авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«Виталий Каплан Последнее звено Виталий Каплан Последнее звено ГЛАВА ПЕРВАЯ Не без добрых людей 1 Такой пакости я от Фролова не ждал. Конечно, говорили о ...»

-- [ Страница 8 ] --

Но дабы не возбудить жестокостями войны негодование местных племен, базилей Григорий дал приказ своим воинам не обижать мирное население, за взятые съестные припасы тут же расплачиваться серебром, на занятых территориях вместе с воинскими гарнизонами оставлять ученых, знающих местную речь и способных растолковать темному народу всю пользу Учения.

Запрещено также было покушаться на словенские верования, насмехаться над идолами и притеснять их служителей-волхвов. Более того, те брались под базилейскую защиту и снабжались умеренным денежным довольствием. Григорий понимал, что новые взгляды укоренятся далеко не сразу. И тем не менее решающую роль в покорении словен сыграли не столько державные войска, сколько киевский князь Велимир, трезво оценивший положение дел и осознавший великую пользу от устроения жизни на основе благородных истин Учения».

Дальше читать оказалось невозможным – дождь, удовлетворившись, видимо, донесениями капель-разведчиц, хлынул в полную мощь. Какой там дождь – то, что происходило в небе, следовало назвать потопом. Ну, на крайняк – тропическим ливнем. Я мгновенно промок, учебник эллинской истории – тоже. Плюс еще волны. Если и не с трехэтажный дом, то уж с одноэтажный точно. Мне пришлось лечь на дно вниз лицом – так легче оказалось переносить качку.

Там, на дне, уже набралось воды сантиметров пять. Если так пойдет и дальше – придется вычерпывать. Только вот чем? Горстями? Ну что стоило уроду Тимохе сунуть в лодку хоть какой-нибудь черпачок? Даже на турбазе к каждой шлюпке помимо весел полагалось два спасательных пояса и пластиковый черпак.

Паника по-прежнему стояла где-то на подступах к моему сознанию, но ее острый запах уже ощущался. Еще немного – и я, наверное, начну выть, реветь, стучать кулаками в деревянные борта, проклинать каждую каплю этого моря и каждую секунду этого мира.

Или, наоборот, начну молиться – это я-то, ни в какую мистику не верящий! Даже здесь, видя всякие волхвовские штучки – свет-факелы, размыкание рабского кольца, лингвистический коктейль, я понимал, что на самом деле это просто использование сил природы, та же физика и биология, только взятые с какого-то другого, неизвестного нашей науке конца.

А вот так, чтобы поверить во всемогущего Бога, откуда-то из другого измерения управляющего всеми земными делами, – нет, ребята, это не ко мне. И не потому даже, что всякие там логические парадоксы, о которых вещал препод по культурологии, типа создать камень, который не может поднять, – а просто ну не чувствовал я ничего такого… «У тебя, Дрюня, – говорила мне Иришка, – просто нет такого органа, которым верят. Ты просто слепой и очень этому факту радуешься».

Сейчас, однако, я уже ни в чем не был уверен. Может, этот таинственный орган как раз в эти минуты и прорастал в моей душе. И, прорастая, больно кололся корнями.

Что было дальше, вспомнить не удалось. Сколько прошло времени? Что я делал? Валялся в отключке? Когда пришел в себя – все так же бесились подо мной волны, все так же лупил свирепый дождь, все так же темнело небо, и всей этой свистопляске не было ни конца ни края.

Я лежал вниз лицом, и только выставленные локти спасали меня от подступающей снизу воды.

Паника ушла, но унесла с собой все остальное: мысли, чувства, надежды. Я понимал: время движется, время течет, его становится все меньше – но это уже меня нисколько не трогало.

Колян, одно время увлекавшийся буддизмом, сказал бы, что на меня снизошло просветление, сатори. По-нашему – состояние полного пофигизма. Когда ты как бы есть – но тебя как бы и нет. И в этом состоянии пофигизма ты уже ничего не видишь и не воспринимаешь.

Ни темную громаду по левому борту, несмотря на ветер все-таки выставившую паруса. Ни четырехвесельную шлюпку, отделившуюся от громады и уверенно приближающуюся ко мне, точно гриф-падальщик к трупу какой-нибудь ламы. Ни крепких рук, хватающих меня и без излишней деликатности куда-то сваливающих. Последнее, на что меня хватило перед тем, как провалиться в полную нирвану, – это невнятная фраза:

– Учебники тоже возьмите… Они ж чужие… Первое, что я ощутил, – подо мною мягко. И сухо. Уже плюс. Глаза открывать не хотелось, вряд ли я увижу что-нибудь радостное.

Судьба в очередной раз сыграла со мной шутку юмора. Прямо цепочка какая-то – когда все уже было на мази, бездарно растратить деньги на лодку, потом, когда до острова осталось пару часов умеренной гребли, – обнаружить вместо продовольствия груду книжек, уснуть – и проснуться в шторм. Теперь вот – лишиться честно купленной лодки, надежды на возвращение и, вполне вероятно, свободы.

Еще Буня ведь рассказывал, что «ночные» водятся не только на суше, но и на море. Дело ж выгодное – с торговой шхуны можно снять больше добра, чем с купеческого обоза. И, кстати, гораздо менее опасное. Приказные редко выходят в море с рейдами, а если и выходят – пираты на время сворачивают активность. От ограбленного обоза что-то да останется – ограбленный корабль можно просто утопить. К тому же и сопротивления никто не оказывает.

Народ в странах Круга мирный, драться умеют только военные и приказные – но у них свое дело есть, охранниками на судно не наймутся. Да и кто бы им позволил… А пираты не брезгуют никаким товаром – ни мертвым, ни живым. Конечно, так вот просто свободного человека в странах Крута не продашь, но есть же и другие страны. Можно сбыть рабов на западном берегу Африки – плыть долго, небезопасно, но зато у негров белые рабы ценятся. Можно через Каспий добраться до персов – они Учение не приняли, в Круг не вошли, хотя и не рвутся воевать с цивилизованным миром.

Но, по словам Буни, бывает и хуже. Научные разработки изредка попадают не в те лапы… Есть тут, оказывается, технология лишения памяти, когда стирается только личная история, а знания и умения остаются. Конечно, в городах такого беспамятного раба держать опасно, у соседей вопросы возникнут… а вот в сельском хозяйстве самое то… Некоторые оторвы, – усмехался Буня, – на вид ничем не отличаются от обычных людей. Так же ведут себя, так же соблюдают законы, только вот если встанет выбор между сиюминутной выгодой и прямизной линии – не колеблясь выберут выгоду. Такие, кстати, в основном-то и покупают вещицы у лазняков.

…И все-таки нельзя же вечно наслаждаться тьмой. Я судорожно вздохнул – и разлепил глаза.

Не сказать, чтобы здесь было ослепительно светло. Напротив круглое отверстие иллюминатора, но там – темно-бурая пелена, и только выведенный на минимум свет-факел над дверью дает возможность оглядеться.

Каюта совсем небольшая. Метра три в длину, около двух – в ширину. Обстановка, прямо скажем, скудная – койка, на которой я имею несчастье возлежать, вырастающий из стены столик – очевидно, откидной, табуретка, наверняка привинченная к полу. И возле койки – закрытое крышкой жестяное ведро. Приглядевшись, я увидел, что удерживает его деревянный ободок – иначе бы, наверное, елозило по полу. Качка-то приличная.

В лодке, само собой, было еще хуже, но и тут мало не казалось. То взлетаешь ввысь, то падаешь вниз и вбок, и в желудке от этого происходит неприятная возня. Не иначе как морская болезнь подступает. Для того, надо полагать, и ведро. Ну и для иных, столь же естественных надобностей.

Потом я переключился на себя. Во-первых, койка мягкая, застелена – ну ни фига ж себе! – чистой простыней, и укрывает меня шерстяное одеяло, заправленное – опять же фантастика! – в холщовый пододеяльник. Никогда бы не подумал, что живой товар перевозят с таким комфортом.

Правда, на этот плюс тут же нашелся и минус. Одежда моя куда-то испарилась, лежал я в чем мать родила – ну прямо как в тот светлый и радостный день, когда я обнаружил себя в лазняковском амбаре. Одно утешение – рабского браслета мне сейчас не нацепили.

Итак, голые факты. Первое – я жив, я на каком-то корабле. И, видимо, в куда большей безопасности, чем когда валялся на дне лодки и предавался религиозной истерике. Второе – для моих неведомых спасителей я представляю какую-то ценность. Иначе – никакого постельного белья. Да и никакой отдельной каюты. В трюм! В темный вонючий трюм! Третье – я потерял свой шанс добраться до душановского острова. Куда бы ни шел этот вовремя (или все же не вовремя?) подвернувшийся корабль – я удаляюсь от своего мира. Вывод?

Элементарно, Ватсон. Просто лежать и ждать событий. Не терзаться, не вспоминать, как разгоралась на Ленином лице радостная улыбка – точно солнце всходило, не думать о бабе Усте, упрямо и бесполезно утешающей теперь Лену, не думать про деда Василия, который, скорее всего, не очень-то способен уже насладиться последним своим счастьем… Не думать о Душане, который сейчас наивно ждет, что я исполню свое обещание… Короче, не думать о белой обезьяне.

О чем же думать? Например, надо бы заранее сочинить легенду, кто я такой и как оказался в лодке без паруса, вдали от берега… Может, я разбойник-душегуб, угнавший лодку с причала?

Тем более у меня и ножик бандитский имеется… то есть имелся. Конечно, это здорово, но вот зачем душегубу учебники? Учебники надо обязательно обосновать. Например, я готовлюсь к вступительным экзаменам, и мне нужна тихая, спокойная обстановка… В доме-то совершенно невозможно заниматься: младенцы в колясках орут, коровы в хлеву ревут, сосед дядя Филя с утречка поддал и поет матерные частушки… А лодка, лодка-то откуда? Ну и что касается тихой, спокойной обстановки – тоже как-то не звучит. Что ж, значит, не фига ломать мозги.

Вновь навалилась сонливость. На сей раз я не отрубился, точно получив дубиной по башке… дубиной из той легенды, что когда-то скормил Буне… Сейчас я уплывал в сон медленно, соразмеряясь с ритмом подбрасывающих меня волн. Вверх – вниз, подъем линии – провал, а лучше всего – в точке минимума, где производная меняет знак, а всего тревожнее – в нуле, потому что все так быстро меняется, и ты мучаешься неизвестностью – к лучшему ли, к худшему? Бежит, бежит по графику моя бедная, моя изломанная линия, вздымается волнами, освежается белыми барашками – и вперед, вперед, не дожидаясь отстоя пены, а я бегу за ней, я оторвался, и дернуло же меня по линии отрыва, а теперь не догнать, думаете, это просто – бежать по воде? Она же холодная, и снизу могут кусаться хищные рыбы… Нет, повезло – не укусили.

Проснулся я от ощущения, что в каюте кто-то есть. Медленно и на самую малость, чтобы не заметили, открыл глаза.

Похоже, времени прошло изрядно. Свет-факел уже не горел, а из иллюминатора лился поток солнечного света, плясал на чистых досках пола, частью захватывал стену, обшитую узкой деревянной планкой. Болтанка продолжалась, но то ли была послабее вчерашней, то ли я уже к ней приспособился. Во всяком случае, больше не мутило.

А в каюте действительно кто-то был. Этот кто-то сидел на табуретке и внимательно смотрел на меня, в то время как пальцы его безостановочно крутили какую-то деревянную палочку, более всего напоминающую карандаш.

Нет, раньше я этого человека не встречал. Высокий, плечистый, светлые волосы аккуратно расчесаны и схвачены на лбу черной ленточкой. На вид ему лет сорок… Хотя не больно-то я умею определять на глазок возраст. Ясно, что постарше Арсения Евтихиевича и помоложе боярина Волкова. Одет просто – белая холщовая рубаха с отрезанными рукавами, бицепсы бугрятся, темно-синие штаны заправлены в короткие сапожки с отворотами, на широком поясе никакого оружия.

– Ну что, проснулся, самоубийца? – беззлобно спросил он, не меняя положения. Голос у незнакомца оказался мягкий, какой-то даже интеллигентный. Явно не капитан этой посудины.

Голос капитана должен быть хриплым, и в каждой его нотке необходимы обертоны силы и агрессии. Такого капитана послушаются даже самые отвязные головорезы. А этому, с таким голосом, только культурологию и читать.

– Утро доброе, – отозвался я. Смысла притворяться спящим уже не было. – А почему самоубийца?

– А как иначе назвать чудака, который выбрался на рыбачьей лодчонке в открытое море без паруса, без компаса, без пресной воды, наконец? К тому же еще и в шторм. Да ты, братец, затейник! Уж куда проще просто прыгнуть за борт, ну, для надежности еще и камешек потяжелее на шею нацепить.

Я молчал. Надо было, конечно, что-то отвечать, но мысли все разбежались, как тараканы, когда ночью пробираешься на кухню попить водички и включаешь свет.

– Тебя звать-то как, мореплаватель? – продолжал незнакомец допрос.

– Андреем, – ответил я. На миг мелькнула мысль прикрыться чужим именем, но я ее отбросил.

Зачем? К чужому имени надо привыкнуть, чтобы откликаться на него мгновенно. А мое – не из самых редких. Чего я боюсь? Что мой собеседник обрадуется: «А, так это тот самый Андрей, что пришил бедного боярина Лыбина?» Чепуха. Даже не просто чепуха – паранойя.

– А меня звать Кассианом Олеговичем, – представился он. – Я капитан этой шхуны – «Ловчей». И мне очень интересно, кого же мои люди вчера выловили в тридцати верстах от ближайшего берега?

Кто я? Лучший в мире эксперт по капитанским голосам.

– Ну… – во рту сделалось кисло… – Видите ли, Кассиан Олегович, я живу в Александрополе… осенью собираюсь поступать в панэписту… А в Корсунь на лето, отдохнуть и подготовиться к вступительным испытаниям… К бабушке… Ну, то есть это не родная бабушка, а так… она моего отца в детстве нянчила… А лодка эта ее мужа покойного, деда Гоши, он рыбаком был… Ну, короче, я решил немного покататься… взял у бабушки в сарае весла, а парус она куда-то задевала. Но я не собирался далеко от берега отплывать. Так, прогуляться по морю… С утра же вчера отличная погода была, солнышко… Ну, чтоб время зря не терять, и книжки взял, почитать, когда грести устану… надо и заниматься, я же понимаю… Ну, короче, вот… зачитался… знали бы вы, какая у эллинов история занятная… и как-то незаметно для себя уснул. Я, наверное, долго проспал, ну и погода за это время испортилась, меня от берега, как видите, далеко отнесло… волны же такие здоровенные были. Я, конечно, понимаю, что все глупо вышло… – Да уж, не по уму, – согласился капитан. – Тебе лет-то сколько?

– Двадцать, – уныло признался я.

– А поступил ты прямо как на десять, – в мягком его голосе добавилось язвительности.

Пожалуй, у такого тоже зачет на халяву не получишь. – Соответственно, и поступить с тобой следовало бы как с мальчишкой сопливым.

Какие-то нехорошие у него намеки… Кто же он – пират? Торговец? Приказной?

– А вы вообще-то кто? – решил я сменить тему. – Вы в какой порт идете? Случайно не в Корсунь? А то ведь мне домой надо… Вы не думайте, в Корсуни я с вами расплачусь за проезд… – Однако деловой юноша, – капитан закатил глаза, изображая, видимо, потрясение. – Но должен тебя огорчить, я иду совсем в другую сторону и, разумеется, не стану менять курс из-за какого-то несознательного юнца, пускай даже и с деньгами. У меня, дорогой мой, совершенно иные цели. Поэтому, хочешь ты этого или не хочешь, а придется проехаться с нами. Ну а как прибудем на место, посмотрим, что с тобой дальше делать.

– А где моя одежда? – Ну что мне еще оставалось спросить? Не спорить же и не требовать.

Ежику понятно, что спешит человек, везет груз, не сдаст к сроку – попадет на деньги. Кто я ему – любимый племянник, чтобы все планы менять?

– А зачем она сейчас тебе? – удивился Кассиан Олегович. – Ты ведь до конца плавания из каюты не выйдешь. А поскольку от такого искателя приключений можно любого фокуса ждать, то лучше уж так. Ограничит охоту выбраться наружу. Питание у тебя будет вполне сносное, удобства вон, – со смешком кивнул он на ведро, – а чтобы тебе не было слишком скучно… Саша! – голос его внезапно окреп.

Дверь каюты уехала в сторону, и, чуть пригнувшись, вошел здоровенный амбал примерно моего возраста, но шире в плечах раза в полтора. В руках у него была моя дорожная сумка.

– Чтобы ты не скучал, – продолжил капитан, – вот тебе твои учебники. Занимайся… Ты же за этим и в море поплыл? Ну так здесь у тебя будут идеальные условия для подготовки. Если надо, могу выдать и письменные принадлежности. Ты же, надеюсь, мальчик понятливый и не станешь колоть Сашу пером в горло? Да, по глазам вижу – ты догадался правильно, Саша будет носить тебе еду, выносить ведро и, – он хмыкнул, – следить за твоей безопасностью.

Так вот, не надо ломать об него перо. Правильно говорю, Саша?

– Ну да, Кассиан Олегович, – расплылся амбал, – перья – они ж лебединые, дорогие, по два гроша штука. А горло, – он выразительно хлопнул себя по яблочку двумя пальцами, – оно ж твердое.

– Расслабься, Санек, – вставил я свое последнее слово, – не буду я тебя пером тыкать, я ж не извращенец. Чувствуй себя в полной безопасности.

Хуже было, наверное, только зимой, когда нас, осужденных оторв-душегубов, везли продаваться в Степь. Там я больше всего страдал от скуки, здесь – от неизвестности. Там душу грела веселая перспектива стать рабом какого-нибудь удалого батыра или отправиться еще дальше, вплоть до Индии или Китая. Здесь – мучила память о том, как бездарно провалил я свой шанс на возвращение. Тогда, в продуваемой всеми ветрами кибитке, мне в общем-то было по барабану – что тянуть холопье ярмо в княжестве, что оказаться на Востоке… Не светилось тогда ни малейшей надежды. Не то что сейчас, когда где-то позади остался спасительный остров… Кормили прилично, тут у меня претензий не было. Но выйти за дверь – это уже извини подвинься. Ладно, на крайняк я могу и наплевать на приличия, в конце концов, вряд ли на судне имеются женщины.

Зато имелся квадратный Саша – всякий раз, когда меня захлестывало бешенство и я начинал долбиться в дверь, появлялся мой стюард-охранник и скептически произносил:

– Ну?

– Баранки гну, – по-русски отвечал ему я. – Когда приплывем-то?

– Шхуна – она не плавает, – улыбаясь, сообщал Саша. – Шхуна – она ходит.

– Ну ладно, придем когда?

– А когда надо?

– Ну… Хотелось бы поскорее.

– Поскорее и придем.

– А когда поскорее? Сколько еще дней плыть… в смысле, идти?

– Мало, – отвечал Саша.

– Ну, на пальцах покажи!

– Пальцы показывать неприлично, – невозмутимо отвечал Саша.

Непрошибаемая тупость.

В иллюминатор можно было и не смотреть. Стекло пропускало свет, но было столь толстым и мутным, что никаких деталей не разглядишь. Впрочем, какие в открытом море детали… Однажды, когда Саша совсем уж довел меня своим идиотизмом, я отважился на прямой конфликт. В конце концов, меня же учили рукопашному бою – и Корсава, и Костя. Да, в общей сложности три месяца… это, разумеется, не срок… но и дебил Саша отнюдь не выглядел мастером боевых искусств. А габариты в поединке – не главное.

Это я так думал. На деле все кончилось тем, что Саша легко ухватил лопатообразной ладонью мой кулак, дернул на себя, чуть повернувшись и выставив колено, – и я как-то вдруг оказался на полу, упираясь подбородком в доски. Затем крепкие руки подняли меня в воздух и опустили на койку.

– Не надо, – послышалось флегматичное. – Коли не умеешь, то и не надо. Ты лучше это… книжки читай.

Книжки я, разумеется, читал – иначе совсем бы взвыл от скуки. Местами попадались и довольно интересные страницы, особенно в эллинской истории. За пять дней я эту толстенную опупею прочитал от корки и до корки. Занятная складывалась картина. Здесь, в этом мире, раз за разом случалось то, что у нас не имело никаких шансов.

Главное, что меня поражало, – год за годом, век за веком уменьшался размах свирепостей и кровавостей. Большие войны, в которых гибнут десятки, много если сотни человек. Законы, которые сперва ограничивают жестокость смертной казни, заменяя всякие там костры и колья чашей быстродействующего яда, а потом все реже применяется и сама казнь, пока в 1367 году верховный базилей Леонид не устраняет ее вовсе, заменяя пожизненной темницей. Все реже и реже применялись пытки – благодаря ученым, открывшим, что сильные физические страдания пытуемых недопустимо раскачивают государственную линию, вызывая в ней резонанс каких-то тонких колебаний. Судьи все реже приговаривали к телесным наказаниям и все чаще – к штрафу и переводу в низшее сословие. Рабство никто и не думал отменять – но за убийство раба господину грозило самому сделаться рабом, а за серьезное увечье у него изымалось все имущество – и одушевленное, и нет. Разумеется, делалось это не ради абстрактного гуманизма или «общечеловеческих ценностей», а из чисто прагматических соображений. Так выпрямляли некогда извилистую линию греческого народа.

Пожалуй, Великому княжеству словенскому не на пользу пошла суверенность. При эллинах, наверное, монстры типа князя-боярина Лыбина невозможны были по определению. И таких стариков, как дед Василий, неспособных уже трудиться, попросту освобождали бы – по указу базилея Аркадия от 1572 года.

Но книги книгами, а неопределенность моего положения давила на мозги. Что со мной случится, когда капитан Кассиан наконец придет в свой вожделенный порт? Меня просто выпрут на берег? Сдадут местным властям и засунут в темницу, где я и буду кормить клопов, пока из Александрополя не поступит ответ на запрос обо мне? Оставят на судне матросом без жалованья – отрабатывать потраченные на меня деньги? Продадут в рабство, как я и предполагал с самого начала?

– Слышь, Санек, – я в очередной раз попытался разговорить моего стража, – а ты давно с Кассианом Олеговичем плаваешь?

– Хожу, – строго поправил Саша.

– Ну, ходишь. Давно?

– Прилично.

– Сколько лет?

– Много.

– Ну, раз много, то скажи – хорошо море знаешь?

– Да уж знаю, – небрежный кивок.

– И те места знаешь, где меня на лодке подобрали?

– И те знаю… – А не подскажешь, далеко от того места до маленького такого островка? Мне в Корсуни люди говорили, что там где-то на западе островок имеется и на этом островке всякие клады зарыты… Зря я надеялся возбудить в нем финансовый интерес.

– Брешут, – был флегматичный ответ.

– Что именно брешут? – уточнил я.

– Про остров. Нету там вообще никаких островов. – Саша расплылся в идиотской своей улыбке. Так, наверное, улыбается отличник в школе для дураков, сдавая контрольную работу про дважды два четыре.

– Как так нет? – едва не вскрикнул я.

– А так. В Синем островов почти нет, а близ Корсуни – так и вовсе. В Мраморном вон есть, в Элладском тоже до кучи. В Булгарском есть… Пару секунд мне потребовалось, чтобы сообразить: Черное море здесь называют Синим, Эгейское – Элладским, а Адриатическое – Булгарским.

Это географическое открытие меня подкосило. Буквально. Ослабели ноги, и я плюхнулся на койку. Дебила Сашу трудно заподозрить во лжи. Но ведь и Душан… Ему-то врать зачем? Он же так подробно расписал приметы… он же так заинтересован… А может, он заинтересован в чем-то другом?

…На седьмой день моего заточения Саша вместе с завтраком принес мою одежду – выстиранную и выглаженную. Фроловский кинжал к ней, разумеется, не прилагался.

– Одевайся, – сообщил он. – Сегодня к полудню на месте будем.

И ушел, подлец, не дав мне возможности выспросить, что же это за такое место.

…Я мерил шагами каюту, бродил от одной стенки до другой. Время, как назло, текло с улиточной скоростью, расстояние от завтрака до полудня было ощутимо длиннее, чем известное «от забора до обеда». Какой еще поворот меня ожидает? Какая очередная подлянка… а может, наоборот, подарок?

Когда за дверью наконец послышались шаги, я готов был чуть ли не плясать от счастья. Что угодно, лишь бы не томительная неизвестность.

Капитан Кассиан был на сей раз одет вполне торжественно – черный и длинный, едва ли не до колен, камзол, края расшиты серебряными нитями, у пояса – короткая сабля вроде тех, с какими я тренировался на учебном поле, но с куда большими понта-ми: посеребренные (а может, и из чистого серебра) ножны, перекрестье украшено тремя крупными жемчужинами. Я почему-то задумался о рыночной цене такой игрушки. Три коня, две лодки, полтора холопа?

– Прибыли, – коротко сказал он. – Сейчас, Андрей, ты пойдешь с нами и не будешь пытаться смыться. Понял? Впрочем, даже при всем желании не сможешь, Саша с Колей за тобой присмотрят. И не волнуйся, все будет хорошо.

Ох, еще и некий Коля. Видимо, вон та жердь, что маячит в дверном проеме. Однако и ценная же я персона. Двое охранников, лично капитан за мной является… Радоваться или погодить?

Я не стал трепыхаться, смываться и совершать прочие безумства. Просто спросил, можно ли взять книги.

– Конечно, – удивился капитан. – Сам же говорил, тебе их сдавать.

Ох, будет ли кому их сдать… Увижу ли я вообще когда-нибудь завкафедрой прикладной линиединамики?

Против моих ожиданий, не было никакого города, никакого порта с шумными грузчиками, оборванцами, чайками, купцами, холопами, проститутками и всем остальным, вычитанным в приключенческих книгах. Вообще не оказалось никакой пристани – а только зеленый берег метрах в двухстах. Шхуна, как выяснилось, стояла на якоре, а добираться до суши полагалось шлюпкой.

– Полезай, – толкнул меня в спину амбал Саша, а из шлюпки уже делал приглашающие жесты амбал Коля. Капитан остался на борту.

– Ну, удачи тебе. – Вот и вся напутственная речь. Ни пожеланий ровной линии, ни рассуждений на тему, как приятно было пообщаться.

Саша сел на весла, а Коля устроился вместе со мной на корме.

– Прыгать не надо, – шепнул он, когда шхуна стала отдаляться.

– Да как-то и не собираюсь, – усмехнулся я. – Боюсь рыб.

И вдруг подумал: а может, лучше все-таки прыгнуть? Из духа противоречия хотя бы.

Лодка мягко ткнулась в прибрежный песок, Саша вылез, без особых усилий втянул ее вместе с нами на полкорпуса, вытащил из-под носа веревку с чем-то вроде ледоруба, со всей дури вогнал в песок.

– Ну, пошли, – скомандовал он.

И мы пошли.

Солнце жарило вовсю, уже метров через двести мне захотелось раздеться до пояса. Там, за спиной, плескалось обманчиво мирное море, темнела крошечная, с копеечную монету, шхуна. А впереди уже начиналось буйство тропической растительности. Наверное, все это я раньше видел в ботаническом саду, но названий, разумеется, не помнил.

Скоро деревья сомкнулись за нашими спинами, стало чуть прохладнее. Под ногами, чуть поднимаясь, вилась вполне утоптанная дорожка. Трещали насекомые. Наверное, у нас тут был бы туристский рай. Но в этом мире никаких признаков цивилизации, кроме дорожки, не наблюдалось.

– Долго еще? – обернулся я к Саше.

– Нет, – ответил этот человекоподобный робот с простейшей программой.

И оказался прав. По моим прикидкам, по лесу мы шли минут двадцать, затем деревья расступились, и прямо перед нами выросла огромная, с многоквартирный московский дом скала. Не то чтобы вертикальная, но без альпинистского снаряжения я бы лезть не решился.

Со снаряжением, впрочем, тоже. Как-то не увлекает меня этот экстрим.

Примерно метров до трех в высоту по скале вился плющ, дальше уже тянулся буровато-серый камень.

Коля уверенно сунул руку в листья плюща – и вдруг вся эта растительность плавно поехала в сторону, словно занавеска в ванной.

Перед нами обнаружился просторный вход в темные внутренности скалы.

– Ну чего стал, пошли уж, – напомнил о себе Саша.

– А куда, собственно? – напоследок встрепыхнулся я. – Что там будет?

– Сейчас все тебе объяснят, – прогудел впереди Коля. – Иди-иди, не заблудишься.

Он вновь что-то сделал – и тьма озарилась ровным свечением. Не свет-факелы, а что-то иное. Наверное, световые щели, я про такое читал. Свет многократно отражается, доходит ослабленным, но все равно видно, куда идешь.

Тут и впрямь невозможно было заблудиться. Идеально ровный коридор шириною в метр и высотой побольше двух – даже моим охранникам не приходилось нагибаться. Идти пришлось недолго, уже через сорок шагов (я на всякий случай считал) перед нами возникла металлическая дверь. Коля выстучал по ней какой-то хитрый ритм – и массивная плита поползла в сторону, открывая проход в ярко освещенную комнату.

– Иди-иди, – вновь толкнули меня в спину, и я, сглотнув, переступил порог. Дверь за мной тут же вернулась на место. Коля с Сашей, более уже ненужные, остались снаружи.

– Ну, здравствуй, Андрей, – Арсений Евтихиевич Фролов улыбнулся и, встав с кресла, сделал шаг навстречу. – Как отдыхалось?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Три разговора Мне еще с детского сада внушали, что слишком уж я болтливый, что имею наглость перебивать старших, ляпаю вместо того, чтобы слушать и думать. Потом, уже в старших классах, я понял, что на самом деле обладаю огромным достоинством – подвешенным языком. Не лезу за словами в карманы (тем более что те слишком часто дырявились, и я терял ключи, деньги и проездные). И что бы со мной ни случалось – у меня всегда вертелся на подвешенном языке комментарий. Правда, иногда я не пускал эти экспромты в ход. Стоит ли объяснять доценту Фролову все, что я о нем думаю? А Жоре Панченко? А князю-боярину Лыбину?

Однако сейчас мой проверенный инструмент дал осечку. Отвалился вместе с челюстью. Ноги сделались ватными, а в ушах тоненько зазвенело. Осложнение после морской болезни?

– Да я это, Андрюша, я, – улыбнулся Фролов. – Ты, пожалуйста, в обморок не падай, ты мне нужен в ясном сознании. Вот давай, садись сюда, в кресло. Тут вот на столе фрукты, бери, не стесняйся, все оплачено… – Арсений Евтихиевич, – произнес я, когда речевые способности наконец ко мне вернулись, – вот ваши книжки. Эллинская история, правда, малость подмочена… – Андрей, – в голосе Фролова сейчас не было ни ехидства, ни стали, – у нас будет очень серьезный и очень важный разговор. Важный не только для нас с тобой, но для многих, очень многих людей. Я понимаю, сколько у тебя накопилось вопросов, и ты их все задашь, но сначала я должен кое-что тебе рассказать. Но для начала – ответь честно. Тебе нравится вот все это? – он неопределенно повел рукой. – Кучеполь, Корсунь, порубежье… Великое наше княжество, да вообще – весь наш шар?

– Ну… – протянул я. – Честно? Вы ждете ответа, что наш шар лучший из всех шаров? Так мне сравнить-то не с чем.

Фролов снова поднялся с кресла и начал неторопливо ходить по комнате. Наверное, у всех преподов во всех мирах такая привычка.

– Ты прекрасно понял мой вопрос. Я надеюсь, ты даже понял, почему я спрашиваю. Ну, или хотя бы смутно догадываешься. Да, Андрей, я знаю не только о твоей преждепамятной хворобе, но даже и о том, что у тебя ее нет. С памятью твоей все в порядке. Ты действительно год назад попал к нам из другого шара.

– Вы… – у меня сбилось дыхание, словно я только что пробежал километр. – Вы с самого начала все знали?

– С самого, – кивнул он. – С самого начального начала, с самой первой альфы. Но об этом чуть позже. Сперва все-таки послушай меня.

– Слушаю, – вежливо сказал я. Но чувствовал себя так, будто по мозгам моим все-таки прошлась та самая легендарная дубина. Не задела костей черепа, кожных покровов… а просто расплющила все мысли.

– Двадцать два столетия назад, – начал лекцию Фролов, – в нашем шаре появилось Учение великого мудреца Аринаки. Основы ты знаешь, с умными людьми разговаривал, книжки вон читал, – легкий кивок на мою дорожную сумку, брошенную на пол. – Ну и как сам оцениваешь?

Нравится тебе, как у нас люди живут?

– А что? – сейчас же проснулся во мне дух противоречия. – Не так уж плохо они живут в этом вашем Круге Учения. Больших войн нету, преступность еле-еле колышется… Ну да, общественный строй, конечно, напрягает. Бояре там, холопы, все такое… Это бы надо пофиксить… Но даже и это у вас более-менее культурно.

– А подумать? – усмехнулся Фролов, и я вздрогнул – так это напомнило разговоры с Буней. – Давай я тебе опишу, как вижу мир я… и не я один, но очень многие. А ты послушай и скажи, что тут не так, где я вру.

Он плеснул себе в бокал чего-то розового, одним глотком выхлебал и вновь начал описывать по комнате круги.

– Ты во многом прав, жизнь благодаря аринакскому Учению стала спокойнее и мягче, чем в древние века. Вопрос, как понимаешь, в цене. В чем у большинства людей жизненная цель?

Правильно, блюсти свою линию. То есть избегать и горя, и радости, шарахаться от всего непривычного, странного, мало-мальски опасного. К чему это привело? Думающим людям жить тоскливо. За двадцать два века у нас от культуры осталось только слово. Где творения великих поэтов? Их нет, ни великих, ни малых. Почему нет? Да потому что не нужны никому.

Где художники, скульпторы? Они же были до Аринаки, и среди эллинов, и в Египте, и в Междуречье, и даже среди варваров Северо-Запада. Были картины, статуи… Давно уже нет ничего… ремесленники расписывают горшки примитивными узорами. Последний великий художник, латинянин Луций, сошел с ума, когда от него отказались все его родные, когда прежние друзья перестали его узнавать. Луций устроил костер из своих картин и сам бросился в огонь. И было это, заметь, полторы тысячи лет назад. А музыка… Ты же понимаешь, примитивные сельские напевы – это не то… А ведь была и музыка… музыканты, кстати, протянули дольше всех. Но и их постигла общая беда. Невостребованность.

Он остановился, перевел дыхание.

– Знаете, – сказал я, – что-то подобное я уже слышал от одного человека.

– Знаю, – кивнул Арсений. – Я даже знаю, кто этот человек. Когда-то мой отец у него учился… жаль, недолго. Акакию Акакиевичу было двадцать пять, когда он бросил преподавание, ушел из киевской панэписты… там случилась история, не имеющая особого отношения к теме нашего разговора… и он пошел в Ученый Сыск на низовую должность, простым писцом… точно пытаясь что-то кому-то доказать… Ладно, проехали. Про искусство ты понял.

Оно, искусство, должно как-то, что ли, подогревать жизнь, делать ее ярче… а когда искусство вымерло, жизнь остывает, остывают человеческие души. Но не только искусство.

Взять вот науку… – Ну, – недоверчиво хмыкнул я, – уж с наукой, кажется, все у вас в порядке. Вон какие звучары лепите… – Да ничего не в порядке! – раздраженно бросил он. – Наука остывает точно так же, как и поэзия. Лучшие силы ума тратятся на изучение свойств Равновесия – чтобы управлять удачей.

Все остальное только терпят – и то лишь если от него есть практическая польза, чаще всего в оборонном деле. Математика изучает лишь то, что нужно для исследования линий, все прочие темы объявлены ненужными и закрыты. Науке не интересна природа сама по себе. Мы до сих пор не знаем, что такое звезды и планеты. Астрономия нужна только для составления мореходных таблиц и календаря. Да, медицина наша многого добилась – но только пятьдесят лет назад были открыты мельчайшие живые существа, живущие в каждом из нас, от которых зависит здоровье. Ты, надеюсь, понимаешь, о чем я говорю?

– Ну как же, уж с микробами я на короткой ноге.

– Микробы? У нас их называют «микрозои». Но неважно. Загнивает потихоньку наука о природе, остается лишь наука о Равновесии. Да ведь половина того, до чего додумались наши прикладники, появилась благодаря иношаровым предметам, которые лазняки притаскивают. Что то не поймут, что-то разберут и смекнут, как устроено… что-то сделают по-своему. Что же касается достижений, плодов… Многим ли они доступны? Повсеместно распространены разве что свет-факелы. А из тысячи рожденных младенцев триста умирают до года. И всех это устраивает. Подумаешь… значит, так линия легла, в другом шаре авось ляжет повыше. Ты вот только что про холопов говорил… Что напрягает… – Было дело, – признал я. Оторопь моя понемногу проходила, ситуация хоть и продолжала оставаться безумной, но уже становилась в чем-то привычной. Мало, что ли, я лекций слушал и интерес изображал?

Но слушанию лекции, кстати, ничуть не повредит поедание персиков.

– А ты не догадываешься, почему, как и тысячи лет назад, у нас есть свободные, а есть рабы? Почему человеком можно владеть, как вещью? Почему его можно продать, как лошадь, запретить жениться или насильно женить, в конце концов, избивать, как вот этот сопляк Аникий?

– Почему же? Дело в линиях?

– Именно! – торжествующе воздел палец Фролов. – Что у нас ценится? Сам человек? Душа его особая, не похожая ни на какие прочие души? Чепуха! Ценится только его линия – то есть насколько она близка к прямой. Идеал – это когда человек не испытывает ни радостей, ни огорчений, когда его не преследуют неудачи, но и особого везения тоже нет… когда ни холодно, ни горячо, а чуть-чуть тепленько. Поэтому и можно обращаться с человеком, как со скотиной, – на форму линии это не шибко влияет. И у скотины есть свои радости и горести, и их можно уравнять друг с другом, а потом свести на нет. И потому, согласно Учению, не должен раб стремиться к свободе, потому что на свободе у него не изменится соотношение счастья и беды. А вот само стремление что-то изменить – уже вредит линии, увеличивает размах… Если же ты душой своей ощущаешь, что нельзя человека держать в скотском состоянии, – значит, у тебя с линией непорядок, иди в полисофос, проверься, получи совет, как жить дальше.

– И что, ходят? – прищурился я.

– А то сам не знаешь! Науке у нас доверяют больше, чем своему сердцу. Вот есть такое древнее слово – милосердие. Оно сейчас почти и не используется, хотя смысл пока еще понимают. Так вот, милосердие – это не достоинство. Это недостаток. Впрочем, как и жестокость. Милосердный человек не способен выровнять свою линию. Более того, он опасен – он из жалости станет пытаться кому-то помогать, тем самым нарушая чужие линии. Зачем бросаться к купцу, которого на дороге ограбили и избили душегубы, зачем везти его к лекарю и оплачивать лечение? Он там, в канаве, не просто так валяется, он восстанавливает Равновесие. У него была удача – теперь нужна неудача. А ты, дурак, с бинтами лезешь. Этак ты и народной линии можешь повредить… – Но я же встречал здесь милосердных людей. – Картинка, нарисованная Фроловым, и впрямь гляделась страшненько.

– Ну да, не все же фанатично следуют Учению. Сам посуди – разве хоть один из тех, о ком ты говоришь, не отличается от общего множества? Разве Акакий Акакиевич – типичен? Разве баба Устинья жизнь свою сверяет по линии? Но таких, Андрей, меньшинство. Чаще же человек ни холоден и ни горяч, ни жесток и ни милосерден. И он ведь в этом не виноват, вот что самое страшное. Его так учили с младенчества. Ну что, нравится шар? По-прежнему нравится?

– Ну, – протянул я, – определенные проблемы, конечно, есть… – А ведь я не все еще назвал, – грустно улыбнулся Фролов. – Это все… понимаешь, оно касается обустройства жизни. Но есть кое-что посерьезнее. Есть смерть… Вернее, как раз ее-то и нет. Человек рождается, прежде уже побывав в бесчисленном множестве шаров, умирает – и снова рождается без памяти в новом шаре. И так бесконечно. Тебя не пугает такое кружение? До Аринаки эллинские мудрецы спорили о посмертной участи души… И были среди тогдашних учений и такие, что утверждали – после смерти с человеком происходит нечто такое, чему нет слов в языке… душа выходит на какой-то иной, непредставимый уровень… Нет вот этого нашего круговорота.

– Ну и что? – не понял я.

– Как что? – в свою очередь удивился Арсений. – Пойми, это же ужасно, вот такое бесконечное повторение. Одна жизнь чуть лучше, другая – чуть хуже… а если всюду идеально выдерживать линию – так и вообще все станет одинаковым… бесчисленное повторение одной и той же жизни… даже если б она, жизнь, вся состояла из радостей – и то это повторение бессмысленно. Радость, которая слепо повторяет себя саму, перестает быть радостью… Но в том-то и дело, что повторяется даже не радость, а серость. Вот в чем главная беда.

– Как-то это слишком заумно получается, – скептически заметил я. – Ну понятно, вы человек образованный, кафедрой заведуете, а вот бабу Устинью возьмите – сильно она страдает от того, что живет бесконечное число раз и еще будет бесконечно жить? Она вам знаете что скажет? Что у нее козы не доены.

– Верно, – согласился Арсений. – Но если человек не чувствует какой-то беды, а вернее, не умеет сказать об том внятными словами, из этого еще не следует, что беда надуманная. Вот взять, например, канал. Там плотина. Если она разрушится, вода разольется, затопит деревни, погубит людей. А знают ли об этом окрестные смерды? Им разговоры о прочности опорных балок покажутся заумью… особенно если с формулами… – Ну ладно, – меня сейчас как-то не тянуло на философские диспуты: – Наверное, вы правы.

Но к чему вы об этом говорите именно мне и именно сейчас?

Фролов долго и внимательно глядел на меня. Потом поставил пустой бокал на стол. Поправил сбившуюся прядь.

– А к тому, Андрей, что я не хочу жить в таком шаре! В шаре, где незачем жить, где человеческая жизнь ничем не отличается от жизни козы, где нет никакого высокого смысла. Я не хочу жить так! Но другого шара у меня нет, правда? Этот наш шар таков, каков он есть.

Одно из звеньев бесконечной цепи. Верно?

– Ну, типа того, – покладисто кивнул я.

– А какой отсюда вывод?

– Честно? Не знаю.

– Все просто, Андрюша, все просто, – вздохнул Фролов. – Если этот шар таков – он не должен оставаться таким. Его надо изменить! И мы это сделаем!

– Простите, а кто это мы?

– Мы – это Искатели Последнего Шара, – совсем не торжественным тоном объявил Арсений. – В просторечии – последники.

Я поискал глазами, куда выкинуть косточку от персика. А, ладно, пусть полежит на столе.

Если Арсения Евтихиевича не устраивает весь этот мир, то одной косточкой больше, одной меньше… Последники. Что-то крутилось в голове. Кажется, о последниках вскользь упоминал Буня, когда перечислял здешние секты.

– А что такое последний шар? – предоставил я возможность Фролову продолжить лекцию.

– Вот смотри, Учение говорит, что существует бесконечное множество шаров и людские души переходят из одного в другой, облекаясь в новые тела. Такое вот бесконечное шило на мыло.

Эту совокупность шаров условно представляют в виде цепи. Одно звено цепляется за другое, то – за третье, и все дальше, дальше, бесконечно… Но можно ли это доказать? Как думаешь?

– Ну и вопросики у вас. Откуда я знаю? Я даже в панэписту еще не поступил… – Нельзя такое доказать, Андрей. В это можно только верить. Действительно, ни опыт, ни логические соображения не противоречат учению Аринаки. Но видимое отсутствие противоречий – еще не есть доказательство. С чего вообще Аринака взял эту бесконечность? У него было гениальное озарение, несомненно. Ему каким-то непостижимым образом открылось истинное положение вещей. Вопрос: а в полной ли мере он эту истину ухватил? Не досочинил ли чего, не попытался ли упорядочить своим рассудком обрывочные видения? Как видишь, почва для сомнений есть.

– И что дальше?

– А дальше то, что четыреста лет назад был такой человек, Антоний Усольцев. У нас, в Великом княжестве. И ему тоже, как и Аринаке, открылась истина. Но уже по-другому, или, вернее, с другой ее стороны. Да, последовательность шаров есть. Да, душа после смерти возрождается в новом шаре. Но! – голос его затвердел. – Эта цепочка миров конечна. У нее есть последнее звено. Шар, после которого других уже нет. И когда в том шаре человек умирает, душа его возносится в какие-то иные сферы бытия. Он не сумел разглядеть эти сферы, он только почувствовал, что там что-то совсем иное, что-то непредставимое. Это как свет, настолько яркий, что его не увидеть обычными глазами.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Ну, почувствовал. А практические выводы какие?

– Антоний собрал вокруг себя единомышленников, – продолжил Фролов. – Он оставил множество записей. Не все из них заслуживают доверия. Он всего лишь человек, пускай и гениальный.

Но было у него одно пророчество, благодаря которому и существует братство Искателей… Ну, если хочешь, называй последниками.

– Что же за пророчество?

Фролов прикрыл глаза, облокотился на спинку кресла и начал цитировать:

– «Спасение в сей шар придет из последнего. Прилетит малым чижом, и будет это муж юный, против воли своей из последнего шара в наш перенесенный. Число лет его в тот миг просто будет. Разумом же востер он окажется, но неглубок, нравом порывист и языком насмешлив, силою невелик, но к музыке, уху людскому непривычной, склонен. Свободен он от всякого ярма человеческого, а имя его человек же есть, а прозвание есть птица малая. Он пройдет по дорогам нашего шара, линия его извилистой будет, а конец пути его в Синем море, на ладье малой он ладью большую встретит. И вскоре выбор пред ним великий предстанет, выбор трудный и для души болезненный. Может он человеков от чреды перерождений избавить, своей душе подобными сделать. Но принудить его к тому никто не в силах, то лишь он свободною волею решить вправе».

Арсений перевел дыхание и продолжил уже обычным голосом:

– Сказано это было триста восемьдесят девять лет назад. С тех пор последователи Антония ждали исполнения пророчества. Ждали, когда каким-то чудом в наш мир попадет этот самый муж, разумом неглубокий. Но пророчество ничего не говорит о том, каким же способом появится спаситель. Не говорит оно и о том, как именно произойдет спасение, что ему надлежит сделать. На эти вопросы ответы нашлись уже позднее. Но я забыл упомянуть самое главное. Антоний не только оставил запись своего пророчества. В том видении ему открылся облик юноши. А поскольку Антоний был одним из немногих оставшихся художников, то сразу же, придя в себя, схватил бумагу и перо. Вот портрет, написанный им, что называется, с пылу с жару.

Арсений подошел к стене, быстро нажал на несколько точек – и сейчас же деревянная панель отъехала, открывая нишу. Ну прямо как тайник в доме бабы Устиньи.

– Вот, смотри, – протянул он мне ветхий, пожелтевший и растрескавшийся по краям лист пергамента.

Художник, несомненно, был талантлив. Уверенная рука, резкие контуры, ни следа исправлений, подтирок. И удивительно знакомое лицо.

– Осторожнее, это оригинал, – предупредил он. – А вот, кстати, и другой рисунок, – из того же сейфа Арсений вынул второй лист. – Сравни.

Уж этот-то рисунок я бы ни с чем не спутал.

Кто ж не узнает работу великого художника Белого? Спина зачесалась прямо как тогда, в сгоревшем доме. Очень уж неудобно позировать, когда ты прикручен к столбу – после, говоря языком милицейского протокола, «множественных телесных повреждений».

– Ну как, нравится? – Фролов забрал у меня оба рисунка и вернул их в потайную нишу. – Да, Андрей, это хоть и смешно, но правда. Антоний в своем мистическом озарении увидел именно тебя.

Опа! Такое дело просто необходимо было заесть очередным персиком. Комфорт так комфорт!

Даешь чистые простыни, вкусные фрукты и мягкие кресла! Будь я сейчас на ногах – возможно, и упал бы, отбив однажды уже пострадавший копчик.

– Дальше уже должно быть понятнее, – усмехнулся Арсений. – Поначалу, в первые десятилетия после смерти Антония, последники еще верили, что этот таинственный спаситель сам каким-то чудом окажется в нашем шаре. Но в пророчестве ясно сказано – против воли. Значит, его приведут сюда силой. Кто? А кто у нас шастает в иные шары? Правильно, лазняки. Вот так был сделан заказ.

Круто! Меня, значит, заказали? Прямо строка из криминальной хроники.

– И прошло, как видишь, почти четыреста лет, прежде чем заказ выполнили, – продолжил Фролов. – Дело-то сложное. Ты ведь общался с лазняком, с Душаном, и должен понимать.

Лазняки не прогуливаются в чужих шарах как у себя дома. Они чем-то подобны степнякам в те давние времена, когда мы еще не умели предотвращать их набеги. Рывок, схватить – и деру.

Никакого исследования чужих шаров не ведется. Практически все лазняки – люди необразованные, хранящие свои секреты. Поэтому послать кого-то из наших, из Искателей, было невозможно. Мы, ну то есть наши предшественники, связались с несколькими семьями лазняков… сделали копии с того портрета, дали словесные указания. Многое ведь из пророчества неясно, а многое можно проверить только при длительном общении. Например, порывистость характера или неглубокий ум… А какое у лазняков может быть общение? Вылез из дыры, шасть на местный базар, закупился – и шасть в дыру. Ну как они будут искать по портрету, по описанию? Деньги мы посулили, конечно, огромные… среди последников есть очень богатые и очень влиятельные люди… причем нас много. Но никакие деньги не перевесят для лазняка страх погибнуть в дыре… Вот так и шли годы… десятки лет… столетия. Рождались новые поколения лазняков и новые поколения последников. Заказ повторялся, сумма росла… – Ну ни фига ж себе, – я вытер липкие от сока руки о скатерть. Кутить так кутить. – Значит, четыреста лет – и все без толку?

– Иногда они притаскивали молодых людей, в чем-то близких описанию, – скривился Фролов. – Уж очень хотелось получить награду. Но все было не то. Или сходство с портретом крайне приблизительное, или не тот возраст… Однажды тринадцатилетнего мальца притащили, однажды – мужчину тридцати семи лет. Догадываешься, почему такие возраста?

– Признаться, нет… – мне самому стало любопытно.

– «Число лет его в тот миг просто будет». Что такое простые числа, знаешь? Тринадцать – простое число, и тридцать семь – тоже. Но по всему смыслу пророчества речь идет о юноше.

То есть нам годятся семнадцать, девятнадцать, в крайнем случае двадцать три года. Ну, с именем, думаю, ты понял… – Что надо было понять? – подтвердил я ту часть пророчества, где говорилось о неглубокости разума.

– «Имя его человек есть, а прозвание – птица малая». Что значит – человек есть? Не забывай, что Антоний мыслил в рамках эллинской культуры. Андрей – по-эллински значит мужественный, мужской… Андрос – это мужчина, но в общем смысле – человек. Поэтому всякие там Александры, Алексеи и тому подобные уже отпадают… а ведь их сюда таскали. Прозвание – птица малая. Причем понятно какая. «Прилетит чижом малым». Ни Скворцовы, ни Воробьевы, ни Соловейчики нам не годятся.


– Что, Чижика еще не было? – усмехнулся я.

– Был Чижов. К сожалению, Александр. Был Андрей Чиженко двадцати девяти лет. Был Алеша Чижиков тринадцати лет… Увы, все не то.

– И куда же вы их… не прошедших по конкурсу? Отправили обратно?

– Нет, – вздохнул Фролов. – Конечно, так было бы милосерднее, но лазняки наотрез отказались. Вернуть этих парней откуда взяли – значит засветить дыры. И тут уж никакие наши деньги и никакое давление не помогали. Не забывай, что в этом деле мы зависим от лазняков, а не они от нас. И без наших заказов прекрасно проживут. Поэтому пришлось ребят здесь как-то устраивать. Преждепамятная болезнь – очень удобное объяснение для окружающих. Могу сказать, что у большинства из них тут все сложилось вполне благопристойно… Я примерился было к еще одному персику, но живот подсказал мне, что он не резиновый.

– Ну а почему вы уверены, что на сей раз осечки нет?

Интересно, что для меня лучше – чтоб они опять ошиблись? С одной стороны, тогда оставят в покое, и я смогу добраться… Стоп! Никуда я не смогу добраться. Раз уж Арсений упомянул Душана – значит, в курсе про остров с дырой и захоронкой… и почему-то крепла во мне уверенность, что все это – подстава.

– Ну сам суди. Совпадает все. Возраст, имя, прозвище, внешность. Характер тоже совпадает.

Музыкальность, – он отбарабанил пальцами по столешнице несколько тактов из «Сорванных крыш».

– Это что же… – прищурился я, – шпана эта… тоже ваши люди, последники? Тоже взыскуют высоких идеалов?

– Нет, Андрей, это обычная шпана. Мы их наняли и дали задание, но они понятия не имеют, кто наниматель и зачем нам это все было нужно. Обычные оторвы… из вологодской волости. А вот Белой, который там тебя рисовал, – вот он штучка посложнее… Но мы отклоняемся от главного… – И что же… Все, что за год со мной здесь случилось, – это ваша провокация? Вы все это надо мной специально проделывали?

В душе моей вызревала обида, а в животе – революционные процессы. После однообразной корабельной пищи столько фруктов… Вот ведь идиотизм! Даже и не разозлиться по-человечески – другое отвлекает.

– Ну, все получилось не так уж гладко, – вздохнул Фролов. – Более того, все не заладилось с самого начала. Лазняки, с которыми мы договорились, действительно отыскали тебя в твоем шаре. Не сами, разумеется, а через тамошних своих людей… которые не слишком представляли, на кого и зачем работают, но деньги получали очень вкусные. Лазняки притащили тебя в наш шар, ты был в бессознательном состоянии – так надо. Человек, ни разу не ходивший по дыре, может там и с ума сойти. Так что стукнули тебя и дали подышать парами гипногидора, он усыпляет. Переход состоялся благополучно. А вот дальше начались неприятности.

– Да уж, – вспомнил я вторжение стражников. – Приятного было мало.

– Оказалось, наших лазняков «пасли» люди из Уголовного Приказа. Ты ведь знаешь, их промысел под запретом, хотя плодами его пользуются многие, в том числе и приказные.

Наверное, что-то где-то не поделили, не отстегнули… В общем, за несколько часов до того, как за тобой должен был приехать наш человек, на лазняковский склад ворвались приказные.

Забрали все товары, на очень, кстати, крупную сумму. Попутно забрали и тебя. Конечно, они и понятия не имели, кто ты такой, но по рабскому кольцу приняли за холопа, принадлежащего лазнякам. И завертелось.

– А кольцо-то зачем? – Во всей этой истории кольцо и впрямь было какой-то странностью. – Зачем мне его нацепили?

– Гарантия, – усмехнулся Фролов. – Гарантия, что мы честно расплатимся. Мы же как договаривались? Из рук в руки. Наш человек приезжает за тобой, везет в одно из наших тайных мест… вроде вот этого острова… Мы проверяем, что нам доставили именно того, кого надо, и тогда платим лазнякам условленную сумму. Но что, если мы обманем? Что, если соврем, будто они опять ошиблись? Вот на этот предмет и кольцо. Кольцо, которое, как им думалось, способны снять только они. Помнишь – «свободен он от всякого ярма человеческого»? Мы платим деньги, они снимают кольцо… Ребята хитрые, но наивные… А получилось видишь как… Впрочем, может, это и к лучшему?

– Что к лучшему? Что я стал рабом и меня продали как какой-нибудь велосипед?

– Не будь кольца – приказные сочли бы тебя одним из лазняков и отправили бы на продажу в Степь. И я не уверен, что мы бы там тебя отыскали. Наши возможности велики, но вовсе не беспредельны. А так ты оказался в Кучеполе, и найти тебя было лишь вопросом времени.

Повезло и в том, что тебя купил Волков, один из приказных чинов. Человек, фанатично приверженный Учению, но при этом довольно мягкий, без какого-либо зверолюдства. От него даже польза была. Он начал лечить тебя от преждепамятной хворобы, благодаря ему ты быстро освоил наш язык. Иначе этим же пришлось бы заниматься и нам, и времени ушло бы ничуть не меньше.

– И вы, значит, искали-искали меня, потом нашли… А что сделали дальше?

– Дальше искали подходящий момент, чтобы тебя забрать… и проморгали. Совершенно по идиотски упустили момент. Когда Волков повздорил с влиятельным вельможей князем Торопищиным и был отправлен в ссылку, мы собирались тебя тут же похитить или перекупить.

И опоздали на день! Кто-то тебя уже купил. Вот тут уж мы потеряли твой след надолго… на несколько месяцев.

– И как же нашли? – я слушал все это как-то отрешенно, словно речь шла о книжном герое.

Слишком уж неприятные процессы происходили в кишечнике. Прервать его и поинтересоваться, где здесь туалет? Пока вроде еще не дошло до критической черты… может, и само пройдет… – Уже после того, как взяли Акакия Акакиевича… Сотрудник Ученого Сыска, который производил арест… это наш человек. Он тут же узнал тебя, ведь всем последникам показывают рисунок и заставляют выучить накрепко… Каждый из нас должен быть способен мгновенно опознать спасителя… Дальше он приложил определенные усилия, чтобы тебя судили отдельно от остальных членов стаи… И чтобы отправили именно в «Белый клык», где служил один из тех лазняков, с которыми Братство когда-то имело дело. Душан.

– Тоже ваш человек? – усмехнулся я.

– Нет, о Братстве искателей он ничего не знает. То, что он тебе рассказал, – почти все правда. Он действительно был лазняком, действительно попался и был осужден на продажу в Степь. И, как это почти всегда бывает, стал воином.

– Почти всегда? – присвистнул я. – А как же доход от работорговли?

– Продают только самых бестолковых и бесполезных, – улыбка Арсения гляделась столь мрачной, что ее смело можно было обозвать ухмылкой. – А человек, способный обучиться воинскому искусству, гораздо нужнее в крепости. Больше половины наших войск – это осужденные оторвы. Как видишь, двойная польза – и государство защищают, и удалены от обычных людей, не представляют, значит, опасностей для их линий. Смертность, сам знаешь, высокая, пополнение нужно всегда… а к воинскому делу ведь не всякий человек способен.

Более того, обычный человек, который блюдет линию, вряд ли захочет рисковать жизнью и здоровьем. Тут нужны люди или очень идейные – а таких всегда мало! – или у которых, извини за грубость, иголка в заднице, у которых кровь кипит, которым скучно жить как все – безопасно и безрадостно. Такие чаще всего и становятся оторвами… И таких надо же куда то девать… Тут как нельзя полезнее оказались восточные варвары… Страны Круга им очень благодарны… – Ничего себе! – Здешняя политика открылась мне новой стороной.

– Именно! – горько усмехнулся Арсений. – Не будь агрессивных варваров, через пару-тройку поколений в наших цивилизованных странах царил бы кровавый хаос. Оторвы терроризировали бы всех подряд, а обычные люди, блюдущие линию, покорно подставляли бы горло под нож.

Поэтому мы производим разделение… Все, в ком энергии и агрессивности больше, чем требуется для уравновешенной жизни, отправляются в войска. И сдерживают натиск варваров, и гибнут пачками – чтобы обеспечить смену местами.

– А почему варвары до сих пор не разделали княжество под орех? – задал я давно волновавший меня вопрос. – Ведь все-таки оторв не слишком много. Большинство же людей – вполне себе линейные… – Так на то же и достижения науки, – с легкой усмешкой пояснил Фролов. – Я вот тебе говорил недавно о загнивании, все так… Но и того, что уже наработано, хватит, чтобы извести варваров под корень. Всякие наши звучары и мороканки – это семечки, это как палочка, на которой мальчишка скачет, по сравнению с настоящей лошадью. А есть и настоящее.

– Например?

– Например, мы можем наслать на Степь смертоносный ветер, уничтожить все живое на сотни верст. Мы можем отравить степные колодцы ядом, который не имеет ни вкуса, ни запаха и убивает медленно. Можем сделать и так, чтобы у степняков перестали рождаться дети… через пару поколений там останутся одни суслики. Мы можем пройти победным маршем до царства Хань и дальше – до Крайнего моря. Но мы никогда этого не сделаем. Нам нужен внешний враг, чтобы обезопасить внутренние земли. Мы заботливо поддерживаем врага… даже подкармливаем его в годы страшной засухи или мора… Усилиться несоразмерно мы им, конечно, не дадим, но и ослабнуть – тоже.

– А что же не поступить как базилей Григорий? – вспомнил я «краткую историю». – Почему бы не принести варварам свет Учения?

– Верно провидел Антоний – разумом неглубок, – улыбнулся Фролов. – Зачем нам простирать княжество так далеко? Зачем нам лишаться такого полезного врага? Во времена базилея Григория не было и десятой доли нынешних оборонных возможностей. Тогда словенские разбойники действительно грозили державе, а выставить против них большие воинские силы – значит убрать их с Ближнего Востока, где они блокируют Иудею. А Иудею блокировать совершенно необходимо, это еще Аринака велел. Иначе они от Учения камня на камне не оставят. Их вера ведь такова, что ею заражаются очень и очень многие… То есть заражались, пока не был выставлен воинский заслон.


– Как-то мы отвлеклись от моей особы, – заметил я. Слава неизвестно кому – но кишечная революция вроде бы подутихла. Теперь можно и о душе подумать.

– Перейдем к особе. Итак, Душан – не наш человек. Просто наши с ним переговорили сразу же, как тебя направили в «Белый клык». Он действительно где-то спрятал свои сокровища, у него действительно есть жена с ребенком, и он хочет к ним вернуться. И в наших силах ему помочь, досрочно отпустить со службы. Взамен ему следовало скормить тебе много-много правды с крошечной примесью лжи. Что он блистательно сделал.

– А в чем именно ложь? – Мне хотелось оценить всю меру его сволочизма. Ну и сволочизма его нанимателей.

– В острове. Никакого такого тайного островка в Синем море нет. И захоронка его, и родовая дыра находятся где-то в Крыму. Где именно, мы не допытывались, нам ни к чему.

Нужно было, чтобы у тебя появилась цель, чтобы ты стремился в Крым, чтобы выплыл в море на лодке… где бы мы тебя и подобрали. Понимаешь, нужно помочь пророчеству… «В Синем море, на ладье малой он ладью большую встретит». Но ты все должен был сделать сам, без подсказок… – И вы… – И я приехал в «Белый клык», чтобы забрать тебя в Александрополь. Надеялся поспеть еще до степного вторжения, но опоздал. Тебя ведь могли убить… И тогда оказалось бы, что Антоний ошибся, что пророчество ложно. Тогда – конец всему нашему делу. Надеяться, что когда-либо удастся вытащить из вашего шара другого Андрея Чижика с той же внешностью и с прочими совпадающими приметами… Нет, вероятность такого равна нулю. Но, как сам видишь, пророчество было истинным. Хоть жизнь твоя и висела на волоске – но та не пойми откуда взявшаяся стрела… Да, это необъяснимо, это чудо. Однако в жизни происходит куда больше событий, чем мы способны объяснить логически… – И вы забрали меня в Александрополь, придумали эту байду про высшее образование, про поступление в панэписту… Кстати, а Лена в курсе?

– Разумеется, – кивнул Арсений. – Она из наших. И отец наш был последником, и дед. Лена знала, кто ты и что тебе предстоит… Я тяжело вздохнул. В животе кончилась революция и началась контрреволюция. Холодная, темная, тупая… – Значит, та история с Аникием… тот скандал… Это что же, было с самого начала подстроено?

– Нет, – возразил Арсений. – Мы думали, что в Александрополе ты пробудешь дольше… Что разведаешь дорогу в Крым, украдешь у меня деньги, пустишься в долгое и опасное путешествие, придется тебя тайно сопровождать и вытаскивать из неприятностей… К счастью, получилось иначе. Возникла восхитительная возможность, и Лена рискнула. Она действительно потащила тебя в гости, чтобы ты присмотрелся к людям, освоился… Никакой задней мысли у нее не было. Но когда там оказался сопляк Аникий – вот тут у нее сверкнула идея. Она легко спровоцировала мальчишку на оскорбление, дала тебе возможность вступиться за девичью честь… И дальше все покатилось как по маслу. Бегство в Корсунь оказалось естественным вариантом.

– Что, и баба Устя – из ваших, из последников? – скептически фыркнул я. Вот уж не ждал такого сеанса разоблачений.

– Нет, это обычная женщина. Все, что ты о ней знаешь, – правда. И видишь, как удачно, что она живет в Корсуни… В той самой Корсуни, о которой тебе говорил Душан. Не будь там ее – пришлось бы искать вам в городе иное прибежище… В общем, я отправил вас в дорогу и сам срочно отправился сюда, на остров. Ускоренным кораблем. В Корсуни достаточно было и Лены, чтобы за тобой приглядывать и исправлять последствия твоего «порывистого нрава».

– Дед Василий? – догадался я.

– Он самый. Нет, я не спорю, все очень милосердно, все правильно… но ты исчерпал свои деньги. Пойми, я не мог тебе дать больше, это насторожило бы тебя. И не учел, что ты совсем не умеешь торговаться… И лодку можно было бы купить вдвое дешевле, и дедушка стоил от силы гривну… В общем, Лена по твоему виду догадалась, что ты просадил все деньги и сорвал себе все планы. А какие у тебя планы, понятно. Лодка… Ну вот и разговорила она бабусю, упросила показать нажитые сокровища. Что ты не уснешь – она понимала, что тебе в голову придет мысль ограбить милую старушку – тоже было очевидным. Ну вот… немножко помогла… Или ты полагаешь, что крался бесшумно? Из тебя, Андрей, такой же вор, как из знакомого тебе Саши поэт.

– Круто… – выдохнул я. – Ну а если бы не получилось?

– Нашли бы другой путь, – Фролов усмехнулся. – Андрей, нельзя предусмотреть всего… Любые планы ломаются от глупой случайности. И тогда остается либо срочно их перекраивать, либо надеяться на судьбу. Ну кто ж мог предвидеть, что ты вместо воды и пищи захватишь учебники? Что начнется шторм, которого с утра ничто не предвещало. Что, если бы лодку перевернуло раньше, чем тебя подобрала наша шхуна?

– Да, действительно, что? – я в упор посмотрел на Арсения. – Вы строили всякие планы, рисковали моей жизнью… Я же на волосок от смерти тогда был, в лодке! Ее лее так заливало!

Так швыряло. Шхуна… Да почему вы думали, что эта ваша шхуна вообще меня найдет? Море большое, а я маленький. Вы что, надеялись, что я и в самом деле выгребу, куда Душан рассказывал? Там лее никакой скалы не было, от которой на юг… – Посмотри, – сказал Арсений, и в руках его появился кинжал. Тот самый, что он мне выдал пару недель назад. – Узнаешь?

– Ну… И что?

– И то… – Он осторожно ухватил левой рукой перекрестье, а правой стал отворачивать рукоять. Та оказалась полой, и на ладони его появился меленький, не больше горошины, кристалл. – Видишь? Вот так мы тебя и нашли. Смотри… Он достал из внутреннего кармана другой кинжал, поменьше первого. Да какой там кинжал – так, перочинный ножик. Положил на стол. Потом взял кристалл и начал им водить в воздухе.

Перочинный ножик, к моему удивлению, повернулся ему вслед. Фролов приблизил кристалл – и ножик приподнялся лезвием, касаясь столешницы только костяной рукоятью. Удалил – и ножик послушно лег.

– В ноже – второй кристалл, сродненный с первым. Где бы ты ни находился, пока при тебе кинжал, твое местоположение молено определить. И направление, и, с известной погрешностью, расстояние. Тоже одна из разработок… в свое время этим направлением занимались, но потом заглохло… не нашлось талантливых людей… – Это что, магнетизм? – блеснул я ученостью.

– Нет, это так называемое сродство. Кристаллы чувствуют только друг друга, и чтобы чувствовали, над ними нужно совершить много всяких действий… Вот этот ножик был у почтенного Кассиана Олеговича. Так они тебя и нашли… Не будь шторма – все бы случилось скорее и проще, но шторм… даже самый искусный мореход не может идти прямым курсом, нужно ведь и судно не потопить… Но то, что ты не утонул, лишний раз подтверждает истинность пророчества. Ты явился в наш мир, чтобы его спасти. Мы долго искали тебя, и ты, сам того не зная, долго искал нас. Теперь настало время твоего выбора.

– Да что за спасение? Что за выбор? – взорвался наконец я. – Что вы все тянете, ходите вокруг да около. Можете сказать прямо?

– Могу, – отозвался Арсений. – Теперь тебе пора узнать самое главное. Узнать – и увидеть.

Он подошел к дальней стене, коснулся ничем не выделяющейся точки – и часть стены отъехала, открывая совершенно незаметную ранее дверь. Там, в темном проеме, угадывалось какое-то огромное пространство.

– Ну, пошли, – приглашающе махнул он рукой.

И мы пошли.

Зал оказался огромен – круглый, диаметром никак не меньше ста метров. Каменные стены отполированы до зеркального блеска, а пол углубляется к центру – словно внутренняя поверхность гигантской чашки. Горело множество свет-факелов – самых разных расцветок:

лиловых, зеленоватых, бирюзовых… Тут, наверное, можно было устраивать мегаконцерты поп звезд. Правда, слушателям пришлось бы сидеть на пятой точке – ибо ни стульев, ни кресел не наблюдалось.

Зато наблюдались сами слушатели. Вернее, зрители – они молча смотрели, как мы с Арсением спускаемся книзу по дорожке из черных и белых мраморных плит. Словно пешки, шагающие к краю доски… наверное, чтобы превратиться в ферзей, коней или иную какую шахматную живность.

Было их, зрителей, по моим прикидкам, человек сто. Мужчины и женщины, одетые и по боярски, и по-купечески, и совсем уж простонародно. Старики, почтенного вида тетушки, крепкие мужчины, навевающие мысли об армии, толстые дядьки, у которых, казалось, на лбу было написано: «Торговля идет классно!», дамы, явно глядящиеся моложе своих лет, мои сверстники и даже ребята помладше, у нас бы такие сейчас сдавали выпускные… Люди стояли, равномерно окружая центр зала.

А там, в центре, вырастал из пола мраморный круг диаметром чуть больше человеческого роста. В круге имелось углубление, по форме напоминающее человеческое тело с широко раскинутыми руками и ногами.

– Андрей, – голос Фролова, отраженный круглыми стенами, звучал здесь гулко и как-то официально. – Пришло время узнать последнюю правду и сделать последний выбор. Ты можешь спасти людей нашего шара, вырвать их из бесконечной череды бессмысленных перерождений.

– Ну-ну, я вас внимательно слушаю.

Что мне еще оставалось, кроме как храбриться и язвить?

– Ты пришел из другого шара, из конечного. Души людей, умирающих там, вырываются из цепи и возносятся в неизвестное. Ты оказался у нас со своей душой, с душой, способной после смерти войти в иные пределы. Где бы ты ни умер, в любом из шаров… Но вспомни, я рассказывал тебе о ритуале связывания. Есть способ связать твою душу с душами здешних людей. Это как привить ветку яблони к дичку. Дичок – это мы, а ветка – ты. Соединясь с твоей, наши души освободятся от цепи шаров. Когда мы в свой час умрем – то вырвемся, не окажемся в другом шаре, а куда-то уйдем. Над нами потеряет силу Равновесие – оно властно только в шарах, только над теми, кому странствовать между ними. Не сразу, но все здесь изменится. Людей со свободными душами будет становиться все больше. Любой человек получит выбор – или блюсти свою линию, навсегда оставаясь в цепи шаров, или освободиться. Жизнь не станет от этого легче, не станет слаще – но это будет жизнь человека, а не козы.

– И типа я должен что-то для этого сделать? Хлопнуть там в ладоши, махнуть палочкой и сказать: «Раз-два-три, елочка, умри?» И после этого вы вернете меня домой?

– Ты должен умереть, Андрей, – грустно, но не опуская глаз, произнес Фролов. – Ритуал подействует, только если душа твоя, связанная с нашими, отделится от твоего тела и вознесется… куда-то.

– Да вы что, сдурели? – Мне очень захотелось сесть прямо на шахматный мрамор. Ноги ослабли, а на лбу выступил пот. – Вы что, собираетесь меня убить?

– Вспомни пророчество, Андрей, – мягко сказал Фролов. – «Но принудить его к тому никто не в силах». Если мы убьем тебя, навалимся, свяжем – ритуал не сработает. Не произойдет сцепки душ. Ты должен совершенно свободно выбрать. У тебя два пути – путь жизни и путь смерти. Славной, спасительной для миллионов смерти – или позорной жизни. Жизни с сознанием, что мог спасти – и не спас. Мы, члены Братства, не угрожаем тебе. Если ты откажешься – то уйдешь отсюда цел и невредим.

– Куда? В родной шар? – встрепенулся я.

– Нет, – пожал плечами Фролов. – Зачем нам тогда заботиться о тебе? Тебя вернут в Корсунь, и дальше уж твои дела. Хочешь – нанимайся в войска, хочешь – продавайся в холопы, хочешь – уходи за пределы стран Круга. Нам ты более не потребуешься.

В голове моей щелкали какие-то шарики, стукались о ролики, взрывались крестиками и опадали ноликами. То, что мне сейчас сказали, было полным безумием. Какой бред! Умереть ради их дурацкого обряда? Ну ладно, они-то фанатики, они истово верят во все эти замуты про вознесение души куда-то там, про цепи шаров… Но я-то знаю, что это гонево полнейшее.

Если они меня сейчас убьют – я просто умру, и не будет никакого рая или ада, а будет просто ничего. Вернее, ничего не будет. Просто сплошная черная ночь, без мысли, без радости, без боли. Без меня.

– Ну да, конечно, – издевательски скривился я. – Отпустите вы меня. Совсем за дурачка держите? А если я в Ученый Сыск побегу доносить? Про все, что видел и слышал? Да стоит мне отказаться – и вы меня по-тихому прирежете. Может, не сразу, может, сперва в Корсунь отвезете, а потом – бритвой по горлу. И в колодец. И значит, получается, что вы так и так меня убьете. Значит, если я вот сейчас соглашусь, моя смерть все равно не будет добровольной. Все равно принуждением! Все равно силой!

Последние слова я уже выкрикивал. Мутным горячим облаком пульсировала внутри черепной коробки ярость. Сволочи! С самого начала притащили меня сюда на заклание, как барана. И еще имеют наглость что-то пищать про свободный выбор.

– Не суди о других по себе, Андрей, – оборвал мою истерику Фролов. – Если в твоем шаре принято убивать опасных свидетелей, если там это в порядке вещей – то здесь иначе. Я обещаю, властью Старшего Брата Искателей Последнего Шара, что тебе в случае отказа сохранят жизнь и здоровье. А насчет Ученого Сыска… нам имело смысл прятаться от него, только пока была надежда. Сейчас, если ты откажешься спасти наш мир, без толку будет уже наше Братство. И какая разница, что с нами сделают в Сыске? Знаешь, когда у тебя сгорел дом, незачем плакать о потерянной шапке. Да и в Ученом Сыске сидят не кровососы… Что им пользы нас казнить, когда мы лишились своей надежды? Просто заставят замолчать вполне безболезненными способами. По науке, так оно для народной линии гораздо лучше. Поэтому выбор у тебя есть. Самый настоящий. Либо сейчас исполнится пророчество, либо все окажется зря.

Ну и что мне делать? Пускай даже не пришьют. Пускай выпустят. Домой-то все равно не вернуться. Где я еще найду лазняков? Да и с какой стати лазняки со мной свяжутся? Вот Душан даже последникам не выдал тайну своей дыры. А тут какого-то подозрительного типа тащить, который, чего доброго, на той стороне, в том шаре, станет трепаться… и на краю дыры какая-нибудь ФСБ поставит крысоловку. Оно им надо? И без толку их деньгами соблазнять, даже если б они у меня были, деньги. Чего проще – отобрать и дать по голове.

Это ж не хитрован Тимоха, это вполне конкретные ребята, им всяческая линейная заумь – по барабану… А соглашаться, умирать – лучше? Жизнь – это всегда хоть какой-то, хоть малюсенький шанс.

А смерть – отсутствие всех шансов. Даже если б я знал, что всех спас, – мне-то что с того, я и не узнаю о том, буду лежать синий и холодный. Ну да, вот такая я скотина, не Александр Матросов, уж извините. Мне не надо мир спасать, мне надо домой, к родителям, к друзьям, к «Бивням мамонта» и компьютерам… ко всему, что я люблю.

– Андрей, – напомнил о себе Фролов. – Вот ты был холопом этого выродка Лыбина… Да, мы потом навели справки, я все знаю. И ты спас того мальчика… убив человека… Нет-нет, погоди, я совершенно согласен, мразь ничего иного и не заслуживала. Но когда ты это совершал… ты же не мог не понимать, чем оно обернется. Ты же не знал о нас, не знал, что у тебя тут есть защитники. Ты задумывался, что ждало бы на твоем месте обычного холопа, убившего своего господина? Смертной казни в княжестве давно уже нет… но медленная смерть в крысином порубе ничуть не лучше быстрой на плахе. И все-таки ты рискнул. Ради спасения одной жизни. Почему же ты не хочешь спасти миллионы? Или в тот раз ты исчерпал все свои запасы милосердия?

– Да потому что Алешку там реально утопить могли! – заорал я. – А у вас всякая заумь про души и цепи. Ну не верю я во все это, не верю! Я понимаю, что вы не врете, вы сами верите, но я – не вы. Почему я должен подыгрывать вашим предрассудкам? Вы просто больные все на голову, у вас мозги набекрень. А я всю жизнь знал, что человек умирает, и это навсегда. Плюньте вы на всю эту чушь – никто ни в каких шарах не возрождается, нет никаких переселений души, нет никаких «иных сфер бытия». Это ж невозможно доказать, понимаете? А чего нельзя доказать, того не существует.

– Любовь существует? – перебил меня Фролов.

– Что? Любовь… Ну факт, существует.

– А доказать нельзя… Ох, Андрей, сложное это дело, объяснять слепому, какого цвета небо.

Ты просто не считай нас глупее себя. Не считай свой ум той единственно правильной линейкой, которой все молено измерить… – Ну да, буду я с вами спорить… Вы завкафедрой, вы кого угодно завалите. Но умирать-то не вам, а мне!

– Мне тоже, – спокойно возразил Фролов.

– Ну-ну, лет через пятьдесят – оно конечно… – Нет, Андрей. Скоро. Если ты согласишься… И я, и все здесь собравшиеся… Наши души обретут способность вырваться из цепи. И тогда над каждым из нас можно будет совершить такой же ритуал. Каждый даст свободу десяткам, сотням… И круг спасенных будет расширяться… Человек, осознавший, что высшая ценность лежит не здесь, что она выше, – ткнул он пальцем в куполообразный потолок, – не станет цепляться за лишние годы. Он умрет – ради других. Но он не весь умрет, душа его будет жить – там, в тех слоях, о которых мы не имеем и понятия.

– Вот вы понятия не имеете, а хотите рискнуть. – Ноги затекли, и я, плюнув на условности, плюхнулся задом на пол. Да, это невоспитанность, совершенно согласен. А зачем соблюдать приличия, когда тебя хотят убить? Особенно – ради высших целей? – А вдруг там ад, эта, как ее… геенна? Вдруг там вы будете вечно мучиться? Гореть в огне, на сковородках жариться, и все такое… С чего вы взяли, что там вам будет шоколадом намазано?

– Не знаю, что такое шоколад, – усмехнулся Фролов, – но вопрос ты задал правильный. Все мы об этом думали. И пришли к выводу, что нет ничего хуже бесконечного кружения по шарам.

Как бы ни было там, вверху, – но пока мы остаемся здесь, это пустые страхи. А когда окажемся там… вот только там твои опасения имели бы вес. А здесь они – просто слова.

– Слушайте, – пришла мне в голову очередная уловка, – а зачем вообще все это? – указал я рукой на мраморный круг. – Раз цепь шаров конечна и наш шар – последний, значит, рано или поздно все туда попадут и после смерти уже полетят туда, куда вы хотите. Ну обождите вы немножко… Меня-то убивать зачем?

– Цепь – это только образ, – возразил Арсений. – На самом деле вот есть эти шары, и по каким законам движутся между ними души – неизвестно. Представь, что их даже всего три.

Твой – и два обычных. Души могут бесконечно странствовать туда-сюда между обычными, никогда не попав в твой. Нет, понимаешь, нет никакой уверенности, что хоть через миллион перерождений мы попадем в последний шар.

– А откуда тогда уверенность, что я именно из последнего шара? – схватился я за очередную соломинку. – Вдруг мы тоже после смерти в другие шары попадаем, только мы такие темные, к нам дедушка Аринака не пришел, благородные истины в мешке не принес… и вы напрасно возлагаете на меня надежды… Где доказательства?

– Доказательств нет, – согласился Фролов, – но есть пророчество. И есть ты. Если ты прав – значит, не прав Антоний, не правы все мы, а вся истина – у Аринаки, и спасения нет.

Значит, все бессмысленно. И заметь, это ведь тоже невозможно доказать. Значит, из двух недоказуемых вещей надо выбрать одну. И мы выбираем ту, что дает надежду. Выбираем не путь умственных уловок, а путь сердца.

– Ну да, путь прекрасный. Ради общего блага вытащить человека из его родного мира и замочить. А моего согласия спрашивали? Равно как и моих родных, – механически вылетело из меня.

– В пророчестве сказано: «против воли своей». Я понимаю, что лучше бы, конечно, найти тонкие подходы… Но Антоний увидел именно то, что увидел, и значит, все должно быть по пророчеству… – Не хочу я умирать непонятно за что! – твердо заявил я, сидя на мраморном полу и снизу вверх глядя на Фролова. Остальные последники меня сейчас не интересовали.

– Значит, не умрешь, – вздохнул Фролов. – Значит, умрут другие.

– Например? – из остатков вежливости спросил я.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.