлияниями) образовавшееся благодушие сделало дальнейшую пикировку совер шенно неинтересной.

— У нас в Америке, — откинувшись на резную спинку своего сиденья, рассказывал Остензон, — новоначальные православные… много их там разве лось… так вот, часто интересуются насчёт постов. А я им всегда говорю: главное — держать в уме, что водка — постная, остальное же не столь существен но… — Они же там вроде бы уиски употребляют, — свернул Крекшин с неприятной темы поповщины, поскольку считал себя русским православным чело веком, верил в Господа нашего Иисуса Христа, и уважал Святую Церковь.

— Уиски тоже постное, — отмахнулся Лев Генрихович. — Вот ведь, кстати, загвоздка: уж как пятьсот лет прошло, или сколько там… а лучше водки лю ди ничего не выдумали. А говорят — развитие идёт, развитие… Где оно?

— Ну не скажи, — Крекшин, несмотря на то, что в душе был совершенно согласен с собеседником, из чувства противоречия полез возражать, — много всего напридумывали люди полезного. Особенно сейчас, в наши года — так ведь и прём, так и прём… Вот сам посуди. Ты на чём сюда приехал? Небось, на тролли-басе?

— Ну, — осторожно ответил Остензон, — на нём. Так я его уже три года как не менял. Как езжу в одном вагоне, так и езжу себе. Да и вообще, что нового в тролли-басе? Простая, в сущности, штука. Сверху провод, снизу колёса. Много их, правда, стало, ну да это не развитие, а голое количество… — Ага, — ухмыльнулся Крекшин, — а из чего такого твёрдого он у тебя сделан? Тут писали, что на Тверской, на четырнадцатой линии… — Ну, было дело, — посуровел Остензон, — ты же знаешь, я свой сам вожу, наёмным не доверяю. Мало ли что. Вот и въехал в ту коробочку. Я потом штраф заплатил, ну и тому мужику добавил. Всё по-честному.

— Я не про то. Та коробочка всмятку была, а на твоём красавце, кажется, ни царапины? Это что?

— Новый металл, — помолчав, сказал Остензон. — То есть не новый, конечно. Называется «титан». Да про это ж писали уже. Недавно химики француз ские открыли способ. Ну, я купил патент. Хотел продать, а потом думаю — нет, лучше придержу пока. Но экипаж себе, конечно, сделал. Опять же — целее буду. Сам знаешь, при нашем-то ремесле… — В Москве таких дел почитай уже лет десять как ничего не было, — несколько обиженно заметил Крекшин. — Это у вас в Новом Йорке того… неспо койно.

— Ох, чует моё сердце, что и у нас со временем то же будет, что и в Нью-Йорке. Поберечься никогда не мешает, — возразил Остензон, накалывая грибо чек на двузубую вилку с резной костяной ручкой.

— Это так кажется, — Ипполиту Мокиевичу опять вступил в ум злополучный американский бар, — как было у нас спокойно, так и будет. Мода — она как инфлуэнция: переболеют и ладно. Живы будем — не помрём.

Юркий половой соткался чуть ли не из воздуха. Умело заменил рюмку у Льва Генриховича — с розовой на фиолетовую, с фирменной палкинской по лынной настоечкой. На кончик шипа был аккуратно наколот кусочек тёмного, почти чёрного, африканского козьего сыра.

— Вот они, моды-то, — ткнул пальцем Крекшин в рюмку. — Придумали тоже: рюмка с гвоздём. Что, нельзя вилкой? Можно, сами знаем. Играемся по детски, вот и всё.

— Вот и я говорю, что нет никакого развития, — ловко поддел Остензон, — тролли-басы — это ведь тоже, знаете ли… рюмка с гвоздём. Чем он, собствен но, от трамвая отличается? Трамвай по рельсам, а тролли-бас без рельсов… И чего?

Крекшин невольно повернул голову к окну. Посередь улицы, под густым переплетением проводов, сплошным потоком ехали трамваи. Вокруг сновали юркие тролли-басы разных видов и размеров. Разноцветный рой электрических экипажей шумел, звенел, гудел, требуя дороги. По отдельной дорожке ехал неуклюжий спиртоход, оставляя за собой прозрачное облачко перегоревшего дыма. Электрические экипажи его обгоняли, победно позвякивая мед ными частями.


На глазах купца длинный золотистый тролли, ловко отцепился от электрического провода, проехал, не снижая скорости, между рядами два десятка ар шин, после чего водитель захлестнул «усы» экипажа к другой электролинии. Экипаж прибавил ходу, и через мгновение скрылся за углом высокого зда ния Общества Взаимного Кредита.

— Шельмец водитель… Ну и немецкий аккумулятор у него стоит, литиевый, — оценил Лев Генрихович, тоже за сценкой наблюдавший, — дорогая всё таки вещь… — Ну вот! — Крекшин решил снова взять на себя роль защитника прогресса цивилизации, — литиевый аккумулятор, это тебе не рюмка с гвоздём.

— Или вот эти новые итальянские дирижабли, «Монгольфье», — добавил «акула».

— Я так слышал, что ничего особенного, — Крекшин почувствовал в голосе друга нечто вроде интереса, и решился закинуть удочку. — Итальянцы себе имя делают, с этими «Монгольфье». А я вот недавно во Владивосток летал, на «Витязе». Всего-то за два дня с половиною. Красотища-то какая! Смотровая палуба — что на твоём корабле! Смотри в своё удовольствие на облачный план. Страшновато, правда — этак вниз смотреть. Огородки стеклянные стоят, конечно, но всё равно — жуть такая под ногами. Так что я всё больше в ресторане ихнем время проводил. Не так, конечно, как здесь — но лопать вполне можно. Личные каюты, кстати, шёлковыми обоями отделаны, настоящими, не пожалели денег, паршивцы. А ты говоришь.

— Да пожалуйста, хоть бархатом рытым… А «Монгольфье» — интересная штука, — протянул Остензон, снимая губами с «гвоздика» сыр. Подвигал че люстью, проглотил, дёрнув кадыком. — Восемь винтов, с моторами «Электрик Павер». Два огромных литиевых аккумулятора, подзаряжающиеся от атмо сферного электричества, изобретение профессора Штирнера из Ганнегау, держится в секрете… Для страховки — спиртовые двигатели. С ними соединена установка по экстренному производству водорода из спирта и воды — на случай потери гелия из оболочки. Специальный патент Берлинской Электриче ской Лаборатории, собственность Германской Империи, не продаётся. Корпус из армированного алюминия. Грузоподъёмность… — Погоди, погоди, — Крекшин был знаком с удивительной памятью своего друга, равно как и с его осведомлённостью в технических новинках, однако такая подробность изложения навела его на мысль, — армированный алюминий… А у тебя — патент на новый металл. За этим держишь?

Остензон улыбнулся.

— А ведь Урманцев-то тебе торговать патентом не даст, — заключил Крекшин. — Разве только представить ему дело в разрезе российских государ ственных интересов… но это ж как повернуть-то надо?

Урманцев, министр воздухоплавания Российской Империи, был человеком предрассудков — среди всего прочего, очень не любил во вверенной ему сфере частный произвол, и однажды даже выдвинул прожект, предполагающий отчуждение всех воздухоплавательных средств с последующею переда чею таковых в полное ведение министерства. Прожект, разумеется, благополучно положили под сукно, а сам Урманцев едва не лишился места. При всём том был он честен, прям, и в своём деле разбирался как никто другой. В любом случае, решать с ним деловые вопросы было мукой мученической. К тому же, «русско-американскую акулу» Остензона Урманцев за что-то недолюбливал, и даже, по слухам, выражал в частном порядке мнение, что сердце у этой акулы, если оно вообще есть, целиком американское. Прослышавший про то Остензон, искренне считающий себя патриотом обоих отечеств, очень на эти слова обиделся.

К несчастью, министр имел полную возможность запретить торг патентом, если последний имеет важное воздухоплавательное значение.

— Чего тут думать, — Остензон покрутил в пальцах тяжёлую серебряную ложку. Немедленно появился половой, лихо щёлкнув каблуками, искательно заглянул в глаза важному гостю, но не прочёл там ничего для себя, и столь же стремительно исчез.

— Интерес очевиден. Россия получит доступ к дирижаблям «Монгольфье». Наши «Витязи» хороши, конечно, — в безветренную погоду да в жаркий день. А «Монгольфье» — это будущее. Не отстать бы от прогресса — вот и весь интерес. Этого, с государственной точки зрения, и должно быть достаточно.

Или старик всё бредит военными маршами?

— Но ведь была же аэровойна, — Крекшин звякнул крышкой портсигара, достал длинную греческую пахитосу. — Одолжайся, пожалуйста, — протянул он серебряную коробочку другу.

Тот с удовольствием взял пахитосу, размял в пальцах.

— А молодые сейчас не говорят «одолжайся», — заметил он. — Вот уже и язык меняется. Стареем, брат. А прогресс мимо идёт. Как бы не отстать… Всем разумным людям ясно, что война между цивилизованными державами совершенно невозможно, тем более воздушная.

— Но ведь было же, — Крекшин подвинулся чуть ближе к собеседнику, — было… У меня дед с немецкого фронта в четырнадцатом году без ноги при шёл. И кашлял всё время вот этак… газов. А, между прочим, бомбы с «Цепеллинов» ихних очень даже сбрасывали.

— За что и поплатились, — Остензон нервно дёрнул уголком рта, что было верным признаком подступающего раздражения. — Хотя я всё же понимаю немцев. Стамбульский мир был унизительным. Но всё же — война была похабная, но короткая. Четыре месяца всего. А раньше по сто лет воевали.

— Так что с того? Всё равно все государства военные аэростаты содержат. Известное ж дело, — огрызнулся Крекшин. — А против кого, спрашивается?

— Суеверие, дикость… — Лев Генрихович снова поморщился. — Есть такая вещь, как военный бюджет. Как он наполняется свыше положенного, так они, понимаешь, новый дирижабль строить начинают. И ведь знают, что зенитная электропушка сбивает любой пузырь за одно попадание, а всё туда же… Крекшин промолчал, потому что довод был отчасти справедливый.

— Кстати сказать, — Крекшин немедленно напрягся, зная, что за этим последует, — что вышло с английским делом?

Ипполит Мокиевич вздохнул, стараясь выглядеть натурально.

— Пока тёмная водица. Крутят они что-то… Английский интерес Крекшина был связан с недавним изобретением профессора Рейли, о котором в последнее время ходило столько разговоров. В принципе, идея получения электрической энергии путём разложения атомного ядра была теоретически доказана ещё в сороковые годы. Однако, практи ческого применения эти построения не имели: радий стоил дороже золота, а более дешёвый уран содержал нужный изотоп в ничтожном количестве, причём получить его химическим путём не представлялось возможным. Исследование же иных способов его производства требовало огромных финансо вых вложений, на которые никак не находилось охотников. Профессор Рейли, однако, во вспомоществованиях к исследованиям не нуждался, располагая капиталами своей жены, эксцентричной богачки Джулии Виндельбанд. По слухам, на свои опыты он истратил почти всё её состояние, однако добился-та ки успеха, создав некий «хроматографический метод разделения изотопов». В заинтересованных кругах поговаривали даже о перспективах «атомной энергетики», имеющих виды стать третьим альтернативным источником энергии, помимо воды и угля… Крекшин ездил в Лондон, разговаривал с Рейли, и остался при следующем мнении: что-то в этом есть, но участие в этих делах надо обозначать с осто рожностью. С Остензоном на эту тему он говорить пока не решался, понимая, что энергичный Лев Генрихович, предпочитающий в денежных делах аме риканский принцип «Yes or No», не одобрит его топтания на месте и долгих раздумий.

— Ну, дорогой, что за слово — «крутят»? — Остензон махнул рукой, и Крекшин понял, что в прогнозе своём не ошибся, — или у них есть что-то предло жить, или нет. Если нет, надо кончать разговор. Если есть, спрашивать цену и условия участия. Иначе дела не будет… Но я вижу, ты молчишь. Значит, сам не определился. Так?

— Так, — подтвердил Крекшин, и, желая скрыть смущение, ещё выпил. — Хороша… — он утёр пястью усы и бороду. — Прямого смысла в изобретении Рейли я пока не вижу. Даже если он построит этот свой «атомный реактор», уголёк-то всё равно дешевле выйдет. А вот военное значение… — Опять про военное! Ты же знаешь, как я смотрю на эти вещи. — Остензон поёрзал, усаживаясь поудобнее, сплёл пальцы, и начал рассуждать. По все му видно было, что говорит он не по первому разу, и хорошо обдуманное.

— Миром правит энергия. Меняется энергия, меняется и мир. Пока мы дровами топились, было одно. Потом паровые машины и уголёк подоспели, ста ло другое. После этого — электричество и спирт. Кто у нас сейчас главный в мире? Не правительства уже, нет… Электрические компании, угольные, и транспортные! Главная энергия у нас — электричество, ну это понятно. Вспомогательная — спирт, тоже понятно. Уголь, значит, он и в котлах горит, и в спиртовые реакторы его засыпают, опять же. Ну и перевозка всего этого по рельсе или по шоссе, тролли-басами и спиртовозами… Вся система друг на дружку завязана… Ну да не в том соль. Я о чём толкую? Электрический ток по проводам течёт. Вагонетки по рельсам ездят. А что такое война? Что людей убивают, ладно… Но провода рвутся, рельсы корёжатся! И вот ты мне скажи — кто сейчас на это пойдёт?

В кармане Остензона мягко пропел репетир. Финансист потянул за золотую цепочку, и извлёк на свет радио-телефон в виде массивной брелоки. При ложил к уху, послушал, потом отрывисто сказал «yes». Нажал на рычажок, отключающий связь.

— Вот, кстати, — он положил брелоку перед купцом, — последняя модель, прямо из Парижа. Корпус серебряный, одновременно служит антенной. Лов ко.

— Финтифлюшка, — пробурчал Крекшин, известный своим пристрастием к немецким золотым «Сименсам», увесистым, но надёжным. — Да и вообще, на наших станциях только немецкие модели и работают. А во французских — то шёпот, то треск… Так что про войну-то?

— А, ну да. Я о чём! Кто, на самом-то деле, войну остановил в четырнадцатом? Неужели эти болтуны политиканы? Крупные промышленники, вот кто!

Электрификация Европы и России требовала немедленного мира, и созыва международной конференции… — Что-то ты всё не про то. Провода, рельсы… Промышленники. Это всё какой-то… материализм у тебя получается, — Крекшин произнёс сложное слово с запинкой. — Я так думаю, люди мягче стали под влиянием развития. Почитай как восемьдесят лет без войны живём.

— Ну, до настоящего смягчения нравов нам ещё долго, — протянул Остензон, — есть ещё немало всяких несправедливостей. Вот, к примеру, обраще ние с туземными народами! Всего тридцать лет прошло, как индийцы британские избирательное право имеют. Причём, заметь, только в самой Индии.

Генерал-губернатора себе избирают, а премьер-министра имперского — ни-ни… — Как же им давать право, когда их эвон сколько? — возмутился Крекшин. — Так ведь премьером британским станет какой-нибудь факир индийский!

— Факир факиром, а право избирать и быть избранным он иметь должен, — наставительно заметил Лев Генрихович. — У нас в Америке, в свободной стране, — с гордостью в голосе напомнил он, — был же в президентах Озборн Красный Медведь!

— Тьфу на вашего Озборна, — закряхтел Ипполит Мокиевич, и тут же меленько перекрестился, — чур меня, чур… То есть, конечно, умница-то он умни ца, но ведь рожа у него совершенно ж как у дикаря! Перо ему в голову, да затычку какую-нибудь костяную в нос, славно смотрелся бы! Одно слово — крас нокожий.

— То-то этот краснокожий дикарь оттяпал у Британии Канаду, — съехидничал Остензон, — побольше бы нам таких дикарей… И, заметь, всё мирно прошло, без всяких дирижаблей с бомбомётами.

— Не оттяпал, — надулся Крекшин, — а купил. Американцы всё покупают.

— Ну вот тебе ещё одно свидетельство, что война — дело глупое. Пока британцы боевые дредноуты строили, да эти, как их… аппараты тяжелее возду ха… — Аэропланы, — подсказал Ипполит Мокиевич, однажды в таком аппарате летавший, и сохранивший о том полёте пренеприятнейшую память. — Га дость страшная. Всё дрожит, трясётся, спиртом горелым несёт, теснотища жуткая. Никакого сравнения с дирижаблем.

— Вот-вот. А зачем, по-твоему, их строят? Военная надобность, будь она неладна! Аэроплан трудно в воздухе сбить, потому что он летает без пузыря — вот и вся причина существования этой курьёзной конструкции… Так вот, пока англичане аэропланы делали, американцы спокойно себе тянули кабели через океан. И теперь вся атлантическая цепь островков для подзарядки дирижаблей принадлежит Северо-Американским Соединённым Штатам. А это и есть настоящее господство в воздухе.

— Погоди, погоди, — взволновался Ипполит Мокиевич, — так ведь «Монгольфье» эти самые, ты говорил… они же электричество из воздуха получают, так? Подзарядные станции в океане, значит, уже не нужны… То есть они совершенно вытесняют американцев с длинных трасс? Интересно девки пля шут… Участвую, — он протянул другу огромную руку.

Лев Генрихович помедлил, потом согласно кивнул.

Крекшин расслабился: слово Остензона стоило любого контракта.

— Только если ты возьмёшь на себя Урманцева, — добавил «акула».

Крекшин почесал в бороде. Остензон знал, о чём просить: если кто и мог повлиять на министра в полезном смысле, то, наверное, только Ипполит Мок иевич собственной персоной.

— Ладно, — наконец, взвесив все за и против, кивнул головой Крекшин, — разобьюсь в лепёшку, а старика уломаю. Присылай своего Петрова, бумаги писать. А с моей стороны… — Знаю уж, кто с твоей стороны будет. Небось, молодой Илья?

Крекшин усмехнулся в бороду. У него-то и в самом деле имелся подходец к упрямому старику. Некогда — давно это было — Ипполит Мокиевич безвоз мездно выручил деньгами министерского внучатого племянника, Илью, богемного юношу, к семнадцатилетию своей жизни не научившегося ничему, кроме штосса, и не сделавшего ничего, кроме карточных долгов. Крекшин же юноше симпатизировал, так как намётанным глазом разглядел в нём прак тическую жилку. И, оплатив его обязательства, в качестве условия потребовал, чтобы тот пошёл на Второй Крекшинский Оптовый Склад (одно из старых московских предприятий, целиком принадлежащее Ипполиту Мокиевичу уже почитай как лет двадцать, и исправно прибыльное) простым приказчи ком. Илья Урманцев условие принял, и честно выполнил, — хотя после первой недели работы попытался было убить себя из револьвера прямо на рабо чем месте. Однако ж, после пообвыкся, загорелся, заслужил доверие, и где-то через год занял место помощника управляющего. Через полтора года моло дой коммерсант вернул Ипполиту Мокиевичу деньги, доложив поверх номинальной суммы приличный процент. В настоящее время Урманцев-младший представлял интересы Крекшина в славном городе Буэнос-Айрес, похудел, загорел, разучил испанский язык и танец танго, а также обзавёлся супругою, местной красавицей по имени Долорес Гонзалес, после крещения в православие — Дарьей, коя уже успела подарить ему очаровательного сына.

Господин министр был весьма доволен превращением никчёмного оболтуса в успешливого человека, и Крекшину всячески благоволил — благо тот ни с какими деловыми интересами к нему на кривой козе не подкатывал, ждал момента… Договор скрепили рукопожатием.

Друзья и компаньоны взяли ещё по маленькой, и приступили было к знаменитой палкинской постной каше, когда послышался шум и голоса, и с тре тьего этажа, со стороны кабинетов, показался ни кто иной, как Мерцлов. По нему было видно, что кляйне ферейн завершился каким-то неподобающим образом.

Он свернул было к лестницам, но потому, похоже, передумал. Нетвёрдой походкой пересёк зал. Подскочившему половому что-то буркнул, и плюхнул ся за дальний столик. Появился второй подавальщик, хлопнул скатёркой, тут же возник и графинчик с беленькой. Илья Григорьевич утёр рот салфеткой (наблюдавший за сценой Крекшин с неудовольствием подумал о съеденным в пост поросёнке), живенько всосал в себя первую. Наколотую оливку оста вил без внимания.

— Не иначе как напиться решил, — с растущим удовлетворением в голосе заметил Крекшин.

— Продул… Не знаю что, но продул вчистую, — подтвердил Остензон. — А знаешь что? Зови его сюда. Ты же с ним вроде в знакомстве?

— Это он всё подхода ко мне ищет, — Крекшину идея показалась неприятной, но потом он ощутил укол любопытства — очень хотелось знать, где именно проштрафился Мерцлов. — Хорошо, — он щёлкнул пальцами, появился половой, Мерцлов сказал ему пару слов. Тот подобострастно кивнул и рас творился в пространстве.

Через пару минут Мерцлов подошёл к столику, где заседали друзья, и плюхнулся на свободное место. По всему было видно, что господин депутат от на ционал-прогрессистов совершенно уничтожен.

— Эх, Ипполит Мокиевич, миленький! — не дожидаясь расспросов, закозлетонил он. — Вот и я, грешным делом, решился было на коммерческое пред приятие… и что же? Полный афронт! Никто, никто даже не пожелал меня услышать! Даже Сумов!

«Ах, вот они, горностаи», — вспомнил Крекшин вешалку. «Значит, это он Сумова вызвал. Небось, договариваться пришлось, подходы искать. А ведь Иосиф Галактионович шутить не любит, и если что — дважды одного человека не слушает», — подумалось ему. «Значит, человек в своём прожекте до крайности дошёл», — ему сделалось даже жалко несчастного Мерцлова, задарма растратившего репутацию на какой-то там идее-фикс.

— А ведь верное дело, само в руки так и прёт! — гнул своё Мерцлов. — Вот она, наша вековечная российская косность! И н-не спорьте со м-мной… — он, не спросясь, ухватил графинчик, и захлебнул очищенной прямо из горла.

— Ведь это з-золотое дно! З-золотое! Я бумаги имею… — взгляд его сфокусировался на Крекшине и даже приобрёл осмысленность. — Вы слышали что нибудь о масле сенека?

Господин Остензон чуть подался вперёд.

— Горное масло из Пенсильвании?

— Именно, именно! Я вижу, вы человек образованный, — зачастил Илья Григорьевич, — так вот, мне посчастливилось раскопать некоторые детали… — Ну какие там детали, — Остензон пожал плечами, — мало ль было подобного в любой сакцесс-стори?

Историю «масла сенека» Лев Генрихович знал в качестве семейного предания — по американской линии. К этому делу был причастен ни кто иной, как знаменитый Джордж Биссел, чьи миллионы легли в основу финансовой империи Бисселов. Известная часть этих средств досталась госпоже Виржи нии Биссел, ныне — Веры Остензон. Дотошный и любознательный Лев Генрихович хорошо разбирался в истории знаменитого семейства, столь значи тельно повлиявшего на историю САСШ («история Бисселов — полная энциклопедия американского businnes’а», — так выразился на сей счёт Лев Генрихо вич в интервью «Ведомостям»), и помнил множество любопытных анекдотов.

— Классический пример пренебрежения экспертизой. Горное масло сенека, названное по имени вождя племени сенека, было найдено в американ ском штате Пенсильвания. Использовалось для лечения водянки и зубной боли. В 1854 году Джордж Биссел пытался наладить его добычу, с целью внед рить в качестве средства освещения, заместо угольного газа. Идея была неплохой… хотя и несвоевременной. На подходе была электролампочка Эдисо на-Свана. Но тогда об этом не знали. Компания могла бы иметь временный успех… Но убедить инвесторов оказалось непросто. Биссел решил обратиться к науке, и заказал профессору Саллиману из Йельского университета экспертное заключение по перспективам использования масла сенека. Саллиман был очень уважаемый человек, ему поверили бы. Он подготовил заключение, но затребовал за него хорошие деньги. Пятьсот долларов, насколько я пом ню.

— Пятьсот двадцать шесть д-долларов точно, — невежливо перебил Мерцлов, и снова потянулся к графинчику. Крекшин заметил, что рука журнали ста и литератора на вольных хлебах заметно дрожит. «Кур воровал» — почему-то вспомнилась купцу деревенская поговорка.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.