авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«АСТ, 2005 ISBN: 5-17-027461-0, 5-9660-0913-9 FB2: “traum ”, 06 July 2009, version 1.1 UUID: EF867EA3-6C7B-4BB8-89CA-913A1E9B65D5 PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 ...»

-- [ Страница 8 ] --

Ну да, не без этого, милейший мой Виталий Аркадьевич. У нас тоже есть свои обычаи, проверенные временем, хе-хе-хе. До тех пор, пока у вампира нет своего потомства, он находится в полном распоряжении родителя. То есть, хе-хе-хе, в нашем с вами случае — в моём. А вот я, напротив, выхожу из попе чения своего, так сказать, папы. С самыми, заметим, наилучшими воспоминаниями и пожеланиями в его отношении. Я вас непременно познакомлю… Да, кстати, вы только не подумайте чего плохого! Мы, вампиры, существа несексуальные. Так что о девочках-припевочках и прочем таком трам-пам-пам можете забыть. Да и что в этом хорошего, скажите на милость… Я уж и думать об этом отвык. А вот королевский поцелуй… о-о-о. Это, знаете ли, очень, очень приятно… У меня, если честно, от одной мысли об этом клыки встают… Вот сами посмотрите… Что это вы, Виталий Аркадьевич, побледнели-то так? Скоро и у вас, милый мой, такие же будут. Это ничего, что у вас там сейчас короночки. Вырастут, ей-богу, вырастут! Будьте покойны, Виталий Аркадьевич, обязательно вырастут… А ещё у вас будет знаете что? Но это уже, хе-хе-хе, я вам шепну на уш ко… Куда это вы собрались? Ах, да, конечно. Ну давайте, давайте, я вас тут подожду. Естественная, так сказать, надобность… Милочка! Извольте счёт. Спасибо! Это я к тому, что ваше вознаграждение — здесь, в книжечке. Нет-нет-нет, не за что, у вас тут всё так чудесно… непре менно загляну ещё… Что? Тот господин, который вот здесь сидел? Ахти боже мой, сейчас, сейчас… …Разойдитесь, все разойдитесь! Это просто обморок. Самый обычный обморок.

…Ну вот мы и дома, милейший Виталий Аркадьевич. Это я вас довёз. Вы такой бледный… Заметьте, я уже отношусь к вам по-родственному. Уже сей час, да. Я, как вас увидел — у меня просто сердце упало. Подумал самое худшее… Инфаркт там, или инсульт. Знаете, бывает… Ну вот, дорогой Виталий Аркадьевич, вы уже в себя пришли. Вы не стесняйтесь, право. Нам теперь друг друга стесняться нечего, правда ведь? Потому что вы всё уже решили. И, надо сказать, правильно решили. Вы не пожалеете, Виталий Аркадьевич, нет, не пожалеете. Мы ещё, хе-хе-хе, всем покажем, да… Мы им всем покажем.

…Я ждал тебя сто лет. Я больше не могу ждать. Иди ко мне.

…Да, вот так. Нет, не надо раздеваться. Рубашечку только отодвинем, ага… Не хочется в такой момент — через одежду. Хочется чувствовать кожу. Го лую кожу.

Ах, какая у тебя там синяя жилочка… Ну, иди сюда, глупый. Это же совсем не больно.

Шейку… Шейку… Как бы В поле бес нас водит, видно, Да кружит по сторонам.

А.С. Пушкин Дорогойначальничек, хорошо тебе слышно?своё делоимею честьзнаю, ты,нетебе,равно. Такрастопырил. Потом ещёво-вторых. прошу. Мне сейчас пиздить гражданин-товарищ-начальник! Во-первых, сообщить что ты козёл. А остальное будет Эй, Слушай-слушай. Я небось, все ухи будешь чесать репу свою дурацкую — верить мне или нет. Мне-то уже всё равно, я сделал. А вот тебе всё вот: лучше ты мне верь, добром незачем.

Значит, какой сейчас у тебя расклад на руках, начальничек. В твоём блоке, в двадцать девятой камере, обнаружен труп неизвестного чувака. То есть которого к вам сюда не сажали. Или сажали? Нет, вряд ли. Много чести простому человеку в такую тюрьму попасть. Как-никак, секретный кремлёвский спецблок для особо важных политических преступников.

Ну так, значит, неизвестный. Голова пробита, в руке пистолет. Одет цивильно, в недешёвом таком прикиде, а во внутреннем кармане эта самая кассе та. Вот ты её и слушаешь, ага? Слушай-слушай.

Поиск по отпечаткам пальцев и прочую мутотень ты уже запустил. Может, даже и нашли кого. Так ты не менжуйся, всё правильно. Это я и есть. Лей тенант советской армии Серёга Коновалов, родился в семидесятом году, в городе… во, бля, интересно мне — у вас города обратно переименовывали, или нет? Уже не узнаю. Вообще, мне одно херово — что ни узнаю ни хуя, чем оно там всё закончилось. Хоть бы глазком одним поглядеть, что-ли.

А вот хрен ли. Всё на мне держится. Как мне кеды в угол — так оно всё и схлопнется. Минус на минус выйдет плюс. И какой там получится плюс — хер его знает.

В общем, начальник, весёлая у меня была жизнь, у лейтёхи Коновалова. Даже три жизни. Только вот во всех случаях кончалось всё одинаково — тюря гой. И вот чего я тебе скажу: международная тюрьма мне не сильно больше понравилась, чем зиндан на Манежной площади.

Ну, в общем, начну с начала, что-ли.

Короче, всё и так у нас хреново было, а когда законно избранный наш президент Хазбулатов Руслан Имранович со всеми вообще пересобачился, и Си бирь с Дальвостоком окончательно отделяться решили, в армии нашей начались всякие настроения. Ну, настроения, они и раньше были — когда ракеты пилили, и безъядерной себя объявляли, блядь, державой. И когда военный флот китайцам продали, чтобы Литве за оккупацию заплатить — они же, суки, в Гаагу бумагу подали, что мы им там всю экологию разрушили на хуеву тучу миллиардов, а Мировое Сообщество взяло и подмахнуло: искупайте, мол, историческую вину. Тогда тоже было всяких разговоров разных. Но как бы кроме разговоров ничего не случилось. А вот когда пошёл настоящий распад Конфедерации — тут и наше терпение кончаться стало.

Хотя до чего-то конкретного дело всё равно не дошло. Ну, поволновались ребята в казармах, помитинговали. Был я на этих митингах — так, крику мно го, а толку чуть. Помню ещё, петицию подписывали, чтобы солдатам оружие на руки выдали, а то что это за армия, где стрелялки только у господ офице ров остались, чином не ниже майорского. Потому что по закону о реформе армии оружие только сверхсрочникам выдавалось и профам. А профовская ар мия — это, я вам скажу, ваще. Там же ведь бабки платили, по расценкам западных, бля, профессиональных армий, ну, и всё начальство туда своих деток посдавало. Морды — во какие, а в казармы только за получкой подкатывали на мерседесах всяких разных, ёксель-моксель! В общем, обосраться и не жить… вояки, бля.

Наверное, и в этот раз обошлось бы, да свет наш Руслан Имранович перепугался, что армия у него ненадёжная, того и гляди заговор какой-нибудь устроит. И расформировал все войска нахрен, а вместо неё призвал своих землячков. Дескать, ну её, российскую армию, нет ей больше веры, и будут де мократическое отечество наше защищать чечены.

Не знаю уж, чего дальше было с Хазом. Наверное, прирезали его. А вот что было с Москвой, когда чечены в неё вошли, хорошо помню. Я тогда на по бывке у родителей был, а не на службе. Потому и уцелел: чичи солдатиков-то наших, кто не успел драпануть из части, всех перевешали за разные инте ресные места.

А у нас в семье тогда почти все живые остались, кстати. Когда к нам пришли, мы сразу деньги все отдали, рыжину всякую, часы — они даже и пытать никого не стали. Верим, говорят, честные вы, по глазам видно. Жену мою, правда, попользовали малость. Ну, по женской части ей, конечно, всё порвали.

Она после этого полгода про постель и думать не могла — я к ней то-сё, а она сразу в крик. Хотя потом ничего — на бабе как на кошке заживает. И ещё племянницу увели. Молодая девка была, красивая. Потом нам в окно её голову закинули смеха ради. Дудаев ихний, кстати, специально по телевизору вы ступал, чтобы они только мужиков убивали, а баб и пацанов оставляли на развод. Нам, говорит, нужны рабы и проститутки.

Дальше чего было. Ну, Мировое, блядь, Сообщество покочевряжилось маленько, да власть ихнюю и признало. Мусульмане, то-сё, дикий народ, им можно. Опять же с Россией возиться меньше, ядрёну бомбу тут уже никто не склепает. А Сообществу Мировому, в общем, ничего больше и не надо было.

Разве что нефть — так ведь когда все нефтяные места от Конфедерации отделились, там натовцы быстро устроились и свои порядки навели, а вдоль всех трубопроводов поставили войска, типа охранять. Там у них всё строго — за двести метров до трубы тырц-тырц на поражение. Чичи пару раз попытались трубу подорвать, чтобы им денег давали за небуйное поведение, так натовцы со спутника сожгли лазером Урус-Мартан, и всё между ними стало чики-пу ки, полное типа взаимопонимание.

Ну, а я что? А я ничего. Думал одно время в партизаны пойти, да всех партизан московских чичи переловили в неделю. Показали потом по телику, че го они с ними в шариатском суде сделали — всем сразу расхотелось с чичами воевать. Да и за что воевать-то? Мы-то свою страну просрали. Может, у них чего получится.

В общем, тошно, не тошно, а жить-то надо. Конечно, устроиться непросто было. Я-то мужик ушлый, всегда себе работу найду. В ту пору в Москве вся ра бота была специальная, ну да нам не привыкать. Опять же, жить-то надо. Первые месяцы я в похоронной команде работал при шариатском суде. Помню, за хозяина был Ильяс, рябой такой, толстый мужик. Неприятный, в общем, тип. У него было такое развлечение, ежели из суда привезут кого живого и на лицо не поуродованного, так Ильяс придёт, и обязательно пальцем глаза выдавит. Такое вот у него удовольствие было, что-ли. Но к своим хорошо отно сился. Было дело, попался я с нарушением — с трупа снял колечко и заныкал. Ну Ильяс себя в этой ситуации человеком проявил. Мог бы и голову отпи лить, и что хочешь сделать, ну и глаза опять же… А так он мне только палец отрезал, и то мизинец. В общем, дёшево я отделался. Главное, на работе оста вил. Говорит, нравишься ты мне, хороший ты русский свин. Вот так вот.

А вот когда новые порядки уже установились, дела пошли хужее. Чичи зверствовать по-тупому перестали, зато гайки завернули так, что ни вздохнуть, ни пёрнуть. Каждый день какое-нибудь новое постановление. И с работой тоже беда: Ильяс на повышение ушел, а новый чич на моё место какого-то мальчика поставил. Попка свеженькая ему приглянулась, видите ли.

Ну, пришлось перебиваться всякими заработками. Конечно, не без нарушений, но какое-то время крутился. В общем-то, и попал я по чистой дури. Шел по улице, спешил домой, ну и не заметил, что чечен на Мерседесе едет. По закону шариатскому, надо было на колени бухнуться и кланяться, пока маши на мимо не прорулит. А на мне штаны хорошие, доперестроечные ещё, коленками в грязь ну очень не хотелось. В общем, думаю — пронесёт. Иду себе и иду. Обычно, кстати, проносило. А тот чич не в настроении был, сразу по мобиле в шариатское отделение номерок-то мой и сдал. Русским всем тогда но мера выдали, на спине носить, ну не привыкли люди ещё. А по номеру они в момент в базу данных лезут, а там всё прописано — и кто ты есть, и где жи вёшь, и все дела. В общем, прихожу я домой — жена лежит с распоротым пузом, кишки наружу, кровищи до хрена, а меня прикладом по затылку и трын дец.

Очнулся я уже в шариатском суде. Ну это заведение известное. Хорошо хоть, конец дня был, они там все устали, так что особенно не усердствовали. Ну, два пальца отстрелили, это за ничего считалось. Зато быстро приговор зачитали. Приговор обычный — за оскорбление чечена тысяча палок. На самом де ле палки это ещё ничего, всё равно до пятисотой никто не доживает, это тебе не всякие ихние пыточные штучки. У меня друг был, он вроде бы чича по лицу ударил — так они ему кожу со спины содрали, рёбра повыламывали, лёгкие наружу вытащили, потом внутренности помалешку стали доставать… Сам видел — это в нашем суде было. Под конец мужик весь чёрный на лицо стал. Страшное дело.

Короче, наказание назначили на завтрашний день, а пока отправили в зиндан. Зиндан — это яма такая в земле бетонированная. По всей Москве их полно, и частных, и государственных. А самый большой общественный у них на Манежной площади. Вот туда меня и кинули.

Зиндан на Манежной — это такая очень продуманная вещь, а не просто яма с говнищем. Ну ещё бы — немцы строили. Так-то всю Москву под чичей турки обстраивали, потому как мусульмане и вроде как им единоверцы. А вот самые ответственные сооружения — это немцы делали, с их инженерией.

Здоровенный такой бетонный цилиндр, с уровнями как бы разными, а на верхушке — купол стеклянный, со статуей, где чеченский волк грызёт русскую свинью, это у чичей распространённое такое изображение. Красиво, кстати. Говорят, какой-то бывший наш российский скульптор делал, типа Шемякин, или как его там… Ну да я в искусстве плохо понимаю.

Меня-то туда только переночевать отправили, поэтому кинули на самый верхний уровень, где, в общем, жить ещё можно. Конечно, пол с электриче ством — каждый час током по ногам вжик, а ноги-то босые, обувь отбирают, так что бьёт конкретно. Ну это чтоб мы тут не скучали. Сверху, опять же, лампочки со стробоскопчиком, по глазам светом лупит. Это вроде как для воздействия на психику. Немцы придумали.

Людей там, значит, хватает. Все босые, растерзанные, друг на дружку не смотрят, ну да это у нас всегда так. На полу моча, говно — отсюда в сортир не водят, всё в дырки стекает, на головы тем, кто пониже сидит. Короче, весёлого мало.

Ну, я, значит, местечко себе у стены нашёл, где почище, и током не так сильно дерёт, тряпочку себе сухенькую под ноги подложил, не помню, откуда взялась, вроде рубашка чья-то. Скрючился, зажмурился, чтобы светом по глазам не фигачило, и стал, значит, утра ждать.

В общем, сижу, и на думку меня пробивает.

Думаю я, понятно, как же это мы дошли до жизни такой. И ведь хорошо как всё начиналось в девяносто первом. Демократическая, так сказать, рево люция. Народ, блин, свергает прогнивший гекачепистский режим. Трёхдневное противостояние, бля, бескровный переворот! Ни одной жертвы среди вос ставших! Войска, бля, братаются с народом, курлы-мурлы и всё такое. И впереди счастье без конца, мать его так.

И ведь действительно было. Я-то это дело помню. Лично братался с народом этим самым.

Мы тогда ночью на броне к баррикадам подошли. Толпень была, конечно, та ещё. Никакой организации, пацаны и девки сопливые, да ещё всякие дя дечки демократические. Бродят чего-то, баррикады у них эти самые — пальцем проткнуть можно. Я тогда ещё подумал — один хороший залп, и все разбе гутся с визгом и соплями. Они же, блин, в жизни себе не представляли, что это такое, когда в тебя стреляют. Разбежались бы как миленькие.

Ну мы, конечно, стрелять даже и не думали. В народ-то, в своих-то. Да срали мы говном на гекачепе ихнее мудацкое, из-за которого… В общем, думаю я обо всех этих делах, тут нас всех током тырц! И разряд такой неслабенький дали. Я-то ещё ничего, а люди как горох посыпались. Ну, поорали маненько, перестали. Я чего — сижу себе. Главное, не суетиться. Только зажмурился покрепче — стробоскоп очень уж зачастил, глазам больно.

Чувствую — кто-то меня трясёт за плечо. Ну, открываю я полглаза, смотрю — старичок. Тощий, плешивый, глазки безумные. В общем, типаж. Такие, по идее, должны были передохнуть в первую же неделю, когда чичи пришли, а вот хрен. Чичи их особенно не трогали — вроде как старость уважают. Живут себе по помойкам, кое-как подкармливаются.

Ладно. Я, как бы, руку с плеча стряхиваю — не до тебя, мол. А старикашка этак вежливо, по имени мне и говорит — «Извините, вы меня не узнаёте?»

Ну я тогда на него внимательнее глянул — интеллигентный всё-таки человек, слова вежливые говорит. «Не, — говорю, — извините, не узнаю». А он опять — «Вы меня простите, может я ошибаюсь, но вы помните девяноста первый год, Белый Дом? Я вот вас на всю жизнь запомнил. Такое не забывает ся.»

Тут и я поднапряг память. А ведь точно, был там такой дедок! Как раз когда мы на броне подъехали. Он там, значит, вперёд всех с трёхцветным знаме нем попёр. Рожа сумасшедшая, под гусеницы лезет, орёт чего-то. Мы его вытащили, на броню усадили. Я ему, значит, фляжку в руки сую, а он колпачок отвинтить не может — руки трясутся. Ну, я отвинтил. А он меня так недоверчиво зырк — «Это у вас что, водка?» «Да, — говорю — уж не кока-кола». Я ду мал, дедуся откажется, а он этак лихо её родимую внутрь — оппаньки! Вроде понормальнел, глаз посвежел. А вокруг, значит, молодёжь гудит, девчонки в нас цветочками бросаются, в общем, песец гекачепе, да здравствует свобода. Ну, ребята уже сами в толпу лезут, то-сё, ладушки-братушки. В общем, празд ник.

Эх, погуляли мы тогда… пошумели. Особенно когда пошли Лубянку громить. Когда в само здание залезли, вот где самое оно-то было. Сначала сто лы-стулья да сейфы всякие в окна повыкидывали, а потом и за гебистов принялись. Правда, мало их там осталось — видать, поразбежались как-то. Но кой-кого, конечно, из окошек повыбрасывали, за всё хорошее. А потом здание почистили от всякого барахла. У меня братан тогда домой видак принёс. А вообще-то серьёзные люди туда с машинами подъезжали, грузили мебель, оргтехнику, все дела… Гуляй, рванина. Какие-то шустрые коммерсанты туда сразу водки подвезли, и меняли бутылку на телевизор, или ксерокс какой-нибудь. Отдавали. Кто-то на этом хар-рошие деньги сделал. Эх, где тогда была моя голова садовая… Я потом ещё этого дедка по телику видел. Когда Московский процесс шёл над гекачепе. Тогда дедок был свидетелем обвинения, как участник «живого кольца защитников Белого Дома». Тут он и оттянулся он на коммуняках во весь рост. Требовал, помнится, для гекачепистов то ли смертной казни, то ли пожизненной тюряги. Ну им вроде бы всем дали по полтиннику, всё равно ведь не доживут.

Он и на Втором процессе был, над коммунистической партией. Оказывается, диссидент был матёрый, двадцать лет по лагерям и психушкам промотал ся. Ну тут он вообще лютовал, томами Солженицына тряс, и всё хотел крови коммуняк. В общем, шиз полный оказался.

А теперь вот здесь сидит. Так-то она, жизнь, поворачивается.

«Да, — говорю, — здрасьте, так точно, всё помню.» Ну, он весь такой из себя радостный, вроде как знакомого нашёл. Конечно, обстановочка не очень располагающая, но как-никак. Усадил я его рядом, на тряпочку, чтобы током его не хуячило. Он, значит, про свои дела мне начал заливать. Оказывается, он тут, в Москве, всего сутки. А до того он в Гааге заседал, в правозащитной комиссии какой-то против коммуняк. Когда в России чеченская власть наста ла, он на это сильно обрадовался, потому что чичей при Сталине вроде как угнетали, и это теперь будет историческая справедливость. Даже вроде как статью про это написал в какую-то западную газетуру, Нью-Йорк Таймс, или как её там. А приехал в составе международной комиссии, которая сейчас вся сидит в зиндане у самого Басаева. Сидит, конечно, в хороших условиях, потому что на выкуп. А его, как русского, отправили сюда, потому что за него Запад платить отказался.

Короче, слушаю я всё это бухтенье вполуха, а про себя думаю: вот, через час-другой мне подыхать под палками, и последнее, что я в этой жизни слышу, это болтовня старого мудака. И даже не обидно мне, а просто всё равно.

А старикан, значит, сипит чего-то, разоряется, на тему того, что надо было всё по-другому делать, и как мы тут все ничего не понимали. Блин, козёл во нючий. Допетрил наконец — а теперь-то уж чего? Помирать пора. Ну я молчу, а он бухтит. Даже девяноста первый припомнил. «Мы, — говорит, — были в корне неправы. Но и вы, мол, были в корне неправы. Надо было по нам, мудакам, палить, палить и палить, пока бы всех не разогнали. И страну бы сохра нили, и нас бы, мудаков, спасли. Хоть не жизнь, но честь нашу, потому что…» — и, значит, всё в таком духе.

Тут стробоскоп, что по глазам бил, погас. Я подумал было — сломался, может. Потом — нет, немецкая техника не ломается так с полпинка. Весь напряг ся, думаю — щас чего-то будет.

И вокруг сразу что-то зашумело, крики раздались. Ну, думаю, сейчас что-то будет. И покрепче зажмурился.

А меня тут за загривок лапищей — «эй, Серёга, ты чё? глаза открой!»

Тут-то до меня и дошло, что ни в каком я не в зиндане сижу, а с ребятами на броне. И в голову въехало (не знаю уж откуда), что это девяносто первый год. И сейчас перед нами будет та самая белодомовская толпень.

Вот только не спрашивайте, откуда я это знал. Знал — и всё тут. Ниоткуда. Я потом себе плешь проел — как такое может быть. А тогда у меня времени думать не особенно было. Калаш с плеча — и по толпе. Помню, старикан тот самый давешний попал под первую мою очередь, тут же и ушёл под гусени цы. Ещё несколько пацанов зацепило — так и покатились. Ну, в нас камни полетели, бутылки какие-то… Наши сначала охуели — никто ж не думал, что так выйдет — потом сами стрелять начали. Конечно, паника и жопа… потом, когда расследование было, выяснилось, что больше затоптали, чем постре ляли. Обычная, блин, ходынка.

Меня тогда больше прикололо, что у меня все пальцы целые.

Ребят я уже у Белого Дома встретил. Кстати, и спецура подтянулась. Ребята серьёзные, нам после них почти работы не осталось. Взяли Белый Дом по чти без потерь. Ну, пожар этот самый, конечно, был ни к чему. И на лестнице бой дурацкий, когда эти козлы спецназовца замочили, а они озверели и на чали всех крошить в мелкий винегрет… Потом была такая байда, что Руцкой оттуда живым ушёл. Не знаю — может, и правда недострелили гада. А вот Хаза, и Ельцина заодно — этих при мне положили. Ельцина, может, и зря — этот вроде нагрешить не успел. Ну да одним трупом больше-меньше, это уже как-то по барабану.

И тогда по всей стране началось.

Потом писали, что, дескать, иначе и быть не могло. Не мог Союз вот так просто расфигиться, слишком крепкие связи, хозяйство-мозяйство, тыры-пы ры, туда-сюда. Я-то знал, как оно было бы при другом раскладе, да кто ж мне поверит. Да и не высовывался я особенно. Жопой чуял — выйдет мне ко гда-нибудь боком моё, блядь, геройство.

Ну, конечно, непросто у нас всё было. И в девяноста втором, когда советские деньги отменили. Выдали, понимаешь, каждому гражданину Евразийско го Союза на руки по двадцать новых рублей — и крутись как хочешь. Я-то ещё ничего, я-то помнил, как при Русланке один доллар стоил пятьсот лимонов.

А людям поволноваться пришлось. Ничего, пережили. И в девяноста четвёртом, когда наш Исполняющий Обязанности Президента Союза господин Крюч ков прямо на сессии парламента получил три пули в живот, и с того света еле выкарабкался — помню, как все тряслись, что теперь опять хуета какая-ни будь начнётся… Но всё это была мура по сравнению с тем, что могло бы быть, так что я жил себе тихо, не высовывался, чтобы, ни дай Бог, не вспомнили о моей исторической роли.

К тому времени погоны я с себя снял, и тихо-мирно занимался бизнесом. Ну, сначала, конечно, пару раз нагрелся по полной. Один раз по-крупному — в девятоста четвёртом, на китайском шмотье, когда границу на ввоз перекрыли. Тогда многие деньги потеряли. Я-то потом своё отбил. Конечно, подставил кой-кого. А что делать? Жить-то надо.

Ну так ты слушаешь, начальник? Слушай-слушай.

Западники сначала на всё это смотрели, рты разинув — думали, само всё накроется. А когда поняли, что не накроется — взялись за нас по-настоящему, и дожали в два приёма.

Сначала на нациков поставили всяких с окраин. Ну, этих быстро задавили — помню, тогда по телику каждый день крутили фильмы про Карабах, ин тервью с ветеранами войны, ёксель-моксель, страх один. Трупов мы тогда насмотрелись — ну почти как я в чеченской Москве в первые дни. Зато народ напугали конкретно. Всё-таки телевизор — это, бля, большая сила.

А вот потом стало сложнее. Оппозиция объединилась, и создала Евразийский Демократический Фронт. Вот же слова, бля, до сих пор выговорить не мо гу… Народ их «демкАми» называл. Эти были вежливые такие, ни к какому кровопролитию не призывали, Союз разваливать не желали, и на каждом углу любили мир и ненасилие. Вежливенько так подавали заявочки на митинги свои, газетки разные подпольные выпускали, то-сё, пятое-десятое. И долбили в одну точку: свободные демократические выборы с участием иностранных наблюдателей, свобода собраний, отмена цензуры, ну и международный суд над виновниками событий девяноста первого.

Тут же на Западе началось. Вся старая падла изо всех щелей повылазила. Каждый день — мероприятия, блядь, разные, в Совете Европы заседания, ев ропейские интеллектуалы письма протеста, блядь, строчат пудами, какие мы здесь все говнюки. Ну и, конечно, экономические, блядь, санкции в полный рост. И всех требований-то — разрешить Демфронт, свободу собраний, выборы, и прочие безобидные вещи. А за каждый шаг в этом направлении — слад кая, блядь, конфетка: то санкции отменят, то на какое-нибудь сборище международное пустят.

Наши, в общем, покорячились, да и начали всякие вещи разрешать, тем более, что за это валюты прибавлялось. Демфронтовцы тоже как бы нормаль но себя вели, не наглели. Мне они даже нравились одно время, но вот только когда по телику увидел я того самого давешнего дедка, который, я так думал, под гусеницами Богу душу отдал, стало мне как-то неуютно. Он, значит, покалечился малость, но выжил, сука. Сидел у них в президиуме, морда камен ная, только глазёнками зырк-зырк. И вот бля буду — нехорошо мне стало от этого зырка. Даже было подумал — может, драпануть из Союза нахрен, грани ца-то открытая, деньги есть, чего ещё ждать. Но потом понял, что ежели до чего серьёзного дойдёт — и там ведь найдут, суки… В общем, остался я дома.

Думал, может, пронесёт.

Накануне первых свободных выборов у меня опять очко заиграло — чуял я, что ничего хорошего из этого не выйдет. Наши-то лопухи кремлёвские всё ушами прохлопали — даже армию на улицы не вывели. А чего, типа, выводить — и так рейтинги законной власти за восемьдесят процентов зашкалива ют. Ну, выберут кое-где оппозицию эту самую в депутаты, да в мэры всякие разные — так и хорошо, пусть просрётся публично, меньше будет разговоров.

И иностранных наблюдателей на участках мы не боимся — пусть смотрят, у нас всё по-честному… Кто ж знал, что оно всё так обернётся?

Потом западники хвалились, что они год операцию готовили. И действительно, всё прошло как по нотам. Демки уже Останкино взяли и к Кремлю тол пу повели, а наши всё ещё не чесались. А иностранные наблюдатели прекрасно всё координировали — у них и рации, и хуяции, и денег полные чемода ны, и сами они, как потом выяснилось, в больших военных чинах были люди.

А на следующий день во всех газетах заебонили про демократическую революцию, оппозицию у власти, и всё такое. И, конечно, обращение к странам НАТО — защитить молодую российскую демократию от всяких, блядь, посягательств.

В общем, натовцы в Москве вели себя получше чичей, это факт. Никого особенно не поубивали, да и вообще порядку при них больше стало. Хорошо на дорогах стало: гаишников наших мудацких они разогнали, поставили свои патрули, езди — не хочу. Наши водилы, правда, не сразу привыкли, когда чуть что — «выйти из машины, ноги на ширину плеч, руки на капот». Ну да после первого удара сапогом по яйцам сразу всё доходило. Умеют же, блин! Нам бы так.

Конечно, Союз тут же ликвиднули. Ну, понятное дело, Прибалтика только того и дожидалась, а вот зачем чичам Кавказ отдали, я так и не понял. Даги и лезгины там всякие, конечно, тоже сволочи, но жалко же их — когда чичи стали Кавказскую Исламскую Империю делать, они там их перерезали на хрен, то ли за неправильный ислам, то ли из конкуренции. Да и грузин жалко — вина у них хорошие были, а теперь ни грузин, ни «Хванчкары», а одно сплошное пустое место. Ну хорошо хоть не у нас. У нас люди так говорили — пущай там эти дикари между собой разбираются, лишь бы нас не трогали.

Конечно, русских там тоже порезали. Ну да они тоже сами виноваты — а ты не живи на югах, нефиг русскому человеку за теплом и фруктами гоняться.

Но в общем все довольны были, что, дескать, обошлось. Так что когда первые слухи пошли насчёт стерилизации, многие не верили. Я-то всё из первых рук знал, потому как пристроился шофёром в натовскую комендатуру. Там у них был один мужик хороший, Смит. У него, конечно, всякие свои прибамба сы были — по малолеткам был большой специалист, и чтобы потом никаких проблем. Ну, я его возил по разным московским местам. А что делать? Жить то надо. Так вот он меня и предупредил — «смотри, заболеешь — в медпункт не ходи, потом детей не будет». И разобъяснил, что к чему.

Натовцы, однако, честными оказались, и играть в прятки не стали. Для начала публично объявили во всех газетах и по телевизору. Дескать, по их рас чётам, России столько населения не прокормить, так что будет в следующем веке в России жить двадцать миллионов человек, из них русских пять мил лионов — нефтяную трубу обслуживать. Тем более, что гены у нас порченые тоталитаризмом, пьянством и прочими нашими историческими грехами.

Нефиг, понимаешь, нам собой землю поганить.

Народ, конечно, поволновался малость, потому что решили — сейчас эти суки пойдут по домам у русских мужиков яйца резать. Тут же последовали разъяснения: не волнуйтесь, граждане, никаких таких ужасов не предвидится, права человека мы уважаем, и вообще всё будет на сугубо добровольной основе. Просто каждый русский, кто сходит в медпункт на один безобидный укольчик, получит вместе с укольчиком пенсионную книжку. Будет, значит, после окончания трудового возраста получать зелёные баксы от американского правительства. А кто не сходит — тот, значит, на старости лет без пенсии останется. Потому что он, значит, на детей своих будущих рассчитывает, и пенсия ему, получается, на хрен не нужна… Ну, а бабам, кроме пенсионной книжки — сразу две штуки баксов на руки. И ещё разобъяснили, чтобы насчёт секса не беспокоились — после того укольчика всё прекраснейшим обра зом стоять будет, как стояло, даже лучше прежнего. Только детишек не будет. А нафиг они вам нужны, господа-товарищи, нищету-то плодить?

В общем, даже как-то логично получилось. Ну, сначала народ, конечно, малость робел. Но когда по всем каналам социальную рекламу включили — по тянулись люди, потянулись… Пенсию в зелёных баксах получать — это тебе не в жопе пальцем ковыряться. Да и, в самом деле, какого, извиняюсь, хуя, нам так жить? Мы-то свою страну просрали. Может, у них чего получится.

Как раз на этом деле я и погорел. Вышло, значит, распоряжение, что на работу в натовских структурах берут только стерилизованных. Ну а я решил по русской привычке словчить — вдруг да ещё пригодятся мне мои погремушки. Мне Смит белый талон стерилизованного обещал сделать, и сделал даже, я за ним в комендатуру ехал — и надо же, на патруль нарвался! Ну а когда меня взяли, на всякий случай сверились со своими базами данных, и тут — бамц-бамц! — а я, оказывается, ещё с начала демократической революции разыскиваюсь как преступник против свободы и демократии, расстельщик первой антисоветской революции девяноста первого года.

На следующий день мне в камеру газетки принесли: пойман, бля, преступник номер один, убийца Хаза, Руцкого, и так далее. Кровавый мол, палач соб ственного народа. Дедушка давешний диссидентский тоже выступил, крови моей хотел. Судить его, говорит, на хрен, судом всего прогрессивного челове чества.

Как просил дедушка, так и сделали. Судили меня международным образом, по Интернету. Сделали страничку на всех языках, на котором каждый му дак мог отметиться — какое мне, лейтёхе Коновалову, измыслить наказание за его зверство. Говорят, первый опыт в таком роде. Ну и понятно, что вы шло — смертная казнь через электричество, по американскому образцу. Говорят, больше всех испанцы за это голосовали. И чем я их так обидел — до сих пор понять не могу. Нормальная, вроде, страна, ничего против неё никогда не имел.

Сначала решили меня поджарить на следующий день после голосования, а до того — никого ко мне не пускать ни с какими визитами. Во избежание.

Но за два часа до гриля ко мне в камеру пришел самолично тот самый мой дедок оппозиционный. Он, оказывается, уже неделю как натовцами был на значен «российское правительство» возглавлять, в чине премьера. Понятно, что правительство это самое — смех один, а всё же как бы официальное ли цо.

Явился он, значит, с двумя натовскими офицерами, но вёл себя вежливенько так. Спросил, узнаю ли я его. Я, значит, ему на это говорю, что да, типа припоминаю. Тут он натовцам — «оставьте нас». Ну они, конечно, скривились, а хули делов — не тот вопрос, чтобы собачиться. Вышли.

Тут старикан, значит, про свои дела мне начал заливать. Оказывается, он ко мне пришел, чтобы выразить, блин, сочувствие. Он, говорит, в этом самом «российском правительстве» самая распоследняя шавка, потому что «правительство» это, естесстно, ничего не решает, а заправляют всем натовцы. И что он, дедок, тут было вздумал по старой памяти какую-то петицию написать против решения о стерилизации русских. Так ему американский сержант эту самую петицию чуть ли не в жопу засунул. Очень, говорит, обидно это ему было.

И вот он сипит чего-то, разоряется, на тему того, что надо было всё по-другому делать, и как мы тут все ничего не понимали. Блин, козёл вонючий. До петрил наконец — а теперь-то уж чего? Помирать пора. Ну я молчу, а он бухтит. Даже девяноста первый припомнил. «Мы, — говорит, — были в корне неправы. Но и вы, мол, были в корне неправы. Надо было нас, уцелевших, резать, резать, и резать, пока бы всех не перерезали. И страну бы сохранили, и нас бы, мудаков, спасли. Хоть не жизнь, но честь нашу, потому что…» — и, значит, всё в таком духе.

Тут в камере свет погас. Я подумал было — сломался, может. Потом — нет, американская техника не ломается так с полпинка. Весь напрягся, думаю — щас чего-то будет.

И вокруг сразу что-то зашумело, крики раздались. Ну, думаю, сейчас что-то будет. И покрепче зажмурился.

А меня тут за загривок лапищей — «эй, Серёга, ты чё? глаза открой!»

Тут-то до меня и дошло, что ни в какой я не в тюряге сижу, а с ребятами на броне. И в голову въехало (не знаю уж откуда), что это девяносто первый год. И сейчас перед нами будет та самая белодомовская толпень.

Вот только не спрашивайте, откуда я это знал. Знал — и всё тут. Ниоткуда. Я потом себе плешь проел — как такое может быть, да ещё два раза подряд.

А тогда у меня времени думать не особенно было. Помню, как броневик разворачивали, и с давешним дедом на броне, под трёхцветными знамёнами на Кремль шли. Ещё помню, как гекачепистов в коридоре расстреливали. Я деду в руки автомат сую, а он, понимаешь, морду воротит. Ну тут уже я озве рел — нет, ребята, революция так не делается! Подогнал какого-то пацана из демшизы, дал ему в руки калаш — на, стреляй по кровавым извергам народа.

Пацан аж обоссался, когда машинка застрекотала. Стоит, как дурак, ствол вверх едет, вокруг все легли — смех один, да и только. Тоже мне, убойная ко манда.

Потом ещё была комедия, когда правительство формировали. Сидим мы, значит, в самом что ни на есть Кремле, вокруг евроремонт и панели дубовые, а под дверь из коридора течёт кровища — лужи-то так и не убрали. Ребята из Белого Дома только-только прибыли — поняли, суки, что сейчас опоздают к шапочному разбору. Ну, я, значит, кулаком по столу: у нас тут революционная ситуация, никакие законы не действуют, как сейчас решим, так всё и бу дет. А на столе мой «калаш» лежит — типа, не забывайте, ребята, кто за вас всю грязную работу сделал, пока вы там в Белом Доме сидели и пёрнуть боя лись… Сначала-то я был министром обороны. Газеты, блядь, ещё издевались — впервые, дескать, в русской истории на таком месте лейтенант оказался. Со ратнички тоже нервничали — то погоны генеральские в морду тыкали, то, наоборот, советовали штатским заделаться — только, грят, не срами кресло.

Но я ни в какую. Был я, дескать, лейтёхой, им и останусь. Хотя, чего уж там, очень хотелось мне в старшие по званию… Но чую — не тот случай. Зато наро ду понравилось, — а, значит, рейтинг мой начал потихонечку подрастать.

Конечно, были всякие сложности. На людях демократические приказы подписывать по поводу армии, а всякими хитростями сохранять боеспособные части, консервировать военные заводы, ну и так далее. Потом вышел в премьеры, когда Хазбулатов ласты склеил. Я тут, кстати, не при чём был: ну не по ладили они с Руцким, так уж вышло. Мне же потом пришлось всё дело заминать, чтобы, не дай Бог, чего не выплыло. Хотя разговорчиков, конечно, было много, и в прессе тоже. Тут мне, значит, доверили и это — со средствами информации работать. Чтобы, значит, они в своей свободе слова меру знали, и говном мазать демократическое правительство не очень уж старались. А я что — я служу, дело делаю, ну и потихонечку английский учу в виде хобби.

Авось, потом пригодится.

Ну, и, конечно, своих людей на всякие стратегические места начал ставить. Потихоньку-полегоньку так, безо всякого нажима. До поры до времени ни кто и не дёргался — типа, рычаги всё равно у нас. Дедок тот давешний, правда, оказался всех умнее: от постов и должностей сразу отказался, а где-то че рез год вообще съехал из Москвы нахрен. Я сначала думал, он за границу умотает — нет, затворился у себя на даче под Питером, и затих. Вроде как книгу писать собрался. Я на всякий случай распорядился за ним приглядывать, на предмет всяких посторонних контактов, но не плотно: вреда от него вроде бы никакого не обещалось.

Ну, значит, в девяноста третьем всё и встало на свои места. Собственно, никакого переворота и не было. Просто президент Руцкой скоропостижно скончался, а его законный преемник Ельцин вдруг решил сесть мэром на Москву, а на федеральный уровень больше не лезть. Возник небольшой такой конституционный кризис, который мы успешно преодолели с помощью «Альфы» и двух полков ВДВ. Ну, конечно, газеты попиздили немножко про «рос сийского Пиночета» — так на то они и газеты. Я на них зла не держал, а Третьякову из «Независимой» потом даже орден дал за заслуги: меня он, правда, не любил очень конкретно, но в деловых вопросах с ним договориться было можно вполне.

В экономике у нас дела пошли неплохо. Порядок навели, факт. Я, слава Богу, помнил, как сам в бизнесе крутился, как от налогов уходил, какие схемы были, то-сё. Ну и мужиков толковых подобрал, на хозяйство поставил. В общем, дали мы в девяноста седьмом тридцать два процента роста вэ-вэ-пе, и всё Мировое Сообщество тихо припухло от такого рекорда Гиннесса.

С другими делами тоже наметились просветы в тоннеле. Конечно, в девяноста четвёртом были у нас всякие сложности на Кавказе. Ну да к тому мо менту почва подготовленная была — наши люди оттуда чуть ли не килограммами возили всякие интересные кассеты с шариатскими судами и прочей дрянью. Я-то по старой памяти знал, чего у них там делается, и сколько кому заплатить можно. Зато, когда понадобилось, мы по телику всё это гонять ста ли круглые сутки. Ну и психологи наши поработали — довели людей до такого озверения чувств, что готовы был в Чечню с дрекольем идти, чичей зуба ми рвать… А всё телевизор, бля! Великая сила, ёксель-моксель. Правильно я не давал его приватизировать, грудью лежал, так и не дал. Ох, правильно. По тому что государственный это инструмент, как ни крути… В общем, когда на Урус-Мартан полетели вакуумные трёхтонки, все только кипятком ссали от облегчения. Ну а что потом с ними сделалось — ты, начальник, сам понимать должен. Небось, не маленький.

Я потом на месте Урус-Мартана приказал памятник поставить: русский медведь рвёт чеченского волка. Шемякину заказали. Хорошо, кстати, изваял, смачно. А всё равно та свинья на Манежной была лучше. Факт.

Западники, конечно, какое-то время поводили носом, принюхались, а потом начали крутить свою обычную музычку. Ну да я-то всё хорошо помнил, как они Крючка сделали — и про оппозицию, и про выборы. Они, значит, свою игру ведут — а я не мешаю, но тоже ходов не пропускаю. Они у нас одну партию создают — а у меня уже две подставные наготове, с лидерами, с лозунгами, со всеми делами, и всю толпень к себе переманивают. Они сюда своих людишек засылают — а у нас уже готовые оргструктуры под гебешным колпаком. Особенно они на Прибалтике нагрелись — ох, и поводили же мы их за нос! Я потом на приёме в Бангкоке так и сказал ихнему Биллу Клинтону — это в Америке президент такой был — «Сенькью вери мач, Билл, за твою под держку нашей молодой демократии, а только знай, что зря вы на нас деньги тратили, и ни хрена у вас, мерикосов, не вышло». Билли, конечно, глазом не моргнул, а госпожа Мадлен Олбрайт аж лыбу до ушей отшарила. Ну я ей тоже зубы показал, а она мне этак с ехидцей — «всё ещё впереди, господин Пре зидент».

И ведь правы оказались, черти звёздно-полосатые!

Беда пришла, откуда не ждали. В девяноста девятом прозвенел первый звоночек. Экономика вверх прёт, уровень жизни тоже хорошо так поднимает ся, а народ как-то скучать начал. Сначала рейтинг правительства вниз пополз. Тихонько так, на один-два процента в месяц, но хреново, что безо всяких причин. Вроде бы все дела в полном ажуре — Союз стоит нерушимо, Кавказ замирён, жратвы от пуза. Хочешь работать — работай, за это нормальные деньги платят. По софту мы вообще весь мир сделали — самые лучшие программисты все наши, скоро Билла Гейтса без работы оставят. Национальная гордость тоже вроде бы на нужном месте. Ядерный щит крепок как никогда. В космосе две наши станции крутятся, мерикосам фигу показывают. Свобода слова полнейшая — ну а если что и делается насчёт затыкания рта, то осторожно, и без шума и пыли. А так — пиши-говори чего хошь. Кино и телевизор на всю мочь двадцать четыре часа в сутки гонят фуфло на все вкусы. Порнуху я разрешил, пусть себе люди смотрят, если кто интересуется. В общем, жи ви — не хочу. Чего ещё надо? Блин, даже мировой чемпионат по футболу — и тот выиграли!

С футбола-то, кстати, всё и началось. Когда наши фэны в Барселоне сорвали матч, скандал был, конечно, ещё тот, я это дело на государственном уровне улаживал. И когда в Англии убили полицейского, у нас тоже были всякие проблемы — ну да тут мы отмазались, потому что ихние скинхэды первые на чали. Но всё это была, оказывается, фигня по сравнению с Лужниками в девяноста девятом, когда кровь с трибун текла ручьями, а на игровое поле кину ли вместо мяча отрезанную голову… Этот кадр, кажется, потом получил на Берлинском биенналле по документальной фотографии первое место. За выра зительность, бля.

А потом настал весёлый двухтысячный. Для начала — в Москве, в подземном переходе на Пушкинской — взрыв. Тоже море крови, трупы рядами, ни кто ничего не понимает… Ну, наши напряглись, и быстро этих ребят взяли. Я-то сначала сперва подумал — может, это какие случайно сохранившиеся че чены мстят. Нет ведь, свои, московские! Пацаны с безумными глазами, да две девки такие же. Все из хороших семей, богатенькие, детство-отрочество в ночных клубах протусовались. Не психи, не наркоши, чистенькие. Члены, бля, ультралевой организации. У одной девицы на пузе портрет Мао был выко лот, а на сисярах — Ленин и Сталин. Сам видел. Я на допросы лично ходил. Всё хотел понять, зачем им это было надо. Знали же, что возьмут, и всё такое… А мне на это — «да ну тебя на хуй, всё скучно, жить незачем, вокруг говно буржуазное, дай, думаем, чё-нибудь взорвём, хоть так приколемся за всеобщую справедливость.»

И ведь не врали, суки. Даже под гипнозом и химией то же самое говорили.

Самое хреновое было то, что никакого массового возмущения это не вызвало. Даже, кажется, наоборот. Когда суд над ними был, я думал — придёт тол па, разорвать гадов на клочки, даже милицейские кордоны поставил. А пришли какие-то уроды с плакатами — «Дайте им свободу!», «Просим помилова ния», и ещё какая-то жуть, у меня аж в глазах побелело. И тут же подписи собирают под обращением к Президенту, то есть ко мне — опять же, помило вать эту сволоту. А всякие приличные на вид люди в очках и шляпах спокойненько так подходят и подписываются.

Тут моя жопа аж инеем покрылась — понял я, что происходит что-то совсем нехорошее. И простыми средствами тут не обойдёшься.

Ну ту, ситуацию мы решили. Приговорили гадов к смертной казни, а я тут же, прямо на заседании суда, своей волей заменил им на двадцать пять лет.

Это вроде бы чуток сбило настроения, но чуял я — ненадолго.

А потом был кошмар с подводной лодкой. Шли, значит, учения. Лодка была одной из наших лучших, так что ракетами её можно было полпланеты уделать. И, значит, там, на борту, происходит самый настоящий бунт. Четверо ублюдков скрутили весь экипаж, половину поубивали, и в Генштаб начали хреначить открытым текстом, что они требуют немедленной свободы прибалтийским республикам и всего золотого запаса Российского Союза впридачу, а то они сечас сейчас начнут лупить атомными ракетами по Кремлю. И ведь умудрились вскрыть коды запуска, сволочи… Хорошо ещё, что у нас с советских времён остались кое-какие спецсредства на такой случай. В общем, нажали в Генштабе на секретные кнопки, да и разнесли лодку в клочки. Свою, родную. Сто тридцать человек. Миллиард долларов. И страшнейший национальный позор в случае чего. На этот счёт спасла только плотная секретность — уж я все руки выкрутил, чтобы ничего не просочилось за пределы руководящего состава.

Но самое поганое было то, что эти ублюдки оказались совсем даже не прибалтами. Сам их личные дела смотрел. Русские, кондовые русские! Даже и не жили никогда ни в какой Литве, или там, блядь, Латвии. Просто втянулись как-то в московский «Саюдис», зафанатели, начали учить литовский язык, да же имена себе взяли ихние… Потом начальник этого «Саюдиса» поганого — наш, кстати, агент, нормальный совершенно мужик — у меня в кабинете в ногах валялся, божился, что в его обществе даже и разговоров о диверсиях и бунте не было, за этим следили строго, и всё такое… В общем, когда студенты-мехматовцы из какой-то там «Армии Освобождения Ичхерии» подпалили Останкинскую башню, я уже не удивлялся. Разве что тому, с каким восторгом все газеты написали, что, мол, так и надо проклятому телеящику, нечего ему голову морочить честным людям. И опять то же самое — «освободить», «оправдать», «помиловать ребят». И всесоюзный сбор подписей за помилование. Митинги, демонстрации, шествия какие-то. Мы проверяли-проверяли, думали, опять америкосы гадят: нет, всё чисто. Массовое, бля, волеизъявление.

Тут до меня окончательно дошло: народ задурил. И что с этим делать — непонятно.

Слушаешь, начальник? Не устал ещё? Слушай-слушай.

В общем, пока мы мычали и телились, за помилование ублюдков, что башню подожгли, собрано было триста тысяч подписей. И, соответственно, яви лась в Кремль делегация от общественности, эти подписи вручать. Лично мне, как руководителю государства.

И что ж вы думали? Во главе делегации этой поганой — тот самый дед, старый диссидюга, который, значит, на дачу смылся от всей политики. А теперь вот, понимаешь, оказался востребован временем. Старый, понимаешь, знакомый.

Потом, уже в больнице, я всё это дело в голове прокрутил, и понял, что нехорошее предчувствие у меня с самого начала было. Интуиция, понимаешь.

Но ведь сам же виноват! Кто, спрашивается, приказал пропустить эту шоблу в Кремль без обыска и безо всяких проверок? Да я же и приказал, кто ж ещё то. Очень уж они безобидно смотрелись, не хотелось людей обижать подозрительностью. А кто, спрашивается, полез с ними за руку здоровкаться? Опять же я. Ну и кто получил от того самого дедка две пульки в пузо?

Одно хорошо: пока я полуживой в кремлёвке валялся, страна как-то притихла. То ли одумались, то ли просто не готовы были ещё к такому повтороту событий. Тем более, тут уж наши спецы страху нагнали. Хотя репортаж из кремлёвской операционной в прямом эфире — это было всё-таки чересчур.

Естественно, вся эта делегация дурацкая сидела здесь, дожидалась, значит, следствия. Да-да, здесь, у тебя, гражданин-товарищ-начальник. У нас эта контора называлась «особым блоком», а уж как у вас там называется, этого я не знаю. А в двадцать девятой камере как раз обретался давешний дедок, так некстати покусившийся на мою персону.

Ну, как только я чутка в себя пришёл, так сразу отправился потолковать со старым знакомым. Лично, с глазу на глаз.

Дедок-диссидент меня, само собой, не очень-то рад был видеть, но в молчанку играть не стал. «Вы, — говорит, — были в корне неправы. Но и мы, мол, были в корне неправы. Надо было вас, узурпаторов, стрелять, стрелять, и стрелять, пока бы всех не перестреляли. И страну бы сохранили, и вас бы, муда ков, спасли. Хоть не жизнь, но честь вашу, потому что…»

И вот смотрю я, значит, деду в глаза, стеклянные от осознания собственной правоты, и стало мне до того тоскливо, что хоть иди и топись. Неисправи мо это. Не-ис-пра-ви-мо.

В общем, плюнул я, позвонил охране, чтобы выпустили этого долбоёба из камеры, и гнали отсюда к чертям свинячим. Нефига на него казённый хлеб переводить.

Отпустил я этого козла. А сам в камере остался. Позвонил охране — дескать, думаю о судьбах державы, прошу не беспокоить. Даже если атомная война начнётся.

Не так уж и плохо здесь, кстати. Без излишеств, строго так, но мне не привыкать. Это тебе не зиндан, и не международная, блядь, тюряга. Тихо, спокой но. Посидишь на коечке — нужду справишь — и обратно на коечку.

Сижу я и думаю про себя — «Привыкай, лейтёха Коновалов. Потому что власти твоей осталось от силы года два. И если не шмальнут тебя сразу во вре мя революционных событий, сидеть тебе здесь, лейтёха, пока какие-нибудь распиздяи не оставят от России рожки да ножки.» Но уже спокойно так ду маю, без лишних нервов.

Потом меня в сон потянуло. Ну, я что? Лёг на коечку, примостился кое-как, руку под голову. И заснул себе.

И, значит, приснилась мне такая вот хрень. Будто я — рыцарь, или как его там… витязь, что-ли, какой-то былинный, типа Рэмбо. Шлем на мне, латы, меч по ноге хлопает, и сижу я на огроменном таком белом коне. Вокруг поля, деревья, солнышко вовсю шпарит, в общем, местность такая вся неколхоз ная. Только не еду я ни хрена, а торчу, как мудак, у какого-то перекрёстка. Посерёдке лежит белый камень неслабых размеров, тяжёлый, сука, весь в зем лю ушёл. Одна верхушка сверху осталась. Вроде на нём какая-то хрень написана, сейчас уже не разберёшь. Да и не в этом, чую, дело, чего там на нём на карябано. Потому что боевая задача и так ясна. Есть три дороги, надо куда-то свернуть. Не самому, а как бы вот для всех сразу. Тоже знаю: куда я — туда все. Как бы так всё устроено, что всегда один за всех выбирает. Это, типа, закон жизни.


Ну чего? Еду я налево. Вся дорога кровищей залита, кости гнилые валяются, черепа, и чем дальше, тем больше этого добра. А по сторонам тени ка кие-то нехорошие маячат. То ли волки, то ли ещё что похуже. Конь, бедолага, ржёт, глазом косится. Не, думаю, туда нам не надо.

И только подумал — опять я у того дурацкого камня оказался. Ладно, поехали направо. Дорога широкая, ровная, одно плохо — нигде ни травинки, ни былинки, лунный пейзаж какой-то. Проехали ещё немножко, смотрю — а по краям дороги пески… Ёшкин кот, опять влипли.

И как подумал — снова, бля, на перекрёстке стоим на этом грёбаном, чтоб его. Ну тут уж чего репу-то чесать — едем вперёд. Всё вроде нормально, ника кой кровищи, зелень кругом, травка. Далеко уже заехали, и вроде всё в порядке. Я даже спешился, коня в поводу повёл. Смотрю — лужок зелёный, прият ный такой. Ну, я, конечно, подлянки жду, осторожно так ступаю — вдруг болото. Не, всё типа честно. Расположились. Конь травку пощипывает, я в трав ке разлёгся, культурно отдыхаю. Однако, смотрю — коняга-то мой как-то странно башкой завертел, хрипит, пена выступила… Смотрю на травку эту зелё ненькую, ёпть! — да это ж полынь, дурман, и ещё что-то такое гадкое. Я к коню — а тот от меня. Насилу ухватил за повод, ногу в стремя — а тот уже этой гадости нажрался, и, чую, хреново ему… И опять, блин, я у грёбаного этого камня-алатыря, только теперь уже совсем без вариантов. А на камне сидит чёрный карлик, рожи корчит, лыба до ушей. И мордой своей подозрительно смахивает на дедка моего знакомого того самого. Я, значит, спешился, с мечом к нему подбираюсь, а он сидит себе, только пальцем тычет — мол, осталась тебе одна дорога, назад.

Ну, смотрю я, что там сзади. Тоже дорога, и, в общем, неплохая. И едут по ней всадники на конях — только спины видать. Одно плохо — кони ихние на месте ногами перебирают, а сами всадники прозрачные такие, как медузы. И не солнышко над ними ни хера, а полная луна светит… Призраки, короче.

И чую я: дедок тоже явно из этой компании. Поэтому и наглый такой: его ж человеческим оружием не возьмёшь. Он и так не живой, чё ему.

И до того мне погано стало, что ёбнул я со всей дури мечом в камень этот вонючий, да так ёбнул, что проснулся.

Только когда сон уже кончался, на самом краешке, увидел я, как разваливается всё на куски, и а в воздухе появляется четвёртая дорога. И бежит по ней белый конь без седока… А когда я совсем глаза протёр, то уже знал, что дальше делать надо.

Позвонил я своим ребятам, велел принести диктофончик и кассетку чистую. И водочки. Она, родимая, мне сейчас совсем не помешает.

Ну что, начальник, не надоело? Да всё уже. Самый хвостик остался.

В общем, так. Пистолет всегда при мне, так что посторонней помощи не потребуется. Теперь только всякие соображения на дорожку.

Значит, так. Были у нас три варианта, так сказать, развития событий. Какой выбрать — от меня зависело. Не будет меня — не будет и того, кто выбира ет. А значит, случится всё сразу.

История у вас, дорогие товарищи, будет в эти годы исключительно мудацкая. Я так думаю, что там все варианты перемешаются. То есть все три наши исторические, блин, судьбы, вместе сложатся, и на три поделятся.

Вот будет каша! Уссаться можно.

Интересно, правда, кто у вас первым президентом России будет? Но уж точно не Хаз. И не Руцкой. Эти варианты уже отыгранные. Союз, наверное, раз валится, но тоже как бы по-дурацки, не до конца. С этим вам ещё возиться надо будет… С Чечнёй, наверное, воевать вам всё же придётся, это никуда не денется… но Москву они вряд ли возьмут. Хотя, чую жопой, их в Москве будет много. Как — не знаю, но будет. Западники сюда тоже влезут с разными де лами. Вы с ними поосторожнее. Интересно, башня Останкинская у вас сгорит? Если сгорит, не дёргайтесь особо, это привет от нас… В девяноста третьем, девяноста четвёртом и девяноста восьмом будут какие-то напряги. У нас они были во всех вариантах, но разные, так что какая из этого хуйня в результа те слепится, без поллитры не разобраться.

Вроде всё сказал… Сейчас водочки хряпну. Без закуси. На том свете рукавом занюхаю.

Да, к чему это всё я. Слышь, начальник, вы все мне кой-чего должны. Так вот: найди лейтёху Коновалова, в вашем мире он тоже есть. И не будь жопой, сделай его, что-ли, майором. И дай ему квартиру нормальную. За заслуги перед Отечеством. Ему тоже жить надо.

Сделай, а? Не будь говном.

Ну, теперь можно и водочку. Хух! хорошо пошла.

Ну, ещё одну, последнюю. За здоровье.

Будьте здоровы, дорогие сограждане!

Белая Новь О…Молодой 1929. Село Святоспасскоестол. Был он из(Шолохова) «Генеральная Линия» по церковному призыву, и откомандирован в село в целях разъ трывок из романа-трилогии иеромонаха Михаила Россия, (бывш. Олсуфьево) монах перегнулся через сорокатысячников, принял постриг яснения генеральной линии Вселенского Православия на местах. Местным он не был, никого в округе не знал, и староста крепко надеялся, что пого стит-погостит залётный гость, да и уедет себе восвояси.

— Вот, понимаешь ты, — горячился монах, — когда лава идёт конная, да на пулемёты… Страшная вещь пулемёты эти. Как горох люди, как горох с ко ней сыплютси… И вот, понимаешь ты, Их Высокоблагородие, в мундире белом, парадном, на белом жеребце, да как взмахнёт шашкою, как закричит: «За Царя! За Веру! За Русь Святую! По красным выблядкам — а-арш!» Ну и такое тогда со мною сталося от этих его слов… Вроде как ужо и земли под собой не чуйствуешь, а небо вот оно рядышком… И не страшно… Многонько тогда наших туды ушло, на небо-то… Зато красных положили всех. А главного их, ко миссара, пленили. Он, грят, один десятерых наших руками заломал, такая в ём силища была. И вот, связали его, привели к Их Высокоблагородию. А тот комиссар весь из себя огромный, понимаешь ли, в два роста обыкновенных человеческих, и весь шерстями зарос, страху-то… И воняет от него дюже… то ли псиною, понимаешь ли, то ли кровью гнилою, бес его разберёт… Монах смутился скверного слова, плюнул через левое плечо, меленько перекрестил себе груди, и даже чуть осадил назад, но потом снова переломился через столешню, и с горячностью продолжал рассказ свой:

— И вот, понимаешь ты, его волокут, а он нейдёт. Так Их Высокоблагородие с коня спрыгнуло, подходит к самому этому чудищу, комиссару, и этак в глаза его смотрит. Так тот морду-то свою воротит, не выдерживает, понимаешь ты, взгляду Их Высокоблагородия… Так Их Высокоблагородие мундир-то белый на себе рвёт, и Крест Христовый, из себя золотой, в брулиантах, личный Матушки-Императрицы подарок, с грудей сымает, и комиссару тому в ры ло его поганое суёт… Так тот на колени пал, завыл страшно, и, понимаешь ли, тут же прямо на месте издохнул… Старосту одолела дремота, и он едва успел укрыть зевающий рот горстью. Такие сказки он не раз слышал от прохожих людей, которых много прошло через село после Гражданской.

— Да, были времена, — вежливо поддержал он гостя в его разговорах, — Теперь уж не то… Не те уж люди пошли… вера оскудела… Обыкновенно такой зачин имел успех, и дело кончалось распитием четверти, но монах моментом наёжился.

— Как не то? То есть как это не то? Новая Русь отстраивается, это что ли не то? Я, понимаешь ли, в самой Москве был, так там такое творится! Великая идёт стройка, великая!

Староста прикрыл глаза, чтобы не выдать в них интересного блеску. Если чернец и впрямь побывал в Москве, значит, дело серьёзно… — А скажи-к ты, мил человек, — ввернул староста, — что там такое в Москве творится? У нас, вишь, дикость… Монах аж задохся от ощущения чувств.

— Эта… значит… Москва, она Москва и есть. Всё агромадное… народищу-то… черно от народу. После гражданки-то, городу от народу-то многонько по легчало. Кто на войне полёг, кто от голодомору… А сейчас карточки-то отменили, в лавках продают жамки пшеничные, говядину на скоромные дни вы брасывают, а по постным рыбу всякую… А на Красной Площади около самой стены кремлёвской — Генерала Врангеля усыпальница… Вся их белого кам ня, резного, а над ней Крест Животворящий воздвигнут. И говорили мне городские люди, что над каженной башней кремлёвской будет Животворящий Крест стекляной, извнутри светящий… — А сам-то ты Врангеля видал? — староста чуть приподнял седую бровь.

Монах раскрыл было рот, да и замолчал.

— Греха на душу не возьму, врать не буду… не видал, — наконец, выдавил из себя чернец, оконфузившись, так что шея покраснела, — дюже там людей много… А говорили мне, что лежит он, родимый, в подземелье под усыпальницей, в гробе хрустальном, а в руке у него шабля, которой он самого Троцкого зарубил… И что шабля-то вся как есть черная от крови той поганой… Да не было у меня времени полдня стоять, очереди ждать. Я уж просил духовного от ца мово, святого старца, отпусти ты меня, хочу на Врангеля посмотреть, мне ж потом сором будет, что был в самой Москве и Врангеля не видел… А он, по нимаешь ли, мне, значь, грит: дескать, ради Вселенского Православия мученики наши святые вон что терпели от красных собак, а ты слова мирского ху дого боисси… И так он меня этим приложил, я уж и не знал куда очи деть… — Ну а на царёвой-то могиле был ведь? — вежливо спросил староста, стараясь свести дело к заготовленной уже для гостя четверти.

— Да… И Регента видел, Светлейшего князя-то… Очень из себя представительный такой. Ехал в экипаже на утренний молебен, так вокруг, понимаешь ли, народу-то… А он из коляски серебром одаривает. А всё одно, вот ежели бы Патриарх проехал, так народу поболе было бы. Поболе… Под благослове ние-то… — А вот кто главнее, Регент али Патриарх? — хитро свернул староста на скользкую тему, но монах, однако ж, был изрядно подкован в генеральной ли нии.

— Равнодостойны оба. Согласно Уложению, — в точности отрапортовал он, сурово глянув на старосту.

— А мне так думается, Регент главнее… — ещё хитрее зашёл староста с другого краю.

— Ну тебя, тоже скажешь! Регент — власть светская, а генеральную линию определяет Святая Церковь. Вызволившая Русь из красного ада к Соборно сти и построению Царствия Небесного в отдельно взятой стране… Монах встряхнулся, сообразив, что таким макаром недолго и наговорить лишнего.


— Ну да заговорилси я с тобой… Грех, однакож.

Староста опять приподнял бровь.

— А ты, мил человек, не ерошься, — наставительно произнёс он, — ты тут, прости уж за такое слово, новый бушь… Нам бы посмотреть, что ты такое есть, и каким ты с нами-то будешь… — Э, нет, не то ты говоришь, дядя! — чернец осмелел, опять подался вперёд, — Что-то я чую, Святая Вера у вас тут по жизни не на первых местах… Староста понял, что тут надобно рассердиться.

— Да кто ты есть, — загремел он, — чтобы мне, старому человеку, такие слова говорить! Я сам на германской да на гражданской за Царя, Веру и Русь Святую кровь проливал, за то медали имею… Монах, однако, нисколько от того не расчувствовался.

— Э, дядя, много сейчас таких образовалось, которые воевали славно, да гордыню-то от подвигов своих такую прияли, что супротив генеральной ли нии Церкви Вселенской встали и идти по ней не хочут! От и ваше село такое: дворы-то у вас богатые, а о Боге да о Вере вы токмо по Святым праздникам и поминаете. И будет про то у нас большой разговор с приходом твоим, дядя… Староста спал с лица, соображая, к чему клонится генеральная линия.

— Ты меня не пугай, — наконец, решился он, — я сам тебя попугаю. Нас тут красные мучали-терзали, мы не боялись, так не гоже нам Святой Церкви, матери нашей, бояться. А хучь ты и монах, а к мирянам имей заслужонное уважение, потому как через то нерушимый блок монахов и мирян православ ных… — Ты тут меня за Православие не агитируй! — чернец тоже пошел на рожон. — Вот ты мне скажи: скока из прихода твово записалось в монастырское хозяйство? Небось, беднота-то туда за милую душу, а середняки с кулаками на своём хозяйстве сидят да поглядывают?

Староста осёкся.

— Да, — наконец, выдавил он из себя, — охват у нас тут недостаточный. Дык и монастырь у нас плюнуть да растереть. Трактор-то обещались нам на править, да мало тех тракторов в городе наделали, а был бы трактор, вот и была бы нам здесь живая агитация лучше всякого крёстного хода. А на бы ках — это что в монхозе, что на своей полоске мыкаться. Ты нас тож пойми. У нас волость идеологически неохваченная, в гражданку так вопче красные партизаны водились… Всякий тут народ. А церковных людей — я вот тебе один и есть, а больше почитай никого и нету… — А вот тебе последняя новость, дядя, — зло прищурился инок, — вышло на сей счёт постановление новое от самого Святейшего Патриарха. О проведе нии поголовной монастыризации частных хозяйств и всемерной борьбе со стяжанием и мшелоимством.

— Эта… как же? — у старосты отклячилась нижняя челюсть вместе с бородою.

— А вот так, дядя. Кто не с Церковью, тот с диаволом. Лошадку да коровёнку в монастырь сведёшь, — с видимым удовольствием заключил инок. — Жалко, небось? Прикипела, видать, душа к тленным сокровищам? Ужо не Иконам Святым, а коровёнке своей молимся? Нищих да сирых от порога гоним?

Да красных бандитов добрым словом поминаем? Повыведем, повыведем мы вас на чистую воду, бисово семя, отродье кулацкое… — А вот за такие хульные слова на крестьянский род, — неожиданно спокойно ответствовал староста, блеснув из-под бровей очами, — да за гордыню, придётся тебе ответ серьёзный держать перед старцем твоим. Давно ж, видать, ты гребовал исповеданием помыслов. Будет тебе епитимья. А коли узнаю, что не будет — так сам дойду до старца твово, на святой Библии поклянусь… Я герой войны, послушает меня старец-то… — Не грозись, дедушка… что мне выйдет? — рыпнулся было в свару монах, уже почуявший, что доверия церкви не оправдал, и наговорил-таки лишне го.

— А то и выйдет, внучек, — жёстко заключил староста, — что крестик на стол положишь.

Юбер аллес Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет.

Из письма новгородцев Рюрику Российская Федерация, Ленинградскаякогда подорожал автобус. Месяца через полтора ему позвонили из какой-то «ликвидационной комиссии» и посове область, г. Тоцк.

15 июня.

На работу Петров перестал ходить, товали забрать с завода свою трудовую книжку. Он подумал и решил, что как-нибудь успеется. Потом он встретил на улице Пал-Егорыча, и узнал, что за водику действительно настали кранты.

— Ёрш твою медь, — орал Егорыч, размахивая руками перед сашиным носом, — дирекция, она, блин, етыть её в рот, ноги сделала, мы все приходим, а там хрен вот такущий! Всё просрали, пропердолили, и ноги! Мы тыр-пыр, а куда? Куда теперь? Ну вот ты мне скажи, куда? Куда теперь, ну? Ну пошли, что-ли… Они пошли к ларьку, закупились, и хорошо выжрали в скверике «осколки» (дешёвой водки, изготовляемой в близлежащем Осколово из спирта неиз вестного происхождения) и слегонца побухтели за жизнь. А когда Саша наконец притопал домой, то нашёл пустую квартиру, и Люськину записочку на кухне — «тебя не было, мне позвонили из дома, я к своим в Питер на три дня». Она сварила ему большую кастрюлю борща, и взяла с собой все деньги, ко торые были в доме.

Через два месяца Люська отправила ему из Питера весточку в конвертике. Она писала, что у неё всё хорошо, в Питере есть работа, и чтобы он на её счёт не беспокоился. Кроме того, туда была вложена бумажка достоинством в полста зелёных. Подписи не было. Письмо передал ему Чижов, ездивший Питер по каким-то своим бизнесовым делам. Бизнес у него не клеился. Через некоторое время он стал названивать, и настырно врать про какое-то горя щее крупное дело, на которое ему не хватает какой-то малости, всего на две недели, вернет с процентами. Петров понял, что на Чиже висят долги, и посо ветовал ему пересидеть в Хопрово, где у Чижа был свой домишко с шестью сотками. Чиж помолчал, после чего убитым голосом сообщил, что в Хопрово ему ехать уже нельзя. Через пару дней он позвонил ещё раз, откуда-то издалека: разобрать было почти ничего невозможно, кроме того, что звонит Чижов и о чём-то его предупреждает. Саша понял так, что прогоревший Чиж от отчаяния взялся за какое-то совсем уж непотребное дело — из таких, о которых лучше уж ничего не знать. Поэтому он просто повесил трубку. Больше Чиж не проявлялся.

По телевизору говорили, что стагнация (Саша не могу взять в толк, за каким хреном каждому очередному бардаку и развалу начальники придумыва ют новое красивое название) вот-вот кончится, и что правительство намерено и дальше вести жёсткую монетарную политику, чтобы не допустить паде ния курса национальной валюты. С национальной валютной у Саши было плохо. Зелёная бумажка, которой Люська расплатилась с ним за восемь лет совместной жизни, кончилась за неделю. В понедельник Саша наскрёб по карманам железа и пошёл к киоску за четвертинкой осколовской тошнухи. На осколовскую не хватило, и хачик в киоске продал ему какую-то совсем уж левую водку, в бутыльке без этикетки и акцизной ленточки, но с круглой сире невой печатью на боку. Хачик поклялся мамой, что это водка. По тому, что он не сказал «хорошая водка» (осколовскую тот называл «очен харошая»), Са ша понял, что лучше бы это не пить, но сейчас ему было всё равно.

Возле лавочки валялся грязный пластмассовый стаканчик. Саша хотел было его поднять, но передумал и раздавил ногой. Потом вытащил из кармана бутылку, свинтил пробарь, тот деловито хрупнул. Водка воняла горелой резиной. После первого же глотка он поперхнулся, и поэтому остался жив.

Российская Федерация, г. Москва.

16 июня.

— У нас нет другого выхода, — повторил российский Президент. — И у нас очень мало времени. Это надо делать сейчас, или не делать вообще.

— Если только это выход, — добавил Премьер. Он смотрел прямо в глаза, голос у него не дрожал, но Президент чувствовал, что тот уже согласен, уже убеждён, точнее говоря, уже хочет быть переубеждённым.

— У нас нет другого выхода. Кстати, национальная культура сохранится. Они будут очень тщательно её сохранять.

— Сохранять — да. Но не воспроизводить, так? Культура существует, пока она жива, понимаете вы это или нет?

— Она уже мертва. Посмотрите на то, что пишут, что показывают по телевидению.

— Это временное явление. Это когда-нибудь кончится.

— Вместе с нами. Вы можете сообразить, что нас очень скоро не будет? Просто не будет. И, главное, все всё прекрасно понимают. Просто ничего не мо гут сделать.

— И что же такое все понимают?

Президент в упор посмотрел на собеседника.

— Вы хотите это услышать? Наша страна неконкурентоспособна. Нация неконкурентоспособна. Мы исчерпали себя. Мы не можем сделать усилия, чтобы подняться. Мы вообще ничего не можем. Всё.

Премьер отвёл глаза.

— Есть новости с мест?

— Всё идёт нормально.

— Сколько их сейчас?

— Ну, полсотни, наверное, наберётся. Там очень низкий процент людей с этим геном. Мы специально искали такое место.

— И ничего?

— А чего вы ожидали? Революции?

— А чего ожидали вы?

— Мы, — серьёзно сказал Президент, — ожидали, что никто ничего не заметит.

— И как?

— Пока всё в порядке. Это же маленький замурзанный городок. Мелкий дребезг на микроуровне. Ленивость и нелюбопытность. А потом будет поздно.

— А не получится ли так, что западники нас за это накажут?

Президент улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Может быть, накажут. Но я думаю, что для начала они здорово перегавкаются друг с другом.

Российская Федерация, Ленинградская область, г. Тоцк.

17 июня.

То, что с ним происходит что-то непонятное, он почувствовал сразу после выписки. В больнице его продержали где-то около суток, из которых полови ну времени он провалялся под капельницей. На прощание главврач, замученный старый дядька в грязном белом халате, посоветовал воздержаться от принятия пищи в течении ближайших двух дней. Саша ухмыльнулся и попытался стрельнуть у доктора сигарету. Доктор поморщился и мотнул головой в сторону двери. В другое время он пошёл бы выписывать бюллетень, но теперь оставалось одно: идти домой.

Странности начались дома. Сначала он поймал себя на том, что стоит посреди прихожей, как баран, потому что ему не хочется подходить близко к ве шалке. Присмотревшись, он понял, что вешалка висит криво. Потом в памяти что-то шевельнулось, и он чуть ли не увидел, как прибивал её к этому са мому месту года три назад — и ведь до сих пор не замечал, что перекосил. Он потоптался ещё немного, но всё-таки заставил себя повесить куртёнку на колышек, хотя делать этого ужас как не хотелось.

В комнате он почувствовал себя совсем неуютно. Всё было привычным, знакомым, но каким-то неправильным. Особенно зловещим казался мусор в уг лу. Саша никак не мог заставить себя сесть к нему спиной: он ощущал, что из мусора на него кто-то смотрит.

Он включил телек, но по телеку показывали тоже всё неправильное.

Ночью ему приснилось, что среди мусора сидит крыса. Она смотрела на него красными глазами, и он чувствовал, что, когда он отвернётся, она укусит его, и потом он умрёт. Умрёт в мучениях, гадко и страшно. Саша встал, попил холодной ржавой воды из-под крана, и стал искать совок и веник.

Потом он ненадолго заснул, а утром принялся мыть полы. У себя под кроватью он нашёл осколки стекла, отвёртку с обломанной рукоятью, и пятидеся тирублёвку, оказавшуюся там невесть как и когда.

Он вернулся из магазина, прижимая к груди две пачки стирального порошка, упаковку хозяйственного мыла, и банку с белилами. Кисточку он нашёл в бельевом шкафчике. Щетина засохла намертво, и пришлось долго вымачивать в керосине, благо Люська всегда держала небольшой запасец для коп тилки, на случай непланового отключения света.

Весь день он провозился с самым неотложным ремонтом. Ночью ему опять блазились кошмары: бесконечно длинные грязные улицы, тёмные углы, из которых смотрели крысы, черти, и какие-то маленькие гнусные человечки. Они были везде, выглядывали из каждого окурка, из каждого грязного пятна, из каждой незаделанной щели. И все они тянулись к нему, чтобы коснуться его, запачкать, осквернить, убить.

Но под утро ему приснился огромный железный циркуль. Он спускался с небес, в нестерпимом блеске, и на обоих концах его были сияющие иглы.

Мерзкие твари в ужасе сбились в кучу, но циркуль вонзился в самое средоточие этой мерзости, а когда он снова поднялся, на сияющей игле корчилось что-то бесформенное и страшное, но уже издыхающее.

Саша проснулся, и почувствовал под щекой мокрое: он плакал во сне.

— Бог — эти Порядок, — прошептал он в подушку. — Порядок — это Бог. И когда Порядок будет везде, всё будет в Порядке. Я люблю Порядок.

Ему стало легко и хорошо, и он опять уснул, думая про себя, что наконец-то понял самое главное, и теперь-то уж точно всё пойдёт как надо.

Российская Федерация, Ленинградская область, г. Тоцк.

18 июня.

Окна Петров вымыл утром, а потом опять отправился за покупками. От пятидесяти рублей почти ничего не осталось, и он стал размышлять над тем, можно ли заработать здесь, или сразу продать квартиру и отправиться в Петербург (почему-то он был уверен, что сможет найти там работу). На улице всё было неправильно, особенно же мусор, наваленный прямо около урны. Мусор должен был быть в урне. Правда, она была старая и ржавая, и к тому же не выгребавшаяся, наверное, с советских времён, но это было правильное место для мусора, и крыса в ней сидеть не могла.

Когда он подумал о крысе, у него пересохло во рту и захотелось сплюнуть. Он подошёл к урне и попытался попасть прямо в чёрный зев, но промахнул ся: слюна повисла на самом краешке тяжёлой каплей. Это выглядело противно, и хуже того, неправильно. Саша поднял смятую коробку из-под папирос, и, стараясь не запачкаться, аккуратно счистил липкую гадость с края, после чего отправил коробку на место, в урну.

— Извините, — раздался за спиной чей-то голос.

Саша обернулся с острым чувством неловкости, как будто его застали за нехорошим делом. И обомлел: перед ним стоял правильный человек.

Трудно сказать, в чём, собственно, заключалась эта самая правильность, но Саша ощутил это сразу.

Секунды через две он сообразил, что перед ним Пал-Егорыч.

Правда, этот Егорыч был разительно не похож на прежнего — хотя бы тем, что был в пиджаке и при галстуке.

— Я очень рад видеть вас снова, — правильно сказал Павел Егорович и слегка склонил подбородок. Саша машинально кивнул, и тут же опять ощутил неловкость: кажется, ответить нужно было как-то иначе.

— Я… хм… э… очень рад, — выдавил он из себя, чувствуя, что говорит что-то не то.

Павел Егорович сделал вид, что пропустил это мимо ушей.

— Добрый день, господин Семенихин, — наконец, нашёл правильные слова Петров.

Павел Егорович поощрительно улыбнулся.

— Дорогой Александр, не следует, наверное, так волноваться, — заметил он как ни в чём не бывало, — и, может быть, нам лучше пройти в некоторое помещение? Мы могли бы там беседовать. Я не приглашаю к себе. Я извиняюсь, в моих комнатах нам будет не удобно. В моих комнатах, вы это догадыва етесь, делается небольшой ремонт.

Соединённые Штаты Америки, федеральный округ Колумбия, г. Вашингтон.

18 июня.

— Так они знали? — недоверчиво спросил человек из госдепа.

— Они всё знали ещё в сорок четвёртом, — ответил Великий Магистр ложи «Меч и Карбункул», председатель Всеамериканского общества «Милосер дие и Здоровье» и владелец корпорации «Медиформ» господин Курт Залески. — А детали выяснили впоследствии. Конечно, требовалось время на то, что бы разобраться в механизме воздействия, и ещё больше времени — на организацию производства самого вещества. Но, в принципе, сейчас они могут производить бета-форму. Правда, тот образец, который вы мне предоставили, довольно грязный. Разучились работать. Ничего, скоро научатся, — с удо вольствием добавил он.

— Госдепартамент интересуется двумя вопросами, — прервал его собеседник, низенький человек в модных прозрачных очках без оправы. Господин Курт сразу заметил, что кривизна стёклышек в этих очках нулевая, а сами стекла отливают в синеву. Видимо, скрытые мониторы, или ещё какая-нибудь глупая техническая игрушка. Ну, американцы всегда любили игрушки.

— Два вопроса. Намба ван: могут ли они восстановить по бета-форме альфа-форму?

— Нет, — господин Курц сделал выразительную паузу. — Это совершенно разные вещи. Никакой связи. Альфа-форма активизирует совсем другие груп пы, так называемые «гены свободы». Название, разумеется, глупое: скорее уж, гены самоорганизации… Впрочем, вы, американцы, никогда не отличались хорошим вкусом на названия. Сказывается отсутствие классического образования, полагаю… — И вопрос намба ту: сколько у них людей с чумным геном?

— До двадцати процентов, — вздохнул Курт. — Возможно, даже больше. Если бы Гитлер знал это тогда… Наша расовая теория действительно никуда не годилась. Мы ошиблись в самом главном вопросе — славянском. Впрочем, тогда никто ничего толком не знал.

— Простите, Курт, я давно хотел спросить… Вы ведь сами бета-формер?

— Моё положение позволяет мне самому контролировать свою биохимию. Это всё, что я хотел бы вам сказать, — помолчав, ответил Магистр.

— Благодарю за откровенность, мистер Залески… И всё же… — Рано или поздно, мои дорогие, вам придётся возвращаться к тому, что открыл нам Гитлер. Это неизбежно. Русские просто немножечко вас опереди ли. Если вы примете правильное решение сейчас, вы сохраните превосходство. Через некоторое время придётся говорить о паритете. А потом… В любом случае, Германия ждать не будет.

— Вам не следовало этого говорить, Курт.

— Я здесь не при чём. Я не имею никакого влияния на своей исторической родине. Но я знаю немцев. Даже те мартышки, которых сделали из них вы… Это начнётся очень скоро.

— Они ничего не узнают.

Великий Магистр откинулся в кресле и рассмеялся.

— Думаю, они уже знают. И я знаю, кто им сообщил эту информацию. Или сообщит в скором времени.

Российская Федерация, Ленинградская область, г. Тоцк.

18 июня.

Правильных людей в городе было пятьдесят восемь человек. Саша оказался пятьдесят девятым. Уже были собраны некоторые данные, из которых яв ствовало следующее. Правильные начали появляться где-то месяца три назад. Как правило, изменению предшествовало какое-нибудь неприятное проис шествие: бытовая травма, отравление, хорошая драка, или просто ссора на семейной почве. К примеру, господин Семенихин (точнее говоря, Пал-Егорыч) в нетрезвом состоянии подрался с деверем, оба легко отделались, но через пару дней господин Семенихин начал понимать, что к чему, и быстро стал пра вильным.

Общим моментом было то, что все — хотя бы на короткое время — пользовались медикаментами. Их список был уже составлен и проанализирован:

он был небольшим и довольно-таки произвольным. Важно было ещё и то, что таблетки, пилюли или йод с зелёнкой (они тоже входили в список) были куплены здесь, в Тоцке. Питерские и московские средства никакого эффекта не вызывали, это было уже проверено.

От Саши потребовался подробный отчёт о происшедшем с ним лично. Он писал его час. За это время Семенихин сделал несколько звонков, и Органи зация нашла ему новое место работы, а также выделила из своего фонда небольшой кредит на неотложные нужды, под пять процентов годовых.

Новость о существовании Организации Петров воспринял как должное: ему было совершенно очевидно, что правильные люди должны объединить усилия и поставить все дела под чёткое руководство единой воли. Иначе справиться с бардаком и грязью в городе и стране было бы невозможно. Не вы зывало сомнения и то, что он должен в неё вступить, и служить ей, пока в нём будет нужда. Организация служила Порядку, а Порядок — это то, ради чего следует жить. Здесь всё было ясно. Оставалось лишь определится с тем, на каком участке работы он, Александр Петров, будет нужнее всего.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.