авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |

«Виталий Каплан Последнее звено Виталий Каплан Последнее звено ГЛАВА ПЕРВАЯ Не без добрых людей 1 Такой пакости я от Фролова не ждал. Конечно, говорили о ...»

-- [ Страница 5 ] --

Да уж, тут он был полностью прав. Взять того же Толяна с лицом Коляна. Когда я отпустил его, парень искал прибежища среди рязанских «ночных», но никто его не принял. Ну и бродяжил, промышлял кражами на базаре. Так добрался до Твери и здесь уже попался. По иронии судьбы – как раз в заведении Гришки-Карабаса. Буня совершенно случайно увидел эту сцену, ну и пожалел глупого пацана, которому Гришкины половые уже намеревались переломать кости. Вору – можно, линию тем не попортишь. Буня выкупил бедолагу, взял к себе в команду и долго прочищал мозги. С относительным, правда, успехом.

Когда по моему внутреннему календарю натикал уже Новый год, я понял: что-то надо менять.

Дальше так жить нельзя – и не потому, что тут плохо. Наоборот, санаторий, не хуже, чем у Волкова. Но безделье выматывало душу. Мозги закисали без пищи. Ну, в шахматы с Буней. Так ведь это он фанат, а я просто за компанию. К тому же, подозреваю, ему не слишком интересно было громить мою кошачью оборону и отражать щенячьи атаки. Великому комбинатору требовался равный партнер.

Ну, разговоры. Да, интересно, конечно, Буня излагает. Не выходя из дома, я о здешней жизни узнал больше, чем за все прошлое время. Только вот зачем мне эти знания? Топить печку и варить гречку? Для этого вообще мозгов не требуется.

От нечего делать я начал было вновь тренироваться в метании ножей. Но противоположная стенка – слишком близкая дистанция. А выходить на улицу Буня категорически запретил.

Уже на вторую неделю здешнего пребывания я сделал старику интересное предложение: пускай научит здешней грамоте. Как знать, может, потом и пригодится.

Буня отнесся к идее с энтузиазмом, и начались уроки. А спустя две недели закончились.

Теперь я мог прочесть любой словенский текст – только вот читать было нечего. Книг на хазе не оказалось. Да и то – объяснил Буня – книги тут редки и дороги. Книгопечатание изобрели всего полтораста лет назад, типографий на все княжество словенское – четыре штуки, и работают они в основном на нужды науки. Университеты здешние обслуживают, панэписты.

Есть, конечно, и рукописные книги – иные из них написаны еще при эллинской оккупации. По гречески. Есть и еретические писания, только попробуй их найди.

– Что же у вас за еретики такие? – Впервые услышав это слово, я тут же подумал о всяких Коперниках и Галилеях. Спасибо все тому же школьному учебнику.

– О, их когда-то довольно много было, – усмехнулся Буня. – Из-за них ведь и Ученый Сыск завели. Видишь ли, встречаются иногда умные люди, чей ум идет вкось с Учением. Вот и возникают разные трактовки… появляются идейные вожди, к ним прилепляются сторонники.

Иногда они расходились с наукой только в какой-то одной мелочи. Ну, к примеру, как вычислять скорость прогиба линии. А иногда посягали на основы. Вот были такие одношарцы.

Считали, что нет никакого бесчисленного множества шаров, наш – единственный. И когда умирает человек, душа его воплощается в новорожденного младенца. Так что, по их учению, Равновесие надо считать только по одному шару. Единственному. Глупость, конечно, – что есть другие шары, научно доказано. Да вот взять тех же лазняков. Ходят же туда и обратно… – Давай возьмем! – обрадовался я. – Расскажи про лазняков.

– А от одношарцев потом отделились одножизцы, – не заметив моего вопроса, продолжал Буня.

– Эти мало того что верили в один шар, они еще полагали, что Равновесие действует в пределах одной жизни. То есть еще при жизни все скачки и падения твоей линии взаимно уравниваются. Ты не платишь по прежним счетам, а в новом рождении все начинается как бы с чистого листа. Были… Да многие были, про всех рассказать, ночи не хватит. Но были – и сплыли. Сейчас мало кто остался. Самогрызы – но они безвредные, их не трогают. Последники – да, за этими серьезно охотятся, у них совершенно безумные идеи. Еще богомолы есть, думают, что Равновесий два – одно для людей, а другое для богов. И если какого-нибудь бога очень к себе расположить, он тебя от платы людскому Равновесию избавит. Но видишь, это все. Лужицы вместо моря. А море высохло… – Всех пересажали? – понимающе спросил я.

– Андрюшка, Ученый Сыск никого не наказывает, – улыбнулся Буня. – Он переубеждает.Долго, старательно, подбирая к каждому ключик… Убедили – выпустили, и живет себе человек дальше.

Не убедили – тоже выпустили, и тоже живет… только вот никого уже обратить в свое учение не может. Просто тихий и безвредный обыватель… – Языки режут?

– Я смотрю, Андрюшка, у тебя внутри многовато зверолюдства, – заметил Буня. – Всегда тебе всякие ужасы представляются. Но знаешь, ты почти прав. В старину действительно резали. И в Элладе, и даже у нас, при князе Путяте. Но вот уже четыреста пятьдесят лет как Ученый Сыск действует иначе.

– И как же?

– Применяют научные достижения. Наука – она же не стоит на месте. И, чтоб ты знал, делится на основную и прикладную. Основная изучает законы Равновесия, прикладная – тайны природы. Этими же тайнами и волхвы занимаются, но у них свои способы… Правда, вот уже лет двести как прикладники с волхвами сотрудничают… А все это я зачем говорю? Просто чтоб ты понимал: человек, который должен замолчать, – замолчит. Я же не ученый, я не знаю, как они этого добиваются. Снадобья, заклинания, разные хитрые устройства… Все это держится в тайне. Но вот вышел такой бедолага из ворот Тайного Сыска – и никогда больше не сможет говорить. И писать не сможет. Язык в порядке, пальцы здоровые – хоть дрова руби, хоть по шелку вышивай… а ни буквы не напишешь… и ни слова не скажешь. Помнишь, мы говорили о страхе? Я тебе еще сказал, что не в Уголовном Приказе настоящий страх бывает… Я поверил ему. Ну как было не поверить, если я дважды сталкивался с местной магией.

Первый – это когда лекарь Олег изготовил мне «лингвистический коктейль». Фиг его знает, как это питье действовало, но ведь результат налицо! Вернее, на языке. Теперь-то я мог оценить себя трезво. Ну какой такой филологический дар?! С моей-то вымученной четверкой по английскому? Да я бы эту словенскую речь минимум полгода учился понимать, а еще полгода – кое-как самому балакать.

А второй – это уже здесь. Это снятие «кольца безвластья», уродского железного браслета.

Буня меня избавил от украшения в первую же неделю.

– Ну, попробуем, – сказал он в тот вечер. Снаружи, за закрытыми ставнями, ярилась метель, выла сотней истерических голосов. А тут у нас, в горнице, горели свет-факелы, потрескивали дрова в печке, на длинном столе громоздилась посуда – только что поужинали и еще не мыли.

Было людно – Бунины «ночные» вернулись из своего дневного дозора, а операций под покровом мрака на сегодня не планировалось. Один только Гриня отъехал в дальнюю деревню получать долю с зажиточного смерда, по разрядным книгам записанного малоимущим. «Ну конечно, – улыбался в бороду Буня, – ему сколько ни дай имущества, все будет мало. Так что в каком то смысле этот Кирюха Большой прав. Ну и мы правы, мы уравниваем вымысел и правду жизни».

Философ он, Буня. Философ.

Остальные были все. Одиннадцать человек, включая рябого Костю, который махнул на все рукой и отправился на боковую. Костя любил поспать.

Остальные развлекались. Толик, как выяснилось, не слишком отвратно умел бренчать на гуслях – и где только понахватался при его-то биографии? Валуй под рокот струн пел какую то заунывную народную песню. Фальшивил, это чувствовалось. В углу Филька со Славкой резались в перебой. Какая-то жуткая помесь домино и игры в кости. Прочий же народ не знал, чем себя занять. Общаться с Буней на философские темы? Они старика уважали, слушались беспрекословно – но их чисто конкретные мозги отталкивали всякую заумь. Да и Буне вряд ли интересно было в тысячный раз слушать рассказы про пышнотелых деревенских девок, про урода-старосту в Нижних Брызгунах, про вечный недолив темного меда в Артемкином заведении… – Садись сюда, – велел вождь и учитель. – Вот так, поближе к печке. Рубаху снимай, руку вытяни. Да не держи на весу, обопри вот о чурбак хотя бы.

– Больно будет? – на всякий случай спросил я.

– Не думаю, – задумчиво сказал Буня. – Сюда бы, конечно, волхва надо… и есть у меня волхвы, кое-чем обязанные. Но не хочу тебя лишний раз светить, да и дело такое, что и сами, думаю, потянем.

– При чем тут волхв?

– А при том, – объяснил Буня, – что холопские браслеты замыкаются и размыкаются колдовским словом. Каждый холоп по закону должен с таким браслетом ходить. Мера предосторожности, – усмехнулся он, – и довольно глупая. Если уж холоп сбегает, то за вольного выдавать себя не будет. Он к «ночным» пойдет, больше-то некуда. Ну а среди нас и так нет ни холопов, ни бояр.

Да, конечно. Тут полное равенство. Не считая того, что есть вожак, ворон – его слово закон для всех, есть придельные – то есть при делах, опытные «ночные», которых вожак посылает на самые важные дела, но и доля им из общака идет соответственная. А есть подхватные – мелочь, «шестерки», которым надо еще выслужить право на самостоятельность.

Вот Толик, например, подхватный, и Валуй тоже, а Гриня и Костя – придельные. В Буниной шайке, насколько я понял по рассказам Толика, это деление не так заметно, как у других, с кем парню довелось погулять. Но тоже есть, никуда не денешься. Буня демократии не допускает. У него монархия хоть и просвещенная, но абсолютней некуда.

– Ты что же, умеешь колдовать? – я готов был допустить даже это, уж больно многими талантами блистал этот седой ворон.

– Нет, конечно, – пожал он плечами. – Но вот смотри, есть замки, да?

– Ну есть, – признал я очевидное.

– А кроме замков, есть три вида людей. Есть те, кто замки делает. Кузнецы-умельцы. Есть те, кто замки открывает ключами, – обычные люди.

– Пользователи, – невольно улыбнулся я.

– А? Хорошее слово, запомню. Так вот, есть еще и третьи – умельцы из наших, из «ночных».

Которые откроют тебе гнутой проволокой любой замок. Но вот сделать замок – это не по их части. Понял? Я не волхв, Андрюшка. Я взломщик, и, честно тебе признаюсь, не из лучших.

Так, по мелочи кое-чего понахватался… Из меня чуть было не вырвалось выражение «ламер», но я вовремя прикусил язык. Буня, с его интересом к словам, сейчас же захватил бы наживку… только вот пойман оказался бы я сам.

– И как ты будешь открывать?

– Увидишь. Держи руку спокойно, не напрягай. Глаза можешь не жмурить, но лучше будет, если не станешь зыркать туда-сюда. Браслет твой не просто так нацеплен, правильный ключ к нему связан с тем, кто носит. С пользователем, – усмехнулся он.

Ну да, чего уж не понять. Привязка софта к «железу»… вернее, тут уж к мясу… – Сейчас ничего не говори, – предупредил Буня. – И вы тоже заткнулись! Обеспечьте мне тишину. Толик, детка, тебя это касается в первую очередь.

И воцарилась тишина. Буня опустился передо мной на корточки, обхватил обеими ладонями кольцо и начал очень медленно сжимать его. Сперва молча, а потом тихо и низко запел.

Ни единого слова я не понял. Слова вообще нельзя было вычленить в этом тягучем, заунывном потоке звуков. Песня строилась на басах, таких низких, что еще чуть-чуть – и сползет в инфразвук. У меня от этого пения зашевелились волосы и заныли передние зубы.

Потом Буня резко раздвинул ладони. Покрутил головой.

– Не сработало, – сказал он своим обычным голосом. – Не волнуйся, все хорошо. Я и не надеялся, что подойдет обычный ключ. Видишь ли, когда холопу надевают кольцо, то чаще всего это делает городской волхв. А им, конечно, лень возиться с каждым по-особенному. К тому же если закрыть холопа на особый ключ, то и открыть его сможет только тот самый кудесник. А представь, если холопа надо освободить или там рука отчего-то воспалилась, надо снимать для лечения – а волхва уже нет? Перекинулся в другой шарик. Вот и договорились насчет общего ключа. Да вот, видишь, с тобой иначе. Ты у нас – штучный товар… Ладно, будем пробовать.

Он снова обхватил мою руку и долго молчал, то ли вспоминая слова, то ли настраиваясь на какую-то неслышимую ноту.

Если Буня будет использовать метод простого перебора, так это может затянуться навечно. Я как-то скачал программку, снимающую пароль с архивных файлов. Шестибуквенный снимала всю ночь. Правда, комп у меня не шибко навороченный.

Тут, однако, все оказалось хитрее. На сей раз Буня не стал петь мне песенок, а начал произносить короткие отрывистые фразочки. Будто строчки из стихов на иностранном языке.

Скажет строчку – и пару секунд водит руками около браслета, не касаясь. Хмурится, задумывается.

Потом он прекратил это занятие. Браслет по-прежнему плотно обхватывал мое левое запястье.

– Уже лучше, – ободрительно произнес Буня. – Устройство ключа теперь более-менее понятно.

Я поймал нужные отзвуки. Погоди, дай сообразить.

Соображал он, наверное, минут десять. Я уже устал сидеть, не меняя позы и глядя в одну точку. Остальные тоже страдали от вынужденной тишины, но ослушаться своего ворона не смели. Только Толик что-то начал было шептать своему ровеснику Бориске – и тут же заработал хлесткий подзатыльник от придельного Фотьки. И правильно. С Толиком, по-моему, вообще надо построже. Буня с ним излишне чикается. Прямо как со мной.

– Ну, попробуем вот этак… – Старик с неожиданной силой обхватил мою руку в локтевом суставе и чуть выше кольца, у самого основания ладони. Сдавил так, что я чуть не взвыл от боли. Немедленно мне вспомнился легендарный поединок с Олежкой Диким.

– Терпи, ни звука чтобы мне! – шепнул Буня и, не ослабляя хватки, вновь завел песню.

Сейчас была совсем другая музыка. Совершенно безумная, по-моему. Тут не то что слов – и мелодии никакой не слышалось. Все равно как загрести ладонью побольше нот, всяких восьмушек, четвертинок, диезов, бемолей и пауз – а потом, размахнувшись, швырнуть этот комок в нотный стан. Как прилипнут, в чисто случайном порядке, – так потом и сыграть.

Фальцет чередовался с басом, правильные интервалы – с дичайшими сочетаниями, размеренный ритм – с неожиданными синкопами. Представляю реакцию учителей из музыкалки, где я отмучился пять лет по классу фоно, пока не взбунтовался. Небось хлопнулись бы в обморок, причем синхронно.

Буня вдруг на полуслове замолчал – будто ему под дых врезали. Медленно-медленно ослабил захват, потом вовсе убрал ладони.

– Ну вот, что и лекарь прописал, – усмехнулся он довольно.

Две железные дуги валялись на полу. Ныла измученная рука. В горнице по-прежнему стояла тишина, хотя смысла в ней уже не было.

– В общем, повезло, – заметил Буня. – Ключ хоть и не самый известный, но без особых вредностей. А то могли бы и до утра провозиться. Вон как с ним, – кивнул он на притихшего Толика. – Его кольцо какой-то затейник замкнул на два ключа. Оба простейшие, но два… редкость. Кстати, Толик, ты, кажется, что-то хотел сказать, пока я работал? Мне даже показалось, что ты пообещал вымыть всю посуду? И потом целую неделю за всех мыть?

Надеюсь, у меня, старичка, покуда все в порядке со слухом?

– Буня, так нельзя, – заявил я наконец. – С ума ведь сойду.

Где-то там, в параллельном, перпендикулярном или даже накрестлежащем мире отпраздновали Новый год. Отстрелялись петардами, налакались шампанского, накушались салата оливье.

Впрочем, дома, наверное, обошлись без петард и «Голубого огонька». Грустный там вышел праздник. Где-то я слышал, что если не нашли до двух или трех лет – человек считается без вести пропавшим, но все-таки живым. А может, родители на каком-нибудь очередном опознании приняли за меня чей-то похожий труп? В мою комнату, скорее всего, никто не заходит.

Интересно, ребята-то хоть родителям позванивают? В институте началась зимняя сессия.

Доцент Фролов удивляется отсутствию студента Чижика… Хотя при чем тут Фролов? Теормех кончился в том году, и он, ясен пень, моментально обо мне забыл.

– На свежий воздух хочется? – понимающе спросил Буня.

– И туда тоже. А еще – хоть какой-нибудь ясности. Вот я у тебя в стае второй месяц живу.

Ем твой хлеб, пью твой сбитень… суперски варишь, кстати… – Суперски? – экс-поэт сейчас же заинтересовался. Слово – оно, конечно, не воробей, вылетит – не поймаешь. Но Буня прекрасно приспособился их ловить, мои случайные слова.

– У нас так в деревне говорили, – кивнул я. – Ну, в смысле, здоровски… – Много в княжестве разных говоров, – скушал версию Буня. – Ну, ты продолжай, Андрюшка, продолжай.

– А дальше-то как будем? Не сидеть же мне тут в четырех стенах всю жизнь? Ежику понятно, что Уголовный Приказ не будет пасти меня вечно. Спишут дело… Сбег в лес, там замерз, коней волки погрызли… труп тоже… Так вот, что потом? Я теперь кто? Я в твоей стае?

Подхватный? Или гость? Отсиделся, зализал раны – и до свидания? Зыбкое какое-то положение. И ребята, между прочим, высказываются иногда… Ну, в том смысле, что Буня себе любимчика завел, шатуранги ради. Мы типа на дела ночные ходим, свободой своей рискуем, а этот сидит тут на всем готовом… Толика бедного шпыняют – какого хрена привел этого? Нет, Буня, я не скажу кто… Да и какая на фиг разница?

– Какие, однако, понятливые в вашей деревне ежики. – Старик нацедил себе в кружку сбитня из огромного медного самовара. Смешно, но здесь это тоже оказалось естественной монополией тульских умельцев. Может, они и блоху подковать могут?

– Деревня у нас была хорошая, – подтвердил я.

– Была… – со значением протянул Буня. – Ну что ж, давай обсудим. Время удобное, люди все в городе, можно говорить не стесняясь. Я, Андрюша, частично тебя понимаю. Кто ж любит подвешенное состояние? И языки за спиной – тоже дело неприятное. Тем более что и лгут – ну сам посуди, ты же мне в шахматах не противник… учиться тебе еще и учиться. А вот как дальше быть… Не верю я, что так легко Приказ от тебя отступится. В вашей деревне, может, стражники ленивые, им лишь бы задницу от лавки не отрывать, а приказных я знаю. Да ты и сам маленько знаешь, успел ножики покидать. Они и год будут рыть, и два, и три… Сколько надо, столько и будут. Люди ж честно свой хлеб отрабатывают. Но действительно, вечно в избе не насидишься. Вот скажи, а сам-то ты чего хочешь? Вот по-честному? Хочешь быть подхватным? Выйти когда-нибудь в придельные, а там, глядишь, из вороненка и ворон вылупится. Оно тебе надо?

– Ну… – озадаченно протянул я. – Даже не знаю. Придется, наверное. Сам же говорил – куда еще беглому податься?

– Вот то и плохо, – Буня покачал лохматой головой. – Не того ищешь, что тебе самому нужно, а что поближе валяется. У тебя душа лежит к ночному ремеслу? Пускай даже и без особого зверолюдства. Понравится тебе выслеживать, пугать, собирать с людей долю? Мне почему-то кажется, что нет. Я и сам, как ты знаешь, не в восторге, но мне-то уж совсем деваться некуда. А ты молодой, тебе надо жить долго. И хорошо бы еще – осмысленно.

Он правильные вещи говорил. В бандиты меня нисколько не тянуло. Но не выдавать же ему своих настоящих планов. Ладно, пускай безумцем он меня не сочтет, раз уж в курсе про лазняков. Пускай я доверяю ему уже не на девяносто, а на все девяносто девять. Но оставшийся процент удерживал мой болтливый язык.

– А что же делать тогда?

– Наверное, подумать, что тебе самому от жизни надо. Принять, как выражаются в ученых кругах, стратегическое решение. Вот был ты холопом. Были у тебя и хорошие господа, и плохие. Хорошие встречаются чаще, конечно… Но вот хочешь снова стать холопом? Накормлен, одет, не надо ничего самому решать, не надо бояться, что жизнь тебя сожрет. Ну, одного утешения ты, правда, уже лишен – что к хозяйской линии привязан и что она тебя от серьезной беды убережет. Но все равно – очень спокойная жизнь. Можно с уверенностью глядеть в будущее.

Он говорил так, словно предлагал немедленно продаться за горсть медяшек.

– А можно и не холопом, – выждав паузу, продолжил он. – Можно уйти в какой-нибудь город подальше, наняться в приказчики к купцу… Если умно себя повести, то со временем и своим делом обзаведешься. Дом построишь, женишься, детишки пойдут. Здесь, конечно, вероятность успеха меньше, здесь по-всякому фишка может упасть. Но, может, в том и интерес, чтобы играть с судьбой?

– Чтобы наняться, бумага нужна, – заметил я. – С прежнего места жительства. Что, дескать, вольный человек, сын таких-то родителей, такого-то звания… – Бумагу сделать – не вопрос, – обнадежил меня Буня. – Есть в здешнем Разрядном Приказе наши… гм… пользователи. Выпишут все, как скажем. Только вот сперва подумай – это надо?

– Наверное, не очень, – ответил я. В бизнес меня тянуло ничуть не больше, чем в рабы или бандиты.

– В «ночные» – это мы уже выяснили. В смерды? Так это примерно то же, что и в купцы.

Спину гнешь еще и побольше, от переменчивой судьбы зависишь точно так же. Может, в воины?

Благородное дело – защищать цивилизацию от варваров… – Благодарствую, но что-то не тянет, – признался я. – Дело, конечно, благородное, но и без меня клинки найдутся… – Экий ты непатриотичный, – ухмыльнулся Буня. – Может, тебе тогда к ученым податься?

Поступишь в панэписту, будешь изучать законы колебания линий, давать людям советы по выравниванию… – Нет уж… Я ведь, Буня, как и ты, в Учение не верю. Как вот стукнули меня дубиной, так всю веру и выбили.

– Ну, можно в прикладники… Зелья всякие разрабатывать, устройства полезные, вроде тех же свет-факелов, ускоренных лошадей, средств для выведения мышей и тараканов… или вон всякие воинские приспособы… Только вот, боюсь, пробиться в панэписту нелегко будет. Проверяют ведь желающих… Тут-то тверская бумажка вряд ли сработает… но можно и хитрее. Сперва с тверской бумажкой куда-нибудь… ну, в услужение к какому-нибудь ученому. Годика через два, уже с чистой местной бумагой, едешь в Кучеполь или в Александрополь, подаешь заявление, сдаешь вступительное испытание… В Киев не советую, там качество преподавания заметно слабее… – Ну… – пожал я плечами. – Даже и не знаю. Как-то оно все сложно, а главное – ну не уверен я, что это мое.

– А все сложно, – возразил Буня. – Просто – это только в холопы. Давай вернем кольцо на место… – Ну уж нет… Мне этот вариант меньше всех нравится… Слушай, Буня, – я постарался изобразить голосом, будто идея родилась только сейчас. – А что, если мне в лазняки податься? Это ж такое интересное дело – ходить в чужие шары, смотреть чужую жизнь… Буня посмотрел пристально. Ни усмешки, ни хитринки в его глазах больше не было.

– Ты хоть понимаешь сам, что такое жизнь лазняка? Неужели думаешь, будто они легко добывают свой хлеб? Будто они развлечения ради лазят в дырки между шарами?

– Ну, я понимаю, конечно, что не для развлечения, а для прибыли… Но что тут такого страшного?

– Похоже, парень, ты совсем ничего о лазняках не знаешь, – каким-то усталым тоном произнес Буня. – Судишь по чьим-то красивым рассказкам. А я вот с ними сталкивался, еще когда в Сыске служил, да и после, по ночным делам. И вот что тебе скажу – дело в сто раз опаснее, чем и воинская служба на рубежах Крута, и Уголовный Приказ… не говоря уже о всех прочих занятиях. Ты знаешь, что из пяти молодых лазняков до старости доживает лишь один?

Ты думаешь, в другой шар сходить – это как из горницы в сени за охапкой дров?

Буня заметно разволновался. Сам это заметил, умолк, выхлебал очередную кружку сбитня.

Потом вновь уставился на меня суровым взглядом.

– Ну а какие сложности? – я старательно корчил из себя мальчика, начитавшегося книжек про героев-космонавтов.

– Ну, давай смотреть. Во-первых, дырки между шарами встречаются довольно редко. В глубокой тайне это передается от отца к сыну. Каждая семья лазняков свою тайну хранит и чужакам ни за что не выдаст, даже если огнем пытать станут. Был, кстати, в древние времена такой случай на крайнем Западе, на островах. О том песню сложили и даже на разные языки перевели. О том, как поймали двух тамошних лазняков, отца с сыном, и стали выпытывать, где их дыра. Отец сказал – ладно, но только пускай мальчишку принесут в жертву местной богине воды, иначе, мол, она меня всю жизнь преследовать будет. Ну, парнишку сбросили со скалы в море. Отец дождался, когда крики смолкнут, а потом кукиш князю показал. Хочешь – режь, хочешь – жги, а тайный ход тебе не достанется. Парнишка-то у меня хлипкий был, надави как следует – и расколется. А со мной – без толку, я мужик тертый… «Ага, мы это в школе проходили, в шестом классе», – чуть было не вырвалось у меня. Однако как стихи нашего Стивенсона проникли сюда? Лазняки книжку притащили? Или все наоборот – пришли оттуда, спели песенку, прижилась… для конспирации, конечно, убрали гиперпространственный тоннель и все свели к выпивке… к хмельному меду… – Легенда интересная, но сейчас, как я понимаю, никого огнем не жгут, – заметил я. – Так в чем опасность-то?

– В самих этих дырках, – спокойно ответил Буня. – Они подчиняются каким-то очень странным законам, и всего опыта лазняков недостаточно, чтобы себя обезопасить. Часто бывает, что человек уходит в другой шар – и просто не возвращается. Куда он попадает и попадает ли вообще хоть куда-то – кто ж знает? Бывает, что дыра меняет свое местоположение или закрывается на какое-то время. Ты вот пошел, возвращаешься обратно с товаром – а пути уже нет. Идешь прямо – а выходишь опять в чужой шар. Или у нас дыра сместилась, ты вернулся – и оказался на дне моря или в глубине земли. Бывает, что идут несколько человек, а возвращается один. Остальных расплющило. Или вот идет молодой парень вроде тебя туда с товаром – мехами, золотом, оружием… И возвращается в положенный срок с тамошним барахлом.

Перья там самопишущие, приближающие и удаляющие стекла, целебные снадобья, самоходы… Все вроде хорошо. Только вот седой он и дряхлый, и вид такой, что в могилу пора. Для него обратный путь всю жизнь занял. Десятки лет.

– Что ж он ел эти десятки лет? – удивился я.

– Не знаю, – отрезал Буня. – Может, и ничего. Там, в дырах, все как-то иначе. И это – первейшая опасность, сами дыры. Вторая опасность – здесь, у нас. Охотятся на лазняков.

Уголовный Приказ – понятно почему. Что между шарами и при жизни ходить можно, это благородной аринакской истине противоречит. Вносит в людские умы смущение, вредит народной линии. Ну и к тому же мало ли что они принесут оттуда? А вдруг яды, от которых целый город помереть может? Вдруг заразу какую-то? Были уже случаи. Или дурманные зелья, к которым привыкаешь, а тело и разум разрушаются… А если оружие иных шаров попадет в руки кому не надо? Ладно еще нам, «ночным»… А если варварам? Но не только Приказ лазняков ловит. Наши «ночные» собратья тоже не прочь товар у них отобрать. Ученый Сыск опять же волнуется: вдруг оттуда они не товар, а опасные еретические идеи притащат. Ведь, я слышал, есть шары, где об Учении аринакском не слыхали, жизнь совсем иначе понимают.

Бывало, что лазняки с собой притаскивали тамошних людей… а те здесь начинали странную веру проповедовать. Таких случаев немного было, да и пресекли быстро, но сам посуди – насколько опасно… Старик повел ладонью, словно очерчивал формы этой опасности.

– Что же их до сих пор не повыловили? – хмыкнул я. – Если от них такая мощная угроза… – Да вот не так все просто, Андрей, – вздохнул Буня. – Вещицы-то порой они приносят очень нужные. Без которых тому же Уголовному Приказу никак… и тем более войску. Я уж про ученых и не говорю. Прикладники каждую тамошнюю штучку разбирают, изучают, соображают, как же и почему оно работает… нередко на основе иношарьих товаров придумывают что-то свое.

– Мне боярин Александр Филиппович говорил, что все эти удобные вещи из иных шаров только линию людям портят, – вспомнил я. – Что радость от их использования окупится какой-то бедой. По закону Равновесия.

– Ну, там, где речь идет о линии народной, ученые готовы сделать исключения, – Буня засмеялся, смех перешел в долгий кашель. – Эх, годы-годы… В общем, не видят они особого вреда, если эти штучки не для всех, а для особенных людей. Которым народную линию вести куда надо.

– Для служебного пользования, – хихикнул я.

– Что? А, да, можно и так выразиться. Поэтому, Андрюша, лазняков не прижимают совсем уж к ногтю, но делают их жизнь почти невыносимой. Думаешь, они так уж сильно богатеют на своем запретном товаре? Да они сдают перекупщикам по дешевке, еле-еле чтобы на жизнь хватило.

Сам прикинь – лазняк пойдет на торг за прилавком стоять? Такие вещи по-тихому сбывают, надежным и состоятельным людям за немалые деньги. Цепочка длинная от лазняка к покупателю. Лазняки семейной артелью работают, среди них есть старшой, тот знает перекупщика, сам ему все сбывает и расплачивается со своими. С голоду не пухнут, конечно, но за труд свой смертельно опасный имеют столько же, сколько и приказчик в богатой лавке.

Кое-кто из лазняков и рад бы завязать, в другое дело податься, да кто ж ему позволит?

Много знаешь, много видел, нельзя тебя, парень, отпускать. И ты, Андрюшка, собрался к ним? Да напряги же мозги, наконец! Кто тебя возьмет? Это ж семейное дело. Тебя мигом за сыскуна примут и зарежут по-тихому.

– Не побоятся линию себе испортить?

– Побоятся, – согласился Буня. – Но разоблачения побоятся куда как сильнее. Они ж ребята простые, им тонкости Учения до факела. В линию-то они все верят – если то и дело жизнью рискуешь, как не поверить? Дает надежду, что страх этот ежедневный в будущем шаре окупится ежедневной радостью. Ну, примерно как самогрызы. Только вот сберечь тайну лазнякам важнее… – Эх, Буня, расстроил ты меня, – вздохнул я. – Только собрался иные шары поглядеть… и такой облом… Ладно, давай, что ли, опять в шатурангу?

Но сыграть в местные шахматишки нам не дали.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Весенний призыв Где-то я вычитал, что степь напоминает море. Такая вот поэтическая метафора. Дует ветер, высокая, в человеческий рост, трава прогибается изумрудно-лазурными волнами, и от горизонта до горизонта нет ничего, кроме этих волн.

Ну, может, летом и так, но сейчас поэту пришлось бы удовлетвориться сравнением с белым листом бумаги. Формат, конечно, не А4 и даже не А1… Вообще не бывает таких форматов.

Заснеженная плоскость, куда ни кинешь взгляд – одно и то же. Ни ям, ни холмов… И дико холодно, особенно когда поднимается ветер. До костей пробирает, несмотря на тулуп, ушанку и валенки. Просто невозможно поверить, что это южные земли, что где-то недалеко плещется Каспийское море, что летом здесь одуряющая жара, от которой некуда деться.

Кондиционеров нет – как нет и холодильников, и вентиляторов, и вообще электричества.

Двадцать второй век, мрачное Средневековье.

А на бесформатном листе можно изобразить черный кружок. Это здесь, это крепость «Белый клык». Хоть и называется белым, но деревянные стены – черные, будто их старательно вымазали дегтем. И впрямь – вымазали. Только не дегтем, а какой-то иной дрянью.

Предохраняет и от огня, и от сырости. Кочевники могут сколько угодно пускать горящие стрелы – тут, за стенами, только посмеиваются. Не понимаю, почему бы не переименоваться в «Черный клык»… Выглядит все это, конечно, внушительно. Территория за стенами – куда больше лыбинской усадьбы, сами стены из толстенных сосновых бревен, вертикально врытых в землю. Высотой четыре сажени, то есть в метрах – больше восьми. По форме восьмиугольник, на стыках сторон башенки, возвышающиеся над стенами еще метра на три. Мощные ворота, с хитростью.

За ними – крытый коридор, этакая кишка, уходящая в глубину территории метров на двадцать.

И только потом – внутренние ворота. Считается, если штурмующие справятся с внешними, то попадают в темный туннель, где сквозь люки в крыше можно лить всякую, гадость, а в полу имеется хитрый механизм. Дергают где-то за рычаг – и пол раздвигается, атакующие падают в трехметровую яму, где заботливо врыты острые колья.

Впрочем, это излишние предосторожности. Степняки не привыкли работать тараном, тут и деревьев-то подходящих нет. Весь стройматериал для «Белого клыка» везли сюда из наших словенских лесов… «Белый клык», ясное дело, не единственный зуб в словенской челюсти. Такие крепости понатыканы через каждые шесть верст.

– Почему именно шесть? – прервал я объяснения десятника Кости.

– Очень просто. Чтобы с башен можно было подать световой сигнал соседям. Заметил, там зеркала медные? Ну вот то-то.

Сейчас время было безопасное. По снегу степняки нападать не станут – травы нет, коней можно кормить только взятым припасом, а значит, больше чем на три-четыре дня пути их не хватит. Вот в конце весны, когда все тут зазеленеет, расцветет, – их время. А сейчас хоть по моему внутреннему календарю и март, а зима зимой. В дозорах на башнях нет никакой практической пользы – разве что из соображений порядка и воинской учебы.

Сейчас я как раз стоял на площадке северо-восточной башни. Первое мое дежурство, первый пост. Ведь я теперь не хухры-мухры – я ратник второго восточного войска Великого княжества словенского, крепостной человек.

Вот забавно, как одно и то же слово в разных мирах значит столь разное. Здесь крепостной – это не синоним холопа. Напротив, это человек служивый, уважаемый, исполняет свой Долг перед княжеством на оборонных рубежах. Ему идет жалованье – четверть гривны в месяц. За год можно скопить на трех лошадей – или на полтора раба.

Как-то до смешного быстро и просто оказался я в этом звании. Вот уж о чем и подумать было невозможно, когда в январе слетела с петель выбитая мощным ударом дверь и сквозь сени в горницу просочились бородатые стражники в синих приказных кафтанах. Буквально две секунды это все заняло. Я вообще понять не успел, что происходит.

А Буня успел. Что он сделал, куда сунулся – я не заметил, но вот уже у него в руках взведенный арбалет, а сам он прижимается лопатками к стене и осторожно, мелкими-мелкими шажками приближается к люку в подпол.

– Не дури, Буня, брось пакость. Все равно же не стрельнешь… – усмехнулся вошедший вслед за стражниками человек. Был он явно немолод, пожалуй, что и ровесник седому ворону.

Загорелое лицо избороздили морщины, в длинных, до плеч, прямых волосах еще оставались черные пряди, но седина преобладала.

Одет он был в лазоревого цвета балахон, доходивший ему до щиколоток, – оттуда виднелись даже не сапоги, а самые банальные серые валенки.

Оружия седовласый не имел.

– Тимофей, делай, – негромко произнес он, и один из стражников сейчас же метнулся ко мне, заломил руку за спину, швырнул на колени. Я попытался дернуться – и ощутил у горла холодное лезвие.

– Понял, Буня? – доброжелательно спросил седой. – Ну так брось свою стрелялку. Толку-то в ней? И не пяться ты к своей крысиной норе. Про ход в овраг мы знаем, там тоже сторожат.

– Да, логика в этом есть, – признал Буня и аккуратно положил арбалет на пол. Затем выпрямился и в упор посмотрел на седого.

– Ну, здравствуй, Буня, здравствуй, – весело произнес тот. – Давненько мы не виделись.

Еще, пожалуй, с той поры, как ты архивы наши в порядок приводил. И ведь ценный ты был работник, Буня. Что ж так-то? Было у тебя благородное имя Акакий, высокое образование, уважение людское – а стал кем? Буня, ворон тверских «ночных». Тьфу… – Значит, Митя, были у меня причины, – помолчав, ответил Буня. – Не уверен, правда, что ты их поймешь, но в любом случае не сейчас же нам полемику затевать. Успеешь еще в допросной… – Тоже верно, – согласился седой Митя. – Да, – указал он на меня, точно только сейчас заметив, – а это кто? Один из твоих подхватных?

– Почему так решил? – спокойно спросил Буня.

– Потому что придельного так легко бы Тимоша не взял. Повозиться бы пришлось, железом побренчать… – А подумать? – ухмыльнулся Буня. – Третий вариант в голову не пришел? Холоп это мой, обзавелся вот недавно.

– Холоп? – похоже, Буня сумел по-настоящему удивить седовласого. – Зачем тебе холоп, Буня? Ты же… – Стареем мы, Митя, стареем, – Буня говорил с такой интонацией, будто они сидели с Митей в пивной, вспоминая молодость. Будто не прижался он лопатками к стенке и не нацелены на него сразу три коротких и, как я знал, очень опасных в ближнем бою копья.

– Эко удивил, – прищурился седовласый. – А холоп-то с какого бока?

– А подумать? – Буня мастерски изобразил удивление. – Уход за мной нужен. Бельишко постирать, снадобье вовремя подать, сбитеньку целебного заварить. Обед сготовить… У меня ведь, к твоему сведению, желудок больной, мне отдельно от стаи питаться надо. Ну и много там чего по мелочи. Подхватных на такое ставить не хочу, унизительно ребятам покажется.

Не для того они в стаю пришли, чтобы старику горшок, извини за подробность, подавать. Ну вот… Недавно и прикупил. С деньгами, сам понимаешь, вопросов у меня нет. Озадачил одного из своих придельных, он где-то за полторы гривны и сторговал. У кого-то из проезжих купцов… – Что, без бумаг, без пошлины в городскую палату? – развеселился седовласый.

– Да, представь себе, Митя. Еще один грешок можешь записать на мой счет. Зачем мне бумаги? Кому я должен право собственности доказывать? Да и светиться лишний раз моему человеку не с руки… Пошлина-то ладно, а на чье имя записывать? Ну, сам сообрази.

– Вот уж не думал, Акакий Акакиевич, что изменишь ты прежним своим взглядам. Помнишь, как мы про то спорили? И ведь ты меня тогда под орех разделал… Ну да ладно. Пускай холоп.

Гена, – велел он кому-то из стражников, – глянь у мальчика колечко.

Меня ухватили за левую руку, задрали рукав.

– Кольца холопьего нет, – басом доложил Гена. – А вот след от кольца виден. Полоска-то на коже белеет.

– Что скажешь, Акакий? – прищурился Митя.

– Было у парня кольцо, – признал Буня. – Да только вот я снял его. Зачем моему человеку лишняя примета? Да и неприятен мне вид этих колец, ты же знаешь… – Звать-то холопа как? – по-прежнему игнорируя меня, поинтересовался Митя. Хорошо, мне хватило ума не возмутиться.

– Звать его Андрюшкой. Умом, прямо скажу, не блещет. В детстве, видать, по голове били многовато. Но послушен, расторопен… Словом, удачная покупка.

– Что ж, – усмехнулся седовласый. – Как-нибудь уж мы с этим твоим имуществом разберемся.

Что ж, Буня… Пора нам. Ты уж не обижайся, но придется тебя связать. Старичок ты прыткий, невзирая на хвори… Это был последний день, когда я видел Буню.

В тверской темнице я просидел недолго – всего остаток дня да ночь. Никто меня ни о чем не спрашивал, в колодки не забивали. Даже тюремная похлебка оказалась вполне съедобной.

Только вот спалось погано.

А наутро меня повезли в Кучеполь.

– Там уж с тобой разберутся, в столичном-то Приказе, – на прощанье услышал я от какого-то жирного начальника, вышедшего проводить узников.

Увы, Буни среди них не было. Едва нас выволокли из дома, седой Митя велел везти меня в Приказ и там «ну, как обычно». А Буню, связав ему за спиной локти и ноги в щиколотках, на руках унесли в другие сани. «С тобой, Акакий, у нас будут долгие беседы».

В доме, конечно, оставили засаду – надо же вылавливать и остальных членов стаи. Бедный Толик… Опять ему не повезло.

Я успел уже догадаться, что старенький Митя – не из Уголовного Приказа, а из Ученого Сыска. Лазоревый балахон – деталь очевидная, да и манера держаться все-таки отличалась от приказной. Возможно, и стражники тоже оттуда, а форма Уголовного Приказа – только маскировка… Оставалось понять – от кого.

Подали сани – огромные крытые розвальни, запряженные тройкой гнедых жеребцов. Помимо меня, везли еще четверых арестантов, но места хватило бы и на десятерых. «Вагонзак», – мысленно обозвал я это сооружение.

В колодки забивать не стали, но всем пятерым надели на ноги кандалы, соединили их тонкой стальной цепью. Охраны было немного – двое стражников сели с нами, плюс еще двое верховых. Ну и возница, конечно, тоже вояка, тоже при сабле и кольчужном шлеме поверх теплой шапки.

О нас позаботились – выдали тулупы и валенки. «Ехать долго придется, в Кучеполе только к ночи будем», – пояснил один из стражников. Интересное дело – в усадьбу Лыбина путь занял три дня, а тут – всего-то несколько часов… Даже если сделать поправку на неторопливость обоза – это с какой же скоростью должны гнать лошади?

Оказалось, именно с той скоростью и гнали, с какой надо. Перед отправлением появился какой-то хмырь в черном балахоне, по очереди обошел всех коней, каждому сунул под нос какую-то тряпку. Нюхать, что ли?

– Ну, сейчас понесемся! – обернулся ко мне один из товарищей по несчастью. До глаз заросший детина с низким лбом и огромными лапищами. Питекантроп, прямо как на картинке в учебнике биологии. Остальные товарищи оказались совершенно необщительными – что меня нисколько не огорчало.

У питекантропа, очевидно, был немалый опыт путешествий казенным транспортом. Лошади не спеша выехали из тюремных ворот, потом постепенно разгонялись на малолюдных по раннему часу улицах. Только-только начинал желтеть восток, и если бы не свет-факелы на столбах – вообще ни фига не увидишь.

А когда мы выехали из города на тракт – они рванули. Ох, как они рванули! Бешеная для этого мира скорость – как у хорошего велосипедиста. Пожалуй, километров тридцать в час.

Этак мы действительно к вечеру на месте будем.

Все как Буня и рассказывал. Разработка здешней прикладной науки. Дали лошадям какой-то стимулятор, задействовали скрытые резервы… Интересно, после такой скачки они долго протянут? Или противоядие существует? В конце концов, не настолько же мы, пятеро зэков, важные персоны, чтобы из-за нас трех казенных лошадей гробить.

По сторонам мелькали заснеженные поля, перелески, засохшие стебли камышей… Кое-где столбом вился дым – значит, деревня или усадьба. Попадались на дороге и телеги, и всадники. Удивительно, как только мы никого не сшибли? Вряд ли тут соблюдаются правила движения.

Ничего хорошего я от Кучеполя не ждал. Родные места, родной Приказ. Там обязательно кто то узнает меня в лицо, закричит: «Да это ж Андрюшка, человек боярина Волкова!» Ну, бывший человек… бывшего боярина… Вот тут-то меня и возьмут за известную часть тела.

Страхи мои, однако же, не оправдались. В Кучеполь мы приехали в вечерних сумерках. Там тверская стража сдала арестантов приказным людям, те быстренько загнали нас в свободную камеру. Ужином накормили. Правда, похуже, чем в Твери.

Спал я плохо – снились всякие ужасы, а мысли между снами были еще хуже. Надеяться на то, что меня не расколют, бесполезно. Ладно тверские – они, может, и удовлетворились бы сказочкой про Буниного холопа и не вспомнили о беглом душегубе. Но эти-то, столичные… Я не боялся пыток – знал, что их не будет. Буня же говорил… Но зачем кнут, щипцы и дыба, если существуют научные разработки? Сунут под нос какую-нибудь вонючую тряпку – и сам все разболтаю, с превеликим удовольствием. Цивилизация, способная сварганить «лингвистический коктейль», неужели не додумается до банальной «сыворотки правды»?

И что потом? Недолгая и несчастливая жизнь во мраке крысиного поруба? Как-то раз мне довелось пообщаться с крысой… Я тогда в десятый класс переходил… А эта серая тварь на даче залезла в пустое мусорное ведро, здоровое такое, на двадцать литров. И вот беда – не смогла выбраться. Бегала, кидалась на стенки, старалась повалить – но без толку, ведро стояло в углу нашей летней кухоньки. Я, увидев эту картину, слегка прибалдел. Потом сообразил, что звать маму уж точно не стоит. Сам решу проблему. Взял в сарае заостренную палку – на острый конец надевалась обрезанная пластиковая бутылка, получался удобный девайс для сбора яблок. Снял бутылочную воронку, нацелился на омерзительную зверюгу – и та, кажется, поняла мои намерения. Метаться перестала, глянула своими черными бусинками… И… Мне живо представилось проткнутое тельце… кровь по стенкам ведра. Крыс, конечно, нужно изводить… Я осторожно опустил внутрь свою импровизированную пику. Тварь помедлила секунду – а потом молнией прыгнула на палку и, чуть не добежав до моей руки, шлепнулась на пол, шмыгнула в раскрытую дверь. Больше я ее не видел… и собратьев ее тоже. Обходили нашу дачу за километр.

…Утром по одному стали забирать – и больше я своих соседей не встречал. Последним взяли меня, долго водили какими-то узкими коридорами, потом втолкнули в большую, жарко натопленную горницу. Там сидел средних лет дядька в синем форменном кафтане, сбоку приютился писец, а в дверях скучал молодой стражник.

Допрос вышел быстрый и скучный. Я, стараясь как можно больше запинаться и употреблять слов-паразитов, изложил Бунину версию моего происхождения. Спросили меня о родном селе.

– Березовка! – безбоязненно соврал я. Уж в чем я был уверен – на Руси – вернее, в Великом княжестве словенском, – этих Березовок столько же, сколько и берез.

Больше я, к их огорчению, не знал. Ни близ какого города и в какой волости располагается эта Березовка, ни как звать тамошнего боярина.

– Ух, хмурый он, суровый! – лепил я.

Так ничего и не добившись, дознаватель махнул на меня рукой.

– Туп, как дуб, – сообщил он писцу. Тот согласно кивнул.

– Ну что, холоп Андрюшка, – объявил мне наконец дознаватель. – Служил ты лютому разбойнику, был его человеком, а стало быть, сам тоже разбойник. И поступить с тобой следует, как с разбойником. То есть – поучив плетьми, везти в Великую Степь. Там тебя в рабство продадут восточным варварам. По-людски не хочешь жить – будешь варварам служить, – со смехом продекламировал он уродский стишок. Может, даже и собственного сочинения. – Но поскольку ты глуп как дитя, то наказание твое смягчится.

Смягчение состояло в том, что избавили от плетей. Я даже подозревал, что никаких плетей и не полагалось – тут ведь политический курс на смягчение нравов, – но всякому начальничку приятно ощутить себя благодетелем. Пригрозить – и не исполнить.

Меня отвели уже в другую камеру, где собирали отправляемых в Степь. Малоприятное было общество, но до драк все же не доходило. Я ни с кем не вступал в разговоры, на вопросы отвечал междометиями. Пусть видят – туп, как дуб. Мало ли, вдруг тут подсадная утка имеется? Начнешь откровенничать, а она потом накрякает кому надо.

Два дня спустя нас повезли на юго-восток. Большой обоз, шесть саней, полсотни голов живого товара и десяток охранников. Тут уж никаких спецсредств не применялось, лошадей меняли на дорожных станциях. Очень мешали жить ножные кандалы. Вроде и не тяжелые, и кожу не натирают – а противно.

Скучнейшее наше путешествие заняло почти два месяца. К «Белому клыку» мы подъехали уже в начале марта. Календарная весна. Правда, снег об этом не знал – и не думал таять.

Во дворе сказали вылезать из саней. Кучепольские стражники куда-то делись. Обедать, наверное. Вместо них пришли здешние солдаты, построили нас в длинную шеренгу.

Откуда-то появился тощий и хмурый дядька в шубе мехом внутрь, в надвинутой до самых глаз шапке. У пояса болтался короткий прямой клинок… Мне почему-то вдруг вспомнились чертежные линейки, на которых мы, было дело, фехтовали на первом курсе. Дикость, не правда ли?

Двадцать первый век, автоматизированные системы проектирования, «Автокады» там всякие, «Арчикады» – а нас заставляли чертить по старинке, как в каком-нибудь замшелом девятнадцатом… Дядька не спеша прошелся вдоль шеренги, вглядываясь в лица. Потом заговорил:

– Ну, значит, так, орлы да соколы, воробьи да чижики, голуби да вороны… Поразбойничали вы, погнули линию народную, вот и пригнали вас сюда. Как снег сойдет, степняки за товаром приедут, а покуда здесь, в подвале посидите. Но кое у кого у вас есть выбор. Мне бойцов не хватает, в конце весны больших набегов ждем. Кто захочет, может в войско записаться.

Прямо скажу – занятие наше опасное, не то что купцов на трактах потрошить да старух топорами пугать… Степняки – они дикие люди, про линию ничего не знают и знать не хотят, да и смерть в бою для них почетна. Поэтому кто согласится – знайте: из пятерых выживут едва ли трое. Рабу жить всяко спокойнее. Уж как-никак, а накормят, а стараться будешь – так и вкуса плети не отведаешь. Так что решайте, чижи-стрижи, сороки-вороны… Сейчас вас по очереди ко мне водить будут, а там уж и посмотрим, кто на что сгодится.

И любитель орнитологии не торопясь удалился в теплое помещение. Товарищи по несчастью зашептались. Понятное дело – шанс открывался удивительно вкусный. Надо обсосать плюсы и минусы.

Но обсосать не позволили. Коренастый стражник велел всем закрыть рты, если не хотим палок. Здесь, по его словам, нам не там, здесь порядки простые и строгие… Потом нас по одному начали расковывать и отводить в крепость. Чувствовалось, как люди волнуются – кого раньше взяли, у того ведь больше шансов… Какой тут, интересно, конкурс на одно место?

Мне не повезло – оказался с самого края шеренги, и потому стражники повели меня на собеседование последним. Обидно… Хотя, если вероятность гибели – сорок процентов, может, и не так обидно? Впрочем, рабство у кочевников – это тебе не яблоньки поливать в усадьбе боярина Волкова. И, наверное, пострашнее даже, чем выносить отбросы у князя-боярина Лыбина. Тут, я понимал, обычные кочевники… такие же, как в нашем мире всякие татаро монголы, печенеги и прочие половцы. Не облагороженные аринакским Учением. Не подозревающие о переплетении линий и о смягчении нравов. Замордуют, ясное дело… – Ну что, парень, давай знакомиться. – Без шапки этот местный любитель птиц оказался лыс как коленка, а небольшая остренькая бородка будила всякие забавные ассоциации. – Да ты не жмись, вон, на лавку сядь.


Собеседование происходило в небольшой комнатке, где, кроме двух низеньких лавок да начальственного табурета, ничего не было. Единственное, что меня поразило, – это окно.

Двойная рама и самое настоящее стекло! Не слюда, не бычьи пузыри, еле пропускающие свет.

Интересно, сами наловчились делать или лазняки им носят? Но лазняки – это вряд ли… Слишком уж хрупкий и громоздкий товар, чтобы тащить его по межмировым норам. Я представил себе, как бы мы с Аркадием Львовичем несли подвальными коридорами здоровенное стекло, – и невольно хихикнул.

– Весело тебе, парень? – спросил лысый. – Это хорошо, веселье я люблю, если в меру, если не портит линию, конечно. Звать-то тебя как?

– Андреем, – я едва не удержался, чтобы не назвать и фамилию. Ошибочка вышла бы – фамилия мне по социальному статусу не положена. Холоп Андрюшка – и все дела.

– А я – Амвросий Лукич, начальствую вот над крепостью этой… И скажи-ка ты мне, Андрюша, как тебя угораздило душегубом сделаться?

Лукич, сам о том не подозревая, задал мне сложную задачу. Если я стану придерживаться своей – вернее, Буниной легенды, то без вопросов попадаю в степное рабство. Зачем в рядах доблестных защитников отечества этот недалекий, забывчивый и пускающий слюни холоп? На продажу, на продажу! А если я блесну интеллектом – по швам пойдет легенда. А вдруг это проверка? Вдруг по всем порубежным заставам разослали предписание о ловле беглого убийцы?

Вдруг лысому известны мои приметы?

Но что-то же надо говорить… Какой бы из двух рисков избрать? Рабство у кочевников стопудово помешает мне найти дорогу в родной мир. Отвезут куда-нибудь в Кыргызстан здешний, а там лазняков не водится… А если стать солдатом… может, тут отпуск какой-нибудь полагается… – Так вот получилось, Амвросий Лукич, – я грустно улыбнулся. – Правда, никаким душегубством не занимался. Прислуживал главарю «ночных» – это да, это правда. Тут ведь как вышло – в деревне нашей, Березовке, три года назад страшный мор случился, все родные мои померли… Ну и куда деваться? Мне семнадцати еще не было, пацан пацаном, ни силы, ни ума… Хозяйства не подниму, тягло платить не смогу… Ну и пошел я бродяжить, там поколешь дрова, хлеба сунут, здесь полы помоешь, кашей покормят… Ну и встретился однажды с купцом, Дмитрием Георгиевичем. Не слишком богатый купец, ездил по Тверской волости, продавал скобяной товар… Ну, он мне и говорит: чего тебе мыкаться, запишись ко мне в холопы, я тебе двадцать грошей дам и еще пять медовых пряников. Ну и… Два года ему служил, а потом он меня хмырю какому-то за полторы серебряных гривны продал. Оказалось, хмырь не для себя купил, а для старичка одного – большого человека, ворона тверских разбойников. За стариком уход нужен, подай-принеси, лекарство завари, то-се… А дальше приказные налетели, ворона взяли, ну и меня заодно. Потом уж, в Приказе, сказали – если служил душегубам, то и сам душегуб, и нужно тебя восточным варварам в рабство продать… Таким вот образом я здесь и оказался, Амвросий Лукич.

Идея какая была – и от легенды не уклониться, и продемонстрировать, что есть мозги. А вот насколько получилось? Внутри у меня гадкой лужицей плескался страх.

– Да, история понятная, – кивнул начальник. – И как, Андрюша, хочешь в рабство-то к степным? Ты ведь холоп, тебе это дело привычное, работать да господину угождать… – Нет, Амвросий Лукич, уж поверьте, совершенно не хочется. Во-первых, я же не с рождения холоп, в нашей деревне все вольные были, платили тягло в казну. Холопом-то я только два года. Привычки на самом деле-то и нет. Во-вторых, доводилось мне слышать, что такое рабство у восточных… Они же линию не блюдут, чуть что – лупить станут, голодом морить, издеваться по-всякому. Дикие люди, дети степей… У нас-то, в княжестве, нравы куда как мягче. Хозяин мой бывший, Дмитрий Георгиевич, меня не обижал, и кормежка была, и одежка.

За два года всего раз высек, так и то за дело… А уж старичок-разбойник – тот и вовсе пальцем не тронул… – Ишь ты, – прицокнул языком Лукич. – Это тебя твой Дмитрий Георгиевич к таким гладким речам приучил? Понятное дело… Скажи-ка, Андрюша, а грамоту знаешь? Письмо, счет?

– Конечно, знаю! – улыбнулся я. – Дмитрий Георгиевич обучил. Как же в торговом деле без грамоты? Вмиг без штанов останешься… – Грамотный – это хорошо… – серьезно кивнул он. – Ну как, послужить отечеству хочешь?

Плевать мне было на это Великое княжество словенское, да и на весь Круг Учения. Домой мне хотелось – отчаянно, до соленой рези в глазах.

– Отчего бы и не послужить? – улыбнулся я. – Я же понимаю прекрасно, отечество защищать надо. У нас мудрость, Учение, а у степных – дикость. Если заслон не выставить, все княжество пожгут и людей в полон… – Ишь ты, сознательный попался, – хмыкнул начальник. – Посмотрим, каким на деле окажешься. Красивые слова многие говорить умеют, а вот когда на тебя конная лава несется, когда тебе выстоять надо, задержать врага жизнью своею… Ладно, попробуем тебе поверить.

Беру тебя в бойцы крепостные. Воины у нас денежное довольствие получают, но тебе я начислять стану только после того, как в деле увижу. Я давеча вам говорил, что из пятерых трое выживают. Так вот, Андрюша, это не слова. Трудное наше дело. У нас, конечно, и крепости, и всякие хитрые штуки, которые потом увидишь… да только нас тут, крепостных, полторы сотни. И в соседних крепостях по стольку же. Больше тут просто не уместится и не прокормится. А степняки, особенно если кочевья объединяются и боевого хана выбирают… это многие тысячи, а бывает, и десятки тысяч… Пока воинская подмога подоспеет, могут и всю крепость вырезать. Не боишься?

– Боюсь, – честно ответил я. – Но постараюсь со страхом своим сладить. У нас в Березовке присловье было: волков бояться – в лес не ходить.

– О, понимаешь! – Лукич поднял вверх указательный палец. – Только ты пока это умом понимаешь, а надо – шкурой. Ну, за этим дело не станет. Теперь вот что знай: воином тебя беру на десять лет. Все эти годы здесь проведешь… если уцелеешь, конечно. Тут некоторые разбойнички думают: мол, поступлю на службу, получу оружие – и деру. Запомни – отсюда удрать нельзя. А если чудо и случится, если добредешь до внутренних земель словенских – тут же поймают. И тогда… рабством у степных не отделаешься… Беглый боец – это тебе не беглый холоп. Беглому бойцу казнь положена жестокая… и заметь, не на смерть. Специальные лекаря в Воинском Приказе имеются… безболезненно отрежут такому руки по локоть и ноги по колено… зрения лишат… Как раны заживут, так и отпустят бедолагу. Свободный человек, мол, ползи куда хочешь… О таком и говорить неприятно, а предупредить все же надо.

Да уж… с дезертирами тут сурово… несмотря на всяческие линейные загибы. Прав товарищ командир – уж лучше бы по-быстрому башку оттяпать, меньше мучений. И ведь гуманисты какие – под наркозом ампутируют… «Всеобщее смягчение нравов».

– Амвросий Лукич, а что же после десяти лет?

– А после жалованье получишь и решай: оставаться ли здесь еще на десять, возвращаться ли во внутренние земли. Там вольным человеком станешь, да и деньги немалые… Уж как-нибудь разберешься… Десять лет… Ни фига себе! Вот это угодил под весенний призыв! Когда же я до лазняков доберусь? Впрочем, остальные варианты все равно хуже.

– Костя! – командирским басом гаркнул Лукич, и в комнату ввалился плечистый воин. – Вот тебе новый боец, в десятку. Зовут Андреем, мозги у него есть, все остальное сделаешь сам.

– Исполню в лучшем виде, – отрапортовал десятник Костя. И, положив мне мощную лапу на плечо, сказал: – Ничего, освоишься. Знаешь, у нас говорят: легко в учении – тяжело в гробу.

Зря Костя пугал, не так уж и ужасно оказалось здешнее учение. Гоняли, конечно, с утра и до вечера, но тут мне кучепольский опыт пригодился. Десятник Костя был не вреднее десятника Корсавы. Да и ругался он не столь забористо. Зато, в отличие от своего коллеги, мог и затрещину влепить.

– А линию покривить не боишься? – обиженно вякнул я ему после первого подзатыльника.

– Не, мы ж к народной привязаны, она всяко вытянет, – широко улыбнулся Костя. – А что, сильно переживаешь?

– Ну так, – пожал я плечами. – Да ладно, нормально.

Я действительно принимал это как должное: деться все равно некуда, толкать ребятам речи о линиях и смягчении нравов – глупо. А уж если сравнить с российской армией… Да здесь просто санаторий какой-то. Действительно – вот не подошел бы тогда Жора Панченко… так бы я и остался с неудом по теормеху, и завалил бы на комиссии… и вылетел бы из института белым лебедем… черным чижиком… Прямо под осенний призыв… Сейчас бы как раз полгода отслужил… из «сынков» перешел бы в «черпаки». Зато полтора года – не десять… Здесь, конечно, был огромный плюс – никакой дедовщины не наблюдалось и в зародыше. И никакого армейского долбомаразма… Люди не дурью маялись, а дело делали, причем разумно… «Тут все опытом проверено, – пояснял мне Костя. – Опытом и кровью…»

Полтора месяца промелькнули незаметно. Когда тебя поднимают до рассвета и весь день – сабельный бой, верховая езда, бег с полной выкладкой, копьевая атака и щитовая оборона, не очень-то время и замечаешь. Некогда и терзаться всякими мыслями. Падаешь после отбоя на тюфяк – и в отрубе. Так что и таяние снега, и рост травы, и теплые ветры – все прошло мимо меня. Словно махнули волшебной палочкой – и зазеленела степь. Радость-то какая для поэта – ее снова можно сравнивать с морем.


Впрочем, не только для поэта. Степняки, по словам Лукича, возбудились. Разведка доносит, готовится большое вторжение… – Запахло в воздухе полынью, скоро, значит, запахнет и кровью, – высказался обычно немногословный Душан. – Вот кого, хотелось бы знать, осенью за этим столом не станет… Да уж, самая уместная речь за ужином. Способствует пищеварению… Душан был македонцем. В здешнем мире Македония тоже когда-то была частью Великой Эллады и тоже в свое время от нее отвалилась, как и словенские земли. Родители Душана по каким-то причинам перебрались сюда, когда бородатый дядя был еще неоплодотворенной яйцеклеткой. О дальнейшем он умалчивал – как и о том, почему оказался здесь. Однако служил в крепости уже года три и считался хорошим бойцом. А что рта лишний раз не раскроет – его дело. Тут не принято было лезть в душу. По обрывкам разговоров я понял, что не менее половины воинов – бывшие оторвы, у которых линии такими узлами завязаны, что лишний раз лучше и не вспоминать.

…Отбой здешний – понятие символическое. Не дудит никакой горн, как в детском лагере, не звенит никакой звонок. Просто десятник объявляет: «Все, ребята, на боковую». И фраза эта звучит лучше любой музыки. Для меня, во всяком случае. Это ж подумать больно, как много и сладко спал я и у боярина Волкова, и в логове Буни… даже в лыбинском концлагере и то более-менее высыпался.

Поэтому, когда меня осторожно подергали за плечо, я еле удержался от мата. Только-только поплыл в теплые волны межмирового океана – и на тебе! Что за дела?

– Тихо, тихо… Вставай, Андрейка.

Ненавижу, когда меня называют Андрейкой. Спросонья могу за такое и в глаз дать.

Разбудивший увернулся лишь чудом… Хотя какое чудо? – наработанные рефлексы.

В казарме не было абсолютной тьмы – у входа горел маленький свет-факел, закрученный по минимуму. Это я еще в бытность у Буни узнал, что яркость, оказывается, можно регулировать, есть там такое кольцо… Понятно, совсем без света нельзя – а вдруг тревога, несколько секунд окажутся потерянными. Или кому-то потребовалось до ветра – он же в потемках народ перебудит.

Сейчас, в слабеньком желтом свете, Душан казался привидением. Белая нательная рубаха, белые подштанники – и почти черное лицо.

– Вставай, Андрейка, – склоняясь к моему уху, повторил он. – Поговорить надо… Я уже собрался было недовольно промычать, но внезапно понял – ему действительно надо.

– Я первым на двор, ты чуток обожди… чтоб не вместе… Ну ладно. Честно выждав требуемый чуток, я откинул шерстяное одеяло и тихонько вышел на двор.

Вот тут уж действительно разлилась первозданная тьма. Никаких огней не горело. Луна еще не взошла, и не будь на небе звезд – вообще ничего не удалось бы различить.

Но звезды… Такого неба я, пожалуй, никогда не видел. Даже в московском планетарии. Голова кружилась, стоило всмотреться в эти бесчисленные, удивительно яркие фонарики. Как там Аглая говорила – глаза, подглядывающие за нами.

Да какое там подглядывают?! Насмешливо зырят, нисколько не таясь, чувствуя себя в полном праве. Это у них, в вышине, в холодноватом еще майском воздухе – настоящее мироздание… а у нас внизу – просто мироконура какая-то.

Я поискал глазами Большую Медведицу. Вот, зверушка всеядная, никуда не делась. Точь-в точь как у нас. И остальные созвездия, наверное, тоже. Тут все нашему миру параллельно – география, астрономия… История только вот подкачала… Сколько раз я ломал голову – что же это за мир? Сколько я вспоминал читанную и виденную фантастику… Параллельная вселенная? Альтернативная история в ином временном потоке?

Виртуальность, порожденная не жалкими человеческими компьютерами, а каким-то высшим разумом? Может, и нет никакого другого мира, а просто в одном и том же пространстве бегают разные кучки элементарных частиц? Места много, всем хватит, а друг друга эти кучки почему-то не замечают, повернуты друг к другу спинами… Но что толку от моих догадок? Я здесь – и хочу домой. Вот моя благородная истина.

Душан ждал у отхожего места – сложенного из тонких бревен вместительного сооружения, уродского по форме, но вполне удобного внутри. Но сейчас главное – не удобство, а что здесь нас никто не услышит. Разве что часовые на вышках – но до них надо еще докричаться.

Да и дремлют они небось. Смена только часа через два… – Ну, что звал? – Голосу я постарался придать максимально возможную степень недовольства.

Меня – будить?!

– Разговор есть, – чуть слышно прошептал Душан. – Хочу попросить тебя об одной услуге.

Может, и согласишься… – Что за дела-то? – Мне по-прежнему хотелось спать.

– Дела-то большие, – невидимо усмехнулся он. – Ты ведь ничего про меня не знаешь, так?

– Ну, так… Знаю, что македонец, так это все знают… – Значит, слушай. Я ведь как сюда попал-то… Я душегубом-то не был, не грабил никого.

Лазняк я. Знаешь, кто такие лазняки?

В животе у меня сделалось ужасно холодно, и зябкой волной охватило голову. Никогда не увлекался рыбалкой, но думаю, так же себя чувствует парнишка с удочкой, на которую поймался огромный, в человеческий рост, сом. Тут ведь еще вопрос, кто кого в итоге вытянет.

– Знаю. Рассказывали мне про лазняков… – Повязали нас четыре года назад сыскуны приказные… Долго в подвалах держали, все про дырку дознавались… Ну и потом кого куда… Меня вот тоже продавать повезли, да тут уж Лукич в войско взял… – Он мялся и жался, и видно по нему было, что не знает мужик, как подступиться к главному.

– Все это, конечно, ужасно интересно… – я нарочито громко зевнул.

– Погоди, дослушай. Жена у меня есть, на сносях была, когда засыпалась наша артель. Но только никто не знал о нас с ней… не записались мы… По линиям получалось, что нельзя нам с ней быть… в полисофосе ей так нагадали… Ну а у нас же любовь от земли до неба, все дела… Короче, я к ней в деревню тайком бегал по ночам… Ну вот… – он судорожно вздохнул и наконец решился: – Захоронка у меня есть… Кое-что припрятал… и товар кой-какой иношарный, и с каждой ходки я треть серебра откладывал. Ну вот… Никто не знает про это… Я это неподалеку от нашей дырки укрыл… – А мне ты зачем рассказываешь? – задал я резонный вопрос. В самом деле – вот так запросто, первому встречному… – А затем, – твердо сказал он. – Смерть я свою чую. Эта весна уж последняя. Не знаю как… Но у нас в роду все это умели… Будто дыхание какое-то за левым ухом… не знаю, не могу словами разъяснить. Как уж выйдет, не знаю. Может, стрела степняковая, может, хворь какая, а может, и от своих… Чего гадать… Не то важно как. Важно, что будет это… Помру я.

А ты будешь жить. Вот и прошу – как служба твоя кончится, ты мою захоронку разыщи.

Половину себе возьми, а половину ей отдай, Людке моей… Дитю-то к той поре уже четырнадцать стукнет… пригодится. Я тебе все растолкую, где да что… Ну ни фига себе камнем по темечку! Живой лазняк рядом! И о чем мы говорим? Про какие-то клады, какую-то Людку! Нет чтобы о самом главном… Впрочем, для Душана это и есть самое главное.

– Да, веселые дела, – протянул я. – Слушай, а чего ты меня-то выбрал? Вон ребят сколько… Ты здесь три года служишь, многих знаешь в сто раз лучше меня… Многие куда раньше меня освободятся… – Вот именно потому, что знаю, – вздохнул Душан. – Ребята, спору нет, хорошие, в бой с ними идти можно, там не подведут… А вот когда такое богатство в руки… Кто-то просто побоится линию свою в нежданное счастье всколыхнуть, знает, что болью потом аукнется.

Кто-то, наоборот, все себе заграбастает, о Людке и не вспомнит. Кто-то уж больно честный, все выкопает да властям снесет, потому как закон такой есть о кладах. Если что зарыто на княжеской земле – то князю две трети. Если же на земле, которая владельцу принадлежит, – так половина на половину. Там, где я схоронил, земля ничейная, а значит – княжеская.

– И что же, я какой-то особенный? Не побоюсь, не присвою, не сдам?

– Есть в тебе что-то, – подтвердил Душан. – Особинка какая-то. Не знаю, как ты сам тут оказался, но чувствую, сделаешь как надо. Там немалое богатство. Половины тебе хватит и дом в городе поставить, и лавку какую завести, и еще на черный день останется… Он упрямо толковал мне про деньги, а интересовало меня одно – дыра. Которая неподалеку.

– Слушай, Душан, а как ты вообще лазняком-то стал? Мне рассказывали, что дело это семейное, чужих не берут… Выходит, родители твои… – Погибли мои родители, когда мне еще двух лет не было, – сухо ответил Душан. – Зимой по озеру на санях ехали… Обломился лед… Меня сразу в приют детский… а оттуда через месяц человек взял… Вот он-то как раз лазняк потомственный. Сынишка у него был, одних лет со мной. Хворь унесла. Вот и взял сироту, чтобы было кому дело семейное передать. Я и не знал, что не родной, до шестнадцати лет… Имя-то мне то еще оставили, македонское. Имя ж от человека отрывать нельзя, даже от мальца неразумного. Иначе – ударит беда.

– А со скольких лет ты в шары ходить начал?

– Да уже с десяти к работе приучать стали. Показали дыру, растолковали все… И начали на ходки брать. Проку-то от меня, положим, немного было, малец что унесет? Мелочь разве какую… Но чтоб учился… Думаешь, наше дело простое, сходил туда, нахватал вещей, да и обратно?

– Не думаю. Мне рассказывали, как оно рискованно. Гибнут люди в дырах… – И это тоже, – кивнул Душан. – Но не только это. Сам прикинь – вот пришел ты в чужой шар. Там совсем другая жизнь, другая речь… Как объясниться? Как за местного сойти? Как разобраться, какие товары тамошние у нас хорошо пойдут? На все ж сколько времени надо! А со временем тяжко… нельзя там надолго оставаться. Дыра – она же капризная. Может свернуться, может с известного тебе места уйти… И застрянешь в том шаре навсегда. Дядька мой, ну, по отцу приемному, так вот остался… вместе с отцом пошли, а дядька задержался по какому-то делу… И все… Отец потом ходил туда, искал… – Слушай, – стараясь выглядеть праздно любопытствующим, спросил я, – а вот эта ваша дыра, она в один и тот же шар ведет? Или когда в один, когда в другой?

– О, тут большое искусство, – невидимо усмехнулся Душан, – понять, в какой шар выйдешь.

Вот понимаешь, есть шары, а есть дыры. Представь, лежат на земле яблоки… а сверху на них прутик положен. Яблоки – это шары, прутик – дыра. Прутик разной длины может быть. Может двух яблок коснуться, может трех, четырех… Значит, надо знать места на прутике… в дыре то есть… откуда в какой шар выйдешь. А еще ветер может подняться, прутик покрутить, и он с одного шара на другой перекинется… может и обратно вернуться… надо только чуять когда.

– Сложная наука… – протянул я.

– А то, – согласился он. – Оттого столько наших и гибнет. Прикинь – опытных, хожалых… Но у нас дырка еще ничего, почти спокойная. Чаще всего в два хороших шара ведет, но бывает, что только в плохой открывается. В плохом – болото страшное, непролазная топь, комарье свирепое тучами. И до ближайшего поселка полдня ходьбы, шестом дорогу пробуешь, зазевался – и бултых… А в поселке том особо ничем и не поживишься. Мало того, местные какие-то странные… побить могут просто так. Речь у них непонятная, разбираться в ней некогда.

– А хорошие шары? – перебил я.

– В хорошие чаще ходили… Который ближний – там жарко, зелень всякая странная из земли прет. Город там неподалеку, базар. Хорошо, людей разных много, одежды пестрые… Языков тоже много всяких, никто тебя не спрашивает откуда, бумаг не требует… Ходи, покупай, чего хочешь. Тут и язык не особо нужен. Зашел в лавку, тыкнул пальцем, сказал: «Къя дам хэ?» – ну и платишь, и берешь… – Постой, – сообразил я, – а деньги тамошние откуда? Вы же не гривнами княжеской чеканки платите?

– Само собой… Есть там и знакомства, и золото с серебром нам меняют. Конечно, не по честному, дерут свою лишку, но нам и так хватает. И на товар, и местной страже сунуть, если приставать станет.

– А второй шар?

– Второй – он дальний. Это до самого конца не сворачивая. Шар тоже неплох. Во-первых, там речь чуток на нашу, словенскую, похожа, понять кое-как можно. Во-вторых, нужных товаров полно… Отец рассказывал, раньше там хуже было, а когда я ходить начал, уже полное изобилие… глаза разбегаются… В-третьих, дыра в самом городе открывается… Правда, и опаснее там. Стража ни за что прицепиться может, бумаги требовать, разрешения какие-то… Хорошо еще, если деньгами откупишься, а то и искалечить могут… Зверолюдства там полно… Учения, видать, не знают, линии свои не блюдут… Правда, у нас там тоже есть местные, прикормленные. Эти и деньги меняют, и сами для нас нужный товар берут, по лавкам и базарам можно и не ходить.

Чем-то этот мир мне был подозрительно знаком. Речь, похожая на словенскую. Уличная стража, хватающая людей без регистрации… Ну и зверолюдство, само собой. Куда ж мы без зверолюдства?

– Интересно… – изо всех сил пытаясь выглядеть спокойным, протянул я. – Город-то ихний как называется? Или вам, лазнякам, это без разницы?

– Ох, там название такое, что язык сломаешь, – хмыкнул Душан. – Не то Санипурк, не то Сантитибурк… О! То, что надо. Почти в десятку! Санкт-Петербург! Конечно, лучше бы прямо в Москву, но лучшее, как говаривал папа, враг хорошего. Вот! Вот наконец хоть что-то замаячило! Хоть какая-то цель… Конечно, я понимал – все очень непросто. Когда я еще доберусь до этой дыры? Даже пока не знаю, где она. Сумею ли найти? А если и найду – смогу ли воспользоваться? Это ж, наверное, не по коридорчику пройти, всякие хитрости будут… – Уговорил, – твердо сказал я. – Если сам жив останусь, найду твою захоронку и жене половину передам. Только знаешь, у меня тоже будет одна просьба… – Ну? – напряженно прошептал Душан.

– Ты мне про дыру эту все в подробностях расскажешь. Заинтересовал ты меня… Может, и дело твое продолжу. Сам смотри – всех ваших повязали, наверняка они на Востоке, в рабстве. Ты тут, да вот, сам говоришь, смерть почуял. Дыра-то бесхозная остается. У тебя ребенок растет – а кто ему семейную тайну передаст? Ты жене-то рассказывал?

– Бабам нельзя про такое знать, – мотнул головой Душан. – Лазней только мужики заниматься должны, запрет такой с древних времен. Не нами положено, не нам и трогать… – Ну вот… Если у тебя сын растет, значит, все ему расскажу и покажу, а взрослым станет – все дела передам. Если дочь… Ну, значит, сам займусь… а ей тайно помогать буду. Главное, такая ценная дыра не должна же пропадать, правда?

Кисло мне было во рту от всех этих обещаний. Вранье – оно почему-то всегда бывает кислым.

Война началась двадцать седьмого мая – или, по-здешнему, в пятый день месяца разнотравня.

Под утро пришли разведчики, принесли вести. С рассветом Лукич поставил заставу в ружье.

Ну, вернее, в копье.

– Ну что, ребята, началось, – прохаживаясь перед строем, говорил он будничным голосом. – Идет орда, здесь, возможно, к полудню появятся, много если к вечеру. У степных новый боевой хан Сагайдыбатыр. Объединил под свою руку пять кочевий. Тысяч восемь у него, и это только всадники-мужчины, а если с ихними бабами и ребятишками считать… В других кочевьях тоже неспокойно… Соседние крепости уже знают, и в Камышпыль гонцы поскакали, завтра, думаю, большая рать подойдет. Но до этого времени надо продержаться… Если степняки силы свои в кулак соберут и потоком хлынут на нас – то, может, и удержим учеными придумками.

Если же рассредоточатся по степи, малыми группами на запад пробиваться станут, дело плохо. Тогда только сила на силу, а и малые их группы нас многократно больше. Помните, наша задача – их задержать тут до подхода камышпыльской рати. Не сможем, прорвутся они вовнутрь, пожгут села, возьмут полон – нам всем будет несмываемый позор, из-за нас народная линия вниз прогнется. Десятники, поставьте людей, как уговорено… А погода стояла великолепная. На небе ни облачка, но жара еще не совсем летняя, не одуряющая. По моим ощущениям, градусов двадцать пять. Тут бы одеяло расстелить, раздеться и принимать солнечные ванны. Холодное пиво приветствуется. Слабый ветерок травы колышет, они еще молодые, еще пахнут пряно и таинственно. Не удивлюсь, если тут у них и дикая конопля растет.

Но вместо того чтобы раздеться до плавок, пришлось одеться по-боевому. Это значит, кожаный доспех, кольчужный шлем, за спину овальный щит, на пояс – короткую саблю для пешего боя. Ни копий, ни луков почему-то брать не велели.

– Лукич нам особую задачу поручил, – сказал Костя, собрав десяток во дворе. – Обеспечить работу ученых штучек… Дело непростое, штучки и отказать могут в любой миг. Значит, надо их охранять, пока снова не задуют. Может, и рубиловка будет.

Нам троим – мне, Душану и тихому пареньку Авдию – выпало ставить звучару. Название показалось мне смешным, но весь юмор моментально из меня вылетел, едва я увидел, что нам предстоит.

Две здоровые, почти в человеческий рост, деревянные катушки, на которые накручена тончайшая нить… Или нет, скорее проволока… а может, струна. Я так и не понял, из чего она сделана.

Катушки предстояло поставить в степи, примерно в километре от западных ворот, откатив друг от друга на максимальное расстояние. Так, чтобы струна полностью размоталась.

– Зачем это? – недоуменно спросил я.

– Увидишь, – ответил Костя. – И услышишь. Значит, так. Из вас троих только Душан знает, как с этой штукой обращаться. Он вас и обучит. А мне разъяснять некогда.

Такие же катушки другая тройка ставила чуть севернее. Остальные четверо, бойцы со стажем, получили особое задание – когда конная лава пронесется, изловить любого степняка.

Обязательно живым и обязательно не пустив ему крови.

– Ой, тяжелое дело, – прокомментировал Душан, когда мы, пыхтя от натуги, выкатили катушки за ворота. Весу в каждой, по-моему, было килограммов двести.

– Да уж, – я изо всех сил налегал плечом на чудовищное колесо, остро пахнувшее сосновой смолой. – Что ж это за дура здоровенная?

– Да не у нас тяжелое, – усмехнулся Душан. – Звучару ставить невелика хитрость. Да и управляться с ней. А вот которые степняка словить должны… – Что, так сложно поймать? – удивился я.

– Поймать несложно, – объяснил Душан. – Сложно не поранить… Но самое тяжкое потом… ритуал очень хитрый, в одном месте ошибешься – и считай, все зря. По новой уже не успеешь, орда слишком удалится, а на большом расстоянии оно плохо действует. Нам бы настоящего боевого волхва… да слишком жирно будет – в каждую пограничную крепость такого мастера ставить… В большой рати, конечно, они есть. А у нас по такому делу только Лукич мастак, да еще Костик на подхвате… – Ничего не понял, – мрачно сказал я. Проклятая катушка ползла со скоростью быстроходной улитки, а лицо мое заливал пот. Душан покрепче, он свою рядом катил без таких жутких усилий, но тоже по нему было видно: не на прогулку вышел. Авдий подбегал то к одному, то к другому, наваливался своим мелким весом. Типа помогал.

– Не понял, и ладно, – сквозь зубы проворчал Душан. – Оно и без твоего понимания сработает. Ты давай катушку тяни… До полудня надо и поставить, и наладить.

Приходилось верить ему на слово.

Катушка кое-как катилась, солнце жарило, кузнечики звенели, и только этот звон растворял тишину. Казалось невероятным, что всего несколько часов спустя здесь вспыхнет битва. Да и не хотелось мне о битве думать. Лишь бы уцелеть… а самое главное будет потом… служба, учения, набеги, недосып… И так десять лет. Ужас! Неужели нельзя как-то раньше?



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.