авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«Виталий Каплан Последнее звено Виталий Каплан Последнее звено ГЛАВА ПЕРВАЯ Не без добрых людей 1 Такой пакости я от Фролова не ждал. Конечно, говорили о ...»

-- [ Страница 6 ] --

Комиссоваться типа, по состоянию здоровья… Мысли были глупые, я сам это понимал. Тут или здоровье у меня будет, либо не будет ни меня, ни здоровья. Так что в ближайшие годы не судьба посетить мне солнечный Крым, гостеприимный город Корсунь, южный форпост словенских земель. Не судьба мне нанять там какую-нибудь фелуку или шаланду, найти по приметам крохотный, сто на сто метров, скалистый островок… Мучила меня и та мысль, что не обо всем еще я успел порасспросить Душана. Не очень-то много было у нас случаев поговорить наедине, а при всех не станешь ведь уточнять подробности дыркохождения. Вот только вчера он мне поведал, что, оказывается, если входишь туда в новолуние, то попадаешь только в плохой шар, в полнолуние тоже не очень, до Питера ползти по дыре два дня… а опасности перехода прямо пропорциональны времени. Это я успел узнать… а сколько не успел? Если сегодня его убьют… Очень бы не хотелось, но все возможно… Тогда я остаюсь наедине с дырой, как пожилая тетенька-бухгалтер, которой велели осваивать на компьютере программу «1С». Как бы в результате не войти в Питер семидесятилетним дедушкой… Люди же годами учатся лазне, а я, ламер, взял пару устных уроков и надеюсь дуром прорваться… – Не отставай! – развернулся ко мне Душан. – Спишь, что ли? Авдюха, да помоги же ты ему… Забавно, подумалось мне, он ведь сейчас точно так же заинтересован в моей жизни, как и я в его. Одному уроки лазни нужны, другому – чтобы с его гражданской женой поделились захоронкой. Надо бы нам сегодня не столько о катушках, сколько друг о друге заботиться.

Но Душана сейчас, похоже, интересовали именно катушки.

Прошло не менее трех часов, когда мы наконец разместили звучару как надо. Тончайшая проволока натянулась между катушками на высоте полутора метров. Она едва виднелась над травой – та поднималась выше пояса, а были в степи и настоящие травяные джунгли, где стебли превосходили человеческий рост.

– Вот что, парни, – Душан стер пот со лба. – Времени у нас немного, потому слушайте внимательно, не перебивайте, вопросы все потом. Звучару мы растянули, теперь надо заставить ее работать. Это не шибко сложно. Просто по середине катушки надо отбивать ритм. Лучше вот этим, – извлек он из-за пазухи две толстые, сантиметров тридцати длиной деревянные палки, – но на худой конец и ладонь сойдет. Ритм такой. Раз-два-три – и-и раз, и-и два. Раз-два-три – и-и раз, и-и два. – Он для наглядности притопнул ногой. – Только начинать стук нужно по команде, одновременно. Вы отходите к катушкам, Андрюха здесь остается, Авдюха к той бежит. Как услышите сигнал, – он помахал перед нашими лицами коротенькой дудкой, – так и начинаете стучать. Одновременно. Чтоб ритм соблюдался. Вот, еще раз показываю. Ну-ка, Андрюха, изобрази. Хорош! Тебе б не на катушке, тебе бы на барабане стучать. Теперь ты, Авдюха. Ладно, на первый раз сойдет. Ну а самое главное – от катушки своей ни на шаг. Налетят степняки – рубитесь до последнего. Нельзя, чтобы они струну порвали. А я, – он улыбнулся, – между вами на подхвате буду. Туда-сюда бегать, помогать… Стучать перестаете, только когда снова мою дудку услышите. Ну, вроде все.

И мы с бледным Авдием разошлись по позициям. То есть я-то остался здесь, а вот ему пришлось тащиться примерно на километр.

Я уселся на траву, прислонился к теплой деревянной боковине. Наконец-то отдых… Могли бы и колеса какие-нибудь соорудить. Не дотумкала здешняя техническая мысль? А если бы еще резиновые шины… и моторчик… и встроенный холодильник для пива… музыкальный центр, само собой… и чтобы крутились «Бивни мамонта»… тра-та-та-та-тара-тара-та-там… В реальность меня вернула увесистая затрещина.

– Дрыхнешь, остолоп? – Душан, казалось, готов был меня удушить. – Нашел время! На солнце взгляни! Полдень уже вот-вот, боевая готовность. Смерть свою проспишь, балда.

Это он прав… Я даже на рукоприкладство обижаться не стал.

– Смотри у меня! – И бывший лазняк умчался проверять Авдия.

Наверное, я должен был чувствовать страх перед боем… или, наоборот, возбуждение. Прилив адреналина, то-се… Но не было совершенно ничего. Степняки, вторжение, конная лава – это что-то такое умственное. Это где-то далеко и никакого отношения не имеет ко мне, к запахам трав, к заунывному звону кузнечиков, к белому солнечному блину в выцветшей синеве… …На сей раз затрещины не потребовалось – я сам услышал стук копыт. Кто-то конный мчался к нам сквозь травяные дебри. И вроде бы пока в единственном числе.

– Вестовой это, – не пойми откуда возник Душан. – Готовься. Сейчас, должно быть, начнем.

И верно. Не прошло и пяти минут, как наш старший обменялся информацией со всадником – и раздались пронзительные звуки его дудки. Ничего музыкального в них не было, но уж в чем в чем, а в громкости не откажешь. Такая дудка и мертвого поднимет… например, князя-боярина Лыбина. Хорош зомби получился бы… и натравить его на орду – всех порвет… Ладно, без чешуи. Тупо исполняем боевую задачу. Я начал стучать палочкой по ближайшему боку катушки. Ритм простейший. Вальсок. Три восьмушки – две четверти с точкой.

Минут через пять мне это надоело. Что толку с этих маломузыкальных упражнений? Вообще, какая-то бессмыслица – катушки, проволока… В чем эффект? Как оно может навредить атакующим?

– Стучи-стучи, – подбежал ко мне Душан. – Скоро уже волна пойдет. Главное, не останавливайся и не бойся ничего, так надо.

…Я даже не понял, что услышал раньше – топот копыт или звук струны. Просто в какой-то момент вдруг осознал, что, кроме звона кузнечиков, есть и что-то еще. Какой-то далекий мерный гул… то ли лязг пролетающей электрички, то ли тарахтение завязшего в глине трактора. Хотя какие здесь трактора… Но тракторно-электричковый звук накатывался издали. А вблизи – вблизи было что-то иное.

Может, даже и не звук. Что-то большее, чем звук, – я чувствовал его не только ушами, но и кожей спины, и пальцами ног… и даже зубы заныли, мои идеально здоровые, незнакомые с бормашиной зубы… Продолжая колотить палкой по катушке, я попытался разглядеть струну. И не увидел. Вместо черной, в миллиметр толщиной проволоки – просто едва различимое дрожание воздуха, зыбкая рябь. Это что же, от нашего с Авдием стука она в такой резонанс вошла? И толку с ее резонанса?

Чуть позже я увидел степняков. Где-то далеко, у горизонта, – темная дымка. Полное ощущение, будто там сосновый лес, полный грибов и ягод.

Еще несколько минут – и стало очевидным: лес далеко не сосновый и все его грибочки с ягодками более чем ядовиты.

Волна степняков летела на нас. Пока еще неразличимы были их фигуры, пока это еще была однородная масса – но она все более ускорялась, в тракторном тарахтении отчетливо прорезались чьи-то визги, конское ржание, дробный перестук копыт.

Вот тут-то наконец и пришел страх – как опоздавший на день рождения гость, когда почти все вино выпито, доеден торт и остались только какие-то жалкие ошметки от прежней закусочной роскоши. Но моему страху вполне хватило и этого. Липким студнем он скопился в желудке и тянул оттуда тонкие щупальца к мозгу и к сердцу. Только упорный, на автомате стук по катушке удерживал меня от настоящей паники.

Степняков, казалось, миллионы. Между мною и передним их краем – километра три, не больше.

Минут через десять будут здесь. Просто проедутся по мне, сминая в кровавую кашу, и даже не заметят. Правда, между мною и ими черным зубом торчит крепость, но одним зубом такую орду не сгрызешь… Да они и штурмовать не станут, зачем это им? Обскачут справа и слева – и, вновь сомкнувшись в единый клин, ударят прямо по мне.

Три восьмых, две четверти с точкой… И что толку? Как это спасет? Вот уже можно различить отдельных всадников… на лезвиях копий и сабель резвятся синеватые солнечные зайчики… А потом, тоже как-то незаметно, началось. Когда степняки стали огибать крепость, когда уже можно было различить их гортанные крики – что-то изменилось. Они приближались все с той же скоростью – но кони ржали уже как-то иначе. И всадники тоже кричали в какой-то иной тональности. Вот двое, точно не видя друг друга, столкнулись, один из них вылетел из седла, и осиротевший конь заметался, полетел куда глаза глядят… а глядели они почему-то на восток, откуда и катилась орда. Естественно, опять врезался в своих, опять кого-то сшиб. Кое-кто из степняков начал разворачивать коней, но задние напирали, и скоро образовалась куча-мала… А потом сталь лязгнула о сталь.

Да они же друг с другом рубятся, внезапно понял я. Они уже не различают, где свои, где чужие.

– Стучи! – черной молнии подобный, мелькнул передо мною Душан. – Волна слабнет, а задние все равно сквозь этих пройдут.

Я стучал. Страх ничуть не уменьшился, по-прежнему поганил все мои внутренности.

А конный строй степняков между тем сломался. Они еще приближались, но теперь это была беспорядочная толпа, какое-то истеричное броуновское движение. Ну прямо как в стихах, подумал я, сын учительницы литературы… Смешались в кучу кони, люди… Из ворот крепости вылетел небольшой отряд конницы – всадников двадцать, как мне показалось. С копьями наперевес они помчались к этому коннолюдскому месиву, ударили копьями и, не выдирая их из пронзенных тел, тут же заработали саблями. Длинными и не такими кривыми, как у меня на поясе… специально для конного боя. Один в один – казачьи шашки… Но что могут двадцать человек, если перед ними – многие тысячи? Да и не все степняки сошли с ума от непонятного ужаса. Вот кто-то уже выбирается из общей месиловки, обходит наших с боков… вот и тренькнули луки, и двоих атакующих сбросило с коней.

А потом из моря степняков вытекло несколько рек, те разбились на ручьи… и полились как раз в нашу сторону.

– Держись! – вынырнул из травы Душан. – Сейчас самое трудное "начнется. Волна слабеет… и близко слишком.

Я продолжал стучать – уже не очень понимая зачем. Просто въевшийся в мозги ритм не давал остановиться.

Ручьи степняков между тем распались на отдельные капли. И капли эти, в темных халатах и островерхих войлочных шапках, принялись рыскать в траве. Прямо как тараканы в поисках жратвы повкуснее.

Я как-то сразу понял, что самая вкусная для них жратва – это мы с нашими катушками.

Перехватил палку в левую руку, правой сжал саблю… А, бесполезно. Ну, если повезет, одного порублю… остальные все равно сомнут. Да и повезет ли… Это тебе не Агафон с Прокопием… это настоящие бойцы… Вновь появился Душан. Страшный, лицо совсем темное, глаза на выкате, обнаженный клинок в руке.

– Кончилась волна! – отчаянно крикнул он. – Кажись, Авдия прибили, не слышно его. Я туда, а ты стучи… Вдруг с одной стороны и сработает… Ну как же, сработает. Меня вдруг осенило: струна колебалась только оттого, что мы с Авдием выбивали единый ритм и умудрялись делать это синхронно. Теперь, когда по второй катушке никто не стучит, все уже бессмысленно. Можно бросить бесполезную барабанную палку и бежать в травы. Или просто упасть на живот, закрыть голову руками – и будь что будет… То есть ничего не будет. Ни Корсуни, ни острова, ни душановской дыры, ведущей в хороший город Санкт-Петербург. Стучи не стучи, беги не беги – все уже без толку. Первый бой – он же и последний. Да, преподнесла моя несуществующая линия сюрприз… в те самые сорок процентов и попал, о которых говорил Лукич.

А если все бесполезно – то зачем валяться? Умирать так с музыкой. Не с этим примитивным ритмом, для первоклашек в музыкалке. А вот как вам удар наших бивень… то есть бивней?

Даром, что ли, топтался мамонт на наших с Колянам ушах? Пускай я идиот, пускай у меня сорвало крышу, но я это изображу… Да, знаю – нелепо, смешно, безрассудно. А уж безумно-то как. Но получите – съезд сорванных крыш.

Я как припадочный лупил палкой по катушке, выбивал из мертвого куска дерева настоящий рок-н-ролл. Вы думали, здесь он еще мертв? Хрена! Здесь он уже нет!

Не заметил я ни коня, грудью, как ледокол в Баренцевом море, раздвинувшего траву, ни хищного блеска сабли, звякнувшей о мою кольчужную шапочку. И уж тем более не услышал свиста стрелы, не пойми откуда взявшейся. Просто под многотонной конской тушей стало темно и жарко. А потом вообще ничего не стало.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Частные уроки – Ну, как ты? Оклемался чуток? Ходить-то можешь?

Надо же, какой я удостоен чести – сам Лукич в казарму явился. Типа проведать героя… медаль нацепить… или, наоборот, взыскание вынести за неточное выполнение приказа… Десятник Костя стоял чуть позади и виновато улыбался, баюкая правой рукой забинтованную ладонь левой.

– Что лекарь сказал? – повернулся к нему Лукич.

– Жить будет, сказал, – негромко сообщил Костя. – Кости целы. По мозгам, конечно, ему сильно попало… Месяц, сказал, беречься надо… от учений пока воздержаться, разве что лук… а ни сабельного боя, ни кулачного не надо… – Сам вижу, что не надо, – проворчал Лукич. – Ну, встать-то сможешь?

Я смог. Не так уж это и трудно оказалось, хотя перед глазами переливалось какое-то марево, не давало ни на чем сфокусировать взгляд.

– А степняков разбили? – Я сам удивился своему голосу. Будто сквозь тряпку какую-то доносится.

– Вчера еще, – вздохнул Лукич. – Вчера из Камышпыля рать подошла, как раз и встретила орду… Дальше-то уж все просто… Погнали назад. Через недельку-друтую надо ждать посланцев от Сагайды-батыра с данью извинительной… – Это как? – не понял я.

– Ну, овец там, коней, собак пастушеских… ценятся эти собачки… многие бояре большие деньги за них дают. То есть как бы извиняется хан за набег. Злой дух попутал… Так принято.

– Принято нападать, а потом извиняться?

– Да, таков степной обычай. Виноват тот, кто слабее. Набежал, погнали тебя, получил по шее – значит, ты не прав, значит, извиняться надо. Вот если б он нас побил, если б до Камышпыля дошел и с добычей назад вернулся – тогда, конечно, извиняться не за что. Тогда он в своем праве… Я сделал шаг, другой. Вроде бы тело слушается.

– А было так, что доходили?

– При мне нет, – пожал плечами Лукич. – А я тут, в «Белом клыке», уже пятнадцать лет сижу, а до того на Каме служил. В прошлом веке разве что было… – Так чего же они? – Я замялся. Слово «мазохист» Лукич не понял бы. А как еще назвать гордых детей степи?

– Эх, Андрюха, молодой ты. Не понимаешь их законов. Они ж о линиях не заботятся. Они о чести пекутся. Что это за хан, если он на закат не ходил словен на пику брать? Такого хана засмеют, такого больше не выберут вести орду в настоящие войны против джуань жужженей разных, против меркитов, хунцев… То же верно и для простых степняков. Если он в поход не сходил, за него в жены никого не отдадут, он мальчишкой считается… О как! «В настоящие войны». Это, значит, ненастоящая? Такой, значит, степной спорт? Не вторжение, а одни лишь понты?

– Наших-то сколько легло? – глухо спросил я.

– Двадцать три человека, – виновато сказал Лукич. Был в этой картине какой-то сюр:

комендант крепости отчитывается о потерях простому солдату. – Прошлым летом больше было… – А Душан? – тут же вырвалось у меня.

– Жив Душан, и ни царапинки у него, – ответил за Лукича Костя. – А вот Авдюха пропал… Видать, уволокли его на аркане… если жив, может, степные выкуп за него дадут. А Каллистратика порубили насмерть, Явору ладонь правую отсекли, Фотька без глаза остался… – Ты вот что, Андрюха, – сказал Лукич. – Если ходить можешь, то пойдем-ка… Там с тобой поговорить хотят… Меня это известие не обрадовало. Более того, зябким холодком повеяло – плевать, что в казарме духота. Кто хочет со мной говорить? Ради кого начальник крепости лично побежит за контуженым солдатом? Интересно, Уголовный Приказ или Ученый Сыск?

Идти пришлось далеко – в кабинет Лукича, на третьем, верхнем этаже. Голова побаливала, слегка тошнило, но все это были семечки по сравнению с главным. С тем, что я пойман.

Мышеловка мягонько, без лишнего лязга захлопнулась.

– Вот, – суетливо сказал Лукич. – Это он и есть, тот самый боец Андрюха.

– Ну, здравствуй, Андрей, – поднялся мне навстречу высокий темноволосый мужчина. На вид ему было примерно тридцать, и не было на нем ни синего приказного кафтана, ни лазоревого сыскного балахона. Одежда не изысканная, но добротная, у пояса – ни сабли, ни кинжала, и из всех знаков отличия – только охватывающая лоб узкая лиловая повязка. Знать бы еще, кому такие положены… Он подошел вплотную, протянул ладонь – и я растерянно ее пожал. Рука у незнакомца оказалась крепкой.

– Меня зовут Арсений Евтихиевич, – представился он. – Но можно и просто Арсений. Не такой уж я и старый.

– Я отойду, – вклинился Лукич, – у меня дел по горло. Такую ораву разместить… и со степи торговцы подъехали уже за рабами… Вы уж сами, без меня.

И немедленно вышел.

– Да ты садись, Андрей, чего мнешься? – подавая пример, таинственный собеседник плюхнулся задом на скамью. – Давай для начала я о себе пару слов скажу, а то ты, по-моему, глядишь на меня как на ожившего мертвеца. Шутка.

– На мертвеца вы не очень похожи, – вежливо заметил я.

– А вот мои ученики думают иначе, – чуть изогнул он губы. – Придумали мне кличку Упырь и полагают, что я не знаю… Итак, зовут меня Арсений Евтихиевич Фролов, я заведую кафедрой прикладной линиединамики в александропольской панэписте. А поскольку наши разработки используются в войсках Круга, то вот мне приходится периодически ездить и проверять, как оно работает… Вот ведь блин! Доцент Фролов! Ну, приплыли! Чего угодно я ожидал – допроса, пыток, заточения, – только не встречи с человеком науки. Пускай и здешней. Так и Фролов этот не какой-нибудь доцент, а бери выше – целый завкафедрой. Подумать только – Фролов! Да, судьба умеет шутить. Сперва подсунула мне Толяна с лицом юного Коляна, теперь вот – университетского препода с той же фамилией.

– Александрополь – это где? – ляпнул я просто чтобы не молчать.

– Это на севере, – не моргнув глазом ответил Фролов. – Значительно севернее Кучеполя.

Может, приходилось слышать такое название – Ладожское озеро? Ну вот, на берегу этого озера наш город и располагается. Основан восемьсот лет назад новгородским князем Александром.

Он говорил – точно лекцию читал. Знакомая, ох знакомая интонация… Интересно, а этот – берет конвертики? Или ему гривны в мешочках носят?

– Понятно, – кивнул я. – Наука, все такое, линии, Учение. Мне господин мой Дмитрий Георгиевич про Учение рассказывал. Мол, ученые – это люди почтенные, без них мы бы линию свою не ведали… Я специально строил дурачка… вернее, не дурачка, а бывшего холопа, поднаторевшего в скобяной торговле и только по глупой случайности попавшего в армию. Не хотелось мне что то ни в преждепамятной хворобе сознаваться, ни в беседах с Буней за сбитеньком. Мало ли… Где наука, там, может, и Ученый Сыск шарится.

– Да-да, – с интересом глядя на меня, отозвался Фролов. – Почтенный Амвросий Лукич мне уже рассказал основные вехи твоей биографии.

Тут, конечно, мне следовало поинтересоваться, что такое биография, но я стормозил. Мутило меня все-таки, и голову ломило. Попасть под лошадь – это вам не хухры-мухры. Это только товарищ Бендер отделался легким испугом. А я – тяжелым.

– Тебе, наверное, интересно, зачем мне понадобилось с тобой встретиться? – участливо спросил Арсений Евтихиевич. – Я понимаю, конечно, ты еще в себя не пришел после ранения, но мне уже сегодня надо уезжать из «Белого клыка». Другого времени не будет. Так вот, я сразу спрошу о главном. Ты помнишь, что именно выстукивал по звучаре? Ну, в самом конце, уже когда пропал твой товарищ Авдий?

Вот ему что надо!

Правильнее всего, видимо, было бы сослаться на контузию – мол, ничего не помню, что варварская сабля не отбила, то варварская лошадь отдавила. Но он, похоже, мужик приставучий, станет допытываться, а попробуй вспомнить, а сосредоточься… а постарайся… Прямо как наш препод по культурологии, вытягивающий троечников на четверку.

И я удовлетворил ученое любопытство. С каменным выражением лица (надеюсь, оно и впрямь было каменным) простучал ладонью по скамье «Съезд сорванных крыш».

Фролов слушал внимательно и, когда я закончил, долго молчал. Потом велел повторить.

– Вот как… Очень интересно. Дай-ка я сам попробую. Так?

Способности у него, несомненно, имелись, но запомнить сложный ритм с двух раз мог бы только гений. Гением мой собеседник не был. Пришлось несколько раз поправить, пока наконец у него не вышло более-менее сносно.

– Где ты узнал этот ритм? – он буквально сверлил меня глазами.

– Да так, – пожал я плечами. – Сам придумал, со скуки. Холопу, знаете ли, часто приходится скучать… – Ну да, ну да, – хмыкнул Фролов. – Бывает, конечно. Да ты хоть знаешь, что ты со звучарой сделал?

Он вскочил со скамьи, стал мерить шагами горницу.

– А что? – неуклюже изобразил я испуг. – Сломал, да?

– А то, – не мигая, уставился он на меня. – Заработала звучара даже без второй катушки. И волна такая пошла, что степняки умирали со смеху. Некоторые – в буквальном смысле слова.

Не выдерживало сердце. У коней – никакой реакции, а вот люди… Они ничего уже не замечали – скачут ли, стоят ли на месте. Их можно было резать, душить, вязать и тащить. Им это все было неинтересно. Они, понимаешь, ржали. Будь у вас в крепости больше воинов, вы бы всех степняков повязали их же собственными арканами. Но силы, конечно, несоизмеримы. К тому же ты не слишком долго и стучал, один степняк все-таки доскакал до тебя… ему просто повезло, он успел отделиться от остальных еще до того, как звучара запела по-новому.

– И что дальше было?

– Смотря с кем. Если с тобой – тебе просто неслыханно повезло. Твоя линия в этот момент прыгнула вверх настолько… мне даже страшно за тебя. Если этот скачок не вызван прежними страданиями… тогда тебе за него расплачиваться либо долго, либо страшно… В общем, кто-то подстрелил этого воина. Совершенно непонятно – кто, откуда. Стрелу потом нашли. Стрела вроде как у степных, вошла воину под ухо – значит, снизу били, из травы. Только вот откуда там взялся лучник? Не будь его, лежал бы ты распоротыми кишками к солнышку… – А что с остальными? Ну, вообще?

– Степняки какое-то время спустя пришли в себя. И продолжили движение в глубь наших земель. Правда, примерно пятую часть вашей заставе удалось выбить. Но это и не особо важно, какова доля… Важно другое – ваш Амвросий Лукич успел закончить ритуал связывания… Поэтому прорвавшуюся орду стали преследовать всяческие напасти. Кони теряли подковы, сбивали ноги, какие-то группы степняков заблудились… Представь, степняки заблудились в степи! Колодец на пути оказался пересохшим, а ведь весной дождей было достаточно. Ночью они не спали, мучились всякими страхами… Люди из разных кочевий поссорились, началась поножовщина… Хан, я слышал, ничего не смог со своими наложницами… а для степняка нет большего позора. Одним словом, когда навстречу им вышла наша рать, орда уже превратилась в перепуганное людское стадо. По сути, даже и боя не было. Кого не захватили в плен – те удрали восвояси. Летнее вторжение кончилось.

– Во как! – я едва удержался, чтобы не присвистнуть. – А что такое ритуал связывания?

– Думаешь, это так легко объяснить в двух словах? – прищурился Арсений Евтихиевич. – Тут много слов потребуется. У тебя пока даже нет базы понятий… – Базы чего?

– Рад, что термин «база» тебе объяснять не надо, – усмехнулся он. – Андрей, ты догадываешься, что я решил встретиться с тобой не только для того, чтобы выучить новый ритм для звучары? У меня более серьезное предложение.

Он помолчал, пристально взглянул мне в глаза. Да, такого могут обзывать Упырем, понял вдруг я. Такому на халяву экзамен не сдашь, конвертики не помогут.

– Что за предложение? – я не выдержал первым.

– Андрей, как я знаю, тебя приняли в крепостные бойцы на десять лет. Я верю, что из тебя получится неплохой воин. Но воином больше, воином меньше – для княжества это не столь важно. А вот что ты человек очень способный – для меня несомненно. Я имею в виду, конечно, не способность махать саблей. У тебя есть ум – что бывает не так уж часто, и есть творческое мышление – что встречается крайне редко. Тебе учиться надо, Андрей.

Получать высшее образование. Ты можешь достигнуть куда большего положения, чем воин… не говоря уже о холопском состоянии. В общем, я предлагаю тебе поехать со мной. В Александрополь. За лето я надеюсь подготовить тебя к поступлению на первую стадию нашей панэписты… Мне говорили, что ты знаешь грамоту… Это многое упрощает… Да, это был вкусный пряник. Может быть, даже и неотравленный. Да это же вообще – единственный шанс вырваться отсюда, избавиться от десятилетнего срока. Главное – вырваться. А там уж разберусь, как попасть на малоизвестный островок в Черном море… – А что скажет Амвросий Лукич? – осторожно спросил я.

– Скажет: «Воля ваша, Арсений Евтихиевич», – усмехнулся Фролов. – У меня есть полномочия забирать рядовых воинов. «Для содействия внедрению научных разработок в дело обороноспособности», – весело протянул он. – Не умеют, Андрюша, наши чиновники ни писать человеческим языком, ни говорить.

Наши тоже, мог бы я ему сказать. Но только вежливо кивнул.

Так вышло, что в Питере я был всего один раз, после шестого класса. На недельку съездили с папой. Ну, понятно, музеи, Эрмитаж, Петропавловка, все такое – но больше музеев и дворцов мне запомнились белые ночи. На расстоянии шестисот пятидесяти километров от мамы папа забыл о педагогике, послал подальше режим дня – и мы гуляли целую ночь, до рассвета.

В Москве такого нет и быть не может – этого вечного заката, когда полночь ничем не отличается от раннего, теплого и светлого вечера.

Вот и здесь было то же самое. Тот же лимонно-апельсиновый закат с примесью черничного джема. Тот же мягкий, совсем не вечерний воздух, те же переливы красок.

Да, я понимал – географическое совпадение не абсолютно точное, Ладожское озеро – это все таки не Финский залив, а Александрополь – не Санкт-Петербург. Разница, наверное, километров в пятьдесят… Иных различий я не замечал. Конечно, если говорить о природе.

Правда, комарья тут заметно больше.

А город… Нет, это, конечно, и близко не лежало с Питером. Да, прямые широкие улицы, дощатые тротуары, да – немало кирпичных домов. Но никаких тебе дворцов, статуй, лепнины… Не блестит в лучах незаходящего солнца Адмиралтейская игла… Нет никаких мостов. И вообще от Кучеполя особо не отличается. Может, не столь шумно? Но так мы и въехали уже вечером, а вернее, как раз в белую ночь. Пятнадцатое июня. У нас там, в Питере, сейчас толпами бродят туристы, школьники, студенты… Там – смех, музыка, пиво «Балтика»… Здесь – закрытые ставни, редко-редко увидишь освещенное окно. Стекла – предмет роскоши, а роскошь немногие себе позволяют. Не только в деньгах дело – в линии. За роскошь придется платить неприятностями. Здесь ли, в другом ли шаре – а придется.

Арсений платить не боялся. Все окна его большой квартиры на втором этаже были застеклены.

А одно, в столовой, – не обычное стекло, а витраж. Картинка со смыслом – маленькая девочка прыгает, пытаясь поймать голубой шар. То ли мяч, то ли надувной глобус. А тот уносится в серое, пасмурное небо, и сразу понятно: не поймает, не догонит, ветер сильнее.

– Заметил? – кивнул Арсений. – Редкая вещь. Искусника найти очень непросто. Это ж не скучные орнаменты малевать… Тут надо душу вкладывать, а кто ж рискнет линией?

– Дорого заплатили?

– Прилично, – Фролов улыбнулся. – Но я могу себе это позволить. Должно же быть в жизни хоть что-то яркое?

Надо было понимать, что все остальное у него – серое и тусклое.

Но у завкафедрой в квартире было кое-что поярче витража.

– Вот, знакомься, – сказал он, едва мы вошли. – Это Елена, моя младшая сестра. А это Андрей, будущий ученик нашей панэписты. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Вот из-за такой Елены, видимо, и заварилась разборка греков с троянцами. Тонкие формы, медно-каштановые волосы, серые с зеленым отливом глаза – это еще ладно, это встречается.

Но странный свет, льющийся, казалось, у нее изнутри… Что-то сидело в ней такое… Я не мог подобрать слова. Высокое? Глубокое? Далекое? Все не то, все лишь оттенки, частности… – Здравствуйте, Андрей, – она слегка улыбнулась. – Сейчас будем сбитень с вареньем пить.

Вы какое предпочитаете? Малиновое, черничное? А хотите из морошки? Вы там, в южных землях, наверное, такое и не пробовали?

Нет, разумеется, и речи не могло быть о какой-то там любви с первого взгляда. Я когда читал про такое в книгах, всегда ухмылялся. По-моему, вообще не бывает. Во всяком случае, примеров таких не знаю из реальной жизни. Но сейчас я отчетливо понял: если и возможна такая, с первого взгляда, то только в нее, в эту Леночку Фролову. Взгляд, конечно, будет чей-нибудь… но не мой. Мне на глупости отвлекаться некогда, меня мой остров ждет… – Ты, Андрей, пока отдыхай, – сказал Арсений, намазывая черничное варенье на хлеб, – а завтра мы с тобой в панэписту сходим. Посмотришь, что это такое и какие зубы нужны, чтобы грызть кремень Учения.

Когда мы ехали, я пребывал в полной уверенности, что у завкафедрой Фролова – боярская усадьба вроде волковской, хозяйство, скотина, холопы… Оказалось – ничего подобного.

– Начнем с того, что я не боярского звания, – с легкой улыбкой объяснил он. – Мой отец служил в Разрядном Приказе в Киеве. А дед был купцом, продавал пушнину эллинским торговцам. Так что боярство я не заслужил… Для получения боярства надо иметь три поколения образованных. Мои внуки могли бы… только вот у меня не будет. Разве что у сестры… – А что так? – недоуменно спросил я.

– Ты разве не знаешь? – прищурился он. – Еще со времен великого Аринаки ученым запрещено вступать в брак. Семейные хлопоты, мол, искривляют линию мыслителя.

– Почему искривляют? – удивился я.

– Потому что так решил Аринака, – сухо ответил Фролов. – Вот скажи, кто я такой, чтобы спорить с Аринакой?

Я бы лично поспорил, но где Аринака, а где я? В общем, не позавидуешь Арсению Евтихиевичу. Тут у них прямо как у католических попов.

– А вторая причина, – как ни в чем не бывало продолжил он, – мне не нужно все это хозяйство, куры, утки, коровы. Мне не нужен огромный дом, в котором на меня приходится пара комнаток, а остальное – на холопов. Наконец, мне совершенно не нужны холопы. У нас есть приходящая служанка – постирать, помыть полы… А с готовкой и Лена прекрасно справляется. Денег нам хватает, ну зачем мы будем покупать каких-то людей, привязывать их к своей линии, выстраивать их существование? Нет, я не спорю, дело нужное, так пускай им занимаются другие люди, имеющие к тому природную склонность.

«Вроде князя-боярина Лыбина», – чуть не сказал я. Впрочем, был ведь и другой боярин – Волков. Где-то он сейчас… Прозябает, бедняга, в костромской глуши. Не будь у меня цели всеми правдами и неправдами вернуться в свой мир – обязательно бы выбрал время, навестил изгнанника. В конце концов, я ему многим обязан… Пожалуй, не меньше, чем Фролову.

В Александрополь мы с Арсением Евтихиевичем поехали не сразу. Перед этим пришлось поколесить по другим крепостям, где он проверял высокотехнологичное оружие. Вроде той же звучары.

Занятная оказалась штучка. То, что я принимал за примитивные деревянные катушки, было на самом деле сложным устройством, фиг знает на каких принципах работающим. Но работало.

Ритм внешних ударов порождал колебания проволоки – видимо, в инфразвуке… И эта инфразвуковая музычка влияла на психику. Тот простейший ритм, который выстукивали мы с Авдием, порождал, как оказалось, волну ужаса – лошадиного ужаса. Людей задевало уже слабее. А вот кони – тех охватывала паника, они беспорядочно метались, сбрасывали всадников, сталкивались друг с другом… Причем эффект был тем сильнее, чем больше толпа… вернее, табун. Страхом они заражали друг друга. На одиночных всадников действовало слабее… Бедняга Авдий… И я одной ногой стоял там же… Если бы не та стрела… Звучары могли работать и на других ритмах, поражающих уже человеческие мозги. Были ритмы для паники, были для бессознательной, не имеющей никакой явной точки приложения ярости, были для полной апатии – когда закованная в сталь пехота вдруг садится на землю и начинает тихо выть от тоски и потери смысла жизни. Приходи и бери тепленьких.

А вот ритма для истерического смеха еще не было. Я оказался первооткрывателем. Может, стоило оформить патент?

Но звучары – это еще ладно. Тут, по крайней мере, хоть общие принципы понятны.

Воздействие на психику какими-то волнами, колебаниями… ну, допустим. А вот ритуал связывания потряс меня куда сильнее. Тут уже ни физикой, ни биологией не объяснить. Тут просто какая-то чертовщина. И, главное, основанная на всех этих здешних заморочках про линии и Равновесие.

– На самом деле идея довольно простая, – говорил Арсений. – Я тебе уже разъяснял элементарные основы Учения, так что должен понять. Вот есть народ, так?

– Ну, есть, – согласился я, глядя, как расплывается в жаркой дымке линия горизонта, незаметно сливаясь с поблекшей синевой. Неделю уже такой ритм – день в пограничной крепости, потом недолгое путешествие до следующей… Попеременно – то степь, то такие уже привычные мне казармы, площадки для учебного боя, сараи с техникой. Звучары, потравни, мороканки… Странные достижения местной науки… которая здесь, похоже, двинулась совсем иным путем, чем наша. Конечно, здешние прибамбасы по эффективности не могли и сравниться с какой-нибудь заурядной установкой «Град», но ведь и масштабы кровищи тут несоизмеримо меньше. Может, как раз потому и меньше… – А у народа есть линия. Совокупная сумма частных линий. Колебания народной линии влияют на колебания частных, и наоборот. Но вот представь – висит толстый канат. К нему привязаны тоненькие веревочки. Дернешь за канат – веревочки тут же затрясутся. А вот если за маленькую веревочку дернуть, по канату пройдет едва заметное колебание. Вроде все просто, согласен?

– Ну, просто, – кивнул я. Думалось на самом деле о другом. О чувстве юмора, которое, несомненно, есть у судьбы. Вот уж как предчувствовал Душан свою скорую гибель, тайну мне раскрыл – а его и краешком не зацепило. Глядишь, он так и все оставшиеся семь лет срока – свежим огурчиком. Вернется к себе в Крым, достанет нетронутую захоронку. На фига она мне?

И все эти семь лет, наверное, будет страшно жалеть о том, что разоткровенничался со мной.

Что же до меня, то здесь юмор еще тоньше. С одной стороны, предложение господина Фролова – оно из тех, от которых не отказываются. Вкуснейшее предложение. С другой стороны – рвется контакт с Душаном, я лишаюсь живого учебного пособия «Лазня для чайников». И когда доберусь до заветного островка – фиг знает, чем окончится путешествие по дыре. Все равно как в Зону ходить без сталкера – вспомнил я старый фильм.

– А на самом деле все очень непросто, – продолжал лекцию Фролов. – Не забывай, что закон Равновесия действует не на отдельном отрезке… Равновесие народной линии распределено по всему времени существования народа. Но это распределение неравномерное. И значит, кажущееся нарушение будет потом снято мелкими, но продолжительными изменениями.

– Что-то сложновато… – заметил я.

– А линиединамика вообще штука сложная, – иронически прищурился Арсений. – Тогда попробую на пальцах. Вот мой пример с толстым канатом и тонкими веревками. Что нужно сделать, чтобы канат сильно прогнулся, причем не где-нибудь, а в нужной точке? Очень сильно потянуть за одну из веревок, да? – слово «очень» он выделил голосом. – Но тоненькая веревочка просто порвется, если ее дергать со всей дури. Казалось бы, выхода нет. Так?

– Ну, вроде нет, – признал я.

– А на самом деле есть! Дело в том, что и по толстому канату, и по свисающим веревочкам пробегают очень слабенькие и очень быстрые колебания. Такие быстрые, что мы их не замечаем глазом. Мгновенные крошечные подъемы сменяются такими же мгновенными падениями, друг друга уравновешивают, нам кажется, будто линия идеально ровная. Так вот… есть способы… Можно воспользоваться этими тончайшими колебаниями, чтобы сильно раскачать канат. Мы дергаем за тоненькую веревочку в точно выверенном ритме… ее мельчайшие колебания передаются канату, влияют на его мельчайшие… происходит перераспределение… плюсы складываются с плюсами, а минусы с минусами… причем не одновременно. И готово, большой канат резко пошел вниз. Именно там, где нам нужно. А потом плавно пойдет вверх.

Там, где нам уже все равно.

– А что же все-таки получилось с ордой степняков? – забрезжило у меня какое-то смутное понимание. – Про канаты и веревки понятно, а тут какая связь?

– Степняки – народы малые, у них одно кочевье – это один народ. Поэтому когда все племя, вся орда выходит в набег, то перед нами, если вспомнить мой пример, весь канат, а не малая его часть. Значит, воздействуя на одну веревочку – на взятого в плен степняка, можно воздействовать на все кочевье. Мы чего добиваемся? Чтобы орду постигли всяческие неудачи, неприятности… Какие именно, мы заранее знать не можем, но можем оценить степень этих неприятностей. Их вес. И вот мы берем одного кочевника. Обязательно живого и здорового. Совершаем над ним очень сложные действия… то есть тот самый ритуал связывания.

Первая часть ритуала – возбудить в его линии тончайшие колебания удачи и беды, настроить их нужным образом. Это передается по его линии в канат, в линию кочевья. Связь установлена, мы теперь можем менять тонкие колебания каната. Второе, что делаем, – это подвергаем нашего пленника разным неприятным ощущениям… но так, чтобы он все время пребывал в ясном сознании, это обязательно нужно. Его внутреннее переживание беды, несчастья передается кочевью… И со стороны это выглядит так, будто от степняков отвернулась удача.

– Так вы что, пытаете пленных? – вытаращился я на Фролова.

– Можно сказать и так, – Арсений был невозмутим. – Строго говоря, пытка – это когда вытягивают сведения, а нам это не нужно. Однако сходство есть. Стараемся, конечно, без зверолюдства… без вреда для здоровья… Тут ведь не сила боли важна, а какие чувства она в душе порождает. Есть такие мастера, которые человека в отчаянье вгоняют, вообще к его телу не прикасаясь. Но это редкость, это, например, в столичном управлении Ученого Сыска… А в порубежных крепостях все по-простому.

– Но это же подло! – вырвалось у меня.

– Почему? – с живым интересом осведомился завкафедрой. – Разве не лучше пострадать одному человеку? Иначе сотни, тысячи смертей. Тем более человека никто не убивает и не калечит.

Отпускают его потом. Вот смотри, твой бывший начальник Амвросий Лукич совершил этот ритуал… и орда была легко остановлена. А не пойди он на такую, как ты выражаешься, подлость? Что тогда? Степняки прорываются в населенные земли, жгут деревни, насилуют девушек, режут горло старикам, утоняют в рабство детей… А потом их настигают наши войска… и начинается кровавая сеча… Наших бойцов гибнет изрядно, а они – они не возвращаются вовсе… Тебе нравится такой вариант?

Вариант мне, ясное дело, не нравился. Но ритуальные пытки не нравились ничуть не меньше.

Была тут какая-то изощренная гнусь. Какая-то насмешка… что-то лыбинское лыбилось на меня из этих слов – ритуал связывания.

Лукич… Ведь по всему видно – добрый человек. Пусть это слово здесь не в ходу, пусть они тут все оценивают по крутизне линий – но ведь тут есть добрые люди. По внутренней сути добрые. Это ж чувствуется… какими-то… фибрами, что ли? Жабрами? Боярин Волков… Буня… Лукич… тихий парнишка Авдий, с которым мы перекинулись всего-то парой слов… И вот добрый Лукич что-то такое делал со степняком. Тот, растянутый веревками, лежал на полу… или стоял, привязанный к столбу… а добрый Лукич… С Лукичом мы тогда так и не попрощались. Вообще ни с кем – ни с Душаном, ни с Костей, ни с остальными. Арсений Евтихиевич сказал: пора ехать. Времени нет. До заката ему надо быть в крепости «Старый когоч», это верст двадцать. Так что или сейчас, без прощаний, сборов и разговоров, – или вкусный шанс уплывает навсегда. Наверное, таким же голосом Упырь говорит студентам: или вы, юноша, являетесь на пересдачу двадцать третьего, в час дня, – или не пересдаете никому и никогда. И в глазах не просто льдинки – целые айсберги.

Я, конечно, не ожидал увидеть что-то вроде здания МГУ. Шедеврами архитектуры этот мир явно не блистал. Но, честное слово, даже с учетом местной специфики можно было бы соорудить что-то более радующее глаз.

Фактически панэписта была обычным городским районом, с той лишь разницей, что здешние города не обносили крепостными стенами, а александропольский храм науки располагался за чудовищного вида забором. Бревенчатые стены вдвое превосходили человеческий рост, а сверху еще понатыканы были заостренные железные штыри. Ну кто так строит?

– А если гроза? – поинтересовался я. – Не долбанет в эти штуки?

– Они продолжаются внутри стен и уходят глубоко в землю, – пояснил Фролов. – Так что помимо прочего, еще и громоотводами служат.

– А что это за прочее?

Завкафедрой пожал плечами:

– Хотел бы и я знать. Вот когда я впервые увидел эту стену, тринадцать лет назад, тоже спросил, точь-в-точь как ты. И получил ответ, что такова традиция… Что еще великий Аринака распорядился так строить, что есть тут глубокий смысл. И знаешь, я до сих пор этой глубины постичь не могу. Да и что-то плохо верится, будто Аринака давал указания, как строить высшие училища. Первая панэписта появилась в Афинах спустя сто лет после его смерти… Но пойдем, нам много чего нужно успеть.

За могучей стеной оказалось чисто, но скучно. Прямые дорожки, вдоль которых стоят длинные одноэтажные дома, изредка кирпичные, а чаще деревянные. Не как на обычной улице, не вплотную друг к дружке – между ними было как минимум метров двести. Все остальное пространство занято газоном, трава совсем недавно скошена, даже стожки не успели еще убрать.

– Тут живут ученики, у которых в городе нет своего жилья, – пояснил Фролов. – А таких у нас большинство. Вон там дальше, – показал он рукой, – стадион.

Вот уж не думал я, что в этой посконно-домотканой Руси, которая даже и не Русью называется, а Великим княжеством словенским, существуют стадионы. Чего еще ждать?

Вокзалов? Театров? Дискотек?

– А тут уже начинаются учебные здания. Вон там, справа, кафедра общей металогии, чуть дальше – истории Учения, еще правее – моя, прикладной линиединамики. А вот сейчас мы проходим возле самой ненавистной большинству учеников кафедры – математики.

О да! Мне сейчас же вспомнился профессор Буслаев, терзавший нас на первом курсе. Если и тут завелась подобная фауна – о, как я понимаю студентов!

– А почему ненавистная? – скромно спросил я. Мне пока что, по легенде, и слова такого знать было нельзя. Какая там математика?! Счет в пределах начальной школы. То, что нужно в разъездной торговле. Гвоздями для прогресса, обручами для бочек и топорами для старушек.

– Потому что математика – наука трудная. Но никуда от нее не деться, учение о Равновесии невозможно без математики, – строго пояснил мой наставник. – Простым людям кажется, что изгиб линии, выравнивание всплеска, перепад крутизны – это только слова, такие вот, знаешь ли, картиночки, – он неопределенно повел рукой. – А на самом деле все это вычисляется по сложным правилам. Так что без математики нельзя. Это язык, на котором мы задаем вопросы природе. И на этом же языке получаем ответы.

Я приуныл. Снова, значит, иксы да игреки, теорема Коши (или кто тут у них?), исследование функций, разложение в ряд Тейлора… Впрочем, а мне-то что дергаться? Не собираюсь же я и в самом деле получать второе неоконченное высшее? Сейчас середина июня, занятия тут начнутся через три месяца, за это время надо вернуться домой. В институте надо будет восстанавливаться, но сданные предметы, надеюсь, перезачтут. Ох, еще же и легенду сочинять, где я болтался больше года… – А вот это главное здание. – Пока я уходил в себя, мы, оказывается, подошли к здоровенному трехэтажному дому, похожему на тверской полисофос. Те же иглы с шарами на крыше. – Тут заседают притан и его помощники, тут хранятся записи на учеников и проходят вступительные испытания. Нам сюда. Сейчас заведем бумаги и на тебя.

Внутри оказалось темновато и прохладно. То ли экономили на свет-факелах, то ли это опять древняя традиция… Может, у старца Аринаки болели глаза от яркого света.

А вот народу здесь было изрядно. Дело понятное – подача документов. Сновала туда-сюда молодежь и не совсем молодежь. По моим прикидкам, возраст абитуриентов колебался от четырнадцати до сорока. Лиц прекрасного пола я не заметил.

– А у вас что, девушки не учатся?

Фролов лишь усмехнулся.

– «Линия жены лишь тогда приближается к совершенной ровности, когда ум ее не отягощен избытком знаний, не потребных ей для повседневных нужд. В противном случае устремляется ее душа к предметам возвышенным, в то время как заботы о семье требуют иного направления мыслей. Оттого случается изрядное потрясение жизненной ее линии, от коего теряют прямизну и линии домочадцев ее». Это великий наш Аринака, трактат второй об управлении своей линией, рассуждение семнадцатое, стих девятый. Так что в панэписте ты, к большому своему сожалению, девичьих лиц не встретишь. Традиция… У нас, Андрюша, все упирается в традиции.

Ну, пошли.

Протолкавшись сквозь шумную толпу абитуры, мы оказались в большой и ярко освещенной комнате. За длинным столом сидело сразу несколько писцов, на столах навалены были груды бумаг, рукописей, амбарных книг вроде той, что я видел в холопьих рядах.

– Ровной линии, Саша, – Фролов хлопнул по плечу одного из писцов, молодого человека чуть постарше меня.

– И вам того же, Арсений Евтихиевич, – почтительно отозвался он, поднимая голову от бумаг.

– Значит, так. Надо занести в большой свод запись вот об этом поступающем. Звать его Андрей, лет ему двадцать, прозвание его… – Арсений запнулся и, повернувшись ко мне, негромко спросил: – Какое прозвание писать? Ну, Кириллов там, Артемьев, Афанасьев… Только сейчас я догадался, что тут просто нет слова «фамилия». Фамилии есть, но называются «прозваниями».

– Чижик, – таким же шепотом сообщил я.

– Пиши: Чижик, – велел Фролов парню. – Жить будет в городе. В степени подготовленности пиши: «берет частные уроки». Плата будет казенная, по букве «дельта». Что там еще осталось?

– Состояние, – скучно протянул писец. По-моему, это был студент, устроившийся в каникулы подработать.

– Гм… – Арсений на миг задумался. – Пиши: «из вольных ремесленников». Все?

– Теперь да… – Парень переложил мою анкету в дальнюю стопку. – Арсений Евтихиевич, а когда можно будет вам сдать ту задачу про колебания слоев?

Да, действительно студент. И похоже, хвостатый.

– В начале следующей недели, – подумав, сказал Фролов. – Зайди на кафедру, там уже будет мое расписание.

– Ага, благодарствую. Ровной линии… – и студент уткнулся в записи.

– Вот видишь, как все просто, – прокомментировал Арсений, когда мы вышли из административного корпуса. – Но не забудь: тебе ведь придется наравне со всеми сдавать приемные испытания. Времени у нас не так много, учитывая почти нулевой уровень твоих знаний. Так что с сегодняшнего дня мы начинаем частные уроки.

Не было печали… Нет, с одной стороны, это, конечно, интересно, тем более что надо же и закиснувшие в армии мозги подразмять. Но с другой стороны – не помешает ли это мне готовиться к побегу? Надо бы уже выстроить конкретный план.

Крым далеко. Чем туда добираться? Пешком – это все лето уйдет. Лошадьми? Их еще надо купить. На какие деньги? Надо выяснить дорогу. Надо запастись нормальной одеждой – на мне ведь до сих пор то, что выдали в «Белом клыке». Удобно, функционально, но слишком уж заметно. Дальше, уже в самой Корсуни, надо понять, как добраться до острова. Договориться с кем-то из рыбаков, чтобы отвезли туда? У людей сразу подозрения. Причем понятно – какие. Никому не известный парень отправляется на безлюдный островок. Значит, что-то там запрятал. Значит, ценности. Значит, как отроет – камнем ему по балде и в воду.

Это если рыбак нелинейный. А если он правильный рыбак, блюдет линию? Тогда согласится, назначит час – а сам опрометью к приказным сыскунам. Отсюда вывод: перевозчик плывет лесом. Надо покупать лодку и грести до острова самому. Не так там и далеко, Душан же греб… Но сумею ли сориентироваться? Это же далеко в море, берега уже не видно будет, он говорил. Ну, допустим. Однако же покупать лодку – на что? И какую лодку? Мне, конечно, самую дешевую и маленькую, но ведь там не лодочный магазин… какая будет, про какую удастся договориться… Интересно, сколько может лодка стоить? Там ведь она не роскошь, а средство прокормить семью… Дороже коня? Дешевле?

– Ты уснул, что ли, Андрей? – Фролов тряхнул меня за плечо. – Не слышишь меня? Повтори, что я сказал?

О! Надо полагать, уже начались эти самые частные уроки.

– Вы сказали… Вы сказали о том, что… – я запнулся.

– Я сказал, что начать нам лучше с истории, – смягчился Фролов. – Понимаешь ли, приемные испытания проходят вот как. Ты стоишь перед будущими своими наставниками, а они тебе задают самые разные вопросы. Из разных областей. Спросят о площади прямоугольного треугольника и сразу вслед за тем – чему учил Аринака о воспитании отроков. Ответишь про воспитание – тут же спросят, допустим, о том, почему льются дожди. Затем – почему князь Путята не сразу отложился от Эллинской Державы, а только спустя двенадцать лет княжения.

Потом – что полезнее для линии: помнить обиды или немедленно их прощать? Ну и так далее.

– Кстати, а в самом деле, что полезнее? – заинтересовался я.


– Полезнее помнить, – как-то невесело усмехнулся Арсений. – И знаешь почему? Человек, не помнящий обид, не учитывает прежних колебаний своей линии. Он ведет ее так, словно она началась из ничего. А значит, рискует оставить старые изгибы неуравновешенными. Тот же, кто все обиды хранит в памяти, знает, как поступить, чтобы сгладить прежние огорчения.

– Как это у вас все хитро закручено, – присвистнул я. – Кстати, давно хотел спросить: а вот что считать прогибом в беду, а что – в радость? Что это такое вообще? Вот, например, я смерд, у меня волки задрали корову. Это горе? Но представим: я тупой, я просто не понимаю, что теперь молока не будет, детишек кормить нечем, на базаре сметану уже не продашь, значит, и подати платить не из чего… Вот у такого глупого смерда гибель коровы – это прогиб вниз? Или если ему это без разницы, то линия идет ровно? Или вот, например, человек заболел какой-нибудь страшной болезнью, но пока еще хорошо себя чувствует и думает, что пустяки, что обойдется, что не проказа это, а просто прыщик. Горя не чувствует. Прогнулась линия? Или вот радость. Девица вышла замуж, жених красавец, семья богатая, все такое… А она никакой любви не замечает. Сказали замуж – ну и пошла. Вот это – прогиб вверх или по нулям?

Я все собирался озадачить Буню этими парадоксами, да так и прособирался. Посмотрим, что скажет жрец науки.

– Вопрос понятный, – кивнул Фролов, – и достаточно типичный. Это проходят на первой стадии. Так вот, есть такое выражение: «совокупность общественных представлений». То есть что большинство людей думает о чем-либо. Вот большинство людей думает, что лишиться коровы – это плохо. И поскольку линия твоего глупого смерда привязана к линии народной, то что бы он там себе ни дурил, а для него это будет означать прогиб линии вниз. Этот прогиб должен уравновеситься удачей – опять же, тем, что народ считает удачей. Урожаем небывалым, например. Или это может случиться с ним в будущей жизни, в другом шаре.

Понимаешь?

– Пока все просто, – кивнул я.

– Сейчас будет сложнее. Вот какая интересная штука получается: закону Равновесия подвержены и внешние события жизни – замуж там выйти, коровы лишиться, проказой заболеть, и те беды и радости, что важны для самого человека, что он внутри себя чувствует. Однако внутреннее равновесие вычисляется по другим формулам. И там выходит, что радость весит больше беды, а значит, уравновешивается более долгими или более страшными несчастьями.

Потому что тут уж человек не поддерживается народной линией, а одинок. Происходит же такое одиночество от того, что его представления о жизни, о полезном и вредном не совпадают с общественными. Чем больше человек не такой, как все, – тем больше ему приходится страдать в душе, притом что во внешних событиях будет наблюдаться равновесие.

Вот, кстати, запомни определение, это тебе пригодится: цель воспитания состоит в том, чтобы внедрить в ум и сердце воспитуемого совокупность общественных представлений. Кто думает, переживает и чувствует, как и все остальные, – тот совершенный человек. Запомнил?

– Что же, получается, шибко умным не место в обществе? – хмыкнул я.

– Так ты ответишь на испытании, если зададут этот вопрос, – усмехнулся Фролов. – Ты же, надеюсь, не станешь спорить с наставниками?

– А с вами? – напрямую спросил я.

– Со мной – можно и даже нужно. В конце концов, любой ученый – не такой, как все. Только не вздумай произносить это вслух. Считается крайним неприличием.

Давно уже я не прогуливался под ручку с девушкой… с Иришкой-то все у нас обрубилось в прошлом апреле. Больше года уже получается. Совершенно забытые ощущения… и кажется, что все на нас смотрят. Не только люди – но и те самые звезды-шпионы, о которых говорила Аглая… пускай даже белая ночь делает их до времени незаметными… этакие вирусы-невидимки… Как она там, интересно? В глуши костромской… Доит корову небось, носит коромыслом воду, косит сено… если, конечно, позволяет боярская честь и генеральная линия… Впрочем, вроде бы одну захудалую деревеньку Волковым все же оставили. Так что корову, может, и не доит.

Аглая… Статная, светловолосая, с косой пяти-, а то шестисантиметрой толщины, синими глазами-озерами… весенними, только-только из-подо льда. Я-то просто на нее облизывался, а она… надменная боярышня… как же она сохла по мне, если и в полисофос бегала консультироваться?

Лена была совершенно другой. Общего – только рост и стройная фигура. А вот все остальное… Впервые мне показалось, что я встретил человека из нашего мира. Чушь, конечно, не может этого быть… тем более у нас она тоже гляделась бы розой, выросшей на огуречной грядке.

Вот кого она действительно напоминала – это девушек позапрошлого века, которых мы проходили по литературе в десятом классе. Такая вот девочка из семьи русской интеллигенции… папа должен быть, допустим, директором гимназии или лучше доктором… мама – выпускница института благородных девиц, поет романсы под фортепиано на званых вечерах… сама девочка готовится поступить на какие-нибудь курсы, чтобы потом помогать обездоленным… и мечтает о большой и светлой любви… и уже два раза целовалась со студентом Николашей… а Николашу недавно арестовали за участие в студенческом кружке и выслали в Нарым… и она готова ехать туда, подобно княгине Трубецкой, но мама с папой решительно против… Я усмехнулся своим фантазиям. Насмотрелся фильмов. Лена все-таки не тургеневская барышня.

Родители умерли, когда ей было одиннадцать… как и ее тезке, моей сестренке, когда та вернулась из лагеря и узнала, что старший братец… того… А Арсений, которому тогда было столько же, сколько мне сейчас, разрывался между учебой в панэписте, воспитанием малолетней сестры и зарабатыванием денег. Родительского наследства хватило только на эту квартиру… Остальное Сеня добывал сам.

– Знаете, Андрюша, я тогда ужасно боялась, что он отдаст меня в приют для девочек… У нас была служанка, Липа, такая толстая рябая баба, вот она постоянно принималась меня жалеть:

мол, бедная ты моя ласточка, как же у тебя линия-то нехорошо изогнулась, отдаст тебя брат в детское заведение, непременно отдаст, некогда ж ему с тобою возиться, он ученый человек… Я как-то разрыдалась при Сене, и в тот лее день Липы у нас не стало… Сеня приплачивал соседке, Ксении, та приходила готовить и стирать… Такая хорошая женщина, она меня всему научила. А Сеня крутился, зарабатывал деньги… работал в полисофосе, считал людям их линии, занимался с богатыми юношами, поступавшими в панэписту… а уже когда сам закончил обучение и получил звание линейного философа, его оставили преподавать, но он вместе с тем связался и с Оборонным Приказом… Знаете, Андрюша, мне ведь страшновато бывает за него… Вы же сами там служили, на порубежье, вы знаете… Ведь степняки… это совершенно нелинейные люди, они могут пустить стрелу просто так, из удали… Я кивнул, вспомнив о стреле, спасшей мне тогда жизнь… Тоже из удали?

День еще не сдавал своих позиций, хотя солнце висело довольно низко. Наверное, сейчас шесть или семь… как все-таки плохо без наручных часов. Лена опасалась, что мы опоздаем – идти пришлось далеко, а извозчиков в Александрополе почему-то не было. Видимо, считалось, что пешая ходьба способствует линии.

Про то, что способствует и что нет, я наслушался еще в волковской усадьбе. Большим специалистом по этой части был дед Василий. Темная верхняя одежда способствует, а пестрая – наоборот. Разбавлять горячий сбитень холодной водой – линии полезно. Слушать на базаре бродячих музыкантов – крайне вредно (это был намек в Алешкин адрес, обо мне уж и говорить нечего). Смотреть на молодую луну нежелательно, на полную или стареющую – допустимо.

Очень рекомендуется пить отвар из листьев орешника, но ни в коем случае нельзя ни о чем спрашивать у незнакомого человека – разве только на базаре… И так далее… Богатейший фольклор.

Я не слишком переживал, опоздаем ли. Сама по себе прогулка с такой девушкой – гораздо лучше вечеринки, куда мы направляемся.

– Сеня, у Громовых сегодня собирается общество, – сообщила она за обедом. – Исполняется год их свадьбе… Будет много знакомых… Я думаю сходить. И Андрюше наверняка полезно будет посмотреть людей, привыкнуть к образованному обществу… Ты не против? Ты пойдешь с нами?

А в Леночке чувствуется хватка, обалдевши отметил я. Как сразу все прояснила: с нами.

– Что Андрею надо привыкать к кругу равных – это верно, – не стал спорить Фролов. – Однако не забудь, что ему надо много заниматься, готовиться к поступлению… Сегодня сходите, но умоляю, не превращай это в систему. А сам я, уж извини, не смогу, мне надо писать отчет по поездке в Приказ… это как минимум до полуночи… Вот так легко и просто. Отпустил сестру с парнем, которого знает всего две недели… нисколько не опасаясь за ее репутацию… Да уж… их двадцать второй век – это не наш девятнадцатый, не говоря уж о семнадцатом, где за такое предложение боярышню немедленно заточили бы в терем, а то бы еще и плеткой поучили. Впрочем, если «а подумать?», все довольно логично. Никаких подлянок от меня опасаться ему нечего, я от него всецело завишу, обижать девушек тут не принято… А может, он с помощью этой своей линейной математики сделал прогноз Лениной судьбы на ближайшую неделю… прогноз благоприятный, без осадков, переменная облачность… И тут он прав, обидеть такую замечательную Лену – это надо быть уж полным уродом… А вот что касается остального… Мне было даже жаль Арсения Евтихиевича. Когда случится то, что я задумал, – каким это станет для него ударом! Какой жуткий, а главное, не поддающийся научному объяснению облом линии! Правда, всегда можно кивнуть на позапрошлый шар… может, он там пряниками объелся, а сейчас – платить.

– Мы пришли, Андрей, вот он, дом Громовых. Ты не чувствуй себя стеснительно, там соберется молодежь… есть очень интересные ребята… Я и сам интересный ребенок, подумал я мрачно.


…Жили эти загадочные Громовы явно побогаче, чем сестрица Еленушка с братцем Арсенюшкой.

Дом хоть и без архитектурных изысков – но большой, двухэтажный, вдобавок снизу отделан кирпичом. Двор тоже внушал… Ворота прямо как в «Белом клыке», их разве что танком вынесешь. От кого тут запираться вообще? Арсений недавно обмолвился, что в Александрополе душегубов вообще не водится. Непривлекательный для них город. Здесь и с питейными-то заведениями плохо – ученикам панэписты запрещено пить хмельное и баловаться азартными играми, дабы линию не кривить. А город, по сути, только на панэписте и держится, градоначальник во всем слушается притана, то есть, по-нашему, ректора. Вот и получается для темных элементов неблагоприятная среда… Короче, студенту здесь и пивка дернуть – проблема.

У дверей встретил нас нарядно одетый слуга – нарядный, конечно, по местным понятиям.

Поверх светло-серой рубахи – черная безрукавка с желтой каймой. Дед Василий не одобрил бы.

– Прямой линии, Елена Евтихиевна, – склонился он градусов этак на сорок. – А как доложить о молодом господине?

Обо мне было доложено, что я, во-первых, умный и талантливый, во-вторых, что буду поступать в панэписту… ну и в-третьих – что я друг семьи Фроловых.

Вот уж не ожидал такого почетного статуса и в такие рекордные сроки.

Образованное общество действительно уже почти все собралось. Было их, образованных, человек примерно двадцать, и заполняли они просторную гостиную. Мне представлялось, что дам и кавалеров окажется примерно поровну, однако же сильный пол тут преобладал. Видимо, из-за мужского шовиниста Аринаки в городе Александрополе возник жуткий дефицит прелестных дев.

– Познакомься, Андрей, – подвела меня Лена к невысокому парню с едва различимой бородкой.

– Это хозяин дома Николаша Громов. Николаша, а это Андрей, будущий ученик панэписты и просто хороший человек.

Николашино рукопожатие было вялым. Видно, особой радости от моего появления он не испытывал. Молодая супруга его, Аксиния, изобразила больше радушия. Осведомилась, что я предпочитаю – неаполитанское сухое или тевтонскую медовую?

Гнаться за градусами мне не хотелось, и я выбрал сухое.

Тут, к счастью, практиковалось не общее застолье, а демократичный фуршет. По углам гостиной ютились обремененные закусками и выпивкой столики, вот только до пластиковых тарелок здешняя техническая мысль не дозрела, приходилось пользоваться керамикой. Может, фаянс, может, фарфор – в этих вопросах я чайник. Но тонкую работу сразу видать. Страшно подумать, сколько одна такая тарелочка может стоить.

Образованное общество, впрочем, не так уж интенсивно налегало на угощение. Их более занимали разговоры. Вдоль стен стояли накрытые медвежьими шкурами диваны, кто-то сидел, кто-то, стоя, горячо о чем-то спорил, а кто-то в сторонке предавался пороку – играли в азартную игру, весьма напомнившую мне перебой, любимое развлечение в Буниной стае. Разве что фишки выглядят поблагороднее. Может, слоновая кость?

Елена таскала меня из конца в конец гостиной, представляла собравшимся. Похоже, она тут пользовалась немалым авторитетом… Частично перепадало и мне, глядели с благосклонностью.

И – воспитанные люди! – никто не поинтересовался моим происхождением. Хотя, наверное, плебейская сущность проявлялась во всем. В энергичных рукопожатиях, в том, как я пью из хрустального бокала розоватое неаполитанское вино (похабнейшая кислятина, кстати), в том, как односложно отвечаю.

А меня и не тянуло на красноречие. Тут ведь постоянно надо держать ухо востро. Начнешь болтать – как бы не запутаться в собственных легендах. Сколько их у меня было… для лыбинской дворни, для Буни, для допросчиков из Уголовного Приказа и для добрейшего рубаки Лукича… Теперь вот Арсений соорудил мне новую. Из вольных ремесленников, значит… Ну-ну.

Придумать бы еще, что за ремесло. Изготовление портативных звучар? Свет-факельный заводик? Промышленное производство барабанов?

Вот Лене – той было комфортно. Она ни секунды не сидела на месте, прямо-таки порхала по залу, аки белая бабочка. А что, светлое, до пят платье с голубой каймой очень такому образу отвечает. Говорила то с одним, то с другим, с девушками жарко обсуждала что-то, по-детски смеялась рассказам мужчин.

А я вот чем дальше, тем больше чувствовал себя лишним на здешнем празднике жизни. Этаким Штирлицем на балу у Евы Браун. Насколько приятнее было идти сюда и разговаривать с Леной – одновременно обо всем и ни о чем. Надеюсь, на обратном пути мы продолжим… Я сидел на краешке дивана, мял новыми (кстати сказать, Сениными) штанами громовскую шкуру, вертел в пальцах почти пустой бокал и прикидывал, сколько все это еще продлится.

Не дай бог, здешние балы тянутся всю ночь. Пускай даже ночь и белая.

– …а человек благородного происхождения должен блюсти линии своих холопов, – в ухо мое воткнулся обрывок разговора. – Поскольку в большинстве своем холопы мало чем отличаются от животных, то наш долг в том, чтобы помогать им… Я поднял голову. Витийствовал прыщавый парнишка лет, наверное, восемнадцати. Лена еще в самом начале представила мне его как боярина, сына какого-то столичного вельможи. Сюда приехал поступать в панэписту. Сын младший, значит, в высокую науку. Старший унаследует папенькину должность. Имя у меня тут же вылетело из головы… Вообще, эти их имена… Кроме нормальных, привычных русскому уху – всяких там Саш, Кириллов, Дим и прочих, столько тут было греческой экзотики… Амвросии, Евтихии, Филумены… Иные и не произнесешь, не сломав язык.

Юному оратору внимали двое – лощеный брюнет с перстнями на обеих руках и сухонький господин заметно постарше присутствующих. Он, не пытаясь хоть как-то прокомментировать реплики юнца, потягивал из бокала что-то темно-багровое. Забавно было воображать его вампиром, зашедшим на огонек к молодежи. Пообщаться с живыми, вспомнить прежние деньки, выбрать на ночь жертву повкуснее… – Так вот, – продолжал вельможный сын, – как мы знаем из Учения, кратковременное страдание уравновешено будет либо кратковременной же буйной радостью, либо долговременно ровным расположением духа. Поэтому холопам эти кратковременные страдания необходимо обеспечивать. Лучше всего тут подходит наказание розгами. Я, знаете ли, вот уже год исследую этот вопрос, делаю опыты на нашей дворне… Н-да… Внутри у меня что-то щелкнуло. Юный экспериментатор, значит… Как благородно!

Корректировать линии своим рабам – что может быть милосерднее? Князь-боярин Лыбин, наверное, тоже с высокими целями? Тоже корректировал?

– Ну и каковы же выводы из твоих опытов, Аникий? – лениво поинтересовался лощеный.

– У меня была гипотеза, – прыщавый Аникий был важен, точно ректор института, дающий интервью прессе. – Я предположил, что смена быстрых колебаний огорчения и удовольствия спустя небольшое время приведет к достаточно ровной линии. Видимо, тут дело в привыкании… Привыкнув отзываться на сильные потрясения, холопья природа начинает ровно воспринимать обыденное течение жизни… И вот уже год проверяю эту гипотезу на практике.

– Что, сам сечешь? – лощеный удивленно поднял бровь.

– Ученый должен самостоятельно производить опыты, – наставительно произнес юнец. – Сперва я применял плеть, но потом остановился на розгах, то же самое достигается за меньшее время… Начал я свои опыты на дворовых девках, но потом перешел и на мужиков… Понимаете ли, надо выявить, насколько тут влияют половые различия.

– А как ваш почтенный батюшка отнесся к вашим… гм… опытам? – впервые подал голос пожилой господин.

– Отец слишком занят государственными вопросами, чтобы вникать в домашние дела, – заявил Аникий. – Но не думаю, чтобы он возражал… ведь это же нужно для науки… и в конечном счете для холопьего же блага… Действительно, я нашел подтверждение своей гипотезе. Правда, время для выравнивания линии, как оказалось, требуется большее, чем думалось мне изначально… Однако же дело того стоит. Да я вам сейчас это докажу. Со мной тут как раз холоп, который уже лет десять как прислуживает мне. Вот и спросим. Евлампий! – крикнул он, хлопнув в ладоши.

Спустя пару секунд открылась дверь, и в гостиную, почтительно поклонившись, вошел здоровенный детина. Еще бы ему не кланяться – рост баскетбольный, метра два уж точно будет. А вот телосложением он напоминал десятника Корсаву. Такой же бурый медведь. И прямо по-медвежьи зарос рыжей бородой чуть ли не до глаз. На вид – раза в два старше своего прыщавого господина.

– Вот скажи, Евлампий, – с весельем в голосе произнес юнец, – давно ли я тебя порол?

– Да уж с три дня будет, боярин, – прогудел холоп.

– А чем я тебя после наградил?

– Пятью грошами, известное дело, – сообщил Евлампий.

– Вот видите, – пояснил будущий студент, – важно четко выдерживать ритм: наказание – поощрение. Евлампий у меня часто гроши получает. Богатым стал… Вот скажи почтенным людям, Евлампий, а на что тебе эти деньги?

– Так известное дело, боярин. Дуняше, невесте моей, на подарок к свадьбе.

Юнец хитро облизнулся. Видно, ему пришла в расчесанную головку очередная идея.

– Ты можешь смело потратить свои сбережения на хмельноймед, – в голосе его былочто-то, напоминающее кошку, играющую с полупридушенной крысой. – Я вот посчитал по формулам и выяснил, что жениться на Дуняше тебе для линии вредно. Гораздо лучше подойдет Параскева… ну та, со скотного двора, криворукая. Так что можешь порадовать свою душеньку… Ну ладно, Евлампий, ступай. Более не надобен.

Молча поклонившись, холоп вышел из комнаты.

Меня просто трясло… Вот ведь жук навозный… Вот ведь какая чикатила деревянная. Так, наверное, и зарождаются Лыбины… – Пусть помучается, – пояснил юный экспериментатор, – а завтра с утра я ему скажу, что все-таки можно и на Дуняше, формулы дозволяют.

Следовательно, равновесие будет восстановлено, а размах колебаний его линии уменьшится на очередную долю… Очень хотелось засветить ему в глаз или еще куда-нибудь. Много у него было подходящих для засветки мест… Но, увы, надо соблюдать приличия. Надо держать себя в руках и помнить о главном… о крохотном островке в нескольких часах умеренно интенсивной гребли… – Аникий, ты делаешь ужасные вещи! – Лена, оказывается, уже прервала треп с девушками подружками и внимала откровениям урода. – Я думала, ты человек, а ты… ты… – не находя слова, она судорожно вздохнула, и щеки ее слегка порозовели. – Ну как ты не понимаешь, что это гадко, это недостойно человека! Так издеваться над людьми! Ставить опыты над теми, у кого такая же душа, кто ничем не хуже тебя… а теперь я вижу, что даже и лучше.

Почему? Кто тебе дал такое право?

– Ленка, успокойся, – при общем молчании снисходительно произнес Аникий. – В тебе говорит чувственная женская психея, ты просто не понимаешь, насколько мои опыты важны для науки!

В конечном счете, это же для человеческого блага! Это более короткий путь к выпрямлению линии.

– Так начал бы с себя, – холодно возразила она. – Настоящий ученый ставит опыты на себе самом. Вели вот этому твоему слуге разложить тебя и высечь. Может быть, польза для науки будет ничуть не меньшая.

А она умеет быть едкой, с удовольствием отметил я.

Аникий, напротив, никакого удовольствия не выказал. Есть люди, которые от злости краснеют, а есть, которые бледнеют. Щенок был явно из вторых. Щеки его побелели, скулы заострились, и на этом фоне прыщи стали особенно заметны. Интересно, чем он их мажет?

– Знаешь что, Ленка, – голос его дал петуха, и я подумал, что завысил возраст урода. – Знаешь что… Не хотел этого говорить, но раз уж ты понесла такое… Значит, придется. Ты просто понятия не имеешь о том, как надлежит обращаться с холопами… А знаешь почему?

Потому что у тебя их никогда не было. А не было, потому что до боярства вам с Сенькой как до луны! Ну-ка, скажи, кем был твой дед? Купцом, кажется? А прадед – тот вообще землю пахал, навоз вилами греб. Не выветрился этот навоз из вашей породы! Да, наверное, он вообще холопом был и на волю как-то выкупился! И холопья кровь в вас с братцем до сих пор чувствуется! Поэтому ты и взъелась! Тебе его жалко, потому что родную породу чуешь!

Навозный дух!

Он выкрикнул это на одном дыхании и победно ухмыльнулся, глядя на остолбеневшую Лену.

Остальные тоже потрясенно молчали.

Ну, все! Что-то лопнуло во мне, в ушах раздался звон – как тогда, в день первого снега… Я вскочил, сгреб молокососа за ворот.

– А ну, пошли!

Пинком раскрыл дверь, выволок в просторный коридор трепыхающееся тельце великого ученого, прислонил к стенке так, что тот врезался в нее затылком.

– Ты, сопляк, не умеешь разговаривать с женщинами!

Бац! Ладонью, наотмашь, по правой щеке. Откинувшаяся набок прилизанная головка, оскаленные зубки – ну точно, крысеныш.

– Ты будешь на коленях просить у нее прощения! – и снова бац – открытой ладонью по левому уху. – В тебе, боярин, скопилось слишком много дерьма. Его давно пора выбить!

Теперь кулаком в дыхалку – и держать, держать за шиворот, не давая согнуться.

– Линии, значит, холопам правишь? Нравится это, да? Девок, значит, собственноручно? Кайф ловишь, маньяк долбанутый, извращенец сраный? – Плевать мне было, что он и половины слов не понимает. – Ну я тоже тебе чуток линию подрихтую!

Все это заняло несколько выпавших из восприятия секунд – а потом тишину разорвал его тонкий, почти детский вопль:

– Евла-а-а-ша!

Как появился человеко-медведь Евлампий, я не заметил. Просто вдруг почувствовал, как нечеловеческая, невозможная сила отрывает меня от пола, как трещит ворот моей (вернее, Сениной) безрукавки, как оттягивается сзади пояс. И мелькают, мелькают обтянутые светло серой холстиной стены, что-то хлопает, распахивается – дверь, наверное? – вспыхивает перед глазами золотисто-розовый свет вечернего солнца, а потом – ускорение. Жуткое, фиг знает во сколько «же». Причем именно в ту самую, одну мою единственную «же» приложенную – добротным, хорошо подкованным сапогом. Дикая, проткнувшая все тело боль… И полет… не белым лебедем – черным чижиком. И свободное падение – на булыжную мостовую, счастье еще – не мордой, вывернулся в последний момент, выставил руки.

Ладони, конечно, в кровь. Пытаюсь встать – но как-то оно не встается, перед глазами плавает радужная пленка, и голову тянет куда-то назад и влево… словно она железная, а там – мощный магнит. И время внутри не тикает, застыло оно внутри, и кажется, что все тянется и тянется та пронзительная секунда боли и полета… – Андрюша! Андрюшка!

Чьи-то руки – и не думал, что они могут быть такими сильными! – тянут меня за плечи.

– Вставай! Ты можешь встать? Что с тобой?

Кое-как все же удалось подняться на ноги. Если бы не обхватившая меня Лена – точно шлепнулся бы снова.

– Со мной… Со мной все в порядке, – шепнул я ей в горячее, розовое в тончайших прожилках ушко. – Все нормально… Потом пленка перед глазами лопнула, я наконец смог по-человечески осмотреться. Да, результаты впечатляющие.

Я: разорванная чуть ли не до пупа рубашка, безрукавка превратилась в две непонятно как цепляющиеся друг за друга тряпки, с ладоней содрана кожа, колени – непонятно, но, по всей видимости, разбиты. И, само собой, гнусная боль в копчике.

Лена: розовое лицо в слезах, волосы растрепаны, на белом платье – темно-бурые отпечатки.

Видно, это я так хорошо за нее подержался. Да, кердык платьицу… – Ты можешь идти? – в голосе сквозят те же слезы, что стекают со щек. Хорошо, тут девушки не красят ресницы, а то сейчас потекла бы черными разводами.

– Кажется, могу.

– Тогда пошли, Андрюша, пошли… Я тебе помогу, ты держись, ты опирайся, вот так. Голова кружится? Потом станет легче, я знаю… Сейчас ветерком обдует… Ох, Андрюшка… Ну что же ты… Как же теперь… Ты же сам не представляешь, какую кашу заварил… Ну почему же не представляю? Мне тут уже орден можно давать – «Знатный кашевар».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Мечты идиота В Крыму я был один-единственный раз в три года. Возили меня туда дедушка с бабушкой, в Мисхор. И не запомнилось мне ничего, кроме сладкого темно-красного винограда без косточек, скрипучей деревянной лестницы в доме, где мы снимали комнатушку, да еще крабов, которыми хвастался передо мною совершенно взрослый – целых восьми лет! – сосед-мальчишка.

А море, солнце, воздух – все это сложилось в какой-то радужный фон, из которого невозможно было вытащить отдельные картинки.

Так что сейчас я вертел головой, впитывая впечатления, поглощая краски, звуки, запахи. И ведь это пока только то, что видишь в окне скорого поезда! То ли дело будет на месте!

Да, именно скорый поезд! Когда при мне впервые произнесли эти слова, я не выдержал и хихикнул. Впрочем, никто не стал допытываться о причинах столь веселого настроения. И Арсению, и Лене явно было не до того.

– Поедете, конечно, скорым поездом, – сказал в то утро Фролов. – Дороговатое, конечно, путешествие, но у нас нет другого выхода… Скорый поезд по-здешнему – это пять маленьких вагончиков-кибиток, каждый размером с железнодорожное купе. Они сцеплены друг с другом, и тянет все это дело шестерка лошадей.

Но лошадей ускоренных, как те, что везли меня, подследственного душегуба, из Твери в Кучеполь.

Лошади не совсем обычные – в них с жеребячьего возраста вырабатывают привыкание к «борзой ходяре». Что-то вроде наркотика, многократно ускоряющего все биологические процессы, мобилизующего скрытые резервы. Такая ускоренная лошадь способна делать и тридцать, и сорок верст в час на протяжении суток. Потом, конечно, месяц восстанавливается, а лет через пять такой эксплуатации поступает на живодерню.

Кибитки внутри довольно удобны – и в самом деле, полное сходство с купе. Две узкие лавки, застеленные шкурами, столик, окошко, по летнему времени открытое, а зимой вставляют раму со стеклом. Вот в отношении туалета – серьезный минус. Эту тему они не продумали. Только на станциях, где меняют лошадей, кормят пассажиров и, если подъехали уже в темноте, предоставляют ночлег. А в пути – обходись как знаешь. То есть – или терпи, или горшок.

А какой может быть горшок, если ты едешь вместе с дамой? Пускай даже в качестве холопа.

– Если в пути не возникнет никаких осложнений, доберетесь за пять дней, – объяснял мне Арсений. – Две тысячи верст, конечно, не шутка. Обычными лошадьми вы бы месяц тащились… Зато и билет стоил как пара обычных лошадей. По три гривны с носа.

Впереди поезда мчался сигнальщик на таком же ускоренном коне, дудел в специальную дудку и хлыстом разгонял в стороны обычный транспорт – всевозможные телеги, фуры, брички… Сигнальщика слушались – за нарушение полагался очень нехилый штраф, который тут же и взимала с бедолаги-мужика поездная охрана. Теоретически, конечно, в пользу княжеской казны… Охраны было человек пять, все они служили в путевом отделе Уголовного Приказа. Тут, оказывается, и такое имелось, нечто вроде железнодорожной милиции. Арсений сказал, что давно ведутся разговоры о прокладке особых дорог для скоростного транспорта, но вопрос завис – ученые мужи из княжеской Академии пока не могут разобраться, хорошо ли это будет для выпрямления народной линии.

– Конечно, особой опасности в таких путешествиях нет, – говорил он, провожая нас на станцию. – Разбойников в княжестве раз-два и обчелся, и грабить они предпочитают все-таки купеческие обозы. Скорый поезд – не для них, добыча не шибко велика, а вот риск… Да ты еще попробуй догони такой поезд на обычных-то лошадях.

Тоже мне, проблема, подумал я мрачно. На фиг догонять? Бревно на дорогу положил, и все дела. Впрочем, будь все так просто, почтенная публика вряд ли так спокойно разъезжала бы.

Кто в основном пользуется скорыми поездами? Аристократы, направляющиеся на отдых, да крупные чиновники, отправленные в срочную командировку. Ну и прочие богатые бездельники.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.