авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«Виталий Каплан Последнее звено Виталий Каплан Последнее звено ГЛАВА ПЕРВАЯ Не без добрых людей 1 Такой пакости я от Фролова не ждал. Конечно, говорили о ...»

-- [ Страница 4 ] --

– Все на двор, быстро! – крикнул он. – Господин всю дворню скликает. Кто последним заявится, тому плетей дадут!

Актуальная информация. Не дожидаясь реакции бабы Кати, я выметнулся на улицу, в зябкий воздух ноября.

Что еще учудил наш оторва? Санитаров на него нет… Народ толпился почему-то не перед парадным крыльцом, а совсем в неожиданном месте – возле выгребной ямы, куда я только что выплескивал помои. Никогда мне не приходилось видеть князебоярскую челядь всю вместе. Человек, пожалуй, сотня будет. Мужики и бабы, подростки, совсем мелкие ребятишки откровенно ясельного возраста… Я оказался чуть ли не последним.

Шагах в десяти от толпы стоял Дзыга, зачем-то одетый нарядно: в расшитый красными полосками синий кафтан, в меховой шапке, не соболиной, разумеется, не по чину ему соболя, но вполне добротная белка. Мне вдруг захотелось на минуточку стать «зеленым» и защитить местное зверье. От местного людья.

Самое занятное – Дзыга оказался при оружии. На поясе у него кое-как приторочена была сабля – Корсава убил бы меня за такую подвязку. И ходьбе мешает, и не сразу выхватишь.

Толпа гомонила, но Дзыга хранил важное молчание. Ясное дело, никто не осмелился докучать ему вопросами. Я, конечно, по присущей мне нахальности пронырнул в первые ряды. Уж смотреть – так с удобствами.

Мы простояли, наверное, с четверть часа, а потом со стороны господского дома показалась процессия.

Впереди шествовал князь-боярин Авдей Ермократович. Сзади пристроились двое каких-то незнакомых мне розовощеких типов, кто-то, видать, из домовой обслуги. А за ними… За ними шагала сладкая парочка: Прокопий с Агафоном. Не просто шагали – между ними семенил Алешка. Приглядевшись, я понял, что оба мужика крепко держат его за локти.

Вид у мальчишки был ужасен. Правая половина лица чуть ли не на глазах наливалась синевой, из разбитой губы темной струйкой стекала кровь. Из одежды на нем была только длинная, до пят, холщовая рубаха. Он же так воспаление легких схватит – толкнулась мысль, и тут же ее перекрыла другая: тут, пожалуй, уже не до пневмонии. Тут чего похуже намечается.

Дойдя до Дзыги, Лыбин приостановился, оперся на посох, с которым, по рассказам дворни, не расставался даже в постели. В таком виде он чем-то походил на царя Ивана Грозного – помню, весной листал у Иришки какой-то журнал, там была картинка во всю страницу. То ли Иван Грозный требует у сына дневник, то ли показывает ему на карте Кемскую волость… – Вот! – зычно возгласил он и поднял вверх указательный палец.

Ну, палец как палец, ничего выдающегося.

– Вот! – повторил он и посохом указал на упирающегося Алешку. – Этот холоп! Меня! Укусил!

– Палец вновь был продемонстрирован собравшимся. – Вместо того чтобы всячески ублажать своего господина, следуя своей рабской линии, этот ублюдок, этот кусок собачьего дерьма, этот выродок… По толпе пронесся вздох. Много чего повидавшие лыбинские холопы почуяли, что дело, похоже, конюшней не ограничится. До сей поры князя-боярина еще не кусали.

Я всмотрелся в Алешкино лицо. Били его, видимо, совсем недавно, кровь не успела запечься.

В глазах слезы, веснушки рассыпались по лицу – почему-то возле носа чаще.

– Он на меня! – надрывался укушенный. – Он на меня поднял руку… то есть зуб… Это что ж такое должно было случиться, чтобы смирный Алешка цапнул часть хозяйского организма? Алешка, истово верящий во всю эту аринакскую бредятину, более всего боящийся попортить себе воображаемую линию… Очень нехорошие подозрения промелькнули в мозгу.

«Вместо того чтобы всячески ублажать своего господина»… – Холоп, посмевший покуситься… Покусать… Такой холоп не достоин более жизни! Линия его должна уйти из нашего шара! Остальным же это будет в назидание!

Ничего себе! Похоже, все еще серьезнее, чем я думал.

Толпа отпрянула, и я, повинуясь стадному чувству, шагнул назад. Дзыга загадочно улыбался, поигрывая пальцами на сабельной рукояти, Алешка, которого по-прежнему не выпускали из рук братцы-палачи, сжался и опустил голову.

– Этот негодный холоп, – растягивая слова, изрек Лыбин приговор, – дерьмо есть и потому с дерьмом же и соединится. Утоплен он будет в непотребном месте. – Посох его указал на выгребную яму.

Сажени три глубиной… Шесть метров людского и скотьего дерьма, помоев, всяческой гнили… И ничего нельзя сделать, Господь Бог не вмешается и не врежет кому следует увесистой молнией… Нет в этом мире ни Бога, ни черта, есть только слепой и безразличный закон Равновесия… Прокопий с Агафоном встрепенулись и начали подтаскивать упирающегося пацана поближе к яме. Князь-боярин млел, щеки его разрумянились, в глазах отчетливо проступил сальный блеск. Блин, вот ведь чикатила какая вылупилась… – Это… – подал голос доселе молчаливый как памятник Дзыга. – Одежку-то с него сымите, одежка в хозяйстве сгодится… негоже хорошей вещи пропадать… Агафон (а может, и Прокопий, я не успел столь близко с ними познакомиться, чтобы различать) выпустил Алешкин локоть. Чуть присел возле него, рывком сдернул рубашку.

Мне отчего-то снова вспомнились «Братья Карамазовы». Почти ведь как в книге… и тоже дворня молчала, а восьмилетнего мальчика рвали псы… Генеральское имение, кажется, отдали в опеку… – Что же надо было с ним сделать? – спросил Иван. – Расстрелять?

– Расстрелять, – сказал Алеша… Блин, чем? Чем расстрелять-то? Соленым огурцом? Тут их, кстати, не знают, как и помидоров… «Ох, огурчики мои, помидорчики, Сталин Кирова пришил в коридорчике». Папа нередко мурлыкал эту частушку, шинкуя огурцы в салат, и страшно тем раздражал маму. Стук ножа по разделочной доске, фальшивое, на одной ноте, пение… чуть ли не рэп. Стук ножа по доске… «Возьми… вспомнишь потом».

Звон в ушах, ледяные когти по хребту… а дальше… Дальше все было, как будто я раздвоился. Один делал, а другой откуда-то сверху смотрел.

Вот я резко нагибаюсь… рука моя лезет в левый сапог. Развернуть ветхую тряпицу – полсекунды. Рукоять в руке… Легкая… куда легче тех ножей, что заставлял метать Корсава.

«Ты просто руку свою вдаль посылаешь…»

И я послал руку вдаль. Тонко пропело в замершем воздухе лезвие – а может, это у меня звенело в ушах. «Господи, только не мимо!» – сам не понимая кому, взмолился я.

Где-то меня услышали. Князь-боярин, еще секунду назад недоуменно уставившийся на какое-то идущее не по его планам шевеление, уже оседает на тоненький пушистый снег… первый снег этой зимы… а из горла у него хлещет фонтан чего-то темного… нет, не томатный сок… и расплывается на снегу бурыми пятнами.

Похоже, никто еще не понял, что случилось. Это и лучше… это дает мне драгоценные две секунды.

Я метнулся к Дзыге, не тратя времени на удар, дернул за сабельные ножны… Трень! – сказал, разрываясь, удерживавший их тонкий ремешок, и вот уже сабельная рукоять в моей ладони, я обнажаю клинок.

Потом все понеслось, как если просматривать видеоролик на повышенной скорости. Тоненько взвизгнул и опрометью бросился куда-то Дзыга… пожалуй, обогнал бы зайца в поле.

Тупоголовые братья выпустили Лешку и угрожающе уставились на меня.

– Порублю, гады! – заорал я и махнул саблей, рассекая воздух. Кстати, а ведь неплохой клинок, очень неплохой… Уж в чем в чем, а в этом Корсава научил меня разбираться.

Балансировка идеальная, вес и длина – как раз под мою руку.

Похоже, братья не знали классический анекдот про Штирлица. Они не стали скидываться по рублю, а молча, с двух сторон двинулись ко мне. Ну что ж, питекантропы, сами напросились.

– Что ж ты, дурачок, голой пяткой-то на шашку? – улыбнулся я, приняв на бритвенно-острое лезвие летящий мне в голову кулак. Все-таки определенная польза от учебного поля была… И снова кровь, и пронзительный, на одной ноте вой. Кажется, даже не Агафона-Прокопия.

Кажется, бабий. Точно… Это не кто иная, как старшая повариха баба Катя выступила в роли примадонны.

Больше никто не делал в мой адрес агрессивных телодвижений. Дворня потрясенно молчала, булькал кровью князь-боярин. Я, не выпуская сабли, склонился над ним.

Так и есть – нож воткнулся прямо под подбородок, перерубив какую-то вену или артерию.

Хорошо воткнулся, на всю длину. Десятник Корсава был бы мною доволен и досрочно бы отпустил на обед… Я выдернул нож, потом снял с боярина соболью шапку, тщательно отер лезвие. Негоже хорошей вещи пропадать.

Кстати, не скрывалось под шапкой ни лысины, ни бесовских рожек, ни даже кожной болезни.

Обычные волосы, русые. Было из чего тайну делать… Сейчас стоило бы произвести контрольный выстрел… то есть, учитывая обстоятельства, контрольный поруб… Что там рассказывали о крысином пору-бе? Похоже, это моя ближайшая перспектива. Что ж, постараюсь оттянуть.

Впрочем, по Лыбину было видно, что последние его минуты на этой грешной земле истекают.

Ни к чему добивать. Пускай вдоволь наглотается ужаса подступающей смерти.

– Ну вот, – сказал я оцепенело взирающей на меня толпе. – Линия господина Лыбина ушла из вашего шара. Вы к ней больше не привязаны. Вы теперь как бы свободные люди. Так скажите мне, свободные люди, – вам не стыдно? Вон вас сколько, а когда мальчишку убивать собрались, молчали. То есть как бы соглашались?

– Ты же… – это был Алешкин голос. По-прежнему голый, он глядел на меня, точно на привидение. – Андрюха! Ты же теперь оторвой стал!

– Что поделать, – согласился я. – Иногда, чтобы людей от оторвы избавить, самому приходится оторвой стать. Ты вон что, Леха, ты оделся бы, – носком сапога я указал на содранную с него рубашку. Та валялась в снегу, и кажется по ней уже успел потоптаться удирающий Дзыга. Испортил хорошую вещь… – Холодно же, застудишься… ГЛАВА ШЕСТАЯ Прикладная философия К вечеру заметно похолодало. Небо прояснилось, мрачные тучи расползлись, дав мне возможность любоваться восхитительным закатом. Только вот никаких эстетических переживаний во мне не родилось. Несмотря на плотный, подбитый изнутри мехом полушубок, который я реквизировал в усадьбе, холод все-таки давал о себе знать. К тому же ни шапки – о ней я как-то не подумал, ни тем более рукавиц.

Да и не хватило мне времени на сборы. Дзыга, как выяснилось, драпанул не куда-нибудь, а прямо в конюшню, взял своего жеребца Урагана – тот почему-то оказался уже оседланным – и умчался из усадьбы. Надо полагать, в Тверь за подмогой.

В этом, правда, был один плюс – ворота так и остались распахнутыми. Иначе я потратил бы незнамо сколько драгоценных минут, сбивая огромный пудовый замок. Единственный экземпляр ключа – на шее у управляющего… У дворни так и не прошло оцепенение. Никто не нападал на меня, никто не мешал моим лихорадочным сборам, но никто и пальцем не пошевельнул помочь. На меня смотрели как на ожившего мертвеца. Видно, больше всего боялись зацепиться своими линиями за мою.

Первое, с чего я начал, – подхватил Алешку, потащил в тепло поварни. Пацан, похоже, был в обмороке после таких великих потрясений. Я уложил его на скамью и, поигрывая саблей, сказал бабе Кате:

– Выхаживай мальца. Выпрямляй, старая кочерга, свою линию. Случится с ним что, узнаю, найду тебя… в любом из шаров… и потушу с капустой.

Повариха часто-часто закивала, не в силах сказать ни слова. На эти хлопоты ушло минут десять. Времени почти не оставалось. За полчаса Дзыга доскачет до Твери. Допустим, еще час уйдет на суету в городском отделении Уголовного Приказа, на сбор сил быстрого реагирования. Ну и сюда не более получаса.

За Алешку я, впрочем, не особо боялся. После того как линия князя-боярина лопнула, никто из дворни не решится ничего с ним сделать. Прежние приказы идут лесом, нет хозяина – нет и привязки к его воле. Теперь они все начнут беречь свои линии, соблюдать умеренность. А когда здесь окажутся «официальные власти»… Не знаю, что будет, но уж явно не хуже того, что было. «Имение генерала отдали в опеку». Наверное, и здесь так же.

В результате я взял на конюшне двух лошадей – не арабской крови, конечно, зато спокойные лошадки, привычные и к верховой езде, и к пахоте… На ипподроме это был бы не лучший выбор, но мне сейчас важна была не столько скорость, сколько выносливость.

Из одежды ухватил только полушубок. Лыбинская шуба была бы теплее, но слишком тяжелая, к тому же залитая кровью. Неэстетично как-то. Провизией тоже запасся только на один-два перекуса. Высыпал из мешка на пол сушеный горох – ох и будет же кому-то работа все это собирать! Знаю я бабу Катю. В освободившуюся тару кинул хлебный каравай, отрезал изрядный шмат сала. Лезть в ледник за мясом уже было некогда. Пока хватит, а дальше видно будет.

Все это заняло примерно полчаса, по внутреннему ощущению. Прилив энергии начал иссякать, и когда я выехал из ворот, по здешнему выражению, одвуконь, будущее рисовалось мне исключительно в мрачных тонах.

Ну, оторвусь я от погони, а что дальше? Куда ехать, зачем? Все случилось настолько быстро, что я не успел придумать никакого, даже самого глупого и наивного плана.

По нетронутому ни людскими ногами, ни конскими копытами снегу я направился к лесу.

Преследователям не понадобится следопыт… Но не по дороге же ехать. Лес представлялся мне как-то надежнее. Авось там они собьются со следа.

Лес оказался старым и довольно мрачным ельником. Снега здесь было всего ничего, защищали верхние ветки. Но вот густой подлесок, заросли малины, молоденьких, меньше человеческого роста березок и елочек… Не то чтобы непроходимо, но затруднительно. Само собой, пришлось спешиться и вести коней под уздцы. Как-то лет пять назад я на даче сдуру поехал на велике в дальний сосняк. Типа грибов пособирать. Никаких дорог или даже более-менее приемлемых тропинок там не нашлось, и таскал я на себе своего железного друга, пробираясь через буреломы и жестокие, выше моей головы заросли крапивы… Здесь было попроще, носить на руках лошадей не пришлось, они сами выбирали себе дорогу, следуя за мной. Но вот скорость… А главное, направление. Куда идти? Пока что я пробирался поглубже в чащу. Оторваться от погони. Чем глубже в лес, тем толще партизаны… или, по крайней мере, стволы поваленных давней бурей деревьев. Такие препятствия отряд преследователей, может, и не остановят, но сильно тормознут.

Впрочем, пока что преследователи себя никак не проявляли. Странно. Уже день кончается, солнце садится… По всем расчетам, они давно обнаружили мои следы. Неужели дошли до леса, а там меня потеряли? А может, и нет никаких преследователей? Может, Дзыга вовсе не в Тверь поскакал, а совсем в другую сторону? Может, ему нет никакого резона светиться в Уголовном Приказе? Ну, как вариант – работая у Лыбина управляющим, он крупно проворовался, и сейчас это обнаружится, как только законная жена князя-боярина вступит в наследство. А уж при ней будет кому разобраться в бухгалтерии – папенька-то не хрен с горы, градоначальник тверской. И сейчас Дзыга спешит к своему тайнику, выкапывает сундук с грязными деньгами… потом куда-нибудь подальше, отмывать… Красивая версия, но сомнительная. Заметная он фигура, поймают. К тому же все-таки человек здешнего воспитания. Верит в линию, побоится ее слишком уж сильно искривить… Сволочь он, ясное дело, но ведь не псих, как покойный князь-боярин.

Только сейчас до меня наконец дошло – а я же теперь убийца! Убил ведь человека, своими руками… продолжением своей руки. Он был живой, а теперь его труп остывает… небось отволокли на ледник, туда же, где коровьи туши… послезавтра, наверное, похороны. Он – мертв. А я, убийца, жив.

И тут не в законе дело – в местном ли, аринакском, в нашем ли, земном. Может, мне здорово повезет, и меня не поймают, и никто мне никакого обвинения не предъявит… Может, мне вообще настолько повезет, что я найду лазняков, уговорю их вернуть меня домой… и буду жить долго и счастливо… но все равно останусь убийцей, все равно на моих руках будет невидимая кровь.

– Линии людей связываются друг с другом, – учил меня в свое время боярин Волков. – И связи эти остаются даже в следующих рождениях, в других шарах. Конечно, они будут там гораздо слабее, чем в этой жизни… но все-таки будут. Если кто убьет человека, то привязка получается очень крепкая… только вот влияние бывает неожиданное. Если в новой жизни убитый будет счастлив и удачлив, то убийца, напротив, будет страдать… Равновесие в этих случаях распределяется именно так.

Я, конечно, ни на секунду не верил в здешнюю бредятину с «благородными истинами», но сейчас, вспоминая слова боярина, ощутил в них что-то похожее на правду. Человека убить – это ж не таракана раздавить тапочкой. Что-то меняется… Что-то такое теряешь… причем навсегда.

Что-то, наверное, менялось и во мне… только это заглушалось куда более заметным чувством – голодом. Похоже, надо делать привал, скоро уже стемнеет, и не переть же дуром по ночному лесу. Без глаз останешься.

Я выбрал подходящее место – прогалину в чащобе. Справа тянулся ельник, слева – заросли чего-то лиственного, кажется орешника.

Сейчас хорошо бы развести костер, погреться. Топлива – сколько угодно. А вот спички… спички здесь покуда не изобрели, пользуются огнивом. Полезный девайс, а в странствиях и вовсе незаменимый. Надо было в усадьбе позаимствовать – да вот недотумкал.

Добывать огонь трением? Спасибо, мне не восемь лет… В восемь лет я уже так экспериментировал, играл в первобытных людей. Полчаса даром потраченного времени, боль в мышцах – и чуть теплые деревяшки.

Пришлось ужинать холодным. Запить только нечем, не жевать же снег… сейчас только простудиться и не хватало.

Я поднял голову. Кажется? Или в самом деле – едва слышное конское ржание? Может, это мои?

Нет, мои рядом, привязаны обе к дереву. Уж близкое от дальнего я бы отличил.

Звук повторился – опять на пределе слышимости. Или меня глючит? День выдался нервный, мозги с таким объемом не справляются… процессор греется, память сбоит, на винте бэд блоки… А если даже и не глючит меня… Что же, брать коней и ломиться в темноту? Куда? Может, прямо в лапы к преследователям? В лесу же звуки так причудливо гуляют, направление не чуешь… особенно когда это то ли звук, то ли глюк.

И я принял самое простое решение. Сгреб хвороста, нарубил саблей елового лапника и начал устраивать себе постель. Жестко будет ночевать под кучей веток, но, может, они все-таки сыграют роль одеяла. А погоня? Будь что будет. Из меня словно батарейку вынули, и ничего уже не хотелось – ни бежать, ни рубиться на саблях, ни даже строить несбыточные планы.

Спать! Забыться. Уснуть. И видеть сны.

Ну как же, сны! Провалился в темное, мутное забытье, где ничего не было – ни лужицы томатного сока на ослепительно-белом снегу, ни разрубленного вдоль кулака, который катится по утоптанной кривой дорожке на манер Колобка, ни угрюмого, небритого мужика лазняка, который бродит в лесной чаще с вытянутым ореховым прутом – лозой, и где лоза искривит свою идеально прямую линию, где потянется к земле – там, значит, надо рыть колодец в наш мир, в Москву. Нырнуть вниз головой, раз уж есть такая физическая возможность, – и растолковать наконец непонятливому доценту Фролову, что движение «зеленых» занесено в список экстремистских организаций… Ничего этого не было, когда я проснулся. Потом уже кусочками всплывало в памяти, а утром, ежась от холода, я вылез из-под кучи лапника с единственной мыслью – облегчиться.

Легче, однако же, не стало. Прямо как в анекдоте про бухого учителя физики. Я стоял, озирая залитый восходящим солнцем лес. Наверное, это было красиво, но сейчас меня интересовало одно: что делать дальше?

Кони мои, судя по их виду, вполне себе нормально переночевали – но они же со вчерашнего утра не кормлены, не поены. На сколько их еще хватит? И на сколько хватит меня? Я развязал продовольственный мешок… Вот как раз плотно позавтракать и хватит, а что потом?

Только сейчас я понял, что чувствовать холод и мерзнуть – это не одно и то же. Вот спал без задних ног, не чувствовал холода – а эти самые задние ноги, похоже, померзли. Не дай бог, обморожение… Я снял сапоги, размотал тряпки – местный вариант носков, а точнее сказать, портянок. Сел на корточки и начал осторожно растирать ступни.

Похоже, все-таки пронесло. Но дальше так нельзя. Еще одна такая ночевка – и с ногами можно смело расставаться.

Похоже, другой альтернативы у нас нет. Все дороги ведут в Тверь. Там хорошо, там тепло, там в трактирах потчуют щами с убоиной, горячим сбитнем, тушеной капустой с заячьими потрохами… Там, правда, объявили в розыск беглого холопа и душегуба Андрюху, оторвавшегося от своей линии, но это же такие пустяки по сравнению с первым, вторым и третьим.

Теперь бы еще определиться, в какой стороне город. Я помнил, что усадьба князя-боярина располагалась не доезжая пяти верст до Твери. Не доезжая по основной трассе. Если условно принять, что Тверь этого мира находится там же, где и наша, и если столь же условно Кучеполь принять за Москву и для простоты предположить, что дорога идет по прямой… Тогда, значит, усадьба на юго-востоке… Только где усадьба, а где я? Сколько я вчера отмахал по лесу? Учитывая, что сам лес был по левую руку от дороги на Тверь… и забирал я в лесу все время вправо… Пожалуй, надо бы двигаться на северо-восток. Во всяком случае, это хоть какой-то план.

Оставалась еще одна деталь – охватывающий мое левое запястье рабский браслет. Следовало от него избавиться. Но как? Я в который раз оглядел это дурацкое кольцо… Кольцо безвластья… Вообще непонятно, как оно устроено. По виду – цельнолитое. Но ведь гады лазняки как-то же надели мне его на руку. Тот же принцип: если есть вход, должен быть и выход.

Выход так и не нашелся. Сколько я ни поддевал край кольца Алешкиным ножом, все было без толку. Что ж, придется прятать ладони в рукава и на всякий случай придумать себе какую нибудь холопью легенду. Типа меня мой боярин послал в Тверь с каким-то поручением… Скажем, продать лишних в хозяйстве лошадей… и с деньгами пешком, в одиночку возвращаться в боярскую усадьбу… Не смешите мои тапочки. Или продать лошадей, выручку положить в Тверской коммерческий банк на имя… хотя бы и Волкова Александра Филипповича… Все равно ведь легенда для обывателей, а не для приказных сыскарей. Оставалось только, чтобы здесь существовали банки и чтобы вот так просто холоп мог туда прийти… Что ж, придется врать по обстановке. А, ладно, кривая вывезет. Сейчас бы из лесу выбраться… Я отвязал коней и, поминутно сверяясь с поднимавшимся все выше солнцем, двинулся на северо-восток. Лес тянулся передо мной – черный, листья почти все облетели и теперь шуршали под ногами, слабый ветерок шебуршил голые ветки – будто щекотал деревья.

Иногда попадались сгнившие грибы, пронзительно пахло прелой листвой. И тишина… Тишина давила на мозги, ничуть не умиротворяла – напротив, росло в ней что-то зловещее. Мне представилась черная музыкальная пауза, блямба на нотном стане. Одна вторая. Уцепилась когтями за тонкую прямую линию, висит и копит в себе темную энергию. А потом раз – и взрывается, забрызгивая бумажную белизну багровыми звуками… Удивительное дело, но мне повезло. Еще до полудня деревья начали редеть, расступились – и моим глазам открылось огромное, до горизонта, белое поле. Первый снег покуда не таял, упорно цеплялся за раскисшую грязь. И там, едва заметная глазу, тянулась в белой простыне темно-серая ленточка дороги. Вполне возможно, это как раз дорога на Тверь.

Интересно, сильно ли я удалился от усадьбы? Или все время кружил на одном месте?

Везло и дальше. Прошло совсем немного времени, едва ли не полчаса, как я выбрался на дорогу – и навстречу мне попалась подвода, так нагруженная дровами, что те лишь чудом не рассыпались. Тянула всю эту вавилонскую башню чахлая лошаденка, которой правил укутанный в какое-то рванье старикашка. Он-то мне и сообщил интересную подробность – оказывается, Тверь от меня не к северу, а как раз наоборот, к югу. И надобно мне развернуться, верстах в десяти и будет.

Потом из старичка, точно тараканы из мусорного ведра, полезли вопросы. Увы, удовлетворять старческое любопытство у меня уже не было сил. Отговорившись спешкой, я заставил своих лошадок бежать рысью и быстро обогнал старика-дрововоза.

Здешняя Тверь, как и Кучеполь, обходилась без крепостной стены. Видимо, тут уже и не помнили, что такое нашествия врагов, осады, штурмы. Ну, ясное дело, сперва греки пятьсот лет защищали, потом уже и сами… а теперь приходилось лишь на юге и на востоке степняков отгонять… плюс еще и этот Круг Учения, что-то типа здешнего НАТО… Короче, внутренние земли привыкли к спокойствию, и, затевая строительство, уже не думали об обороне… А вот об удобствах приезжающих здесь явно заботились. Как и в Кучеполе, прямые, хорошо мощенные улицы, дощатые тротуары… Неужели тоже греческое наследие? В нашем мире такое скорее исходило бы от Рима… дороги, суд, устройство армии… Но тут, насколько я понял, Риму так и не дали себя проявить… греки впитали его и переварили. А вот вкусно ли им было?

Без особого труда я нашел постоялый двор. Едва только потянулись передо мной городские улицы, первый же встречный указал дорогу. Да еще спросил, какой именно мне нужен. Видать, их тут как грязи.

Впрочем, там, куда меня послали, грязи не обнаружилось. Вполне пристойное заведение.

Большой, хотя и одноэтажный бревенчатый дом, выметенный двор, коновязь. Хорошо, хоть какие-то деньги у меня остались – те самые десять грошей, выданные боярином Волковым в качестве премии за Семиполье. Будет на что пожрать.

Главное – держаться уверенно, решил я. Не так важно, что стану им лепить, как то, с какими интонациями.

Я, однако же, не произвел впечатления такого важного гостя, к которому слуги выбегают принять лошадей. Пришлось самому привязать их и, толкнув тяжелую дубовую дверь, войти в зал.

Там было людно, шумно и светло. Вдоль стен, чуть ли не у самого потолка, висели свет факелы. Удивительная, кстати, вещь, совершенно непонятный принцип действия. По виду – вроде просто изогнутая деревянная воронка. Внутрь заливают прозрачную жидкость без всякого запаха – волхвовское масло. Поджигают. И горит ярко, как стоваттная электролампочка. Одной заливки хватает на трое суток непрерывного горения. Но самое удивительное – вблизи огня воздух непонятным образом уплотняется, чтобы подвести руку к пламени, требуется изрядное усилие. Кажется, будто на резиновую стенку давишь. Риск пожара сведен к нулю. Все-таки дикость дикостью, а есть и тут свои чудеса. Неземные технологии.

Я сел за длинный стол, где углядел свободное место, жестом подозвал пробегающего слугу.

– Это, любезный… Первым делом сообрази мне чего-нибудь горяченького… щец там с убоинкой, потом свининки с овощами… Умеют у вас ее готовить?

– Щи сейчас сделаем, – парень, по виду мой ровесник, глядел безо всякого официантского подобострастия, – а свининка кончилась. Говядина есть тушеная, в клюквенном соке.

– Пусть будет говядина, – великодушно решил я. – И ты вот еще что, хозяина мне сюда пришли, потолковать хочу об одном деле… С сомнением оглядев меня – какие, мол, могут быть дела у хозяина почтенного заведения с таким оборванцем? – слуга удалился, а сидевший рядом грузный и по виду сильно разомлевший от выпитого седовласый дядя таки задал мне висевший в воздухе вопрос:

– Что ж у тебя, парень, за дела с этим выжигой Гришкой?

– Ну, так то мои дела, почтенный, – завелся я. Ох, зря… Не кончилось бы это скандалом и дракой… Сейчас он скажет, что в три раза старше, что в его время молодежь была втрое почтительнее, затем начнет громко выражать всякие сомнения в мой адрес… Знаю я этих старперов… – Ну, извини, – развел руками сосед. – Дело, конечно, твое… да смотри, Гришка – известный плут… Тем временем подошел и вышеназванный Гришка. С трудом нес он свое необъятное брюхо, на которое ниспадала длиннющая черная борода. Более всего Гришка смахивал на Карабаса Барабаса, как его рисуют в детских книжках. Не хватало лишь плетки-семихвостки.

– Звал? – поинтересовался он неожиданно высоким голосом.

– Звал, – кивнул я. – Тут, друг, дело такое… Коней своих хотел бы продать, а времени в обрез, некогда на базар переться… Может, возьмешь? Там они, у коновязи стоят, двое.

Глянь, добрые кони. Я много не запрошу… – тут вдруг до меня докатило, что я же совершенно не в курсе цен. – По большой гривне серебра за каждую.

Не то чтобы я назвал сумму совсем от фонаря. За меня ведь Дзыга заплатил тогда две гривны… Примем, что человек в два раза ценнее лошади… – Чего? По гривне? – изумился хозяин. – Ну у тебя, парень, и запросы. Ты хоть сам соображаешь, чего сказал? Гривна – это ж цена наилучшего породистого жеребца, каких с Итиля возят, из-за Синего моря. А ты мне впариваешь невесть каких животин… Да и кто ты такой вообще? Откуда у тебя кони?

Самое неприятное, что все это происходило при людях. Большинство, конечно, занято было своими делами, но кое-кто и прислушивался к нашему разговору. Хотя бы вот мой седовласый сосед, деловито обгладывающий баранью ногу.

– Да ты хоть коней-то сперва глянь, – пресек я его вопросы, – а потом уже хай. Пойдем, посмотришь.

– Ну, глянуть можно, – прищурился Гришка-Карабас, – пойдем. Только вот брать не пойми у кого… – Я тоже хочу поглядеть коней! – заявил седовласый дядя. – Я люблю смотреть коней!

Крепко же его развезло… Перед ним стоял пустой кубок объемом примерно в литр… Оставалось гадать, что там было – пиво ли, хмельной мед или напиток покрепче… А делать нечего, сам предложил – теперь надо идти. В крайнем случае придется делать отсюда ноги, если Гришка захочет повязать мою подозрительную личность. Обидно… так и не поел ни щец с убоинкой, ни говядинки в клюкве… – Ну, где кони? Да разве ж это кони? – презрительно заявил хозяин, оглядывая бывшее лыбинское имущество. – Это ж не кони, это клячи полудохлые. Да по ним видать, падут не сегодня завтра. И за эту дрянь ты хотел взять по гривне? Да ты вообще откуда, парень? Да твои ли… – А чего хаешь? – перебил его седовласый. – По мне, так добрые кони. Ну, отощали малость, так подкормить завсегда можно. Ты глянь, какие бабки, какая стать! Эти кобылы на все ж сгодятся: и верхом ездить можно, и в телегу запрячь, и пахать… Нет, парень правильную цену называет!

– Да вы оба сдурели! – вскричал Гришка, и борода его пошла волной. – Да за такие деньги сам покупай!

– А что? – вдруг прищурился седовласый. – И куплю. Хорошие кони, мне на селе пригодятся.

Вот, парень, держи, – он развязал висевший у пояса кошелек и достал оттуда две увесистые серебряные монеты с тонкими дырочками в центре.

На Гришку-Карабаса жалко было смотреть. Ясное дело, рухнули планы взять за три копейки и продать по штуке баксов. Сплюнув под ноги, он молча удалился в помещение.

– Ты вон чего, парень, – седовласый, судя по голосу, на холодке протрезвел. – Ты иди-ка отсюда в другой трактир. Все равно ведь грошей еще не заплатил, а щи с убоинкой всюду найдутся. А то ведь знаю я Гришку, начнет пытать – кто ты, да что ты, да зачем, да откуда… кликнет своих половых… Тебе оно надо? Вот и иди. Да тут недалеко, по улице дошлепаешь до перекрестка, и направо, по левую руку будет Артемкино заведение.

– Спасибо, отец, – от души сказал я.

– И еще, – добавил он, – ты это… как я гляжу, без вещей совсем. Так и застудиться недолго. Сходи потом на торг, тебе всякий покажет… шапку возьми, рукавицы… зима ж идет, и, по всем приметам, лютая зима. Ну, бывай, парень. Прямой тебе линии.

Вот такие люди и не дают умереть моей вере в человечество.

В Артемкином заведении кормили вполне сносно. Но вот съедены щи, съедена свининка (здесь она дефицитом не была), выпит горячий и душистый сбитень, на все удовольствия истрачено пять грошей. А сытой душе не дает успокоиться мрачный вопрос: что дальше?

Я не стал останавливаться в трактире, не стал заказывать комнату. Да, по уму стоило бы сейчас отоспаться, а завтра, на свежую голову… Только вот моя несвежая голова не давала покоя ногам, гнала куда-то… Тем более седовласый селянин был прав – мне стоило обновить гардероб, и делать это надо сейчас. Завтра может быть поздно. Тощий и улыбчивый Артемка, которому, пожалуй, было уже за пятьдесят, без пререканий разменял мне медью одну из серебряных гривен. Если и были у него какие-то вопросы на мой счет, дяденька предпочел оставить их при себе. Очень разумное поведение. Не дай Аринака сцепиться линией с подозрительным человеком.

Зато стукнуть в Уголовный Приказ – это линии не помеха. Тут уж как только вмешается мозолистая государственная рука, взаимная сцепка резко ослабевает. Очень удобное учение.

Еще и поэтому я предпочел не засиживаться за обеденным столом. Отказался и от хмельного меда, и от пива – не хватало еще отрубиться по пьяни. Или, того хуже, потянет на подвиги.

Хорошо хоть я вовремя сообразил от сабли избавиться – зарыл прямо возле дорожной обочины.

Там не скоро найдут, а сабля у холопа – слишком подозрительная деталь… Жаль, конечно, игрушка приятная… а расстаться все же пришлось.

На базаре я довольно быстро обзавелся удобной и теплой шапкой. Не писк моды, конечно, но голову греть будет. А рукавицы из козьей шерсти спасут мои многострадальные руки.

И куда теперь?

Я, может, и сглупил, но ничего более умного истощенные событиями мозги сгенерировать не смогли. Просто тупо и бесцельно слонялся по городским улицам. Может, какой-нибудь план родится… Дома ведь тоже лучше всего думалось на ходу.

В городе особо не на что было смотреть. Все очень похоже на Кучеполь. Ближе к центру – скверики, площади, предназначенные для народного гуляния. Большие, обнесенные каменными заборами строения – сперва мне показалось, боярские усадьбы, но первый же встречный парнишка рассеял мое заблуждение. Присутственные места – дом городского собрания, резиденция городничего, Учетная палата, Разрядный Приказ, Уголовный… Нет, туда, пожалуй, мне не надо.

Внимание мое привлек высокий – в целых четыре этажа! – каменный дом с необычной формы крышей. По четырем углам тянулись в небо острые прямые иглы. Антенны, ошалело подумал было я, но, приглядевшись, понял, что иглы – тоже каменные, и стилизуют они сужающиеся кверху башни. И у каждой наверху – маленький медный шарик.

Дом отделял от улицы невысокий заборчик, ворота были открыты нараспашку, и стояла очередь – прямо как на концерт какой-нибудь популярной группы. Первые торчали на ступенях высокого крыльца, последние жались вдоль забора. Темно-серая людская змея растянулась метров на двадцать. Интересно, что дают?

Люди тут толпились самые разные. Пожилые тетки и молоденькие девчонки, дряхлые старцы и парни моего возраста. Социальный состав тоже пестренький, насколько я мог судить. Тут и мастеровые, и мужики-смерды, и степенные купцы, и какие-то неопределенного положения личности – может, приказчики из дорогих лавок, может, половые в трактирах. Был один боярин – судя по медвежьей шубе, перевязи с саблей в серебряных ножнах и роскошному посоху – покойный господин Лыбин обзавидовался бы. Стоял в общей очереди и не выказывал по сему поводу ни малейшего неудовольствия.

– Что дают? – спросил я стоящих в хвосте.

Оказалось, научная консультация, городской полисофос. Я вспомнил рассказы Александра Филипповича об этих заведениях. Ученые, специалисты по практической аринакистике дают населению советы по улучшению линии. Каким-то образом высчитывают, беря за основу день и час рождения, ритм пульса, цвет глаз… ну, и подробный рассказ пациента о себе.

От нечего делать встал и я. Хоть отдохну немного от ходьбы… послушаю, кстати, разговоры… может, тут только и речи о дерзком убиении славного сына отечества князя-боярина Лыбина… Место явно пользовалось популярностью – за мной тут же пристроился мелкий мужичонка с изъеденным какой-то кожной болезнью лицом, за ним – прямая как столб тетка, одетая по купечески. Вернее, как одеваются люди купеческого сословия, когда хотят выглядеть скромно. Судя по ее плотно сжатым губам и нервному лицу, тот еще у тети характер. Чем-то даже напоминала она Фомичеву, нашего замдекана. «Последней комиссаршей» звали Ольгу Марленовну преподы, а вслед за ними и мы, студенты.

Догадка моя почти подтвердилась: люди в очереди говорили много и охотно. Только вот ни обо мне, ни о Лыбине – ни слова. Обсуждали свои проблемы, нуждающиеся в научном разрешении.

– Хворь у меня завелась, – обернувшись ко мне, доверительно сообщил мужичонка. – Так и колет в боку, сил нет. Я, конечно, к лекарю, все как положено: и яиц, и сукна штуку.

Лекарь помял-помял, и говорит: это, Косма, наследственное. В прошлом шаре чего-то не то сотворил, вот сейчас здесь и отдается. Я тебе, говорит, конечно, снадобье составить могу, и боли твои оно облегчит, да вот какой ценой? Может, линия через то покривится и в следующем шаре безногим родишься? Сходи-ка ты, говорит, к ученым, пускай проверят твою линию, можно ли лечиться?

– А у меня вот дочка с соседским парнем загуляла, – поведала ему стоявшая перед ним женщина. – Парень вроде ничего, семья обеспеченная и вроде не прочь породниться… Но вот дедушка их в молодости, говорят, сущим кобелем был, девок-служанок в своем трактире без счету перепортил… И вот как бы его кривая линия на мою Ларочку не перешла… Дед мужа, это как, сильно влияет, не знаете?

Стоявшая за мной дама своими печалями делиться не захотела. Я тоже благоразумно молчал, а стоявшие впереди, не стесняясь, откровенничали.

Неужели всерьез верят, что им там подскажут, как поступить правильно, назовут единственно верный вариант? Ведь по доброй воле сюда пришли, никого же в эти полисофосы не загоняют, сами приходят и деньги платят. Глубоко верующие люди.

Или просто глубоко неуверенные в себе, боящиеся каждого чиха. Им нужно, чтобы кто-то принял за них решение, сказал: вот так – правильно, и тогда они с чистой совестью последуют предписанным путем, и как бы там дальше ни сложилось, будет им на душе тепло – линия идет как надо. В глобальной, конечно, перспективе, на бесконечное множество жизней шаров вперед… Постояв так с полчасика, я решил, что с меня хватит.

– Отойду ненадолго, скажите, что я занимал.

Мрачная купчиха молча кивнула. Может, она вообще немая?

Я повернулся и пошел вверх по улице. Независимый человек (рукава длинные, да и рукавицы – железного браслета не видно) не спеша прогуливается по тротуару. Одет вроде прилично, кровавых пятен на нем не наблюдается, отвяньте вы все от него!

И, однако же, я чувствовал – не отвяли. Уж мое-то дело раскрутят на полную катушку. Еще бы – впервые за двести лет! Можно заносить в Гиннесса (если у них таковой есть). Носом будут землю рыть… до магмы дороются.

И погода, прямо в такт моему настроению, начала портиться. Еще не так давно солнышко радовало, а сейчас поднялся назойливый ветер, нагнал облаков… Если снег выпадет, то лесные следы мои заметет… если только их раньше не нашли. Может, меня уже пасут? Может, вон тот поддатенький мужичок с рыжей бородкой – приказной сыщик? Может, эти две бойкие бабенки, идущие впереди по дощатому настилу и обсуждающие цену на бархат, на самом деле ведут наружное наблюдение? Может, вон тому упитанному мальчику, катающему по мостовой ржавый обруч от бочки, посулили два гроша, чтобы проследил за мной?

Нет, никаких явных примет слежки я не замечал – но ведь и не должен заметить, если за дело взялись профи. Одно только странно: если выследили, так чего же не взяли? Я же не шпион, на подпольные явки не выведу, под камнем секретную документацию прятать не стану.

Сопротивления опять же от меня ожидать не приходится, сабли нет, а Алешкин ножик – это несерьезно… Ну, разве что по мелочи… боярина-маньяка там прирезать… – Ровной вам линии, люди! Ровной и гладкой!

Я поднял голову. На перекрестке стояла на коленях женщина… да, именно женщина, не баба.

Несмотря на погоду, была она одета в одну лишь полотняную сорочку, волосы распущены, а лицо… ну, что грязное – это ладно, но обе щеки покрыты тонкими шрамами, а на лбу – синеватый след ожога в виде лодочки.

– Ровной вам линии! Ровной!

Говорила она монотонно, без всякой интонации, а рядом был расстелен прямо на булыжниках неопределенного цвета платок, на котором сиротливо жались надкушенная горбушка, две репки, медный грош и – неожиданно – половинка медового пряника. Подавали, как я понял, более чем умеренно. Люди обтекали ее, словно в ненужном месте врытый дорожный столб.

Первая нищенка, которую я тут увидел. А ведь мне твердили, что нищих давно уже нет, что содержат их в общественных домах, и вполне прилично содержат. Никому в Великом княжестве словенском голодная смерть не грозит, всякому гарантирован кусок хлеба и крыша над головой… только пойди и попросись… в каждом городе такие приютные дома имеются, и не один.

А потом, внимательнее вглядевшись в нее, я понял. Вернее, вспомнил рассказ боярина. Это же самогрыза, как их тут называют. Странная секта, с изуверским, но по-своему логичным учением. Они подвергают себя всяческим страданиям, намеренно выгибая свою линию вниз, чтобы потом, в следующих шарах, наслаждаться ослепительными радостями. Спокойной, умеренной жизни им недостаточно. Вот и пытаются сыграть на законе Равновесия.

Самогрызов не преследовали – обществу вреда от них никакого, от народной линии они, уйдя в секту и принеся «клятву дороги», оторвались, ведут себя скромно, законы чтят… а что мучают сами себя и друг друга, что бродят по земле, нигде не останавливаясь надолго, что предпочитают мерзнуть, голодать, мокнуть под осенним дождем и жариться на безжалостном летнем солнце – это уже их проблемы.

Вот уж в ком я, даже при всей своей внезапно прорезавшейся подозрительности, никогда бы не заподозрил агента Уголовного Приказа. Даже по долгу службы никакой агент над собой так издеваться не станет. Линия дороже денег.

– Зачем? – подойдя к ней вплотную, спросил я.

Она подняла голову. А ведь не так стара! На вид ей вряд ли больше тридцати, и фигура ничуть не расплывшаяся, не то что у здешних хозяйственно озабоченных баб. И глаза – редкий случай! – пронзительно-синие.

– Что зачем? – голос прозвучал столь же монотонно, как и линейные пожелания.

– Зачем себя так мучить? Ради чего ты в самогрызы ушла? Ради какого такого счастья?

И чего я к ней привязался? Зачем отвлекаю от работы? Да и не станет она отвечать случайному прохожему.

– А что ты знаешь о счастье, парень? – в голосе ее прорезались вдруг человеческие интонации. – Как можешь судить о нашем пути? Что ты знаешь?

– Ну, – смутился я, – вы себя истязаете, чтобы потом было хорошо. Чтобы в следующем шаре в счастье купаться… – Дурак ты, – усмехнулась она.

Ну, где-то в чем-то тетя, конечно, права… Только дурак может вступить в философский диспут с бомжихой. Особенно когда сам находится в розыске и, возможно, догуливает последние свои дни.

– Дурак, – повторила она. – Ты повторяешь глупости, которые услышал от таких же дураков.

Тебе и невдомек, что такое настоящее счастье! Вот ты любил хоть раз? Или только девок на сеновале щупал? Ты знаешь, как это, когда душе в теле тесно? За это можно заплатить чем угодно – и голодом, и холодом, и насмешками таких вот тупиц!

– А я вовсе и не насмехаюсь. Просто понять хочу. Вопросы есть.

– Ну? – Ей, стоящей на коленях, каким-то чудом удалось взглянуть на меня сверху вниз. – И что ж у тебя за вопросы?

– Вот смотри, ты себя мучаешь, зарабатываешь будущее счастье. Так? Ты кого-то сильно полюбила, вам было хорошо, а потом все оборвалось. И тебе хочется повторения.

И чего это на меня нашло? Зачем я постороннему человеку в душу лезу? Представляю, как бы ругала за такое мама… – Ну… – она, похоже, немного удивилась, – не все так просто… но да, началось с того.

– А откуда ты знаешь, каким будет это твое новое счастье? Разве можно заглянуть в будущую жизнь? Тебе же сказано – коли здесь плохо, значит, там хорошо. А как именно хорошо?

Может, вовсе не любовь у тебя там будет? Может, ты будешь богатой купчихой, спать там на перинах, жрать всякую вкуснятину и радоваться тому как хрюшка. Может, станешь боярыней, которой в радость холопов своих мучить… знаю я таких бояр… Может, еще что-нибудь… мало ли какие радости у людей встречаются. Почему ты уверена, что там повторится вот это твое прошедшее счастье?

И тут уж она взглянула на меня с настоящим удивлением. Явно не ожидала услышать такое от простецки одетого парня. А меня разобрало. Все, что я говорил, – это были вопросы, которые я собирался, да так и не успел задать боярину Волкову. В самом деле, ну чем принципиально отличается общепринятое аринакское Учение от этих вот экстремалов самогрызов? У них просто все более явно, все доведено до полного уродства.

– Счастье будет! – сказала она твердо. – И неважно, в чем именно… важно, что я сама внутри буду чувствовать… Знаешь, когда голоден, то вкус говядины ничуть не хуже вкуса свинины.

– Значит, все-таки на повторение той любви не надеешься? Значит, утешишься равной заменой? То есть для тебя та твоя любовь и неизвестное будущее счастье – это вещи одинаковые? Сравнимые? Как свинина и говядина? Но откуда ты знаешь, что они равные? Ты в это веришь, но доказать-то не сможешь.

– Я и не собираюсь ничего доказывать. И кому? Возомнившему о своем уме сопляку?! Да ты и не понял бы… тайны Учения Дороги постигаются долгими годами… А дама-то с характером! Похоже, не из холопов… порода чувствуется. Мастерства, как говорится, не пропьешь.

И тогда я нанес ей кинжальный удар. Нет, не Алешкиным ножиком – а элементарнейшим аргументом.

– А что ты, мудрая, знаешь о своей прошлой жизни? Как там пролегала твоя линия? Может, там-то ты как раз и купалась в счастье и все твои нынешние муки – это только плата?

Просто Равновесие восстановилось? Равновесию же плевать, сама ли ты себя на муки обрекла или оно так сложилось. Ты страдаешь? Страдаешь. Тебе голодно, холодно, больно? Плевать Равновесию, что ты об этом думаешь, на что надеешься. Там был подъем, здесь – спуск. Вот ты думаешь, что по своей воле себя мучаешь, – а на самом деле тебе это только так кажется. Это ты себе горькое снадобье подслащаешь. Просто так идет твоя линия. И, может быть, в следующем шаре не только радости не будет, но и страдания твои продолжатся.

Может, прежняя радость такой большой была, что и десятка шаров не хватит, чтобы выровнять… Да, похоже, я задел за живое. Страдалица зыркнула на меня так, что я невольно отступил.

– Уходи! Вон! Сейчас же! – Слова были как пощечины.

Я послушно развернулся и быстро зашагал прочь.

Ну и зачем было, спрашивается? Зачем обидел человека, не сделавшего мне никакого зла?

Вдобавок и наследил. Вряд ли по княжеству Словенскому бродят стада молодых философов… День понемногу перетекал в вечер. Еще не сгустились сумерки, еще не зажглись на уличных столбах свет-факелы, но уже чувствовалось приближение ночи. Меньше стало людей – тут не принято гулять с наступлением темноты, и не из-за страха перед грабителями, а просто не прижилось. Исполнив свои дневные дела, люди сидят по домам… ну, разве что в гости выберутся.

Ветер усилился, нещадно гнул кроны деревьев – будто садист, выкручивающий руку в суставе.

Похолодало – не так чтобы зуб на зуб не попадал, но ощутимо. Зуб на зуб, видимо, будет ночью.

Ну и что дальше? Так и буду кружить по темным улицам, мерить шагами тверские тротуары? А по ночам, наверное, все-таки ходят дозоры городской стражи… Багдад, конечно, может спать спокойно, но кто-то же это спокойствие должен обеспечивать. И что я объясню патрульным?

Самый разумный выход – вернуться под теплую крышу. Например, в Артемкино заведение. Но боязно… Не только там, но и в любом прочем трактире… Я как-то не рассчитывал, что здесь так людно и скученно. Не то что пятизвездочный отель, где берешь отдельный номер с баром, велотреком и сауной… Тут обязательно привяжутся с разговорами, расспросами, и ведь так не уйдешь, как из очереди в полисофос. Наверняка уже объявлены мои приметы… пускай пока не всем, а только содержателям трактиров и постоялых дворов… награда, может, обещана.

Постучаться в первый попавшийся дом, попроситься на постой? Еще более подозрительно. Тут это не принято, странников-бродяг почти и нет… разве что самогрызы… но самогрыза вряд ли кто пустит. А даже если и пустят… потом в округе разговоры пойдут. Здесь ничего тайного нет, люди связаны… не мифическими линиями, а вполне реальными языками… Где-то я читал про садюг-матросов, которые ловили на своих парусниках крыс и потехи ради связывали их хвостами. Вот ведь и люди примерно так же… не хвостами, так языками. Тут рулит ее величество сплетня… а у Уголовного Приказа осведомители всюду имеются, это мне словоохотливый Корсава в свое время со вкусом растолковал.

И все равно – это только на ближайшую перспективу… как ночь провести. А главный вопрос так и скалится ухмылкой-щелью. Что делать? Каков план? Искать лазняков – это, как выразился бы мой папа, слишком глобальная постановка вопроса. Надо ж хоть примерно представлять, где их искать, у кого о них спрашивать. Ну, может, податься к опальному Волкову, в его деревеньку… в глуши под Костромой. Интересно, сколько времени займет поиск этой деревеньки… надо полагать, под Костромой их что грязи. Потом, до Костромы еще добраться надо… Сколько же это километров – от Твери до Костромы? Увы, я не силен в географии. Ну, ясное дело, ближе, чем до Владивостока… но от этого не легче.

Ну и, допустим, заявлюсь я к Александру Филипповичу – мол, принимайте дорогого гостя… я тут случайно пробегал, заглянул на чаек… в смысле, на сбитенек… а вообще-то я вашего классового собрата замочил и в розыске… А ведь повяжет меня старина Филиппыч. Может, без особого удовольствия, исключительно по чувству гражданского долга… ну, и по благородным истинам, конечно. Надо же линию блюсти… А если и не повяжет… С чего я взял, что он выложит мне все про лазняков, даст пароли и явки, снабдит рекомендательными письмами? Может, он вообще знает о них немногим больше десятника Корсавы? Может, он совсем другим направлением ведал? Может, его профиль – это разбойники-оторвы… вроде меня?


Да и потом… Ну, положим, найду я лазняков. Случится чудо – и найду. С какой такой радости им возвращать меня обратно? Люди конкретные, деловые, рискуют исключительно ради сверхприбылей. В чем тут будет их интерес? Что я могу им предложить? Полторы гривны и одежду, что на мне?

Мрачные мысли сгущались в голове, а на улице между тем сгущался мрак. Вот уже и свет факелы зажглись реденькой цепочкой… да и то лишь на центральных улицах, где обитает почтенная, состоятельная публика. Ну и толку мне там светиться? Больше шансов обратить на себя внимание.

И я двинулся прочь от света, в плебейские кварталы. Шел, не разбирая дороги, да и откуда мне было ее, дорогу, знать? Все улицы для меня одинаково чужие, а ветер – он всюду холодный.

…Нельзя слишком глубоко нырять в свои мысли – рискуешь выпасть из реальности, что со мной и случилось. А возвращение вышло весьма паскудным.

Двое, неслышно выступившие из темноты, схватили меня за локти, завернули руки за спину.

Стояли они сбоку, так что лягаться было бесполезно. Сзади тоже кто-то дышал в затылок… ощутимо тянуло жареным луком.

А еще двое стояли прямо передо мной – почти не различимые в плотных сумерках.

Ну вот, енот допрыгался. Здрасте, приказные сыскуны, коллеги мои бывшие. Как ни странно, мне даже легче стало. Наконец-то кончилась тягостная неопределенность – что делать, куда идти… Уже не надо строить несбыточные планы, бродить по темным улицам, как призрак коммунизма. Ничего более не придется решать – все решат за меня. Хотя, наверное, и не самым приятным способом.

Невидимые пальцы сунулись в карманы штанов, ловко вывернули их.

– Слышь, Гриня, там нету! – озабоченно сообщили какому-то Грине.

– Плохо ищешь, Валуй, – хмыкнул один из стоявших впереди. Вот, значит, какой ты, солдат невидимого фронта Гриня. – В полушубок лазить надо, там изнутря карманы. Две гривны должно быть, точно. Толстый врать не станет… Деликатное шевеление, пятисекундный сеанс щекотки – и я почувствовал, что стал на две гривны легче. Вернее, на гривну и увесистую горсть меди.

– О, с добычей! – голос явно повеселел. – Тут много!

– И шмотье сгодится, – пробасил кто-то сзади. – Сапоги добрые, шапка опять же.

Только тут до меня дошло, что это – бойцы второго невидимого фронта, перпендикулярного первому. Значит, крысиный поруб отменяется. Вместо этого будет… что? Бритвой по горлу и в колодец?

Я нередко слышал фразу, что всякая трагедия потом повторяется как фарс. Летом, когда меня лупили так и не пойманные впоследствии гопники с художественным уклоном, это кончилось сломанным ребром. Какой фарс предстоит сейчас?

– Гринь, а с этим че делать? – спросили сзади.

– А сам не дотумкал? – тут же вылез со своим мнением тот, кто облегчил меня на деньги. – Тряпку в зубы и поленом по башке. К утру очухается… коли не померзнет.

– Не, Валуй, не покатит, – произнес тот, что выкрутил мне левую руку. – Нельзя так. И Буня же велел, чтоб мы безо всякого зверолюдства… Зверолюдство… Какое емкое словцо. И голос смутно знаком… напрячь бы извилины… прояснить бы эту муть… – Ну, здравствуй, Толик, – повернув голову, сказал я. – Вижу, что линия тебя не подвела.

Хорошо вписался!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Беглый ворон – Ну, еще по сбитеньку? – предложил Буня, оторвавшись от шахматной доски.

– Куда уж больше? Не влезет, – я все-таки решился двинуть ладью. Особой уверенности не было, план мой строился на довольно зыбких основаниях, но уж лучше плохой план, чем никакого, – эту мысль в меня папа вдалбливал с семи лет. Ох и орал же он, когда я шумно радовался съеденной вражеской фигуре – все равно какой, или ревел над своею съеденной пешкой. Кипятился, лез в бутылку, брызгал слюной и, подобно своему тезке Македонскому, ломал стулья – но все же чему-то меня выучил.

Здесь, однако, пришлось переучиваться. Шахматы этого мира во многом походили на наши, но правила все-таки сильно отличались. Слон ходит только на три клетки, ферзь – вообще на одну, никакой рокировки не предусмотрено, зато ладья может прыгать через вражеские фигуры, а еще можно есть свои – но не более трех раз за партию. И доска – девять на девять, потому что двое ферзей. Вдобавок название иное. Не шахматы, а шантаранга.

Буня говорил, что игра эта не то чтобы запрещена, но не одобряется учеными. Дескать, человек, привыкнув самостоятельно рассчитывать ход партии, вообразит, что с такой же легкостью может разобраться и со своей линией, а значит, никакие полисофосы ему не нужны.

Прямой удар по ученому карману, усмехался он в густую, изрядно поседевшую бороду.

Вот и сейчас, увидев мой маневр, он точно так же хихикнул – и тут же надолго задумался, запустив пятерню в мощную шевелюру, более смахивающую на львиную гриву. Интересно, а у львов она седеет?

Народ уже расползся на боковую, время-то позднее. Только мы сидели за грубо сколоченным столом, стульями нам служили березовые чурбаки – уцелевшие собратья тех, что полыхали сейчас в железной печке. Дым по трубе выходил на чердак, труба там разделялась на множество тонких рукавов – использовались медные трубки. В итоге дым не столбом валил, а практически незаметно рассеивался. С улицы и не увидишь.

Дом считался нежилым. Бабка Олимпиада, скончавшаяся в прошлом году, была бездетной, прямых наследников не оказалось, зато косвенных – куча. Племянники, дети ее сестры Ариадны. Племянники судились долго и увлеченно. По здешним правилам, для судебного решения требовалась ученая экспертиза – чья линия крепче всего сцепилась с бабкиной и как эта связь может повлиять на линию всего словенского народа. О том, кто и в каких долях должен оплачивать услуги экспертизы, племянники не могли договориться до сих пор.

Вот жилище и пустовало. Но природа не терпит пустоты, и еще с лета здесь обустроились Буня и его команда. Место было удобное: дом стоял на отшибе, ближайшие соседи – метрах в двухстах. С одного края пустырь, оставшийся от какого-то давнего пожарища, с другого – глубокий овраг, поросший крапивой и ежевикой. На всякий случай из подпола прокопали в этот овраг лаз, три месяца трудились. Ну и конспирацию соблюдали – Буня вообще был перестраховщик. Входили в дом и выходили по одному, в сумерках, ставни не открывали.

Волхвовского масла на свет-факелы экономный Буня не жалел. «Работа у нас, конечно, во тьме, – пальцы многозначительно почесывали бороду, – но внутри у нас должен быть свет».

Во всяком случае, особо ребята не разбойничали, резать никого не резали. Дать по тыкве строптивой жертве – это да, это могли. Но и то Буня, узнав о таком «зверолюдстве», провинившихся наказывал. Не кулаком – хотя, по словам Толяна, этот невысокий и пожилой дядька с комплекцией гнома был чудовищно силен и однажды поборол известного своей крутостью Олежку Дикого. Очевидно, какого-то местного криминального авторитета. Сам Толян, правда, этого не видел, но рассказам верил свято.

Нет, физические наказания Буня не одобрял, чем-то напоминая тут боярина Волкова. Он наказывал рублем – то бишь гривной. Доля провинившегося сурово уменьшалась, и спорить никто не решался – хотя и ворчали по углам.

А еще Буня не верил в линии.

– Напугать, значит, старичка решил? – хмыкнул он наконец, вынимая руку из бороды.

Казалось, будто он лазил туда за правильным решением. И ведь нашел – его левый слон, в силу своей левизны имевший право скакать через вражеские фигуры, перекрыл ладье доступ.

Дурацкие все-таки правила, никак не привыкну. Левый слон может одно, правый – другое… Зато, наверное, ближе к жизни.

– Тебя напугаешь, – нахмурился я.

– Знаешь, а ведь пугался, было дело, – ответил он и глотнул из кружки. Сбитень, должно быть, уже остыл, но, увлеченный игрой, Буня этого не замечал.

– Где, в Уголовном Приказе или в Ученом Сыске?

– В Сыске, где же еще… Приказных бояться нечего, они ребята незатейливые. Ну что они могут? Соленой рыбкой накормить и воды не дать или вот будить через каждый час. К этому притерпеться можно… – Да ты что? – не поверил я. – И все? Неужели не бьют?

Да уж, менты, не распускающие руки, – несомненное достижение этого мира.

– Битье при дознании еще князем Владиславом отменено, – поведал мне Буня. – В одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году. «В целях повсеместного смягчения нравов и уравнивания жизнеобразующей линии народа словенского».

– О как! И в чем же там выравнивание? Как это на линию влияет?

Буня испытующе уставился на меня.

– А подумать?

– Чего тут думать? – фыркнул я. – Сыскуны же на государственной службе, значит, если для дела надо подследственного бить, то это все во благо линии народной, значит, сцепки не случится и себе не навредят?

– Ох, Андрюха, ну ты хотя бы на два хода вперед считай, если уж не на три. Своей линии – да, не повредят. А народной? Вот те, кого допрашивают, – они кто? Они – часть народа.

Линиями своими в общую вплетены. Как отдельные волоски в женскую косу… Так вот, когда бьют – тогда, знаешь ли, больно бывает. Очень больно… Жуткие страдания человек ощущает.

И, по науке, линия его прогибается очень сильно. Примерно так. – Рукой, в которой зажата была моя съеденная пешка, он прочертил в воздухе крутую загогулину. – Ну, и народную за собой тянет. Если посчитать, то весомо выйдет. Пусть и немного нас, ночных людей, а влияние получится сильное.

– Два вопроса, Буня, – озирая незавидное свое положение, сказал я. – Во-первых, разве если человек оторвой стал, то он не оторвался от народной линии? А во-вторых, чем плохо, что народная линия чуток уйдет вниз? Этот спуск – он ведь обеспечит какой-то подъем?


– Тебе бы в панэписту, Андрюха, там бы прослушал систему лекций… А я на пальцах объясню, упрощенно. Начнем с первого. Ты знаешь, что значит объективно и субъективно?

– Ну… – замялся я. То есть примерно догадывался, и на культурологии что-то такое лектор втирал… Но вот рассказывать об этом – о лекциях, институте и вообще Москве – я пока не решался. Уже три недели здесь торчу, с ночными, а в преждепамятной хворобе не сознался.

Как-то боязно было, а чего боялся – сам до конца не понимал. Сочтут психом? Тоже вероятно. К «преждепамятным» тут относились, как у нас к шизофреникам. Ну, может, и без страха – но с осторожной и слегка брезгливой жалостью. Зачем мне, чтобы втихаря посмеивались?

Да и все-таки не доверял я Буне на все сто. Я же не наивный Толик. Узнает про то, как глубоко я заинтересован в поисках лазняков, – может выстроить на этом какую-то комбинацию. Хитрый он, Буня. Ко мне вроде относится неплохо, принял в стаю, дал стол и кров… Две гривны, правда, в общак забрал: «А зачем они тебе сейчас?» Но три недели – все таки маловато. Тем более и сам Буня подозрительный, никому не доверяет полностью. «Жизнь обломала», – сам же не раз говорил. Вдруг он увидит огромную выгоду в том, чтобы сдать меня лазнякам? Те ведь лишились меня, своей «доброты». И, наверное, рады заполучить обратно.

Нет, ну правда, если «а подумать» – получается, что раз лазняки меня сюда из Москвы утащили, значит, зачем-то я им сильно нужен. И если бы приказной спецназ не накрыл тогда их склад – как знать, что сейчас было бы со мной… Ведь, наверное, я дорогой товар… гораздо дороже, чем получалось по расценкам холопьих рядов. Вот меня Дзыга за две гривны взял… а Корсава китайский ножик за полгривны. Что же, я – всего в четыре раза ценнее ножа? Нет, ясное дело, тут какая-то тайна… а где тайна, там и самые неожиданные интересы.

Тем более все-таки добрый дедушка Буня – не святой старец в белой хламиде, читающий на ночь псалмы лягушкам в болоте… Все-таки он разбойничий атаман… И они же не просто одиноких прохожих грабят… Буня разрабатывает более интеллектуальные схемы. То есть шантажирует проворовавшихся приказчиков, купцов, утаивающих от княжеской казны объем выручки… – Чего ж это они себе линию портят? – напрямую спросил я, услышав о таком разгуле экономической преступности.

– А подумать? – был ответ. – По Учению, нет хороших и плохих поступков. Ну, понимаешь, хороших для всех и плохих для всех. Есть удача и неудача. Есть радость, и есть горе. Так вот, если от купеческого мухляжа никому явного, заметного горя не случится – значит, ничья линия ни вниз, ни вверх не прогнется. Вот если попадешься – тогда да, тогда ты нарушитель и обычного закона, и аринакского. Но они же верят, что не попадутся… Если из реки зачерпнуть кружкой… Никто же не заметит, если по-умному.

А вот Буня оказался еще умнее – и выслеживал этих типусов. Собирал компромат – и выдвигал твердые, но не слишком обременительные условия.

Среди его клиентов был и тот самый Гришка-трактирщик, пузатый Карабас. Недоплачивал Гришка налоги, крепко недоплачивал… На что ему было аккуратно намекнуто, и, поразмыслив ночку, Карабас-Барабас понял: надо делиться. А заодно и доход с этого поиметь. Он давал наводку на денежных постояльцев – и в случае успешной выемки денег получал свою долю. Он то Буниных людей на меня и навел. Обиделся дяденька, что почти даровых лошадей лишился из-за некстати подвернувшегося деревенского лоха с тугим кошельком.

Выследили меня, дождались, когда забреду в подходящий переулочек, – ну и сработали интеллигентно.

Нет, Буне я не доверял настолько, чтобы рассказывать о себе все. О земном происхождении умолчал, а вот все остальное… остальное пришлось выложить. Да мне и не сочинить легенды, которая убедила бы старика. Тот сам был мастак сочинять всяческие мифы и легенды. Поэтому я рассказал и про опального боярина Волкова, и про князя-маньяка Лыбина.

Продемонстрировал и рабский браслет свой, и Алешкин ножик.

– Ну-ка, проверим, – тут же оживился Буня. – Толик, детка, принеси нам сюда несколько ножей. А ты, Андрюша, видишь вон ту стенку? До нее сажени четыре… маловато будет, но для грубой проверки сойдет.

Корсава, наверное, остался бы мною недоволен. Не все ножи воткнулись в нарисованную углем рожицу, какие-то просто ушли в «молоко» – но Буню я в своей натренированности убедил. На саблю меня проверять не стали, сабель у ночных людей не было. Зато, как потом рассказал мне Толян, Буня отрядил Валуя в разведку. Покрутиться возле усадьбы князя-боярина, выведать, что да как… Розовощекий – хоть сейчас на рекламу мыла – Валуй принес интересные новости. Управляющий Дзыга полностью оправдал мои лесные фантазии – скрылся в неизвестном направлении.

Отчаявшись его дождаться, холопы лишь на следующий день прибежали в Тверь, доложили властям о ЧП. Власти в лице урядника и дюжины воинов из Уголовного Приказа покрутились в усадьбе, порасспросили народ, проехались вдоль лесной опушки – и вернулись восвояси.

Особенного служебного рвения замечено не было. Вот тебе и сенсация, вот тебе и первый случай за двести лет. Книга Гиннесса накрылась медным тазом.

Три дня спустя в Угорье приехала из Твери законная хозяйка, вдова и наследница. Та самая доченька тверского градоначальника, сбежавшая к папе после месяца мужниных ласк.

Ефросинья Константиновна особой горечи от утраты не выказала, папа ей подкинул какого-то своего кадра – временно управлять усадьбой, а в перспективе она собирается ее продать.

Видеть не может этих ужасных мест.

Я ее всецело понимал.

Удивляло другое – слюнтяйство местной власти. Носом не рыли. Содержателям постоялых дворов примет моих не описали, награды за мою голову не назначили. Может, конечно, ребята работают столь тонко и виртуозно, что ни Валуй, ни другие Бунины люди не заметили их активности – но тогда где же результаты виртуозной слежки? Я тут, в тепле, покое и безопасности, никто меня не хватает за шкирдон и не тащит в допросную.

– Ну так вот, насчет объективного и субъективного, – Буня помахал пленной пешкой. – Слова римские, эллины их переняли и в философский оборот ввели. Объективно – это как оно на самом деле, независимо от твоих мнений и желаний. Субъективно – это как оно тебе видится.

Это понятно?

– Само собой… Я вообще мальчик понятливый… – Угу… – кивнул Буня. – Даже странно, как такой понятливый мальчик настолько плохо помнит все, что было с ним до Кучеполя. Да, я не забыл, тебе какие-то нехорошие люди врезали дубиной по башке и в себя ты пришел только на помосте холопьего ряда, где твой благодетель Волков раскошелился на две гривны. После чего ты и забыл прежнюю свою историю… Такое бывает. Дубина – серьезная вещь. Меня смущает только то, что после дубины обычно становятся куда менее понятливыми, чем до. Но ладно, каких только чудес не случается… Поехали дальше.

Легенду о потере памяти мне все-таки пришлось соорудить – иначе бы никак не выкрутился.

Начни я сочинять что-то о своем здешнем детстве и юности – дотошный старик стал бы вытягивать подробности. Тут бы я и засыпался. Так что – неопределенные, тусклые воспоминания о какой-то деревне, о серой и скучной службе какому-то хозяину, который не разбери что – ни рыба ни мясо. Потом какая-то поездка, ночь, дикая боль в затылке… а потом уж я живописал кучепольскую жизнь. Пускай. Главное, чтобы не догадался, откуда я.

Он для лучшего развития мысли встал и взад-вперед начал бродить по горнице. Ему бы сейчас в зубы трубку, неожиданно подумал я. С трубкой Буня смотрелся бы совсем уж колоритно. Но вот беда – Америки не открыли, табака не привезли… Я слышал, здешние волхвы в своей практике используют что-то типа самопального курева, но так то ж волхвы. Их уважают, но сторонятся.

– Так вот, мы говорили о нас, любимых. Об оторвах. Оторвой называют человека, плюнувшего на свою линию. Человека, который живет так, как будто бы никакой линии и нет. То есть ее нет субъективно. Это ему так кажется, что нет. А объективно, по всесильному Учению аринакскому, линия у него есть и сцеплена с народной. И влияет на нее. Что бы оторва по сему поводу ни возражал. Вот так по науке. Теперь второй твой вопрос. Про спуск и подъем.

Спуск и подъем, конечно, друг друга уравновешивают. Но, понимаешь, подъем будет, может, очень не скоро. Может, через тысячу лет. А согласись, людям все-таки важнее, что происходит с ними здесь и сейчас. По науке, через тысячу лет все мы уже пару десятков шаров сменим, и что будет тут, нам – тем далеким нам – будет совсем уж до факела. Да мы ведь и не вспомним даже. То есть получается, что спуск линии народной – это куда хуже, чем личной. За нынешней личной бедой придет личная радость… А за народной бедой придет радость уже совсем другого народа, других людей. На нас не отразится. Мы ведь когда из шара уходим, то от здешней народной линии отрываемся навеки. Объективно. Усвоил?

А самое смешное – Буня, столь тонко разбирающийся в аринакской линейной алгебре и равновесной геометрии, сам во все эти штуки не верил.

Днем в Буниной хазе было скучновато. Парни расходились на промысел – крутиться в разных интересных местах, болтать с кем надо, вынюхивать и поглядывать. «У нас как в войске, – усмехался Буня. – Все начинается с разведки».

Ну, первые два дня я отсыпался, организм требовал свое. Потом общался с Буней – тот большей частью сидел дома, отсюда планируя операции. Такой вот бородатый старичок-паучок, далеко раскинувший свои сети. Иногда, впрочем, и он уходил по разным таинственным делам, оставляя меня на хозяйство. Доверял. Впрочем, и ежику понятно – куда я денусь с подводной лодки?

Один только раз он как бы между делом намекнул, что общак хранится совсем в другом месте.

Я поначалу обиделся, потом вспомнил про «а подумать?». Сам я доверяю старику на все сто?

Нет, где-то на восемьдесят-девяносто. Ну, и он, значит, в своем праве.

Я, конечно, не вел себя как обитатель президентского люкса в пятизвездочном отеле.

Подметал полы, колол дрова, топил железное чудо техники – печурка хоть размерами и не вышла, а тепла давала вдоволь. Только все это занимало в день от силы пару часов. А потом? В потолок плевать?

Я все ждал, что Буня захочет приспособить меня к своим бандитским делам, – но тот вел себя, точно я гость. Это радовало, но и тревожило… Рано или поздно постояльцу придется расплачиваться. Не считать же платой изъятые гривны… – Не стоит тебе пока в город соваться, – говорил Буня, заваривая сбитень. Это ответственное дело он не доверял никому.

– Думаешь, все еще ловят?

– Предполагаю, – кивнул он. – Я старый, битый и стреляный ворон. И меня смущает, что сыскуны уж совсем не чешутся. Здесь хоть и не столица, а приказные свою службу несут исправно. Такое происшествие, такую особу зарезали – и молчок. Странно, да? Ну, положим, градоначальник здешний зятя своего Лыбина тихо ненавидел и сейчас, наверное, тихо радуется. Но не может же он все на тормозах спустить. Ему же и в Кучеполь доложить пришлось. Думаю, и сам верховный князь в курсе. И где, спрашивается, награда за голову?

Как-то мне все это не нравится. Объяснений не вижу. Нет логики. А я не люблю, когда ее нет.

Ну, про логику я уже и сам заметил. Логику Буня любил. Из него бы классный препод вышел.

Правда, не уверен, что сдать такому удалось бы с первого раза.

А профессия у него была простая. Двадцать три года он прослужил писцом в Ученом Сыске.

Начинал с того, что сидел на допросах и писал протоколы, а кончил тамошнюю карьеру смотрителем архива. Ну, и насмотрелся.

– Ты знаешь, – басистый Бунин голос звучал слегка удивленно, – все случилось как-то вдруг, в один день. Едва ли не в час. Вечером дело было. Вышел я из архива, запер дверь, сдал ключ стражнику у входа. Улица, весна, солнце заходит, в палисадах у кого-то уже сирень распускается… И вдруг меня как поленом по башке. Понимаю с удивительной ясностью:

нет никакого Равновесия, все наши линии – это игра воображения, а великий Аринака, Носач этот – великий лжец.

– Почему Носач? – удивился я.

– Прозвище у него такое было, – отмахнулся Буня. – Сохранились о том легенды, есть записи в архивах. Только непонятно, с чего так обозвали. Носом он как раз не выделялся, самый обычный нос. Да главное-то не в форме носа… – А в чем же?

– В том, что обманул он нас. Вот смотри – есть жизнь, с болью, с радостью, с бедами и с удачами… И это все рассчитать нельзя. И во всех шарах так. Где бы мы ни возродились – не тащим мы за собой груз прежней судьбы. И что с нами будет – слепая случайность. Кое-что, может, и зависит от нас, а сколько – мы ж не знаем. Вдруг больше, чем мы думаем? И потому – плюнуть на Равновесие да растереть. Можешь взять радость – бери ее, не бойся расплаты.

Если и случится потом беда – она не из-за этой радости случится, а просто так… А мы, дураки, всего шарахаемся, линии себе ровные выстраиваем. Оттого и жизни у нас у всех – как мясо без соли. Боимся бед… А чего бояться, если все равно отвратить нельзя. Вот это я как-то сразу, мгновенно понял.

– Озарение, да? – Я откусил от кренделька, запил сбитнем, дававшим сто очков вперед любому чаю. На угощении Буня тоже не особо экономил. Маленькие стариковские слабости.

– Ну, можно и так сказать. Не слишком я люблю это слово, очень уж оно пышное. Но пускай.

Пускай озарение. И думаешь, это меня первого так осенило? Архивы Ученого Сыска полны таких случаев. Есть даже специальное название: линейная слепота. Вроде как видел-видел человек линию умственными очами – и бац, ослеп.

– И что с такими делают?

Вопрос был отчасти риторическим. Я сам понимал, что ничего хорошего линейным слепцам ждать не приходится. Если Ученый Сыск – это какое-то здешнее подобие инквизиции, то еретикам уготован костер. Ну, может, учитывая мягкость нравов, пожизненное заключение. В компании с крысками.

– Ничего хорошего, – подтвердил Буня. – Их выдворяют из стран Круга. На выбор – восточные степи или южные пустыни. Судьба изгнанника, сам понимаешь, не слишком приятна. Где нет людей – там долго не протянешь. А где есть люди – там, скорее всего, тебя сделают рабом.

Тем более что варвары не пылают к нам особой нежностью. Учение Аринаки полагают дичайшим вздором, оскорбляющим богов. А со странами Круга считаются только из-за силы оружия.

Тут я что-то недопонял. У аринакцев что, атомная бомба в кармане? Что может сделать средневековая армия, где высшее достижение – арбалет, против многотысячных войск?

Чингисхан, как мне помнится, сто тысяч монголов собрал, разделил на десятитысячные тумены. И прошелся по Азии и Европе, как бульдозер по дачным домикам. Чем хуже здешние Чингис и прочие ханы? В Круг Учения, как я понимал, входит Элладская Держава, от которой давно уже откололись и славяне, и римляне, и готы… которые, впрочем, аринакство восприняли и в Круг входят. То есть – считаем, вся Европа. Малонаселенная, полудикарская Европа. Целых пятьдесят два города, как рассказывал еще боярин Волков. Учитывая, что средний здешний город наверняка по населению, как у нас какой-нибудь рабочий поселок… Мощная сила.

Ну да, еще Ближний Восток. Сирия, Ливия, Египет, Палестина, до сих пор блокированная войсками Круга. Большое еврейское гетто… оттягивает на себя немалую часть объединенных сил. Вот и получается – несопоставимо. С юга – ладно, что могут сделать дикие негры? А вот Восток… Восток – это же дело не только тонкое, но иногда и очень толстое. Ислама тут, конечно, не возникло, но монголы ведь доказали, что и без общей религии можно захватить полмира… – Так вот, – продолжал Буня. – Особого выбора у меня не было. Или я живу как раньше, служу в Сыске, притворяюсь, прячу свои мысли – или гордо говорю, что думаю. Я выбрал третий путь. Просто ушел в бега. Думал, если надолго нигде не задерживаться, то и прожить удастся, и без вранья обойдусь. Не вышло. Долго рассказывать, но вот так мои странствия сложились, что стал «ночным». Думаешь, мне самому все это шибко нравится? Все эти грабежи, вымогательства? Я бы вместо этого стихи писал. Ты знаешь, Андрюшка, что такое стихи?

– Да так… – неопределенно пожал я плечами. Парню с моей биографией, наверное, со стихами соприкасаться не пришлось.

– Это такой способ складывать слова, чтобы отзывалась душа и чтобы внутри скрывались дополнительные смыслы, – пояснил Буня. – В Элладе было повсеместно до аринакского Учения.

Да и в Риме отчасти. Потом, конечно, заглохло это дело, только в старых рукописях остались строки древних поэтов. Аринака объявил сие занятие неполезным для соблюдения линии. «Ибо стихосложение, – Буня назидательно поднял палец, – внушает человеку эфемерную радость, которая, по закону Равновесия, погружает затем его в истинную беду». Кстати, не только поэтов коснулось. Были в Элладе и художники, и скульпторы. Творили красоту, по сути, из ничего.

– Их что, всех повыгоняли к варварам? – удивился я. – Или, пока еще нравы не смягчились, головы поотрубали?

– Сами вывелись, – с грустью объяснил Буня. – Никто ничего никому не запрещал. Только что делать поэту, у которого нет слушателей, что делать художнику, если никто не закажет ему никакой росписи? Зачем изощряться архитектору, если от здания требуется только удобство?

Творить для себя? Но после того как ты уйдешь в иной шар, ничего не останется. Пергамент с чудесными строчками затрут и поверх станут записывать рассуждения ученых о соблюдении линий… или просто купеческие расходы с доходами. Статуи от времени разрушатся, роспись на стенах замажут. Творцы умирают – а новых рождается все меньше. Кому охота в глазах людей выглядеть глупцом, неудачником? Знать, что огонь сердца твоего никому не нужен – ни сейчас, ни в грядущих веках?

Он заметно разволновался, голос зазвенел, глаза блестели. Но уже пару секунд спустя Буня снова сделался прежним – спокойным и ироничным.

– Кое-что, конечно, сохранилось, – признал он. – В Ученом Сыске превосходная библиотека.

Есть даже оригиналы древних рукописей, с доаринакских времен. Я много читал. Я даже сам слагал стихи на словенской речи. Может быть, в этом я первый. Только вот записывать на всякий случай не стал. Если бы нашли… согласись, очень странное занятие для работника Ученого Сыска… – А музыка? – удивился я. – Есть же музыканты, я сам слышал, на базаре. Чуть было барабан не купил.

Про барабан, наверное, не стоило. Вот пойдет сейчас Буня допытываться, зачем мне понадобился барабан, где и когда я выучился играть, попросит простучать какую-нибудь композицию… и что, ему тоже скормить репертуар «Бивней мамонта»?

– А, – махнул он рукой. – На народные игрища смотрят сквозь пальцы. Веками смерды играли на дудках и гуслях, пели свадебные и похоронные песенки – ну и пускай. К этому же никто не относится серьезно, а значит, линии и не вредит. Это не то искусство, которое захватывает душу… – А почитай на память свои стихи, – вежливо предложил я. Знаю, пишущим людям такое приятно. Ритка вот всех уже достала исполнением своих шедевров – при каждом удобном, а главное, неудобном случае.

– Не стоит, – отрезал Буня. – Я покончил с этим занятием. Нельзя одновременно и разбоем заниматься, и нанизывать смыслы на строчки.

Мне смутно помнилось, что в нашем мире такое было. Француз этот, Вийон… да, Франсуа Вийон. Кажется, его даже повесили за грабеж. И еще кто-то, из английских… Но делиться своими возражениями я, конечно, не стал.

– Вот и приходится, – подытожил Буня, – ночным промыслом заниматься. Надо же на что-то жить… Да и этих, – плавно повел он рукой, подразумевая отсутствующих членов шайки, – кормить. Раз уж прибились ко мне, значит, отвечаю за них. Без меня ведь вмиг засыплются.

Дело молодое, сила есть, ум – лишний.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.