авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«АСТ, 2005 ISBN: 5-17-027461-0, 5-9660-0913-9 FB2: “traum ”, 06 July 2009, version 1.1 UUID: EF867EA3-6C7B-4BB8-89CA-913A1E9B65D5 PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 ...»

-- [ Страница 7 ] --

— Да, верно. По тем временам — целое состояние. Биссел денег не заплатил, и профессор тайно передал свои документы какому-то знакомому, а сам уехал на Юг. Его так и не нашли. Инвесторы были разочарованы. Бисселу пришлось прикрыть дело… то есть, попросту говоря, скрыться с остатками де нег. Каковые он вложил их в Электрическую компанию Биссела, — продолжал Остензон, — дальнейшее вы все знаете. Потом какие-то люди пытались возобновить добычу масла, но к тому времени вся осветительная индустрия перешла к электрическим компаниям… Собственно, всё. Не вижу, в чём здесь может быть современный интерес. Для истории разве что… — Я ввввас уммммоляю, — Мерцлов пренеприличнейшим образом присосался ко графинчику, так что Ипполит Мокиевич невольно поморщился, — у меня документы есть… Вот, извольте! — он полез куда-то во внутренние карманы жилета, закопался там, и, наконец, выудил пожелтевший от времени пухлый конверт с непогашенной североамериканской маркой в правом верхнем углу. — Это и есть отчёт профессора Саллимана. Приобрёл на Бостон ском аукционе… Ч-читайте сами… чрезвычайно интересно… — Мерцлов вдруг неожиданно клюнул носом, и стало ясно, что он успел изрядно набраться.

Лев Генрихович Остензон аккуратно развернул бумагу, и стал тихо читать вслух по-английски.

«…Я полагаю, что промышленное применение масла сенека может иметь далеко идущие последствия. В частности, масло при перегонке легко разла гается на фракции, некоторые из которых могут быть использованы не только для яркого освещения, но и для других нужд — например, для смазки дви жущихся деталей в различных устройствах, в качестве замены угля в топках паровых машин, и в иных целях… Господа, мне представляется весьма веро ятным, что ваша компания обладает таким сырьём, из которого при помощи простого и недорогостоящего процесса можно изготавливать весьма ценные продукты.»

— По н-некоторым данным, — язык Ильи Григорьевича слегка заплетался, но глаза были трезвые и отчаянные, — огромные запасы горного масла н найдены в Британской Аравии. Там его называют н-нефтью… от арабского «нафта»… — И что? — попытался изобразить интерес Крекшин. Остензон, однако, слушал со вниманием.

— Кажется, припоминаю… Горючая жидкость, очень дешёвая при добыче — она сама выходит из земли под давлением. Англичане пытались её ис пользовать в топках, но это неудобно. Современная техника требует или чистое электричество, или спирт.

— Вот я и говорю! Из масла сенека можно получать н-нечто вроде спирта, — Мерцлов покачнулся на стуле, — п-процесс перегонки Саллимана… В вот, — он опять зарылся в сюртуке, и, наконец, извлёк из потайного карманчика пробирку, положил на стол, после чего, свесив подбородок на грудь, тихо поник.

— Алкоголь и расстроенные нервы, — констатировал Остензон, — нельзя же так… А историйка интересная.

Он взял пробирку. На дне её виднелась прозрачная жидкость.

— Любопытно, любопытно… Эй, милейший! Огня!

Появился половой, услужливо щёлкнул серебряной электрозажигалкой.

— Нет, не так… — досадливо поморщился Лев Генрихович. — Принеси блюдце и свечу.

Всё затребованное тут же появилось, как по мановению ока.

Остензон, сопя, раскупорил пробирку и вылил немного содержимого на блюдце. По комнате пополз резкий, неприятный запах.

— Н-да, спирт, по крайней мере, на нюх привычней… Посмотрим, — «акула» наклонил свечу над блюдцем, и тут же отпрянул — хлопнуло прозрачное пламя, вздулось над столом шаром, и через короткое время опало.

Лев Генрихович тщательно осмотрел блюдце. Потрогал пальцем.

— Ни малейшей копоти, — заключил он. — Очень интересно.

Мерцлов подрёмывал, свесив голову на грудь. Похоже, нервическое напряжение его окончательно вымотало.

Крекшин опять ощутил то самое смутное беспокойство, которое так досаждало ему до начала разговора.

— Знаешь что, — решился он, наконец, — ты же знаешь, у меня есть нюх… Остензон кивнул: нюх у Ипполита Мокиевича и в самом деле наблюдался.

— Так я что… Знаешь, вот я тебе скажу. Денег на этом сделать можно. Очень хорошие деньги, чую. Но… не нравится мне это дело. Вот не нравится, и всё тут.

Лев Генрихович, откинувшись на стуле, рассмеялся, показав меленькие белые зубы. «Действительно акула», — подумалось Крекшину, «этот своего не упустит».

— Чудак ты, Крекшин! Неужели я буду иметь дело с этим прохвостом, когда он нам всё сам же и сдал? Да ни копейки я ему не дам, сам займусь… Кста ти: давай вложимся вместе в предварительное исследование. Если масло сенека можно перегнать до чего-то вроде керосина или спирта, может случить ся неплохой барыш… Крекшин почти не слушал. Он физически ощущал непонятную тяжесть, нависшую над головой. Очень далеко — за гранью человеческого слуха — что то ревело и грохотало. Лязгали гусеницы, тоненько пели моторы бомбовозов. Земля дыбилась и стонала от взрывов, и дым заволакивал мир. А из аравий ских песков всё новыми и новыми фонтанами взлетала к небу чёрная Кровь Войны.

— Не буду участвовать, — набычился Крекшин. — Не знаю почему. Богородица не велит, вот.

Илья Григорьевич Мерцлов неожиданно поднял мутные глаза на собеседников.

— В-вы ещё… того… пож-жалеете, — сказал он, прежде чем окончательно отключиться от действительности.

— Экий он хлипкий… — Остензон с брезгливостью посмотрел на журналиста и литератора. — Ладно, ты как хочешь, — обратился он к купцу, — а я по пробую. Попытка — не пытка. В конце концов, — добавил он задумчиво, — я ничем не рискую.

Наваждение 15 июня 2023 г.капитуляция, — с ноткой растерянности в голосе подтвердил Викли, рассматривая бумаги. — Интересно, почему они на это пошли? — он Соединённые Штаты Америки. Вашингтон. Белый Дом.

— Это капитуляция, — констатировал Президент.

— Да. Полная покосился на дверь, несколько минут назад закрывшуюся за китайской делегацией, — Честно говоря, сам не возьму в толк… Прежде всего, это успех американской дипломатии, разве не так?

— Ну, не только по этой линии. И даже не столько, — заметил Викли.

Президент посмотрел на разложенную на столе карту Китая.

— Да, мы давили на них всем весом. Авианосцы всё-таки оказались не лишними.

— И боевые спутники. И торговая блокада. И поддержка общественного мнения. И китайские диссиденты, не забывайте о них… — Это точно. Чьи права мы защищали бы в противном случае?

— Они нам очень помогли. Особенно этот… Ли Ли-сянь. Между нами говоря, он… — Он сукин сын. Но это наш сукин сын. И он нам очень помог. Надо будет сделать его президентом в каком-нибудь китайском государстве.

— Он уже президент. Правда, временный. В Маньчжу.

— Это где?

— Джим, теперь нам всем придётся заучить наизусть все эти названия. Демократическая республика Хань. Танская Конфедерация. Маньчжу. Респуб лика Гонконг. Республика Южный Тибет. Королевство Лха — Северный Тибет. Государство Южная Монголия… — Какой ужас.

— Ну да, ужас. Шестнадцать суверенных государств на территории бывшей Китайской Народной Республики. В принципе, я не исключаю возможно сти дальнейшего дробления. Территориальные конфликты заложены в саму конструкцию, если можно так выразиться.

— То есть, если они будут плохо себя вести, мы разрежем этих ребят на много-много кусочков.

— Примерно так.

— И оккупационный режим. Вот это мне по-настоящему нравится.

— Ну-у, формально говоря, это международные миротворческие силы… — Ничего международного в этом мире не осталось, — усмехнулся Президент. — Мы раздавили дракона. Теперь весь мир управляется отсюда. Вашинг тон, федеральный округ Колумбия.

Президент посмотрел в зеркало, насупил брови, скорчил свирепую рожу. Потом рассмеялся.

— Бен, а ведь теперь придётся раздать чёртову уйму правительственных наград. Так что жду толстенной пачки представлений.

— За этим дело не станет, — недовольно сказал Викли. — Очередная бумажная буря. Из одного МИДа придёт столько, что ты не успеешь их все подпи сать до окончания своего срока. Придётся идти на второй.

— Ничего, они это заслужили, — Президент опять насупил брови. — Или не заслужили, всё равно. Я утвержу всё. Всё равно в ближайшие сто лет ни у кого не будет повода кого-нибудь за что-нибудь награждать… А помнишь, как этот жёлтый парень, доктор Юн, подписывал договор? Я думал, он будет локти кусать. А он… — Для них очень важно сохранить лицо в любой ситуации… — Лицо? Ха! — Президент хлопнул в ладоши. — Дружище, лицо теперь есть только у Америки. У всех остальных есть задницы. Зад-ни-цы. Господи, я дожил до этого дня!.. Бен, старина, я не могу поверить — мы их уделали! Мы надрали задницы всему миру! — он осёкся. — Извини, друг, это, кажется, та дрянь, которую мне вкололи… — Это наша последняя разработка, — обиженно заметил Викли. — Нейроцеретелин-кварто. Десять минут назад твой интеллект был примерно равен эйнштейновскому… сейчас соображу, сколько это единиц… — Не надо, — поморщился Президент.

— Мы же рассчитывали на серьёзные переговоры, — извиняющимся тоном сказал Бен. — Которые могли бы потребовать… — …известного напряжения ума, — закончил за него Президент. — Да ничего, всё нормально. Просто сейчас у меня такое чувство, как будто мне толь ко что сделали лоботомию.

— Это всегда так, — успокоил его Викли. — Нейротрансмиттеры шалят. Память-то нормально работает?

— Да как сказать… Всё как в дымке, — Президент вздохнул. — Я ведь не очень-то башковитый парень, да-а? — он опять скорчил физию, на этот раз жа лостливую. — Бен, ты был когда-нибудь на кукурузном поле ночью?

Викли покачал головой.

— Ну конечно. Ты ведь, наверное, родился прямо в канцелярии. С дипломом в руке.

— Примерно так, — легко согласился Викли.

— Ну вот… Ты, дружище — канцелярская крыса. А я вот провёл молодость на ферме. Знаешь, как шелестит кукуруза? Это… это такой тихий, изматыва ющий звук, от которого невозможно убежать. Он везде, понимаешь? Везде. Зажимать уши бесполезно. И ты бежишь, бежишь, бежишь по полю, а она ше лестит, шелестит у тебя в голове… Знаешь что? Теперь мы бросим все силы на медицину. Я так думаю, что американцы не должны умирать. Ну, или хотя бы, не должны умирать так, как все остальные. Американцы должны жить дольше и лучше, чем сейчас. Ты меня понимаешь? Дадим на это пятьсот… нет, семьсот миллиардов. Мы это потянем?

— Давайте поговорим об этом потом, — мягко сказал Викли.

— Мы теперь боги, Викли. Мы всегда были богами, а теперь мы ими стали на самом деле. Кто управляет миром, тот уже не человек. Он выше… — Пре зидент откинулся в кресле. — Мне бы тоника. Или чего покрепче. Мне можно?

— В принципе, нет, — ухмыльнулся Бен. — Алкоголь после приёма нейростимуляторов — это категорически запрещено. Но ведь ты мне этого потом никогда не простишь, не так ли?

— Я тебя очень люблю, Бен, — Президент широко улыбнулся. — «Четыре розы». На два пальца, и со льдом.

— Нет бы перейти, наконец, на какое-нибудь приличное пойло, — проворчал Бенджамин Викли, пряча улыбку. — В конце концов, существует коньяк.

— Вот ты его и пей, — Президент попытался сфокусировать взгляд на карте, но быстро оставил эти попытки. — Где мой виски?

— Ли принесёт. Если мы очень-очень её попросим, конечно. И коньяк тоже, ладно?

— Хм-м-м… Погоди-ка… Ты сказал, что, если мы попросим… попросим… На что ты намекаешь? Она нас слышит? То есть она нас слушает?

— Надеюсь, что так, Джим. Национальная безопасность требует… — А мне сдаётся, что она просто упивается ощущением власти над мужчинами. Как типичная… — Эй, эй! Она и в самом деле нас слушает, Джим! Не выдавай наших маленьких секретов, а то она оставит нас без выпивки.

Президент потёр лоб.

— Чёртовы ваши снадобья… Не могу сосредоточиться.

Дверь открылась, и вошла Моррисон с накрытым подносом.

— Летиция! — Президент подмигнул. — Ну, что у нас там?

— Как обычно, — Ли ловким движением сдёрнула салфетку.

— Вот это я понимаю, сервис, — Президент протянул руку к своему стакану.

В это время зазвонил красный телефон.

*** — Итак, вы обладали важнейшей информацией, которую от меня сознательно скрывали, — Джим Сенд, Президент Соединённых Штатов Америки, рас хаживал по кабинету, заложив руки за спину, и пытался собраться с мыслями. — Оказывается, у нас есть противники посильнее китайцев? И они способ ны звонить мне по закрытой линии? А я об этом ничего не знаю? Господи, что я тогда вообще здесь делаю?

— Успокойся, Джим, — Моррисон хладнокровно просматривала документы. — Есть вещи, которые совершенно незачем знать человеку, пришедшему в Белый Дом на четыре года. Бен, объясни ты ему… — Мы знали об их существовании, — неохотно признал Бен. — Но совершенно не предполагали, что они проявятся именно сейчас. Нужно будет про консультироваться с англичанами. Они знают об этих существах больше всех. Кроме русских, конечно. Но русские ничего не расскажут.

— Кто они?

— Чужие, — ответила Моррисон, — Просто чужие.

— Пришельцы? Они с другой планеты? — спросил Президент.

— Нет. Они живут здесь, на Земле. Давно. Очень давно. Кажется, они древнее, чем люди. Я точно не знаю. Бен, вызови британского премьера… — Уже. Я сделал это сразу, как только… Зазвонил белый телефон.

Президент снял трубку.

— Да? Привет, Арчи. Мы только что приняли капитуляцию китайцев… Ты уже знаешь? Уволю к чёрту весь аппарат. Проклятый британский шпионаж, не могу поверить, что он ещё жив… Но, Арчи, я не о том. У нас тут возникла очень странная проблема. Представляешь себе, по красному телефону позво нили… Да, это защищённая линия. Её установили ещё в прошлом веке, во времена «холодной войны». Да, для русских. Потом для китайцев. И вот, пред ставь себе… Что? Что? Ты опять в курсе? Дать тебе пять минут? Да, я слушаю тебя внимательно.

Президент ходил по кабинету, прижимая трубку к уху, и время от времени пытался что-то сказать. В конце концов он положил её обратно на аппарат.

— Ну, знаете… Я ничего не понимаю.

— И что же он сказал? — мурлыкнула Моррисон, продолжая просматривать бумаги. — Наверное, какую-нибудь гадость?

— Они же наши союзники… Они же наши союзники… — бормотал Президент, пытаясь прийти в себя. — На что они рассчитывают?

— Значит, они всё-таки испугались. Я всегда говорила, что британцы стали слишком осторожны, — заметила Летиция. — Что он сказал?

— Что он нам сочувствует, но ничем не может помочь. И что нам придётся сражаться с бесами, полагаясь на нашу мощь, — выдавил из себя Прези дент. — Что, это и в самом деле… — Ну да. Христианские народы обычно называют этих существ бесами. Или чертями. Или дьяволами, если угодно, — пояснил Викли. — В любом слу чае, англичане в этом деле нам не союзники. Впрочем, теперь никаких союзников у нас не будет вообще… — Что значит не будет? Кто тут управляет миром, чёрт подери? — Президент оскалил зубы.

— То-то и оно, что мы, — вздохнула Летиция. — То-то и оно.

*** Посетитель выглядел вполне благообразно. Если бы не короткие рожки на бритой голове, а также то, что он минуту назад возник из воздуха прямо в кабинете, его можно было бы принять за человека.

— Оех, Князь Воздуха, — представился он, не протягивая руки. — Очень, очень приятно. — Заранее простите мне мою возможную неловкость, я уже че тыреста лет не был… в свете дня, если можно так выразиться… — он улыбнулся, показав длинные жёлтые клыки. — Но теперь, надеюсь, я буду здесь бы вать чаще. Гораздо, гораздо чаще.

Оех, не дожидаясь приглашения, расположился в гостевом кресле, достал сигару. Щёлкнул пальцами. Посыпались искры. Кончик сигары задымился.

Гость с видимым наслаждением сделал пару затяжек, потом опять щёлкнул пальцами. Сигара исчезла вместе с дымом.

— Не будем терять времени, господа. Насколько я понимаю, я имею честь беседовать с Джимом Сендом, Президентом Соединённых Штатов Америки.

А это ваши подручные… — Мои коллеги, — Президент нахмурился.

— Хорошо, пусть будут коллеги, — посетитель не был расположен к спорам по пустякам. — Ну, а я представляю Ад.

— Что? — Президент мотнул головой.

— Ад. Hell, — любезно повторил посетитель. — Ах да, у вас это слово, кажется, считается бранным. Мы не в обиде… — И что вы нам принесли? — заставил себя улыбнуться Президент.

— Войну, разумеется, — пожал плечами Оех.

В комнате повисло молчание.

— Пусть так, — Президент уже взял себя в руки, — но является ли это решение достаточно продуманным? Мы готовы к переговорам по любым вопро сам… — О, — собеседник вежливо улыбнулся, — ничего личного. У нас нет никаких претензий к вашей стране. Вы нам, собственно, не нужны. Просто усло вия нашего существования таковы, что… но вы, кажется, не в курсе ситуации. В таком случае, объяснимся. По-вашему, кто мы?

— Мы знаем о вас немного, — вмешался Бен, — но достаточно. Вы — иная раса, враждебно настроенная по отношению к людям. Кажется, вы древнее нас. Место вашего обитания нам точно неизвестно. Большинство народов, сталкивавшихся с вами, считают, что вы живёте под землёй. Видимо, это ка кое-то иное пространство… — Ну да, — посетитель чуть шевельнулся, устраиваясь в кресле поудобнее. — Просто при переходе в субизмерение у людей возникает чувство падения в пропасть… Ну и к тому же у нас не очень-то уютно, — откровенно признал гость.

— За что вы так ненавидите людей? — неожиданно спросила Летиция.

— Ненавидим? Слишком сильное слово. Мы не испытываем ненависти ни к кому. Просто выполняем свою работу. Вот и всё.

— А почему… — Бен открыл было рот, но осёкся: Оех неожиданно повернулся, и выпустил в его сторону струю горького серного дыма. — Помолчите, я же сказал, что всё объясню… — В кабинете резко запахло тухлыми яйцами. Оех поморщился, и, щёлкнув пальцами, убрал запах.

— Вы сбили меня с мысли… Так вот, с самого начала. Очень давно, около десяти миллионов лет назад, в космосе шла война между несколькими раса ми. Призом служила перспектива господства в Галактике. Солнечная система, и особенно Земля, была… как бы это сказать… стратегически важным пунктом. За него отчаянно сражались две расы. Но в войне участвовала ещё и третья, которая нас и сделала. Мы были предназначены для… — Вы… были сделаны? — вырывалось у Моррисон.

— Ну да, разумеется. Что стоит великой галактической расе создать существ, приспособленных для выполнения определённой задачи? Так вот, мы предназначены для того, чтобы вести партизанскую войну. Во время боевых действий на поверхности планеты мы должны были сидеть в одном из субизмерений пространства, сидеть тихо и смирно, предоставляя противникам уничтожать друг друга. Но как только один из противников получает ре шающий перевес — тут-то мы и вступаем в дело. Простая схема, конечно, но все работающие схемы просты, не так ли?

— И что же было дальше? — поинтересовалась Моррисон.

— Точно неизвестно. Похоже, война кончилась плохо для всех… Во всяком случае, последний раз мы воевали с галактами ещё в ледниковый период.

Довольно успешно, кстати… Правда, кое-что попортили. Раскололись тектонические плиты, ну и земная ось перевернулась, ну и ещё кое-что по мелочи. В общем, наделали шуму. После этого проход между измерениями закрылся. Очень, очень надолго. Похоже, его запечатали извне. И мы просидели у себя в аду миллионы лет. Пока на Земле не появились люди, и не начали воевать друг с другом. Тогда нас выпустили… — Кто выпустил? — наконец, задал свой вопрос Президент.

— Ах да. Я же не объяснил самого главного. Наши создатели предусмотрели ту возможность, что нам не захочется исполнять их волю. В конце концов, мы разумные существа, а разумному существу свойственно лгать, предавать, и не подчиняться своим хозяевам… Поэтому они создали особого рода меха низм, находящийся между измерениями. Люди называют его «Врата Ада». Или «Адская Пасть», что точнее. Она, собственно, и определяет, когда нас вы пускать в ваш мир, а когда нет. Важно то, что эта штука наделена некоторым подобием разума, хотя и очень-очень ограниченным. Это тупой цербер. Ту пой и неумолимый. Modus operandi у неё очень простой: пока на Земле идёт борьба между приблизительно равными по силе противниками, она закры та. Но когда кто-нибудь получает решающее преимущество — вот тут-то она и открывается. То есть субизмерения соприкасаются, и мы получаем возмож ность погулять по матушке-земле. Мы уничтожаем противника, после чего пасть как бы всасывает нас всех назад, в обычное место нашего обитания… В ад, то есть. Опять же, простенькая схема, но действенная.

— Но при чём тут мы? — опять спросил Президент. — Мы не участвовали в ваших войнах, и даже не знаем о них. Почему же вы хотите на нас напасть?

— Видите ли, адской пасти совершенно безразлично, что за противники воюют на поверхности планеты. Что галактические расы, что человеческие племена. Она смотрит на то, идёт ли на Земле война, и есть ли в ней глобальный победитель. Или хотя бы единственный кандидат на эту роль. И когда какой-нибудь очередной царёк готовится сесть на трон Владыки Мира… вот тут-то и появляемся мы.

— Но ведь вы знаете, что ваша война давно кончилась. Почему бы вам не оставить нас в покое?

— А почему мы должны оставлять вас в покое? В конце концов, война — это единственная возможность хоть немного побегать по поверхности. Если бы вы хоть пару минут провели у нас в аду, вам стало бы это понятнее… Между прочим, некоторые люди имели это удовольствие. Те немногие, кому по счастливилось вернуться, оставили впечатляющие рассказы, на них основана вся ваша мифология ада… Наше субизмерение очень плохо оборудовано для жизни.

— В таком случае, почему бы вам не выйти на поверхность и остаться здесь? Мы могли бы сосуществовать в мире… — Адская Пасть, — вздохнул Оех, — очень тупой цербер. Она выпускает нас сюда только ради войны, для войны, и в интересах войны. И если мы сло жим оружие, она просто всосёт нас обратно, и закроется. Навсегда. Впрочем, мы не сложим оружия. Особенно сейчас.

— А раньше?

— Ах, раньше… На протяжении человеческой истории пасть открывалась множество раз. Как правило, это происходило, когда на Земле появлялась мировая империя, имеющая решающий перевес над всем остальным миром. Впервые на вашей памяти это было в Атлантиде… кстати, они очень хорошо воевали, и нам в конце концов пришлось просто потопить континент. Очень жаль. Мы стараемся не вредить биосфере планеты. Это не в наших интере сах, в конце концов. Потом было много всего, сейчас и не упомнишь… С Римом вышла неприятная история. Мы с Ганнибалом… кстати, наша обычная тактика — смешиваться с войсками одного из противников, как правило — слабейшего… да, так вот, мы почти что раздавили его, и в этот момент про клятые этрусские жрецы сумели-таки закрыть Пасть! И держали её закрытой веками, пока, наконец, мы не вырвались при Атилле… Помните слово «ван далы»? Это были мы. Как, впрочем, и «татары», прикончившие Киевскую Русь, на радость Европе. Русские, кстати, всё поняли правильно: слово «татары»

происходит от слова «тартар», ад. Татар считали чертями. И вполне справедливо. А вот арабы до сих пор с гордостью носят имя, которое носили мы, когда разрушали Персию и Византию… славное было времечко… — Подождите. Вы хотите сказать, что эту вашу Пасть можно закрыть? Закрыть отсюда? — перебил Президент.

— Ну да. Это было предусмотрено нашими создателями в качестве меры безопасности. Правда, это не можем сделать мы сами. Мы полностью подчи нены Пасти, как это ни печально… Зато это могут сделать люди. Нужно совершить ряд символических действий, довольно сложных. В человеческой ми фологии есть представление об ангелах, научивших людей магии. Видимо, это были остатки галактов, знавших о нашем существовании. Вообще, земная магия основана на манипуляциях с Пастью. Одно время люди даже научились её приоткрывать. Ненамного, правда. На ползуба, если можно так выра зиться. Несколько наших, как правило, просачивалось в щель… Вы называли это «вызыванием духов». Обычно у нас просили помочь прикончить соседа, или хотя бы попортить ему здоровье. Ну, мы всегда были готовы оказать такую услугу. В конце концов, цель нашего существования — вредить сильней шему… Гость откинулся в кресле, затягиваясь.

— В последние несколько столетий Земля была избавлена от нашего присутствия. Так уж сложилось, что в мире не осталось ни одного сколько-нибудь явного гегемона. Все воевали со всеми, и приблизительно на равных. И Пасть оставалась закрытой. А ведь несчастные немцы во время вашей второй ми ровой пытались нас выпустить… Увы, магию вы растеряли. А двухполюсная мировая система не оставляла нам никаких шансов выйти к вам естествен ным образом. Потом вы победили Советы, и мы уже потирали руки от нетерпения, но возникли арабы, а потом китайская угроза… Однако, теперь всё об стоит просто прекрасно. Вы уничтожили своего последнего врага, и Пасть, наконец, отреагировала на этот факт. То есть открылась полностью. Весь Ад стоит в очереди на выход… И вот теперь мы подходим к теме моего сегодняшнего визита. Вы, наверное, понимаете, чего мы хотим?

— Чтобы мы сдались? — Президент буквально выплюнул последнее слово.

— Как вы невнимательны… Мы намерены воевать с вами как можно дольше. Разумеется, воевать честно: Пасть, к сожалению, не прощает халтуры. Но мы должны беречь планету — разумеется, в рамках возможного. Поэтому галактическое оружие мы имеем право применять только в самом крайнем случае. В принципе, наш обычный способ — это использование оружия противника. Причём того, которое он применяет актуально, а не того, которое ле жит у него на складах. Вы меня понимаете?

Президент помотал головой.

— Вижу, что нет. Хорошо, давайте по-другому. У нас с вами есть общий интерес. Вы ведь не хотите стать последним президентом Соединённых Шта тов? Наверное, нет. Значит, военные действия не должны быть слишком интенсивными. А это зависит не только от нас, но и от вас. Если вы удержитесь от немедленной эскалации конфликта. Давайте постреливать друг в друга из автоматов, в крайнем случае — из гранатомётов. Разумеется, нам вы ника кого ущерба не нанесёте в любом случае, а у нас будет повод удержаться от… Зазвонил красный телефон.

Президент почти инстинктивно потянулся к трубке, и тут Оех неожиданно ударил его по руке.

— Не трогать! Это не ваше дело!

Он по-хозяйски схватил трубку, поднёс к уху.

— Это вы? Как это? Это невозможно — соглашение уже заключено… Вы не можете! Вы поплатитесь за это, вы очень дорого заплатите… Нет! Не смейте!

Я требую… Князь Воздуха обессилено уронил трубку на рычаг, и обвёл взглядом кабинет. Президент невольно отпрянул: такая нечеловеческая злоба была написа на на исказившемся лице демона.

— Вы дорого заплатите за это, ничтожные людишки… — выдавил он из себя, и исчез.

В комнате повисло облако серного дыма.

— Ну и как это надо понимать? — пробормотал Викли.

— Мне кажется… — начала было Моррисон, но тут красный телефон зазвонил снова.

— Джим, мне кажется, на этот раз ты можешь взять трубку! — улыбнулась Летиция. — Это уж точно тебя. И я даже знаю, кто это.

*** — Мы готовы выдать вам тело преступника в любой момент, как вы того пожелаете, — почтительно склонив голову, говорил доктор Юй Юн-лян, ви це-президент Танской Конфедерации, — к сожалению, он успел умереть раньше, чем мы смогли его арестовать, — добавил он. — Я уверен, вы можете опо знать его. Ваши научные методы так совершенны… — Значит, только тело. Ну и хорошо, — подумав, сказал Президент. — Мне никогда не нравился этот тип. Хотя, почему он не бежал? Если вы утвержда ете, что он чёрный маг, он мог бы пройти сквозь стену, или что-то в этом роде? Почему ему не помогли эти плохие парни из преисподней?

Доктор Юй позволил себе вежливо улыбнуться.

— Демоны не спасают неудачливых магов. Утащить его к себе они, возможно, не отказались бы, но сейчас Пасть закрыта. Надеюсь, навсегда.

— Как ему удалось её открыть? — поинтересовалась госпожа Моррисон. — И может ли это сделать кто-нибудь ещё?

— Не беспокойтесь об этом, — махнул рукой доктор Юй. — Ли Ли-сянь был последним, у кого это получилось. Его семья всегда интересовалась чёрной магией, и преуспела в некоторых запретных искусствах. Но открыть Пасть может только правитель, а в его роду никогда не было людей выше начальни ка уезда… Напрасно его сделали президентом Маньчжу.

— Временным президентом. До проведения демократических выборов, — Президент поймал себя на том, что оправдывается.

— Это неважно. Он был верховным правителем, и тем самым получил право заключать договоры с Пастью, — объяснил доктор Юй.

— Какие договоры? — подал голос Викли. — Насколько мы поняли… — Не доверяйте демонам, — перебил его Юй, на минуту забыв о вежливости, — это чрезвычайно лживые существа. Хотя, кое-что было правдой. На сколько нам известно, они действительно созданы внеземной расой для ведения военных действий. И они действительно подчиняются разуму, именуе мому Пастью. Важны мотивы… — Чьи мотивы? — переспросил Президент.

— Надо было вколоть ему нейростимуляторы, — прошептал Викли Летиции. — Он туго соображает.

— Мотивы их создателей, — любезно пояснил доктор Юй. — У нас есть пословица: обезьяна наблюдает с горы за сражением тигра и дракона. Слабому нет смысла участвовать в сражении сильных. Зато он может воспользоваться открывающимися выгодами. Когда галактические расы сражаются за гос подство над пространством, весьма разумно занять нейтральную позицию, оказывая услуги всем желающим. В той войне Земля была важным стратеги ческим пунктом. Изначально она принадлежала древнему народу, который не захотел участвовать в космической войне, потому что не видел в ней смысла. И он оставил Землю соперникам. Но предварительно создав демонов — и Пасть, которая их выпускала или всасывала обратно. Разумеется, за плату.

— За плату? То есть это наёмники?

— Ну да. Ад — это коммерческое предприятие. Пасть берёт плату за услуги демонов, а те сражаются на той стороне, которая даст больше. Плата прини мается тем, что наиболее ценят все живые существа… — И что же это? — Президент покосился на своих помощников.

— Кажется, я поняла, — осторожно сказала Моррисон. — Но разве этим можно расплатиться? Или всё-таки можно? В таком случае на что рассчитывал Ли Ли-сянь?

— Я ничего не понимаю, — недовольно сказал Президент.

— Имеется в виду жизнь, — пояснил доктор Юй. — Точнее, жизненная энергия существ. Мы, китайцы, называем её «ци», вы, европейцы — «душой».

Это единственная валюта, которая имеет хождение в Галактике. Но существуют галактические законы, и они мало отличаются от земных. Например, убийство, в том числе и с целью получения жизненной энергии, карается смертью. Даже убийство врага на войне не может быть использовано для полу чения жизненной энергии: жизнь убитых принадлежит той стороне, на которой они воевали. Единственный легальный способ получения этой энер гии — оформление договора согласно законам, принятым в галактическом сообществе. При этом правитель, например, в некоторых случаях имеет право расплатиться жизнью подданных. Этим и воспользовалась та раса, что создала демонов. С Пастью можно подписать контракт. Минимальной ставкой яв ляется жизнь самого мага — это случай так называемой «продажи души». Но, конечно, лучше расплачиваться чужими жизнями, чем своей. И чем их больше, тем на больший объём услуг можно рассчитывать. Правда, демоны мало что умеют, разве что воевать. Но на эту работу всегда есть спрос.

— А что, галактические законы действую на Земле? — недовольно спросил Викли.

— Разумеется, — улыбнулся доктор Юй. — Земля — часть Галактики, и на неё распространяется галактическое право. Незнание законов не освобожда ет от их выполнения. Разумеется, мелкие разборки между населяющими планету дикарями мало беспокоят высоких господ, правящих в Галактике. К то му же мы пока не способны серьёзно нарушить эти законы: в основном, они касаются того, чего мы пока не умеем делать. Например, присваивать чужую жизнь. Но как только люди станут сильнее, им придётся столкнуться с галактическим правом… — Но всё-таки, почему Ли Ли-сянь пошёл на это? Всё-таки он был диссидентом, и разделял наши идеалы, — недоумённо спросил Президент. — Да, он был несимпатичным парнем, но на китайского националиста он был совсем не похож.

— В том-то всё и дело, — вздохнул Юй. — Он искренне верил в преимущества американского строя и образа жизни. Он считал вас непобедимыми. А поэтому думал, что единственным способом восстановления могущества Китая является сделка с демонами. Жизнь двухсот миллионов китайцев показа лась ему приемлемой ценой за разрушение Америки. Какая глупость, — сокрушённо добавил он. — Вообще, сделки с демонами никогда не приносили пользы. Пасть всегда требовала слишком много жизней. Что пользы в гибели твоего врага, если ты истощаешь собственный народ? В Карфагене это поня ли слишком поздно, — добавил он.

— В Карфагене? Кажется, Оех что-то говорил об этрусских жрецах… — Которые закрыли Пасть какой-то своей магией? Да, вы мне это рассказывали. Очень забавно. На самом деле карфагеняне отказались проводить по следнее, самое грандиозное, жертвоприношение, которого потребовали демоны за уничтожение Рима. Они решили, что обойдутся своими силами, и рас торгли контракт. За что и поплатились: демоны не прощают обмана. Хорошо, что мы успели вовремя остановить Ли Ли-сяня.

— Я не понимаю только одного: что ему было нужно от нас? — подала голос Моррисон. — Почему бы им просто не напасть на Америку? Если они столь могущественны, как вы говорите, это было в их силах.

— Мне не хотелось бы касаться этого вопроса, — замялся доктор Юй, — но если вы настаиваете… Демон приходил, чтобы прощупать почву для согла шения. Он ведь предлагал вам затянуть войну?

— Да, — подтвердил Президент. — Он говорил, что… — Неважно, что он говорил. Видите ли, если бы военные действия пошли слишком интенсивно, Америка была бы разгромлена года за два. Тогда всё, на что могла бы рассчитывать Пасть — это на те двести миллионов жизней, которые пообещал ей Ли Ли-сянь. И то не было бы уверенности, что он смо жет заплатить. Мао, например, так и не расплатился за победу над японцами, в отличие от Сталина… но это всё в прошлом. Так или иначе, почему бы им не договориться с вами?

— Никогда, — твёрдо сказал Президент.

— Вот именно, — обрадовался доктор Юй, — вы лично никогда на это не пошли бы. Вы слишком прямой человек, — здесь он слегка поклонился. — Зна чит, войну надо было дотянуть до следующих выборов. На которых к власти придёт тот, кто ради победы готов на всё. Война выносит на поверхность по литиков определённого типа… И тут уж демоны стали бы диктовать условия. Я даже не представляю себе, сколько жизней американцев они захотели бы получить… Много, очень много жизней. Но всё это в прошлом. Пасть закрыта. Вы получите тело Ли Ли-сяня завтра.

— Последний вопрос, доктор. Вы совершенно уверены, что он — последний, кто мог открыть Пасть? — забеспокоился Викли.

— Не последний, конечно. Но Пасть может открыть только правитель, имеющий право распоряжаться жизнью подданных. Вы поступили очень нера зумно, когда выдали этому человеку диктаторские полномочия. Правда, ненадолго, до выборов. Вот он и не стал ждать.

— И мой последний вопрос, — заговорила Летиция. — Скажите честно, доктор… хотя я понимаю, что это бестактность с моей стороны, но всё же… Вы ему не сочувствуете?

— Кому? Ли Ли-сяню? — Юй неожиданно сморщился, как от кислого. — Он глупец. Он верил в мощь запада больше, чем в мудрость наших предков.

Нет, нет, я ему не сочувствую.

— А в чём же состоит мудрость предков, доктор? Давайте начистоту: Китай побеждён и раздроблен, а мы правим миром. И мудрость ваших предков вам не очень-то помогла, да?

— Ну и что? Вы стремитесь к могуществу, а мы — к выживанию. Китай существовал ещё тогда, когда вас не было, и будет существовать, когда вас не будет. Многие обладали миром, но немногие сумели удержать то, чем обладали. Почему вы думаете, что с вами будет иначе? Да, сейчас вы сильны и еди ны, а Китай — слаб и раздроблен. Но мы, китайцы, останемся добрыми соседями, наши разногласия незначительны. Мы один народ, мы это хорошо пом ним. Зато нас больше никто не боится и никто не желает нам зла. Когда-нибудь раздробление кончится, и мы воссоединимся. Ни к чему торопить собы тия, которые ещё не созрели.

— А что вы думаете о нас? На самом деле? — не отставала Моррисон.

Юй деликатно опустил глаза.

— Америка — великая страна, — наконец, нашёл он нужные слова. — Американцы — великий народ. Но мы опасаемся переразвития великого. Над те ми, кто вознёсся слишком высоко, смыкаются воды. Извините, мне пора.

Доктор Юй встал, поклонился, и меленькими семенящими шажками проследовал к двери.

— Как ты думаешь, он сказал нам правду? — спросил Викли Летицию.

— Вряд ли мы это когда-нибудь узнаем, — отозвалась та. — Во всяком случае, непосредственная угроза миновала.

— А что этот парень говорил про развитие и какую-то воду? — некстати спросил Президент.

— Намёк на двадцать восьмую гексаграмму Книги Перемен, — ответил Викли. — Она называется «Переразвитие великого».

— И как ты держишь в голове столько всякой чуши, — проворчал Джим Сенд, — у меня от неё мозги из ушей лезут. Что такое гексаграмма?

— Такая китайская гадательная хреновина, — в тон шефу ответил Викли. — Там нарисованы чёрточки, а под ними — всякие слова. Афоризмы. В основ ном такие, что они приложимы к любой ситуации. Китайцы просто обожают эти штучки-дрючки.

— Перестань, Бен, — неожиданно резко прервала его Летиция. — Гексаграммы описывают состояния, в которые попадают сложные системы. Люди, на роды, государства. Доктор Юй полагает, что мы находимся в состоянии, описываемом двадцать восьмой гексаграммой.

— Ну и что там написано? — спросил Президент.

— Ничего хорошего, — вздохнула Моррисон. — Особенно в конце. Мы попытаемся перейти вброд реку и потонем. Это такая метафора. Знать бы, к чему она.

— Впрочем, на наш век хватит, — закончил Викли. — Ну что теперь — подписывать наградные листы?

— Очень не хочется, — тяжело вздохнул Президент. — А что, кстати, если наградить этого доктора Юя? В конце концов, он решил нашу проблему, не так ли?

— Может, дадим ему Нобелевскую премию мира? — без тени иронии спросила Моррисон. — За выдающиеся усилия в деле установления демократии и мира во всём мире… — За это лучше выпить, — подумав, ответил Президент. — Викли, ты как?

— Коньяк, — подумав, сказал Бен. — Только хороший коньяк.

Летиция встала, машинально оправила узкую юбку.

— А ведь они рассчитывают когда-нибудь вписаться, Джим. В галактическое сообщество.

— Кто? — не понял Президент.

— Китайцы, — Викли потеребил нижнюю губу.

— Ждут своего часа, значит, — Президент злобно оскалился. — Думают, они будут править миром, когда мы сдохнем. Ничего-ничего. Пока что мы тут главные, что бы они там о себе не мечтали. И мы можем устроить им много весёлых сюрпризов.

— А вдруг они в самом деле не стремятся к власти над миром? — тихо сказал Викли. — Хотя бы потому, что у этого мира уже есть хозяева?.. Впрочем, хватит на сегодня. Проблемы надо решать в порядке их возникновения. Это наш путь. Так что будем пока считать, что вся эта чёртова хрень — просто на важдение. Ладно, Джим, твоя взяла. Дай-ка я попробую это пойло. Чувствую, сейчас это будет самое то. За нашу победу, дамы и господа.

Первый помощник Президента Соединённых Штатов Америки неловким жестом ухватил тяжёлый стакан с виски. Зажмурившись, влил в себя содер жимое.

— Дерьмо, — удовлетворённо констатировал он. — Как я и думал.

— Пожалуй, — сказал Президент, — при случае я приглашу этого доктора Юя на ферму. Пусть послушает, как шелестит кукуруза. Сдаётся мне, что ему понравится этот звук… Ну всё, мне надо идти, разбираться с наградными листами. Оставляю вас тут тет-а-тет. Береги честь, Ли. Бен — мужчина ого-го, да и ты тоже не промах… Шучу, шучу… Он тяжело поднялся, и, шаркая ногами, поплёлся к выходу.

Лед Хороший коммунист — мёртвый коммунист.

Популярный лозунг времён холодной войны Россию надо подморозить.

Константин Леонтьев 2010 год. Москва.не было 00А154.это — и егоужас,«Саркофаг». Но пустота лопалась, и он снова оказывался в самом центре засасывающего ужаса, что Бункер Помещение А.

Сначала ничего — только ужас и холод. Когда ужас становился нестерпимым, он проваливался куда-то вниз, в белесый туман, туда, где нет ничего, и где — он знал самого не станет.

бы снова провалиться в ничто. Потом что-то изменилось. Что-то горячее поползло вверх — он не понимал, что и куда, но именно вверх. Ужас стал нестер пимым, он отчаянно цеплялся за небытие, но горячее упрямо поднималось, и неожиданно он почувствовал боль — сначала еле заметную, а потом она за полнила его целиком. Боль сжимала, давила, вминала его в какой-то страшный колодец, у которого не было верха, только низ, низ, и который станови лась всё теснее, теснее, теснее, но откуда-то снизу его тянули за нить, приковывающую его к чему-то на самом дне колодца. Он знал, что достаточно по рвать эту нить, и он станет свободен, но не мог: стены давили уже со всех сторон, как внутри сжимающегося кулака. И наконец этот кулак сжался — так, что внутри него что-то разорвалось и лопнуло, потом еще раз и еще раз, и он понял, что всё ещё жив.

Жив. Вокруг темно и тихо. Боль тоже ушла — хотя какой-то отдаленной частью сознания, всё еще находящейся там, в пустоте, он понимал, что на са мом-то деле каждая жилка в его теле буквально разрывается на части.

— Ууу? — попытался он заговорить, но не услышал своего голоса. Однако в затылке что-то загудело, и ему почудилось какое-то неразборчивое бормо тание где-то далеко-далеко. Бормотание приближалось, удалялось, и, наконец, перешло в ровное гудение, сквозь которое пробивался человеческий голос.

Человек говорил по-русски, медленно, внятно, повторяя одно и то же. В памяти зашевелились какие-то слова. Кончить. Прекратить. Перестать.

— Прекратить, — хотел сказать он, но запнулся на первом слоге.

Что-то изменилось. Гудение стало ближе, и он, наконец, смог разобрать, что ему говорят.

В памяти, наконец, прояснилось. Он жив, и, значит, дело очень плохо. Либо его захватили враги, либо… либо еще хуже. Нет.

— Союз?

Это слово он, кажется, выговорил.

— Товарищ Сталин, Советского Союза больше нет, — ответил бесплотный голос, но он понял, что уже всё знает.

2010 год. Москва. Бункер 00А154, территория комплекса.

— Как ви меня нашли?

Сталин был всё еще очень плох. Несколько раз Богданов пытался прокачивать ему эритроцитную массу, чтобы поднять гемоглобин, но отмороженный организм не принимал чужую кровь. Впрочем, Богданов не знал, как ведут себя отморозки после стольких лет глубокого льда. Этого не знал вообще ни кто.

— Архив прадеда. Там были бумаги… — Понятно. А пачему ви решили мэня отморозыть?

Вместо ответа правнук основателя Института Переливания Крови развел руками.

— Панимаю. Било интэрэсно, да?

— Давайте откровенно, товарищ Сталин. Я вообще-то симпатизирую коммунистическим убеждениям. Но вы же сами видите: идея оказалась ложной.

Красивой, но ложной. Она довела страну до краха. До того страшного и стыдного состояния, в котором она находится сейчас. Но вы, кажется, откуда-то знаете… — Да. Я бил мёртвим, но мёртвие — очэн информированные люди.

— Об этом, пожалуйста, поподробнее… — Это трудно рассказать, нэ хочу, — поморщился Сталин. — Так в чем же ви обвиняете мэня?

— Нет, я всё понимаю. Многое было сделано не так, как вы хотели, а так, как требовала ситуация. Но… эти убийства? Тридцать седьмой год… Сталин дернул щекой.

— Какие убийства? Ви имеете в виду пэрвую массовую заморозку?

Богданов резко обернулся.

— Так вы… не единственный?

— Я послэдний, кого положили в глубокий лёд. Я распорядился, чтобы мэня разбудили, только если Союзу будэт угрожать опасность… — Да, я догадывался. Но что вы можете сделать? Один?

— Пачэму один? — старик в кресле криво усмехнулся. — У мэня есть товарищи. Харошие, провэрэнные люди. Их много. В разных мэстах.

— Товарищ… товарищ Сталин. Я должен вам сказать, что… — Что ви этого нэ хотите. А скажитэ, господын Богданов, я вас спрашывал о том, чэго ви хотите и чего ви нэ хотите?

— Поймите своё положение, — поморщился Богданов. — Вы привыкли к власти. И вам кажется, что она у вас есть. Так вот, осознайте, что ее у вас нет.

Вы не можете мне приказывать. Вообще-то, вы никто. Вы один. И вы останетесь единственным, кого… Что-то загромыхало под дверью.

— Заходитэ, товарищ Ворошилов, — улыбнулся Сталин. — Заходитэ, у нас тут интэрэсная бэсэда.

*** — Ви приняли правильное рэшэние, господин Богданов, — заметил Сталин. — И ви будете работать на нас ни за страх, а за совест.

Богданов промолчал.

— Ви еще чем-то интэрэсуетэсь, господин Богданов? — опять спросил Сталин, чуть наклонив голову.

— Уже не очень интересуюсь. Просто хочу знать, кто запустил автоматику разморозки этих ваших проклятых могильников.

— У Саветской власти нэт сэкрэтов от трудящихся. Ну развэ что очэнь нэмного, — старик переложил трубку в левую руку. — А это савсэм малэнький сэкрэт. Товарищ Павел Флорэнский — очень, очень талантливый человэк. Он изобрел электроинтегратор. Ви называете это кампью… терь (тут Сталин за пнулся). — Канечно, это бил очэнь простой кампьютерь. Но он работает. Есть мнэние, что товарища Флорэнского надо отмэтить. А ви как считаете, това рищ Ягода?

2010 год. Соловки. Подземный комплекс А404 «Интеллигенция», сектр «Евразийцы».

— Как вы себя чувствуете, Георгий Семенович?

— Хе-хе… Отвечу вам по-русски, Виталий Германович — как говно в проруби. Отвратительно. Но это, так сказать, телесным составом. Хе-хе… что каса ется душевного моего состояния… — Понимаю.

— Ничего-то вы не понимаете, Виталий Германович! Вы, так сказать, офицер, белая кость, для вас идея важнее жизни. А я вот всегда интересовался во просами жизни… Помнится, выпустил одну брошюрку… ну да я же вам рассказывал, еще тогда, в апреле семнадцатого. Хе-хе… Однако, никак не могу со греться. Знобит… — Меня тоже знобит. Это пройдет.

— Ледок, ледок-то не пройдёт… это вы, батенька, обманывать себя изволите. Через этакую штуку пройти без ободранных бочков затруднительно… — Все-таки это не настоящая смерть.

— Ничего-то вы, батенька, не поняли. Куда уж настоящее… А, вот и он. Здравствуйте, здравствуйте, драгоценнейший Евгений Степанович! С воскресе ньицем вас! Так сказать, смертью смерть поправ… — Давайте не будем кощунствовать хотя бы сейчас, Георгий Семенович. Вы знаете, мне это никогда не нравилось.

— Давайте не фарисействовать, Евгений Степанович! Я, кажется, не давал никакого повода… — Ну вот, опять началось. Вы и на том свете лаяться будете?

— Так мы уже на нем побывали, дражайший… — Давайте не будем профанировать то, что профанировать нельзя. С догматической точки зрения мы не были мертвы. Наши души находились подле тел и воспринимали реальность, хотя и пассивно. Это не более чем глубокий сон. Мы не Лазари, Георгий Семенович, и не надо смешивать рукотворное и нерукотворное. Именно здесь, именно сейчас, именно нам, как никогда, необходимо трезвое, я подчеркиваю, трезвое восприятие реальности такой, ка кая она есть, а не останавливаться на субъективных переживаниях, каковы бы они не были… — Господа-товарищи! Эй! Есть врачи?

— Я врач. Что случилось?

— Кажется, перелом.

— Да, кости у нас у всех хрупкие. Иду-иду. Господа, отложим этот спор. Моя принципиальная позиция, впрочем, ясна.

— Врачи есть, спрашиваю?

— Иду, иду.

2010 год. Колыма. Подземный комплекс 9-Щ453.

— Товарищ полковник! — молоденький лейтенант чуть не плакал. — Каждый второй… — Что ещё? В чем дело?

— То же самое, товарищ полковник!

— Они хоть живы?

— Живы, товарищ полковник… но… эта… ни соображают ни хера. Глаза стеклянные, во… — Остановить разморозку сектора. Чернова ко мне.

— Есть! — лейтенант с синим лицом, в полуистлевшей форме, лихо козырнул и побежал по коридору.

Полковник склонился над картой комплекса и обвел красным карандашом еще один сектор.

Снизу донёсся дикий крик — это орал какой-то бедняга, — наверное, из восточного сектора. Полковник поморщился: раствора на всех не хватало, так что люди иногда просто сходили с ума от боли в отмороженных мышцах.

За железной дверью забухали сапоги.

— Товарищ полковник! Старший лейтенант Чернов по вашему приказанию прибыл!

— Вольно, лейтенант. Доложите обстановку.

— Разморозка личного состава лагеря идет по плану. По невыясненным причинам возникли трудности с восточными секторами. Много мертвых, еще больше полуотмороженных. Работы остановлены до вашего распоряжения.

— Вы их видели?

— Так точно, товарищ полковник.

— Давайте без формальностей. Как они?

— Если без формальностей, то хуёво, товарищ полковник, — молодцеватый Чернов, уже неделю как живой и потому похожий на человека, позволил себе едва заметно усмехнуться в усы. — Ну дурачки, одним словом. И глаза такие… знаете… — Знаю. Скажи главное: они приказы понимают?

— Да, приказы выполняют. Рявкнешь по-нашему, они на раз всё делают, как на маневрах.

— Оружие держать в руках могут?

— Не зна… так точно, товарищ полковник. Легкое стрелковое оружие могут.

— В таком случае продолжить разморозку сектора.

— Но… — Никаких но. В стране сам знаешь что творится. Контрреволюция. Нам понадобится каждый штык, каждый винт. Пришли мне Рыбина.

— Который штрафбатом командовал?

— Того самого. Справится Рыбин. А не справится… — Так продолжать?

— Да. Ступай.

— Есть! — Чернов приложил руку к полинявшей фуражке и скрылся за дверью.

2010 год. Самара.


— С-сволочь, — обессиленно сказал Лысый, бросая в сторону окровавленную тряпку.

— Никак? — бородатый кавказец ухмыльнулся, но глаза остались серьезными и холодными.

— Ничего его не берет. Мы уж чего с ним только не делали… — Зрачки смотрел, уродец? — кавказец уже не улыбался.

— Да. Боли не чувствует. Ему яйца калёными щипцами рвали, а ему хоть бы хны.

— Они все такие? Как ты думаешь, Лысый?

— Да нет вроде. Командуют-то ими, небось, нормальные. А эти зомби какие-то. Откуда они только взялись? И форма какая-то странная. Тряпки как будто хуй знает сколько в луже лежали. Не гнилые, а вот как бы… — Хватит пиздить, — в комнату вошел Ханчик. Лысому достаточно было краем глаза глянуть на него, чтобы понять: дело действительно плохо.

— Так, братва, слушай сюда. Надо уёбывать.

— Ты чего? Мы ж весь город держали. Нас Масуд на такие бобы поставит, что… — Ты не понял? За бугор надо уёбывать. В городе местные сбесились.

— Они ж всегда… — Всегда. А когда эти появились, они с цепи сорвались. Набережную сейчас громят.

— Там же наши были.

— Их всех порезали.

— Эти, отморозки?

— Нет, местные бараны. Уходим, быстро.

В стекло ударила автоматная очередь.

2010 год. Москва. Кремль.

— Товарищ Сталин, это же все контра недобитая. Шлёпнуть в патоку, и все дела.

— Нэ тарапитэсь, товарищ Тухачевский. Послушаэм товарища Бухарина.

— Если вы уж предоставили мне слово, Иосиф Виссарионович, то я хотел бы предостеречь от поспешных решений. Пока у нас работает фактор внезап ности. Никто ничего не понимает. Но нам нужна как минимум еще неделя, а за это время контра может организовать саботаж… — Ви не чувствуете момента, товарищ Бухарин. Какой саботаж? Они ужэ всё что маглы разрюшили до нас. Ничэго нэ работает. Когда наши вошли в Са мару, помните что било?

— Да, но… — Это називается триумфальное шествие саветской власти. Как ви думаете, товарищ Каменев?

2032 год. Москва. Улица Маршала Конева. Ночь.

Серебристая «Победа» лихо тормознула у самой кромки тротуара. В салоне загорелся мягкий свет, потом тихо стукнула дверь, и из машины выпорхну ла девушка. Не оглядываясь, она побежала по мостовой, по-конски цокая высокими каблучками.

Подбежав к стоявшему на тротуаре мужчине, она уткнулась в широкую мужскую грудь, и отчаянно, по-детски, разревелась.

— Дашка… Голова садовая… — он неуклюже гладил её по спине, вздрагивающей от рыданий. — Ну что тут поделаешь… — Его отправля-я-я-я-я-ют… в Герма-а-а-а-нию… и он говорит, чтобы я его не ждала-а-а-а… — Глупая Дашка. Он же тебя любит.

— А я его не люблю! — Дарья по-кошачьи отпрянула от отцовской груди. Слезы мгновенно высохли, только губы предательски подрагивали. — Мне он больше не нужен! Вот дядя Гена… — Опять ты про дядю Гену. Ты пойми, дядя Гена — отморозок. Ему знаешь сколько лет?

— Сколько бы ни было! Папа, я давно хочу тебе сказать… — Да знаю я, знаю. Дарья, ты большая девочка. Это несерьёзно. Он же не совсем живой.

— Я его люблю. Для меня он живее всех живых.

2032 год. Москва. Личное письмо.

«Дорогая Даша. Мы так и не поговорили. Да я и сам не хотел тебе это говорить. Я не знаю, как ты к этому отнесешься. В общем, я наврал те бе про Германию. Я подал заявление о приёме в Коммунистическую Партию Советского Союза, и сегодня райком дал положительный ответ.

Мой кандидатский срок — до 2078 года. Я не хочу приглашать тебя на заморозку, да тебя и не пустят, потому что ты не родственница. Не надо слёз. Я уже не мальчик. Я хочу приносить пользу своей великой Родине, и стать настоящим большевиком. А ты меня знаешь. Оставать ся попутчиком, как твой папа, я не хочу. А другого пути нет. Ну вот и всё. Прощай. Извини, что так вышло. Передай привет дяде Гене. Павел.»

2036 год. Из секретного меморандума АНБ США.

«…По некоторым данным, на XXX Юбилейном Съезде Коммунистической Партии Советского Союза будут внесены существенные изменения в Устав и Программу Партии. Учитывая нынешнюю роль Устава, речь идет о законодательном закреплении некрократии как основы государ ственного устройства Союза ССР.

По сути дела, советская некрократия представляет собой единственно возможную в современных условиях устойчивую систему осуществле ния патерналистского государства, где источником легитимности власти служит власть предков над потомками. В современном Совет ском Союзе, пережившем распад, хаос и восстановление, ренессанс архаических, консервативных (во всех смыслах этого слова) ценностей полу чил причудливое, но по-своему логичное, оформление. Надо признать, что сейчас никакой сколько-нибудь значительной оппозиции „диктатуре отморозков“ в стране не существует. Этому способствуют как экономические успехи страны, так и ценностный комфорт, который новая власть сумела обеспечить своим гражданам.»

Возьми человечка Посвящается Альфреду Коху – Да, Виталий Аркадьевич, именно чтохватался. Ой, какой милый дельцу,пистолетик, чёрный такой, плоский… а на нёмя ещё какая-то штучка,своему к вам. По известному вам ага? Вижу-вижу, что сообразили. Позвольте, присяду… Мальчику скажите, чтобы он за подмышку не у него навер ное, глушитель, да? А как он называется, интересно? Ой, я в оружии совсем не разбираюсь. Совсем-совсем не разбираюсь. Не люблю, когда кровь, знаете ли. Да вообще-то — кто ж её, проклятую, любит? Изверги какие-нибудь разве что. Вот вы — кровь любите? Нет, нет, вы мне честно, как на духу — любите?

Вот так вот, прямо: смотреть, смаковать… То-то же. Я всегда говорил: Виталий Аркадьевич — человек небезнадёжный. Грешный, да. Но небезнадёжный. С ним поговорить надо по-людски, он ведь всё поймёт, если к нему по-человечески-то… Ну не сразу, может быть, поймёт, потому что всё-таки, конечно, грешный, да? Вот вы сами же и признаёте, что грешны. Значит, есть же в вас что-то, и вы это чувствуете, ну не всегда, может быть, но чувствуете, правда же?

Меня шмальнуть? Это на вашем языке значит подстрелить? Вот так прямо взять и подстрелить? Хе-хе-хе. Ну попробуйте. Только, ради бога, не здесь.

Тут народу много, люди испугаются, будет шум, гвалт, а я, знаете ли, не люблю, когда шумно. Знаете, это ж кошмар какой-то, когда все начинают кричать, пугаться. Так уж лучше не надо.

Я очень извиняюсь, но, с вашего позволения, я тоже закажу что-нибудь. Вы так вкусно кушали, просто прелесть какая-то. Да вы продолжайте, продол жайте. Я салатик какой-нибудь сейчас закажу, вот тут есть какой-то морской салатик с черепокожими. Черепокожие — это такие всякие рачки, креветоч ки, вот их мне можно кушать. Нет, мяса мне сейчас никак нельзя. И рыбки тоже нельзя, никак. Что ж вы хотите — Великий Пост, батенька, Великий Пост!

Что? Я, знаете ли, христианин. Православный, то есть. Верую в господа Иисуса Христа и почитаю Святую Церковь. А как же! Русскую Православную Церковь, да. Нашу, Московскую, так сказать, Патриархию. Хотя, в принципе, взгляды у меня на некоторые вещи более широкие, чем у них, может быть, принятно. Но это — тссс! — только между нами.

Что-что? Хе-хе-хе. Ну конечно, тут есть всякие свои сложности, и с символикой, и всё такое. Но ведь главное не это? Главное — это что у тебя там внут ри… в сердце, если хотите. А символика эта вся… не знаю, не знаю. Хотя, конечно, народу это надо. Да и нам тоже, в общем-то, не вредно. Верите ли, даже меня — меня! — иногда так и тянет перекреститься… Почему же нет? Вполне серьёзно считаю. Вот, если вы слышали, есть такое мнение — бандит, дескать, перекрестится на церковь, а потом спокойно пойдёт себе убивать, грабить… как это сейчас называют, рэкетировать… А я так думаю — лучше пусть перекрестится. Может, от чего-то это его удержит. А не удержит, так потом… напомнит. Я, знаете ли, после всего очень многое передумал, переосмыслил как-то. И что-то понял для себя. Это, знаете ли, доро гого стоит… Конечно, теперь-то уже поздно, но всё-таки, в каком-то высшем смысле, может быть, и нет. В доме Отца Нашего горниц много. Может быть, и нам с вами найдётся закуточке какой-нибудь, как вы думаете, а?

Ой, что-то я много болтаю. Вы не обращайте внимания, это у меня от волнения. Да-да, если вы заметили, я тоже волнуюсь. Да-да, не только вы волнуе тесь, но и я тоже. Это ж не так всё просто.

Вы, Виталий Аркадьевич, не в обиду вам будет сказано, всё-таки немножечко эгоист. Вы простите, что я вам так прямо это говорю, но ведь правда же, да? Вы вот сидите и думаете о себе любимом. Что вам сейчас, дескать, тяжело. А ведь не только вам тяжело. Мне в каком-то смысле тоже тяжело, да. Я ведь принимаю на себя ого-го какую ответственность. Так ведь — чик, и нету. А у нас с вами — это всё совсем, совсем по-другому. Это, фактически, что-то вроде, как вы это называете, «отношений» — ну вы понимаете, о чём я говорю, да? В общем, такая близость… Да, именно близость, очень хорошее слово.

Близость. Связь. Это связывает, да. Даже на уровне чисто психологическом. Ну и, конечно, организационно… но мы об этом попозже поговорим, хорошо?

После всего. Тогда и поговорим. Ладушки?

Да, я тут неудачно так очень оговорился, про это… ну, про «чик». Ну конечно же не «чик», это я погорячился. Нам ведь тоже живого человека… чик… вы как считаете, это нам как стакан воды выпить? Нет, конечно же. Это вы себе воображаете, что мы прямо уж такие монстры. Ничуть! Мы такие же как вы. Конечно, некоторые изменения происходят, тут уж ничего не поделаешь… Но вот скажите, по мне — видно что-нибудь? Нет, не видно. И, уверяю вас, про вас тоже не скажут.

Ах, какой чудный салатик. И, действительно, постненький. Что? Ну вот видите, я же кушаю… Нет, нет, что вы! Вы, наверное, думаете, что мы… Хе-хе хе. Отнюдь нет, милейший Виталий Аркадьевич, отнюдь нет! Есть, есть и у нас свои маленькие радости. Вот, к примеру, салатик… или, скажем, рюмочка хорошего винца… Пост? Можно, хотя и не во всякий день. Однако нам-то в любом случае полагается послабленьице, как бы по немощи телесной… Вот сейчас и попрошу. Милочка, мне, пожалуйста, красненького… вот этого, пожалуйста, хе-хе-хе… Как так нету Петрю? В книжечке вашей есть, а по-настоя щему — нету? Да, Петрю восемьдесят девятого. Очень люблю этот год. И вы хотите сказать, что — нету? А вы шепните на ушко Рафаэлу Аршаковичу, что, дескать, специальный посетитель требует красненького… Да-да, вот так и скажите, он поймёт.


Что-что? Э, батенька, а вот это всё теперь совсем не действует. Это и раньше не очень-то способствовало, ну а сейчас так и вовсе… Теоретически, конеч но, оно можно… попробовать. Поселиться, хе-хе-хе, в келейке, рядом со старцем каким-нибудь… этаким Зосимою, да? Ну, вольному воля, попробуйте. А когда проснётесь с симпатичным таким засосом на шейке, попробуйте, скажем, к буддистам съездить… Так и будете ездить, пока не… Ну вы сами пони маете, да.

А, вот и красненькое! Дайте-ка мне пробку… Да, оно самое. Нет, ждать, пока оно продышится, мы не будем… а перелейте-ка нам это чудо в графинчик.

Это, девушка, делается над пламенем свечи… Да-да-да, очень правильно. Вино, знаете ли, любит женские ручки, я всегда это говорил… Вот хорошо. Подо ждём немножко, а я пока салатик поковыряю… Да, и мальчика своего всё-таки отошлите. Он тут стоит, слушает, а у нас тут разговор серьёзный, ага?

Вот теперь можно пить. Желаете ли, Виталий Аркадьевич, я вам плесну? Нет? А что это там у вас в бокальчике? Никак, Шеваль-Блан? Ах, ах, ах. Да вы, Виталий Аркадьевич, у нас гурман старой закалки. Я вот лично вас очень хорошо понимаю. Представьте себе, люди совершенно разучились есть! Помню, в Малом Ярославце… Эх, были времена!

Вы пока думайте, думайте. А я себе ещё чего-нибудь закажу. Милочка! Мне, пожалуйста, ещё вот этого… да-да, именно. Но только без соуса. Знаем мы ваши соуса, там наверняка сметанка какая-нибудь, а я, знаете ли, не хочу скоромиться. Мелкий грешок, а неприятно. Отец Григорий, мой духовник, он так говорит: мелкий грешок — как блошка: сидит и кусает, сидит и кусает… Что-что? Да, тоже из наших. У нас, кстати, в главном офисе своя церковка, со вершенно чудесная. Конечно, никаких тебе крестов, икон — в общем, без всякой символики. Простота, строгость. Но при этом никакого тебе протестант ского духа. Входишь и чувствуешь — ты не где-нибудь, а в Храме Божьем. Это, доложу я вам, дорогого стоит.

Что насчёт символики? Да как вам сказать… По работе это не то чтобы мешает, как и прочие штучки… но неприятно. Да, неприятно. Почему — это дол го объяснять, всё равно не поймёте. К тому же тут всё очень индивидуально. Я вот, например, хуже всего переношу чеснок. Причём, что любопытно, еже ли соус из него какой-нибудь — это нормально совершенно, даже люблю. Но вот в головках — очень неприятно. До болезненности. Но ведь у нас как: еже ли кому невмочь, ему товарищи помогут. Работа есть работа, и она будет, сами понимаете, сделана. Не за страх, а за совесть, ага.

Как они хорошо всё-таки тут готовят. Надо будет Рафаэлу Аршаковичу — это, если вы не знаете, шеф здешний — передать сугубый комплимент. Ми лочка! Рафаэлу Аршаковичу передайте, что специальный посетитель никаких претензий не имеет и очень всем доволен. А то старик небось волнуется, хе-хе-хе… Так чтобы не волновался. И ты тоже, милочка, тоже не волнуйся. Всё у вас будет хорошо. Верьте моему слову, у меня интуиция — у-у-у!

Да, интуиция. Вот смотрю я на вас, Виталий Аркадьевич, и вот что думаю. Что ни говори, а вы, Виталий Аркадьевич, настоящий делец. Сейчас гово рят — «бизнесмен», ну а мне старое слово нравится. Делец. Хорошо звучит, правда? Это я с восхищением говорю, а не с укоризной. Делец! Это ж как надо чтобы были мозги устроены! Я всегда в таких случаях говорю: настоящий делец — он всегда видит для себя какие-то новые возможности. Даже если стоит на ящике с петлёй на шее — он до последнего будет думать, что ему эта ситуация даёт, а не только что ему страшно и ужасно… Вот вы, к примеру. Не так уж долго беседуем, а вы уже и заинтересовались, уже обдумываете всякие варианты. Так вы не стесняйтесь, я вам всё расскажу, если что. Впрочем, ка кие-то основные вещи вы уже знаете, так что не выбирайте выражения, а говорите прямо. Называйте, так сказать, вещи своими именами.

Ну что вы, совершенно не против! Хоть горшком назови, только в печь не сажай. Хе-хе-хе… Мы сами, правда, это слово не используем. Не то чтобы не любим, а именно что не используем. Да, из-за этого тоже. И вообще, «вампир» — это как-то глупо звучит, вы не находите? Тем более, это современное ки но ужасное про вампиров… Терпеть не могу. Нет, пока я был живой, я очень кино любил. Тогда это была, в некотором смысле, новинка. И, кстати, очень я любил кино отечественное. Вы знаете ли Веру Холодную? О, вот это была великая актриса! В России была своя, можно сказать, школа, да. А сейчас, увы, не смотрю… Насилие, убийство, кровь опять же на экране. Меня от этого, извините за такое выражение, тошнит. Да-да, тошнит.

О господи, ну конечно же нет! Никакой кровью мы не питаемся. Мы же не кровососы какие-нибудь. Я вам больше скажу: живая кровь для нас — ядо вита. Да-да, ядовита самым натуральным образом. После каждого поцелуя лечится приходится. Вот, представьте себе, я вас поцелую, а мне же потом сут ки в земле лежать, в себя приходить. И если мы кого и целуем, так исключительно по рабочей надобности, по прямому указанию начальства… Вот так-то.

А вы — «кровососы». Ну хорошо, не говорили, а подумали. Всё равно ведь неприятно, да.

Почему? Так было задумано. Наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд как будто не видна — это вот точно про нас. Ну и сами посудите — что было бы, если б нам это самое… кровососание… доставляло нам какое-нибудь, прости Господи, удовольствие? Это ж что получилось бы? Всякий, э-э-э, вампир, чуть начальство отвернётся, набрасывался бы на невинных людей, и ну из них кровь сосать? Кошмар это был бы, сущий кошмар. Поэтому Вели кие, когда нас создавали, озаботились о том, чтобы это занятие было бы для нас по возможности неприятным. Так что насчёт удовлетворения — мораль ное, только моральное, никакое иначе. Чувство, так сказать, выполненного долга.

Да, разумеется, долга. Мы, вампиры, существа служебные, как и прочая нежить. А какая у нас служба, это вы, кажется, и сами сообразить можете.

Ну, можно сказать и так. Вообще-то, конечно, «тайная полиция» — это не совсем точно. Хотя… да ладно, не будем придираться к частностям, смысл по лучается тот же, а насчёт различий — это долгий разговор получится.

Ну, если это вам настолько интересно… Позвольте тогда, уважаемый Виталий Аркадьевич, познакомить вас с историей вопроса. Началось всё это во времена весьма отдалённые. Когда в Цха произошла демократическая революция… Что-что? Нет, я не кашлял. Это было такое древнее государство… вы его Атлантидой обычно называете… Ну конечно же была, почему же не быть-то ей… Да, затонула… Тут затонешь, когда по тебе так шандарахнет… Ой, вот этого не знаю. От тогдашних технологий рожки да ножки остались. И, положа руку на сердце, может, оно и к лучшему? Вот сейчас тоже. Напридумывали всякой дряни, вроде атомных бомб этих кошмарных. Ну кому от них лучше стало? Вам от них лучше стало? Нет. И мне не стало. И, уверяю вас, нам всем вместе взятым тоже нисколечко от этого удовольствий не добавилось. Так что ну его, любопытство это нехорошее. Не людское это дело, знать, как оно там в природе внутри всё устроено.

Так мы на чём остановились? Да, значит, случилась некогда в Атлантиде революция. И установился у них порядок, сильно похожий на то, что у нас сейчас называют, так сказать, демократией. Ну и что вы думаете, началось?

Да, да, да. Именно так. Даже капитал за границу вывозили, прямо как у нас. В Му. Это, знаете ли, был такой континент… Ну, его тоже сейчас нет. В силу тех же самых причин и соображений. Рыбка ищет где глубже, человек — сами понимаете — где лучше… В общем, безобразие. А главное — никакими за конными методами, в рамках, так сказать, демократической модели, прекратить это было совершенно невозможно.

Вот тогда-то и появились мы. В качестве, так сказать, необходимого дополнения к гражданским свободам.

Может быть, к десерту приступим? Вы как, Виталий Аркадьевич, насчёт сладенького? Ну хорошо-хорошо, продолжаю. Значит, создали нас именно как тайную полицию. Судебно-карательный орган последней инстанции. Заметьте, совершенно неподкупный. Вот вы ведь даже и не пытались нам ка кие-нибудь деньги предложить — сами знаете, что для нас они ничего не значат… А что значит? Приказ вышестоящего начальства. У нежити с этим строго.

Ох, Виталий Аркадьевич, до чего же вы любопытный, всё-то вам надо знать. А ведь можно было бы и самому подумать, у вас голова светлая. Ведь прав да, светлая? Ну понятно же, что мы не сами собой управляемся. Это было бы, так сказать, странно, да? Иначе, извините, мы бы рано или поздно вышли бы из-под контроля, а Великие этого совсем не хотели. Поэтому Посох может в руках удержать только живой человек. Причём облечённый законной высшей властью в государстве. Никак иначе. Вот если вам, например, Посох в руки дать, так у вас, извините, руки отсохнут. В самом буквальном смысле. Так что лучше и не думайте, да.

Ну конечно же, можно. Только сложно это, и времени требует. В России, чтобы изготовить новый Посох, десять лет мучаться пришлось. Иначе бы всё по-другому пошло, ага. Старый-то Посох силу потерял ещё при Андропове. А что ж вы хотите? Знаете, какие жертвы нужны, чтобы Посох освятить? Ого го. Ну и не только жертвы… В общем, пока сделали, пока освятили, пока передали Президенту… Вот тут-то вы и разгулялись, господа хорошие. Разгуля лись, силу почуяли, ага. То ли дело в Америке… Что-что? Ну конечно, тоже! Любое государственное устройство, кроме явной диктатуры, в особенности же демократическое, держится на вампирах.

Любое! Зарубите себе на носу. Другое дело, хорошо ли держится… Тут многое от инструментария зависит. Наши российские вампиры — это тебе не запад ные товарищи. Мало, мало нас, ну и возможности у нас так себе, средненькие. А в Штатах наша, так сказать, популяция, знаете какая? Ого-го! Да и Жезл Власти ихний — это тебе не российский Посох. Это, знаете ли, штука совсем другого калибра, ага.

Ну да что нам заокеанские дела мусолить. Время дорого. Ближе к делам нашим скорбным. Давайте, что-ли, посмотрим на вот какую сторону дела. Вы, Виталий Аркадьевич, на чём свои капиталы нажили, положа руку на сердце? На том, что, как бы это сказать, Родиной торговали. Кому-кому, говорите?

Хе-хе-хе. Ну, не только им, конечно. Хотя, наверное, и им немножко досталось, а? Ну что вы, какой же я антисемит. Мы же с Вами, Виталий Аркадьевич, одной, так сказать, крови, помните, как это у Киплинга — мы с тобой одной крови, ты и я? Н-да, в нашем случае это звучит немножко двусмысленно, да.

Не без того! Хе-хе-хе. Я, правда, выкрест. Смешное слово, правда? Выкрест. Но заметьте — совершенно не корысти ради. Даже, скорее, напротив. Меня ещё и отговаривали, да, а я упёрся: вот не приму вампирства без Святого Крещения, и делайте со мной что хотите. И, вы знаете, вняли. Мой папа… ну я так на зываю своего инициатора, у нас это принято… так вот, мой папа даже был мне крёстным отцом. Выдержать два часа в церкви, среди всей этой символи ки! Потом он, конечно, долго болел… а я казнился, поверите ли, Виталий Аркальевич, казнился! Что по глупости своей, по дури, подверг… Ну да мне быст ро мозги вправили на сей счёт. Да, быстро.

Так насчёт бизнеса вашего, Виталий Аркадьевич. Ну мы же понимаем, когда в девяностые. Тогда время такое было. Власти нормальной нет, новый По сох только-только вырезали. Тогда все чем-то таким занимались, крутили, понимаешь, всякова-якова.

Хотя, знаете ли, тоже ведь нехорошо. Не то, что вывезли, а то, что за гроши продали. Да-да, это я о советском золотом запасе. Вы почём золотишко-то отдавали? Негусто, негусто. Это ж в двадцать раз ниже настоящей цены. В двадцать! Не совестно? И ведь с каким, так сказать, цинизмом провернули! Те ми же самолётами, что сюда гуманитарную помощь возили! Ах, ах, ах. Ну да ладно, дело прошлое, тут уже ничего не попишешь. Не вы — так другой. Это и я понимаю, и начальство моё, оно ведь тоже не дурное, оно тоже понимает, да.

Да, и про международные кредиты, и про всякие хищные народности, которым вы оружие продавали… и про другие всякие дела, это всё тоже интерес представляет скорее исторический. Что было — то было. Мы ведь с вами не по этому поводу встречаемся.

Нет-нет, про приватизацию я вам рассказывать не собираюсь. Даже и не думаю. В этом вопросе вы, хе-хе-хе, дока. Вам бы книжки писать… Ничего, дай бог, время пройдёт, может, чего и напишете. Ну это уже совсем потом, для исторического, так сказать, интересу. Вы тогда на всё посмотрите под другим совсем углом зрения. Это я вам обещаю, ага.

Правильно, правильно, Виталий Аркадьевич, давайте поближе, как это вы хорошо пошутили, к телу. К телу, н-да… Позвольте, я начну издалека, мне так будет удобнее. Был я тут как-то в Италии, по обмену опытом с тамошними товарищами… кстати, чудесная страна Италия, правда? У вас там такой до мик хорошенький… Так я о чём, бишь? А, ну да. Так вот в той Италии видел я статую — какую-то такую очень известного автора, не помню, как бишь его… — в общем, статую, символизирующую Счастливый Случай. По нашему говоря — фарт. Так вот, изображал он этакого крылатого, так сказать, маль чугана, или скорее юношу. И вы знаете, что там было самое интересное? У юноши спереди вихор такой торчит — а затылок гладенький. И местные това рищи мне объяснили это дело так: если фарт перед тобой — хватай его за вихор, а вот бегать за ним бесполезно, потому что сзади его ухватить не за что… Как вам аллегория?

Ну что ж тут не понимать, Виталий Аркадьевич, вы же умный человек. Вы ж первым почуяли, что в воздухе что-то такое изменилось, что-то начало меняться в стране, помните? И не в благоприятную вашим делам сторону. Как вы это игриво выразились, жопой чуяли, что фарт кончается.

Так надо было слушать свою жопу, мудак! Надо было отойти в сторону и не мешать! А ты полез! Ты на кого полез, мелочь воровская? Ты полез на власть! Ты решил, что ты самый крутой! Ну и получил по морде. Раз получил по морде, два получил по морде… последнему кретину уже ясно было, что надо ложиться! Но ты ведь оборзел! Ты борзо хрюкнул! Ты на власть хрюкнул, ты, мелочь воровская, вонь подрейтузная! Ты… Милочка! Кофе нам, кофе и коньячок! Нет-нет-нет, только армянский. Шустовский, хе-хе-хе. Я кроме шустовского, никакого другого не пью, да и за ко ньяк-то не считаю. Так и передайте Рафаэлу Аршаковичу, хе-хе-хе… Нет-нет, всё это, что у вас в книжечке — этого я пить не буду. А вы намекните лично Рафаэлу Аршаковичу, что специальный посетитель желает капельку из старой бутылочки с белой этикеточкой… он поймёт.

В общем, так, Виталий Аркадьевич. Я тут недавно по работе встречался с одним вашим знакомым, ещё по золотым делам, ну вы понимаете, о ком я… Да, конечно, он давно у нас. Кстати, отличный работник. Так вот, он как раз настаивал на том, чтобы — вас — «чик-чик». Опасный, говорит, человек Вита лий Аркадьевич. Очень опасный. Столько, говорит, людей положил ни за что. Не нравится ему человек, не доверяет он ему — так человека через неде лю-другую уже и след простыл. Потом кой-кого находили — в подмосковном лесочке, в мокрой глине… Со следами, так сказать, физического воздействия на теле. Паяльники там всякие… гадость. Так вот, мы ведь паяльник к вашим разным местам прилаживать не будем. Я ведь сейчас что сделаю? Встану и уйду. А ночью — всенепременно вас посещу. И следующей ночью — тоже посетителей ждите. А потом будете вы лежать в лучшей клинике Цюриха, и бу дут у вас ручки-ножки, того… отгнивать. Знаете, как оно бывает? Вот вы лежите, живой пока, а пальчик у вас уже мёртвенький. И уже пахнет… А потом ещё пальчик, а потом ручка. А потом глазик. И будут на вас смотреть лучшие цюрихские доктора, ласково так будут смотреть. Они этих дел на своём веку навидались. Будут они на вас смотреть ласково, положат в лучшую палату. Подальше от остальных, чтобы нам вас посещать было удобнее. А если увидят у вас на шее крестик, или, скажем, чеснок какой-нибудь на стенах — сами же и снимут. Потому что за такие штучки мы можем и рассердиться на швей царских лекаришек, понимаете, да? И, кстати сказать — следы нашего укуса не отслеживаются никакой, как это вы называете, биохимией. Синячок оста ётся, но и только. А можно и без синячка, если нежненько… Я, например, всегда нежненько работаю. Ну, разве что засосик на память.

В общем, выбирайте, Виталий Аркадьевич. Или на тот свет — и, поверьте мне, не самой короткой дорожкой… и не самой приятной, да. Или — королев ский поцелуй. И, соответственно, к нам.

Не буду врать, жизнь ваша поменяется. По внутренней своей сути — да, поменяется, как же без этого… Крутой вираж, так сказать, да, крутой, тут уж ничего не поделаешь. Но ведь это же лучше, чем «чик»? Всё-таки, знаете ли, ногами по земле ходить, а не под землёй лежать — это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Уверяю вас, лучше уж так, чем никак. В конце концов, вы сами знали, на что идёте, когда начинали этот бизнес, так ведь?

Вы имейте в виду, Виталий Аркадьевич, что мне от этого чистый убыток. Вампиры — существа долгоживущие, да и уничтожить нас весьма затрудни тельно… Что? Кол осиновый? Хе-хе-хе. Хотя, конечно, неприятно, очень неприятно, да. Или серебро… Неприятно, да. Но — терпимо. По крайней мере, в первые пятьсот лет. Дальше, конечно, сложнее… Но я не о том. В принципе, вампир может протянуть долго, очень долго, да. Всякие травмы физические для него, в общей перспективе, безвредны. Ну, полежит недельку-другую в земле, силы восстановит — и вперёд… А вот королевский поцелуй — он сокра щает жизнь… вернее, то, что у нас вместо жизни.

Почему так? Ну, батенька, это опять же предусмотрительная мера. Мы ведь обычным путём не размножаемся, ага. Что и неудивительно, с точки зре ния опять же контроля. Мы существа служебные, а значит — не должно же нас быть слишком много, понимаете? С другой стороны, некоторая естествен ная убыль всё-таки имеет место быть. Что? Да, есть способы убить вампира. Конечно, это не те детские глупости, которые в кино показывают. Тут надо владеть серьёзной магией — но, в общем, да, можно убить. Есть ещё и всякие катастрофические события. Огонь, вода… мало ли. В общем, как ни крути, а умножение рядов тоже должно иметь место. Отсюда и королевский поцелуй. Ну не принято у нас слово «укус», милейший Виталий Аркадьевич, не при нято! К тому же, действительно, это и не укус вовсе. Да вы сами почувствуете, в чём разница… Вот так оно дело и обстоит. Обычно вампира хватает на пять-шесть королевских поцелуев. Причём первый рекомендуется делать в молодости, в райо не где-то около ста лет. Мне, например, самый возраст пришёл, да. Пора, пора мне уже и обзаводиться потомством.

Ага, у нас это так и называется. Ещё говорят — «избранник». Хорошее такое слово, старомодное немножко, но хорошее. Вот вы, Виталий Аркадьевич, будете мой избранник. Да.

Конечно, я не сразу решился. Я ваше личное дело и так, и сяк изучал. Много было сомнений, да. А сердечко-то, сердечко-то — оно мне шепчет — «он!

он! возьми, возьми человечка!» Ну что поделаешь, сердцу не прикажешь ведь, да?

Ох, Виталий Аркадьевич, я так волнуюсь. У меня это первый раз… Вы у меня, Виталий Аркадьевич, первенький. Это, знаете ли, как невинности ли шиться, что-ли. Ой, я даже краснею. Хотя вам-то, наверное, смешно, да? Старый вампир, сто лет в обед… и как мальчишка. Смешно, право… Вот я себе то же говорю, что не надо же так… Милочка, вы карточки пластмассовые берёте? Эту, как её, «визу»? Или только наличными?



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.