авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 14 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК МУЗЕЙ АНТРОПОЛОГИИ И ЭТНОГРАФИИ ИМ. ПЕТРА ВЕЛИКОГО (КУНСТКАМЕРА) РАДЛОВСКИЙ СБОРНИК Научные ...»

-- [ Страница 8 ] --

Экспозиция. Экспозиция музея занимает деревянный дом площадью 113 кв. м постройки 1924 г., два амбара постройки первой трети XX в.;

охотничье-рыболовное зимовье постройки начала XX в. Часть экспозиции размещена под открытым небом. Создавая музей, его организатор стремился воссоздать на экспозиции внутреннюю обстановку дома семьи оятских вепсов и особенности устройства крестьянского двора. Жилой и хозяйственный ком плексы дополняются стоящим на территории музея охотничье-рыболовным зимовьем. У посетителей складывается впечатление, что они пришли в гости в живой дом. Это полностью интерактивная экспозиция, где можно посидеть за праздничным столом, накрытым к свадьбе, примерить костюмы под звуки патефона, попробовать ткать на ткацком станке, покачать люльки и подержать кухонную утварь и любые другие предметы.

значение коллекции. Это единственный музей, наиболее полно демон стрирующий быт и культуру оятских вепсов в их же среде, самый большой и известный музей в Подпорожском районе Ленинградской области. Собрание музея экспонировалось на временных выставках в музеях Санкт-Петербурга (2009), и на его основе была создана выставка «Вепсы» для Музейного центра Ваприикки (Тампере, Финляндия, 2006). На основе музея были сняты доку ментальные фильмы «Древо жизни» (Кинокомпания Этнос, 2004 г.), «Межозе Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН рье» (Леннаучфильм, 2007 г.), «Вепсский завет» (АТК-студио, 2009 г.), а также репортажи НТВ, ТВЦ, Канала 100. На базе музея проводятся учебные практи ки студентов различных вузов Санкт-Петербурга, Москвы и Петрозаводска.

Музей представляет памятники традиционной культуры вепсов в среде их собственного происхождения и бытования, а не изолированно от этой среды, как обычно происходит с музейными коллекциями. Коллекции музея образуют единый живой комплекс вместе с окружающей природной и культурной сре дой и воспринимаются как своеобразная часть современной культуры вепсов.

Такое контекстное представление коллекции на экспозиции, а музея — в де ревне Ладва позволяет сформировать у посетителя представление о культу ре вепсов как живой части современности. Музей вепсской культуры и быта «Вепсская изба», расположенный в одной из самых отдаленных и малочис ленных деревень Ленинградской области, способствует самим фактом своего существования сохранению не только материального, но и нематериального культурного наследия местного населения, формированию и развитию его на ционального самосознания. Это особенно актуально в современных условиях, когда закрываются и перестают финансироваться культурные организации, за нимавшиеся различными аспектами сохранения вепсской культуры в район ных центрах. Важно, что музей представляет и рассказывает не только в целом о культуре оятских вепсов, но прежде всего о жизни и судьбе многих местных жителей, для которых он стал воплощением коллективной памяти и воспри нимается очень личностно и одухотворенно — как семейный альбом. Он сам уже имеет судьбу.

Собирателю коллекций и создателю музея удалось главное — собрать воеди но то, что было утеряно и ушло безвозвратно, что рассыпалось фрагментами в памяти людей и забытых вещах, ему удалось охватить это мыслью, памятью жи вущих рядом людей и передать в будущее. А это и есть сохранение культуры.

перспективы развития музея связаны с двумя проектами, которые пла нируется осуществить в 2011–2012 гг.:

Строительство кузницы и мельницы с соответствующими им комплексами памятников традиционной культуры.

Озвучивание экспозиции музея с помощью звуков и шумов, характерных для данного вида интерьеров и помещений, которые могут стать полноправны ми экспонатами музея наряду с предметами, а также создание аудио- и видео сопровождения для экспозиции музея, поясняющее посетителям назначение экспонатов и их комплексов.

Данные проекты помогут не только расширить тематику музея, но и уси лить его эмоциональную и интерпретационную составляющие.

Намечены также планы по документации и оцифровке коллекций с пер спективой создания их электронной базы данных, обсуждаются возможности создания музейного сайта на русском, вепсском и английском языках.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН Уникальные экспонаты Уникальные экспонаты из собрания музея. Свадебная из собрания музея. Свадебный рубаха невесты. стул невесты.

Вторая половина XIX в. Вторая половина XVIII в.

Уникальные экспонаты из собрания музея. Набор атрибутов колдуньи в «красном» углу («черный» крест, камни). Первая половина XX в.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН Т. А. Шрадер Этнография и этнографизм (краткий обзор истории становления национальной культуры норвегии) В период с 1993 по 1997 г. в Норвегии разрабатывался проект, основной целью которого было определить норвежскую национальную идентичность.

Проект был частью исследовательской программы по изучению культуры и традиций Норвегии. В разработке проекта участвовали ученые различных гуманитарных наук Университета в Осло. Основной упор в этом междисципли нарном проекте делался на культурно-исторические и идейно-исторические исследования процесса создания норвежской национальной идентичности в свете современной теории о нациях. При рассмотрении проблемы возник новения и развития норвежской национальной идентичности возникали во просы, в какой степени, каким образом и в какой период рядовой норвежец чувствовал себя «норвежским». В XI в., XIV в., XIX в., в ХХ в.? Историческое развитие Норвегии отличается от соседних государств — Дании и Швеции.

В XI в. Норвегия была сильной страной викингов, в середине XIV в. она во шла в состав Датского королевства в качестве провинции. В 1814 г. в резуль тате сложившейся ситуации между великими государствами в послевоенный период страна вошла в Унию со Шведским королевством, а в 1905 г. стала самостоятельным государством и обрела своего короля. И в этой череде исто рических событий складывалось самосознание норвежского народа. Проект по изучению обретения народом идентичности увенчался изданием в 2001 г.

книги «Jakten p den Norske» («Охота на Норвежское»;

404 s.). В ней опубли Jakten ».).

кованы статьи, в которых отражены результаты исследований. Всего по этой теме опубликована 21 статья.

В задачу нашей работы не входит раскрытие содержания результатов проек та. Автор ограничится лишь некоторыми вопросами, касающимися культурно этнологических проблем. Патриотическое движение за «норвежскость» берет начало в 1770 г., когда представители норвежской интеллигенции создали в Копенгагене «Норвежское общество» («Det norske Selskab»). Основой этого общества стало определение понятия особенности норвежского крестьяни на, юридически свободного, носителя норвежского национального характера, связанного со временем викингов и средневековья [Srensen 2001: 26]. После вступления Норвегии в Унию со Швецией в 1814 г. норвежский крестьянин, с одной стороны, имел символическое и идеологическое значение, с другой — все владеющие землей крестьяне получили по конституции право голоса, а это была значительная часть населения и политическая реалия [Ibid]. В середине XIX в. норвежская культура уже носила национально-романтический оттенок.

Интеллектуальная часть населения страны пыталась открыть действительную Норвегию. Прежде всего надо было раскрыть крестьянскую культуру — в кре Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН стьянских традициях, языке, поэзии, музыке, искусстве. Для этого норвежский крестьянин и его культура становились как бы сырым материалом, который об рабатывался. Иногда привлекали и зарубежные аналоги, особенно германские.

Иногда отдельные культурные материалы воспринимались как национальные и ценные, и тогда они получали статус явлений национальной культуры. Не все элементы культуры крестьян имели древние корни. Некоторые из них им портировались из-за границы.

Говоря о норвежской культуре, нельзя не упомянуть проблему языка в этой стране. Этому вопросу норвежские ученые уделяли большое внимание. К при меру, в XIX в. историк Кейсер (eyser) считал, что древний язык norrna был чистейшим языком Норвегии и Исландии [Seip 2001: 99]. На базе норвежских диалектов Ивар Осе (Ivar Aase) создал язык, получивший название «ландсмол»

(landsml), позднее названный «нюношк» (nynorsk). В то же время в стране су landsml), l), l), ), nynorsk).

).

ществовал язык, сформировавшийся во время трехсотлетнего вхождения стра ны в Датское королевство. Он стал официальным административным языком Норвегии. Им пользовалась городская элита — интеллигенция, чиновники, церковь. Этот язык назывался «риксмол» (riksml), позднее «букмол» (bokml).

Борьба сторонников и противников в отношении этих двух языков разразилась не на шутку. Возникло даже мнение, что в Норвегии две нации — говорящие на диалектах, ландсмоле, и на датском, риксмоле. В 1885 г. в Норвегии офици ально было принято равноправное использование этих двух языков с правом выбора обучения на одном из них в школах. В настоящее время около 12 % населения говорит и пишет на нюношк. Этот в определенной степени искус ственно созданный язык, основанный на норвежских диалектах, стал языком крестьян-бондов, хранителей традиций.

К сожалению, ограниченность объема публикации не дает возможности представить основные сферы культурного наследия крестьян Норвегии. Пре жде всего рассмотрим некоторые особенности развития норвежского нацио нального костюма. В Норвегии в средние века в сельской местности простые люди носили так называемые кофты (кofte). У женщин кофты были до пола, у мужчин костюм состоял из кофты ниже колен и штанов. Кофта опоясывалась поясом или шнуром [Sjvold 1983: 182]. Со временем одежда менялась в со Sjvold vold vold ответствии с развитием моды в Европе, проникающей и в отдаленные уголки Норвегии. Примером более позднего костюма может служить рисунок 1699 г., изображающий семью богатого крестьянина (Bjrn Frysaak). На главе много Bjrn ysaak).

rn rn ysaak).

).

численного семейства широкие плиссированные штаны, отдаленно напоми нающие испанскую моду периода Ренессанса, и короткий кафтан, сапоги с красными каблуками и длинные носки. На женщинах длинные темные кофты, под которыми нарядная белая одежда. На протяжении веков в различных об ластях страны старые элементы соединялись с новыми. В ряде мест мода про ходила мимо, в других оставляла след [Ibid: 185]. В одежде XIX в., к примеру, в Гюдбрансдалене (Gudbransdalen) чувствуется влияние французской моды, в Телемарке, Валдрес, Халлингдал (Telemark, Valdres, Hallingdal) — местных Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН особенностей, здесь костюм представлял собой сочетание нового и националь ного [Ibid: 187]. Национальный костюм в Норвегии имел два определяющих названия — folkdrakt (народная одежда) и bunad (бюнад), означавшее в древ ненорвежском языке праздничную одежду. Ведущий специалист по норвеж скому национальному костюму Огот Носс (Aagot Noss) считает, что народный костюм является одеждой, которую традиционно использовали как в повсед невной жизни, так и в праздники. Самой красивой была одежда для посещения церкви. Женская национальная одежда носила более традиционный характер, чем мужская, и до настоящего времени женский национальный костюм ис пользуется во время праздников [Ibid: 192].

Среди активных поборников норвежской национальной одежды надо на звать Хюльду Гарборг (Hulda Garborg;

1862–1934). На рубеже XIX–XX вв. она своей деятельностью вызывала интерес к норвежскому праздничному народ ному костюму и к народным танцам, исполняемым в нем. Х. Гарборг и ее муж, известный норвежский писатель Арне Гарборг (Arne Garborg), относились к тем, кого называли в то время культурнационалистами (kulturnasjonalister).

Они ставили своей целью возродить национальную культуру в сельской мест ности, придать населению новую национальную идентичность [Oaal 2001:

141]. Бюнад для Х. Гарборг был вкладом в развитие этой идеи. Танец под на родную песню считался возрождением старой норвежской традиции, которая в то время сохранилась на Фарерских островах, заселенных выходцами из Норвегии в средние века. Элементы этих танцев позаимствовала Х. Гарборг.

Она создавала эскизы норвежских национальных костюмов, публиковавшиеся с 1912 по 1920 г.

в журнале «For Bygd og By», используя мотивы и узоры на For », циональных костюмов. В 1912 г. Х. Гарборг в столице Норвегии Кристиании (Осло) основала Норвежский театр «Det Norske Teatre», где на сцене звучал только ландсмол. Редактор этого журнала К. Уппдал считал, что местные вари анты одежды были сродни диалектам в языке [Oaal 2001: 151]. Чем же был и есть бюнад в Норвегии — стагнация или новодел? Ответ специалистов — и..., и. С одной стороны национальный костюм — это создание нового в современ ности и в будущем с помощью культурного наследия. Традиционный костюм в настоящее время в праздничные дни активно использует и взрослое население, и дети. С другой стороны, старое прекрасное время воплощено в традиционном костюме, который сам за себя говорит. Бюнад никогда не влиял на политиче ское настроение общества в Норвегии, но имел особую символическую функ цию. Небезынтересно отметить, что на референдумах по членству страны в Евросоюзе в 1972 и 1994 г., на которых население решительно ответило «нет», подавляющее число норвежцев пришли выразить свое мнение в национальных костюмах, так как народ понимал, что членство в международном сообществе могло угрожать их национальной самостоятельности [Oaal 2001: 157].

Обратимся к другой сфере культурного наследия норвежцев — обработке дерева и резьбе по дереву. Нет смысла напоминать, что Норвегия — горная стра на, но это и страна, богатая лесом. Дерево всегда было средством обустройства Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН жизни крестьян — дома, церкви, предметов быта. Прекрасные образцы резь бы по дереву норвежских крестьян собраны в центральных и местных музеях.

Этот вид искусства уходит корнями во времена викингов, украшавших свои корабли, церкви, жилища прекрасными узорами. Можно назвать следующие этапы развития резьбы по дереву: 400–600 гг. н.э — примитивный зооморфный орнамент;

600–800 гг. н.э. — зооморфный орнамент в сочетании с раститель ными узорами и вплетением изображения змеи. 1000–1200 гг. — романский стиль, он характерен для украшения деревянных церквей (ставкирки), которых насчитывалось в средневековой Норвегии несколько сотен. Искусство резьбы по дереву испытывало влияние из-за рубежа. В 1200–1500 гг. элементы готики встречались не так часто, но это направление представлено в средневековом Нидароском соборе в Тронхейме. Позднее в узорах на дереве норвежских ма стеров встречается влияние ренессанса, барокко, рококо [Engeland 2001: 7]. Все эти направления отражены в артефактах, хранящихся в музеях Норвегии. Наи более распространенным видом резьбы по дереву был так называемый «карве скюрд» (karveskurd). Он был характерен для мастеров и других стран — Гер karveskurd).

).

мании, Англии и пр., и представлял собой геометрические узоры в различных комбинациях. В Норвегии это направление рассматривалось как крестьянское искусство, к тому же оно встречается и в изделиях времен викингов. Узоры «карвескюрд» украшали в основном деревянные бытовые изделия. Другой вид резьбы носит название «акантус» (akantus), его корни уходят в Средиземномо akantus), ), рье. Этот вид резьбы пришел в Норвегию в XVIII в. из Голландии и Германии.

Основу его составляли узоры в форме буквы «С» и цифры «8». Наиболее часто этот вид резьбы использовался для украшения церквей. В настоящее время норвежские мастера-резчики по дереву с помощью современных инструмен тов творчески воссоздают искусство своих предшественников.

Еще один вид народного искусства — роспись по дереву «русемалинг»

(rosemaling), сочетающая в себе стили барокко и рококо. На деревянную по rosemaling), ), верхность мастера наносили разноцветные узоры в виде роз. В различных про винциях Норвегии были свои мастера-живописцы, расписывающие на заказ предметы утвари, деревянные стены в избах. Их мастерство перенимали мест ные крестьяне и часто сами расписывали сундуки, чаши, черпаки и др. предме ты. Этот вид искусства в стране был распространен в XVIII–XIX вв. Вначале выбор красок был ограничен, за ними ездили в города. Краски изготавливали из минералов и органических веществ, цветовая гамма была небогата. В XIX в.

стали пользоваться химическими красками, которые были разнообразнее по цвету и более стойкими. Центром русемалинга была провинция Телемарк.

В других областях этот вид народного искусства был тоже очень популярен, но использовались другие узоры [Sjvold 1983: 83]. В настоящее время росписью по дереву занимаются мастера-живописцы, и их изделия украшают интерьеры современных норвежских домов.

В заключение можно сказать, что в XIX в. при создании в Норвегии этно графических музеев — Народного музея (Folkemuseum) в Кристиании (Осло), официально открытого в 1894 г., музея в городе Лиллехаммер и музеев в раз Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН личных культурных центрах по всей стране — норвежские крестьяне дарили или продавали свои семейные реликвии, ставшие этнографическими экспона тами многочисленных коллекций. В настоящее же время норвежские масте ра создают прекрасные образцы народного искусства, сохраняя в них рацио нальные корни норвежского народа. Этнографизм в Норвегии фиксируется в многочисленных публикациях, как научных, так и популярных, и практически во всех этнографических музеях, даже в музеях культуры викингов, на глазах посетителей воссоздаются чудеса древнего норвежского искусства — ткаче ства, резьбы по дереву, обработки серебра, гончарного искусства, плетения.

Таким образом, традиции норвежцев, развивавшиеся на протяжении веков, нашли свое воплощение в творчестве современных мастеров, сохраняющих культуру народа.

Библиография England K. Treskjring. Oslo, 2001.

Jakten p det Norske. Perspektiver p utvikligen av en norsk nasjonal identitet p 1800–talet / Red.. Srensen. Oslo, 2001.

Oxaal A. Bunaden-stagnasjon eller nyskapning? // Jakten p det Norske. Oslo, 2001.

Seip A.L. Det norske “vi”-kulturnasjonalisme I Norge // Jakten p det Norske. Oslo, 2001.

Sjvold A.B. Bolig og bohave i eldretid. Oslo, 1983.

Srenen. Hegemonikamp om det Norske. Elitens nasjonsbyggingsprosjekter 1770–1945 // Jakten p det Norske. Oslo, 2001.

Я. Ю. Шувалова видеоинтервью как этнографический источник Интервью с информантом традиционно является основным видом этно графического источника. Первоначально интервью конспектировались иссле дователями в полевом дневнике. Впоследствии рукописные интервью были в сильной степени вытеснены аудиоинтервью, которые, безусловно, стали принципиальным шагом вперед по сравнению с рукописными, т.к. позволяли фиксировать не просто голос, интонации, но и все особенности языка, произ ношения, текст фольклорных произведений и т.д.

В настоящее время в связи с широким распространением цифровой техни ки и, в частности, видеотехники все большую актуальность начинает приоб ретать видеоинтервью. Еще десятилетие назад возможность их записи была доступна в основном деятелям кино и телевидения, но теперь видеоинтервью начинает занимать прочное место в полевой документации как один из важных типов полевого источника.

Очевидно, что видеоинтервью имеет значительные преимущества перед рукописным и аудиоинтервью, так как фиксирует не только содержание бе седы, голос, интонации, язык информанта, но и его внешний вид, мимику, Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН способ держать себя, манеру одеваться, что может дать помимо его личност ных характеристик представление о его антропологическом типе, этнической, культурной, социальной принадлежности. Все это позволяет оценить видео интервью как один из наиболее объективных типов полевого источника. Не нужно говорить, что все эти аспекты важны при анализе и введении в научный оборот данных видеоматериалов.

Безусловно, видеоинтервью не заменяет других видов интервью, т.к. его применение не может иметь абсолютного характера. Запрет информанта на видеосъемку часто служит препятствием к его применению. Также скован ность, которую нередко испытывает информант, способна в какой-то степени искажать стиль его естественного поведения. Безусловно, большинством ис следователей остро ощущается проблема соотношения искажающего факто ра, привносимого присутствием видеокамеры во время диалога, и степенью объективности видеофиксации происходящего, пониманием, что камера «не только формирует контекст, но и фиксирует его наиболее полно» [Куприянов, Садовникова 2006: 62]. Однако все это не умаляет значения видеоинтервью не только как важного полевого источника, материала для кино- и видеопродук ции, но и как средства сохранения культуры.

К пониманию ценности видеоинтервью лаборатория аудиовизуальной ан тропологии МАЭ (ЛАВА) пришла не сразу. В Вепсской эскпедиции 2007 г.

(Подпорожский р-н Ленинградской обл.) была поставлена задача дублировать видеосъемкой фотофиксацию процессов (фото- и видеофиксация процесса вы печки калиток, вепсского праздника, дойки коровы, рыбалки, заготовки леса и т.д.), однако среди материалов этой экспедиции уже можно выделить неболь шую часть, которая относится к видеоинтервью (рассказ А.И. Зарецкой о своей жизни, разговоры с лесозаготовщиками).

В Карельской экспедиции 2008 г. (Олонецкий р-н Республики Карелия) была поставлена задача сбора «комплексного полевого источника», когда все сюжеты фиксировались одновременно на фото-, аудио- и видеоносители.

В этой экспедиции видеофиксация приобрела «форму ведения полевого днев ника», что по мысли И.С. Куликовой можно считать «едва ли не единственной возможностью передать настоящую плотскую фактуру встречи» [Куликова 2000: 108]. Так появилось достаточно большое количество видеозаписей бесед с информантами. Также проводилась не только аудио-, но и видеосъемка во время сканирования фотографий из личных архивов информантов, что очень облегчило процесс их описания и повысило информативность источника.

Постепенно сбор видеоинтервью становился все более важной задачей в экспедициях ЛАВА. В первой Ижорской экспедиции 2009 г.1 (Кингисеппский р-н Ленинградской обл.) была записана серия видеоинтервью с представи телями коренных народов Ленинградской области води и ижор, жителями д.

Лужицы, Пески на темы их национальной самоидентификации, особенностей взаимопонимания и совместного проживания води, ижор и русских в одной деревне (в частности, было записано два двуязычных рассказа Н. Федорова на Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН водском и русском языках). Затрагивались также темы хозяйства, профессио нальных занятий.

В 2010 г. запись видеоинтервью в поле стала отдельной задачей. Во второй Ижорской экспедиции ЛАВА в октябре-ноябре 2010 г. запись видеоинтервью была сформулирована в качестве одной из основных задач экспедиции наряду со сплошной фотофиксацией д. Краколье Кингисеппского района Ленинград ской области. Экспедиция работала двумя группами. Первая группа (Н. Уша ков, С. Шапиро) занималась фотофиксацией. Вторая группа (Е. Толмачева — специалист по сканированию и Я. Шувалова — видеооператор) — записью видеоинтервью по семейной истории коренных жителей деревни, представи телей води и ижор, с одновременным сканированием фотографий из их лич ных архивов.

При классификации полевых видеоматериалов ЛАВА видеозаписи бесед с информантами были выделены в отдельную группу — видеоинтервью [Шува- Шува лова 2010: 278].

Всего в полевом архиве ЛАВА на настоящий момент содержится около 50 ви деоинтервью, однако при более детальном рассмотрении становится видна их неоднородность. Среди видеоинтервью, содержащихся в полевом архиве ЛАВА, выделяются два подтипа: 1) собственно видеоинтервью и 2) «фрагменты бесед».

Это фрагменты уже упоминавшихся снятых на видео бесед с информантами, не подчиненные определенному плану или программе опроса, которые, вычленив из общей видеозаписи, можно рассматривать как видеоинтервью.

Безусловно, видеоинтервью как полевой источник подлежат архивации и хранению наряду с другими полевыми материалами, а также могут составлять основу для монтажа видеосюжетов. Причем в зависимости от научной зада чи они могут служить как основой отдельного самостоятельного сюжета, так и материалом для составления различных тематических подборок из разных фрагментов видеоинтервью.

Видеоинтервью предоставляют широкие возможности по сбору и анализу информации как по конкретным программам среди широкой выборки инфор мантов, так и, наоборот, по записи серий интервью, подчиненных какой-то об щей идее.

В настоящее время автор, используя собственный экспедиционный опыт сбора видеоинтервью по семейной истории информантов, вписанной в исто рию страны, идею, предложенную омскими учеными Л.В. Татауровой и П.В. Орловым по созданию цикла видеоповестей о сибирских ученых [Татау рова, Орлов 2008;

2010: 77], а более всего руководствуясь желанием зафик сировать «каждую дорогую мелочь», «то, что телесно связывает долженству ющие сменять друг друга поколения» [Куликова 2000: 104], начала снимать серию видоинтервью среди близких и любимых людей старшего поколения (родителей друзей и друзей родителей). Правда, всех их можно причислить к представителям старшего поколения петербургской научной интеллиген ции (старейшие жители Академического поселка в Комарово, преподаватели СПбГУ, сотрудники АН). В этих первоначальных сеансах записи я руковод Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН ствовалась принципом «неподготовленного видео» [Будинас 2010: 76], предо ставляющим рассказчику право самому выбирать тему и способ изложения, так как, помимо необходимости зафиксировать содержательную сторону изло жения, мне хотелось заснять манеру говорить, держаться, формулировать и из лагать мысли, свойственную людям этого поколения. Это делалось не просто из желания записать «повесть о жизни этих людей, рассказанную не сухими историографическими фразами, а самим человеком: его голосом, с его непо вторимой мимикой, жестами, эмоциями» [Татаурова, Орлов 2008: 285] или, по словам А.В. Головнева, «чтобы не сожалеть об ускользающих мгновениях»

[Головнев 1998] и даже не только из-за необходимости «предоставить человеку будущего возможность увидеть живые образы прошлого» [Татаурова, Орлов 2008: 284], а прежде всего из осознания ответственности перед будущими по колениями за сохранение и передачу того тонкого, свойственного этому кругу людей духа культуры, сохраняющего традиции петербургской интеллигенции.

Эти видеоинтервью также являются источником по этнографии, но не сельско го, а городского населения, что также представляется интересной и перспек тивной темой этнографического исследования. В дальнейшем предполагается продолжение данного проекта с уточнением, конкретизацией и расширением тем интервью.

примечание Подробнее об Ижорских экспедиция МАЭ см. статью Н.В. Ушакова в этом сборнике.

Библиография Будинас Б.Л. Неподготовленное видео // V Московский международный фестиваль и конференция визуальной антропологии «КАМЕРА-ПОСРЕДНИК». 20–24 сентября 2010 г.

Каталог. М., 2010. С. 76.

Головнев А.В. Круги своя // Публикация материалов Гуманитарного симпозиума «Откры тие и сообщаемость культур» на сайте Кочующего Северного кинофестиваля/ www.norfest.ru/ Проекты/Электронная библиотека/Андрей Головнев/Круги своя.

Куликова И.С. Однажды // Салехард 2000: Сб. статей по визуальной антропологии, посвя щенный II Российскому фестивалю антропологических фильмов (29 августа — 4 сентября).

М., 2000. С. 104–110.

Куприянов П.С., Садовникова Л.В. Воспоминание перед камерой. Визуальные методы в устноисторическом исследовании // Третий московский международный фестиваль и конфе ренция визуальной антропологии «Камера-посредник» (Москва, 8–13 октября 2006 г.): Сб.

статей. М, 2006. С. 49–65.

Татаурова Л.В., Орлов П.В. О чем не снимают кино… // Аудиовизуальная антрополо гия: теория и практика. Международная научно-практическая конференция (в рамках 4-го Московского международного фестиваля визуальной антропологии «Камера-посредник»).

Москва, 7–8 октября 2008 г.: Сб. ст. М., 2008. С. 283–292.

Татаурова Л.В., Орлов П.В. «Повести о сибирских ученых». Как сделать этот проект все российским // V Московский международный фестиваль и конференция визуальной антропо логии «КАМЕРА-ПОСРЕДНИК». 20–24 сентября 2010 г. Каталог. М., 2010. С. 77.

Шувалова Я.Ю. Постановка проблемы полевого этнографического видеоисточника // Радловский сборник: Научные исследования и музейные проекты МАЭ РАН в 2009 г. СПб., 2010. С. 275–279.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН полЕвыЕ исслЕдования маЭ: мЕтоды, РЕзультаты и матЕРиалы С. В. Бельский, В. Лааксо Результаты работ приладожской археологической экспедиции маЭ на могильнике Кюлялахти Калмистомяки (лахденпохский район Республики Карелия) Работа выполнена при поддержке Полевой комиссии МАЭ РАН, Финляндского фонда культуры (Suomen ulttuurira Suomen hasto) и Фонда Карельского союза (Финляндия) В результате проведения полевых исследований на холме Калмистомяки силами Приладожской археологической экспедиции отдела археологии и Се вероевропейского отряда отдела антропологии МАЭ (Кунсткамеры) РАН со вместно с Университетом Турку (Финляндия) в 2006–2009 гг. был открыт уни кальный по богатству и сохранности археологический комплекс.

Могильник Кюлялахти Калмистомяки можно определить как кладбище при погостском центре Северо-западной периферии Новгородской земли XIV– XV вв. На всей этой территории в настоящее время известно крайне мало пол ноценно изученных памятников такого типа. До начала работ в Кюлялахти наи более крупным по количеству обнаруженных погребений считался могильник Патья в Лапинлахти (ныне Ольховка) в центре Карельского перешейка;

в г. Э. Кивикоски изучила там 23 захоронения, включая разрушенные, из кото рых, правда, только в двух — № 21 и 23 — были найдены артефакты. Всего же, по ее подсчетам, к моменту раскопок уже были разрушены около 50 захоро нений [ivikoski 1942: 79–87]. Очевидно, что по типу могильники Кюлялахти и Патья сопоставимы и синхронны. Они были центральными и регулярными могильниками для относительно большой округи, функционировавшими на протяжении двух-трех столетий. Крупнейшим же по количеству зафиксиро ванных захоронений, при которых присутствовали разнообразные артефакты, был могильник Ряйсяля Ховинсаари Тонтинмяки (в районе совр. пос. Кротово в Приозерском районе Ленинградской области) в северо-восточной части Ка рельского перешейка, где Теодор Швиндт в 1886–1888 гг. открыл 20 захоро нений [Schwindt 1893: 51–81, 98–99]. В течение четырех полевых сезонов в Кюлялахти были открыты 93 захоронения (91 — ингумация и два — предпола гаемая кремация). При них в 51 случае были обнаружены различные артефак ты: украшения и детали костюма. Таким образом, изученный могильник явля ется крупнейшим в регионе не только по количеству открытых захоронений, но и по количеству захоронений, при которых обнаружены артефакты.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН Но не только количественные показатели делают этот памятник исключи тельным. В археологии погребальных древностей Карелии эпохи Средневеко вья впервые столь ярко представлены материалы XIV–XV вв., позволяющие сделать ряд принципиально важных выводов, касающихся развития погре бальной обрядности населения региона.

На всей изученной площади могильника были расчищены отчетливые над могильные сооружения из крупных валунов, представлявшие собой овальные в плане замкнутые выкладки, вытянутые по линии запад–восток часто с не которыми отклонениями по линии юго-запад–северо-восток. По краям, т.е. на западном и восточном крае, были использованы более крупные камни, в неко торых случаях таким ограничением служили скальные выходы или огромные валуны, очевидно, не перемещавшиеся при создании надмогильных сооруже ний. До археологических исследований этого комплекса в Карелии подобные сооружения были известны в единичных случаях на отдельных памятниках [Schwindt 1893: 107–108]. Данный обряд ярко выражен в могильнике и находит аналогии в более южных районах Новгородской земли. Речь идет о так назы ваемых «жальниках» — грунтовых трупоположениях под небольшой насыпью или, позднее, без какой-либо насыпи, отмеченных по периметру каменными оградками круглой, овальной и прямоугольной формы. Такие могильники особенно характерны для западных районов Новгородской земли, Ижорской возвышенности, Причудья, Полужья [Спицын 1896]. На Ижорском плато ис чезновение какой-либо насыпи над погребениями фиксируется с конца XIII в.

[Лесман 1984: 118–153]. В этой связи обряд, зафиксированный в могильнике Кюлялахти, является по крайней мере синхронным подавляющему большин ству жальников северо-запада Новгородской земли.

Относительно происхождения такой погребальной традиции в историогра фии не сложилось пока единого мнения. Можно выделить четыре основные гипотезы: первая связывает происхождение «жальников» с внутренней эво люцией курганного обряда и постепенным исчезновением насыпи, что про исходит в процессе усиления христианства;

вторая относит их к погребальной обрядности местного «субстратного» населения;

третья связывает их появле ние с миграцией населения с территории Мазовии;

согласно четвертой «жаль ники» никак не связаны с каким-либо этносом, а являются погребальными памятниками собственно христианского населения [Спицын 1896: 152–155;

1903: 14, 16;

Рябинин 1983: 32–39;

Третьяков 1970: 151;

Седов 2000: 7–22;

Valk 2010: 109]. Как бы то ни было, надо полагать, что единого источника данной традиции не было, и в разных частях Северо-Запада под влиянием локальной культурной ситуации она имела свои особенности развития. В Карелии же появление таких памятников в XIV в. вполне ожидаемо. Данная обрядность не входит в принципиальные противоречия с обрядностью предшествующе го периода, отраженной в грунтовых могильниках, изученных Т. Швиндтом в основном в 1880-е годы, и не является радикальной инновацией, хотя, видимо, не эволюционирует непосредственно из нее. В Кюлялахти в XIV в. и позднее Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН погребальная обрядность находится под контролем церковной администра ции, о существовании которой известно из летописного известия 1396 г. о со жжении церкви и берестяной грамоты № 278. Именно поэтому, на наш взгляд, в могильнике присутствует столь отчетливая унификация обрядности в отли чие от более ранних памятников, отличавшихся удивительным разнообразием.

Обряд, отраженный в способе расположения тел умерших, также свидетель ствует о позднем периоде функционирования могильника. В отличие от значи тельной части погребений конца XII — начала XIV в., совершавшихся хотя и несинхронно, но в одной большой яме, в могильнике Кюлялахти все погребе ния индивидуальные, за двумя исключениями (погребения 32 и 33 и 57 a и b).

В подавляющем большинстве случаев были здесь прослежены остатки гробов в виде полос или участков древесного тлена над и под костяками, вдоль стенок могильной ямы. Все погребенные были расположены в вытянутом положении на спине, чаще всего руки скрещены в районе груди или таза, ориентированы по линии юго-запад–северо-восток головой на юго-запад. Наряду с этим на личие украшений или деталей костюма вовсе не свидетельствует о «нехристи анстве» оставившего могильник населения. Этот же вывод в равной степени применим и к могильникам «развитого этапа» культуры средневековой коре лы, появившимся в начале XIII в., поэтому в случае с Кюлялахти и другими синхронными памятниками, пусть и не столь выразительными, следует гово рить о преемственности традиции. Это, несомненно, христианское население, в материальной культуре которого проявилось локальное своеобразие, разви вающее традиции предшествующего периода.

Источник «жальничной» традиции следует искать вне пределов Карелии, в связи с чем главное внимание обращает на себя Ижорское плато. Помимо обрядности важной чертой, позволяющей проследить аналогии в указанном регионе, являются особенности элементов женского костюма, зафиксирован ных в ряде погребений могильника Кюлялахти. Это, в первую очередь, нали чие многобусинных височных колец и серег. Следует отметить, что в пред шествующий период, как свидетельствуют материалы женских погребений XIII в., моды на такие головные украшения у корелы не было. В XIV в. это явная инновация костюма.

Постоянно увеличивающееся, особенно в последнее время, количество на ходок украшений «карельских типов» на территории Приневья и Ижорского плато (Кирстино, Ратчино) позволяет определенно ставить вопрос об изучении брачных связей населения этих регионов и Карелии по археологическим мате риалам. Речь идет не об абстрактном «влиянии карельской материальной куль туры», по определению А.И. Сакса [Сакса 2008: 131], а о вполне конкретном проявлении весьма древней, надо полагать, устойчивой традиции семейно брачных взаимоотношений населения указанных культурных областей. В ка кой степени именно они определяли динамику культурных трансформаций, фрагментировано представленную в археологических памятниках, — актуаль ный вопрос, требующий своего решения.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН Еще одной яркой чертой в материалах могильника Кюлялахти являются находки Северо-Центральноевропейских импортов — серебряных кольцевид ных фибул разных типов, подвески, ножа с серебряными оковками, застежки головного убора, иконки-застежки, некоторых типов перстней. Наличие их в карельских комплексах свидетельствует о сохранении в материальной куль туре устойчивых тенденций, проявившихся в более ранний период, и направ лении внешних связей. Для материальной культуры средневековой корелы начиная с ранних этапов ее развития была характерна определенная эклектич ность, когда вещи или, к примеру, мотивы орнамента явно импортного проис хождения, как западного, так и восточного, находили свое органичное место в комплексе местных украшений. Или форма или мотив импортов творчески перерабатывались, определяя своеобразие местной культуры. Наиболее яр кий пример — происхождение овальных «карельских» фибул, особенно фи бул ранних вариантов типа «С», из скандинавских скорлупообразных типов, точнее даже одного — типа рис. 48, по Я. Петерсену. Та же эклектичность культуры продолжает существовать и в XIV–XV вв., хотя становится более нивелированной и приобретает общесевероевропейский характер. Но направ ление внешних торговых связей, сложившихся ранее, отнюдь не прерывается вследствие военно-политических потрясений XIV в.

Наконец, материалы погребений могильника Кюлялахти, несмотря на ин новации в женском погребальном уборе и наличие многочисленных импортов, со всей очевидностью демонстрируют преемственность с культурой предше ствующего периода. Более того, ее развитие теперь можно проследить в ди намике. Основным индикатором здесь служит женский погребальный убор.

В XIV–XV вв. из него полностью исчезают столь характерные ранее парные овальные фибулы и третья — круглая. Как в мужских, так и в женских погре бениях ворот одежды, уже не парадной, а, весьма вероятно, предназначенной именно для погребения, скреплялся только одной кольцевидной фибулой или пуговицей. В качестве последней могли служить разнообразные серебряные изделия. Но при этом другие характерные для средневекового комплекса ко релы артефакты в погребениях Кюлялахти были представлены. К ним отно сятся биспиральные цепедержатели (погребения 54 и 59), железная копоушка (погребение 30), Ф-образные пронизки разных, в том числе не известных ра нее, типов (погребения 30, 33, 58, 63), бронзовая орнаментированная рукоять ножа (погребение 59), разделители ремней (погребения 33, 59), «сердцевид ная» подвеска (погребение 61), орнаментированные бронзовые оковки ножен (погребение 30). Сохраняются в костюме также такие характерные элементы, как разнообразные металлические бусы и расшивки бронзовыми спиральками.

Но наиболее удивительной и впервые встреченной в материалах грунтовых погребений Карелии эпохи средневековья чертой женского погребального ко стюма явилось использование перечисленных выше вещей не в комплексах на грудных украшений, как в предшествующий период, а в составе своеобразных сложносоставных поясных привесок. Трансформация древнекарельского ко Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН стюма, произошедшая в XIV в., заключалась и в том, что комплекс нагрудных украшений перемещается на пояс, закреплялся на нем с помощью поясных колец и свисал вдоль бедра параллельно ножам. Это странный и необычный элемент костюма. Более того, цепедержатели, которые помимо украшения ра нее еще имели и практическую функцию, теперь ее утрачивают и становятся только украшениями, завершая комплекс поясных привесок (погребения 54 и 59). Как и почему происходит такое «перемещение» комплекса украшений в древнекарельском костюме — тема для отдельного серьезного исследования.

Таким образом, материалы могильника Кюлялахти свидетельствуют, что своеобразная материальная культура средневековой корелы вовсе не заверша ется в начале XIV в. Могильники, изученные преимущественно Т. Швиндтом в 1880-е годы, которые ранее в историографии рассматривались как собственно карельские, в виду полученных новейших данных, а также хронологических разработок могут быть отнесены лишь к одному из этапов развития этой куль туры. Материалы, полученные в результате раскопок на могильнике Кюля лахти в контексте уже известных немногочисленных данных, дают основание для выделения еще одного периода существования самобытной материальной культуры летописной карелы — с XIV по XV столетия включительно. Един ственным путем, который позволит детально проследить намеченные процес сы, будет интенсификация полевых археологических исследований в регионе.

Библиография Лесман Ю.М. Погребальные памятники Новгородской земли (проблемы синхрониза ции) // Археологическое исследование Новгородской земли. Л., 1984. С. 118–133.

Рябинин Е.А. Древнейшие памятники води в Новгородской земле // Памятники культуры.

Новые открытия. Л., 1983. С. 482–493.

Сакса А.И. Древняя Карелия и Ижорская земля // Археологическое наследие Санкт Петербурга. Вып. 2. СПб., 2008. С.128–146.

Седов В.В. Жальники // Российская археология. 2000. № 1. С. 7–22.

Спицын А.А. Курганы Ижорского плато в раскопках Л.В. Ивановского // Материалы по археологии России. Вып. 20. СПб., 1896.

Спицын А.А. Гдовские курганы в раскопках В.Н. Глазова // Материалы по археологии России. Вып. 29. СПб., 1903.

Третьяков П.Н. У истоков древнерусской народности // Материалы и исследования по археологии. № 179. Л., 1970.

Kivikoski E. Lisia arjalan ristiretkikauden ajanmaaritykseen // alevalanseuran vuosikirja № 22/1942. Helsinki. 1942.

Schwindt T. Tietoja arjalan rautakaudesta ja sita seuraavilta ajoilta. Suomen muinaismuitoyh distyksen Aikakauskirja XIII. Helsinki, 1893.

Valk H. Possible reflections on the earliest stage of Christianization in the borderland of South East Estonia and the Pskov region // Rome, Constantinople and Newly-converted Europe: Archaeo logical and Historical evidence. racow, 2010. Р. 109.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН А. В. Громов, А. А. Казарницкий К вопросу о влиянии затылочно-теменной деформации на черепной указатель Затылочно-теменная прижизненная деформация черепной коробки (рис. 1) встречается в краниологических сериях, происходящих из разных регионов мира и имеющих различную древность — от эпохи бронзы и вплоть до совре менности. Если влияние затылочной («бешиковой») деформации на черепной указатель общепризнано, то в случае с затылочно-теменной деформацией, осо бенно слабо выраженной, данный вопрос остается открытым. Авторам пред ставляется интересным проследить возможность влияния подобной деформа ции на относительные размеры черепной коробки.

Рис. 1. Затылочно-теменная деформация В фондах МАЭ хранится целый ряд коллекций черепов, где отмечена затылочно-теменная деформация. Для настоящего исследования нами были отобраны мужские серии разной расовой принадлежности и различные по морфологии черепной коробки. Критериями отбора были наличие в серии и деформированных, и недеформированных черепов, сходный характер де формации и представительность (последний критерий не позволил включить в анализ женские группы). В результате были проанализированы 205 черепов из следующих семи краниологических серий: погребения эпохи ранней бронзы Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН (ямная и раннекатакомбная культуры) Калмыкии (колл. 6699 — 25 индивидов);

коренное население Аляски (колл. 5022 и 5023 — 8 индивидов);

несториане Средней Азии XII–XIII вв. (колл. 176, 188, 5559 — 11 индивидов);

узбеки совр. (колл. 5428, 5485, 5555, 5557 — 37 индивидов);

казахи из мог. Бегазы XVI–XVII вв. (колл. 6470 — 40 индивидов);

ингуши совр. (колл. 4754, 4755, 4756 — 32 индивида);

осетины совр. (колл. 4757, 4755, 4759, 4762, 4763, 4764, 4765 — 52 индивида).

Основным методическим приемом в данной работе стал внутригрупповой анализ методом главных компонент. Первоначально нами был использован на бор из 22 признаков: продольный, поперечный и высотный диаметры, ушная высота, длина основания черепа, ширина основания черепа, ширина затылка, лобная дуга, теменная дуга, затылочная дуга, лобная хорда, теменная хорда, затылочная хорда, высота изгиба лба (ВИЛ), высота изгиба темени (ВИТ) и высота изгиба затылка (ВИЗ);

верхняя высота лица, высота носа, длина осно вания лица, индекс высоты затылка (ИВЗ), индекс формы затылка (ИФЗ) и вы сота полюса затылочной области (p) (подробнее о трех последних признаках см.: [Беневоленская 1976;

Беневоленская, Громов 1997]).

В результате оказалось, что при анализе групп со слабо выраженной затылочно-теменной деформацией использование проекционных размеров за тылочной части черепа (ИФЗ, ИВЗ, p) не имеет смысла, так как небольшая уплощенность в области обелиона не приводит к значительному изменению формы черепной коробки в целом и ее затылочной области в частности. Это обстоятельство отражается в малых нагрузках на данные признаки в значимых главных компонентах. Кроме того, из остальных 19 использованных кранио метрических признаков среди наименее информативных, судя по нагрузкам, оказались также поперечный диаметр, длина основания лица и высота носа.

Если в отношении двух последних размеров, относящихся к лицевому отделу черепа, такой результат неудивителен, то «бесполезность» поперечного диа метра является прямым свидетельством того, что слабая затылочно-теменная деформация, по всей видимости, не влияет сколько-нибудь существенно на ширину черепной коробки. Стоит отметить, что аналогичную ситуацию с ши риной черепа наблюдал один из авторов при исследовании черепов с относи тельно сильно выраженной затылочно-теменной деформацией (см.: [Бенево ленская, Громов 1997]). Таким образом, авторы сочли уместным исключить из анализа шесть вышеуказанных малоинформативных признаков и остановить ся на программе из 16 размеров.

В краниологической серии эпохи ранней бронзы Калмыкии затылочно теменная деформация отмечена на 13 мозговых коробках (46 %). Первые две главные компоненты (ГК) отразили в совокупности 56,5 % изменчивости, при этом в ГК I (39 % изменчивости) наиболее высокие нагрузки выпали на про дольный и высотный диаметры, ушную высоту, длину основания лица, ширину основания черепа, ширину затылка, верхнюю высоту лица, затылочные хорду и дугу и лобную хорду, а также на высоту изгиба затылка. В ГК II значимыми Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН оказались теменные хорда и дуга. Тенденция к разделению деформированных и недеформированных черепов обозначилась по первой главной компоненте.

С одной стороны, это черепа в целом более крупные и относительно более длинные, мезокранные по черепному указателю, следов затылочно-теменной деформации на которых не обнаружено;


с другой — деформированные брахи кранные черепа, имеющие при этом меньшие абсолютные размеры.

В краниологической выборке близкого к современности коренного насе ления Аляски пять черепов (63 %) несут на себе следы более или менее вы раженной затылочно-теменной деформации. Первые две наиболее информа тивные ГК в совокупности отразили 65 % общей дисперсии, из которых на ГК I пришлось 41,5 % с максимальными нагрузками на продольный и высотный диаметры, ушную высоту, ширину затылка, верхнюю высоту лица, лобную и затылочную дуги, лобную хорду, высоты изгиба лобной и затылочной костей.

Учитывая малочисленность серии, достоверно можно констатировать лишь то, что недеформированные черепа крупнее деформированных и отличаются от них большей высотой изгиба затылочной кости.

В серии черепов несториан очевидная затылочно-теменная деформация была отмечена в семи случаях (64 %). В ГК I, отразившей 40 % изменчиво, сти данной серии, максимальные нагрузки выпали на продольный диаметр, ушную высоту, лобные и теменные хорды и дуги. Во второй главной компо ненте (28 % изменчивости) наиболее значимыми оказались длина основания черепа, затылочная дуга, высота изгиба лба и высота изгиба затылка. Мезо- и брахикранные мозговые коробки с едва заметными следами деформации и без нее оказались длиннее (в среднем на 10 мм) исключительно брахикранных де формированных черепов, которые, в свою очередь, имеют меньшую высоту из гиба затылка. Тем самым снова выявлено уменьшение вероятности затылочно теменного уплощения при большем продольном диаметре.

В узбекской серии очевидная затылочно-теменная деформация зафиксиро вана на 22 черепах (60 %). В ГК I, отражающей 35 % изменчивости, наиболь, шие нагрузки получили продольный и высотный диаметры, длина основания черепа, ушная высота, ширина затылка, теменные дуга и хорда и лобная хорда;

в ГК II (18 % дисперсии) — затылочная дуга, высоты изгибов темени и затыл ка. Деформированные и недеформированные черепа разделяются с небольшой трансгрессией преимущественно по продольным размерам черепной коробки (ГК I). Деформированные мозговые коробки в среднем короче недеформиро ).

ванных, а также имеют меньшую высоту изгиба затылочной чешуи, но чуть бльшую высоту изгиба теменных костей.

В серии черепов казахов затылочно-теменная деформация зафиксирована на 14 мозговых коробках (35 %). Максимальные нагрузки в ГК I (25 % измен чивости) получили продольный диаметр, ушная высота, лобные дуга и хорда;

в ГК II (18 % изменчивости) — теменные дуга и хорда и высота изгиба темени.

Вновь прослеживается тенденция к расхождению деформированных и неде формированных черепов по ГК I на основе различий в продольных размерах мозгового отдела.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН В ингушской серии затылочно-теменная деформация отмечена в 11 случаях (34 %). В ГК I наиболее значимыми оказались продольный диаметр, лобная и теменная хорды, лобная и затылочная дуги;

в ГК II — затылочная дуга и высо та изгиба затылка. По координатам ГК I деформированные черепа отделились от недеформированных благодаря меньшим продольным размерам мозговых коробок.

В серии осетинских черепов затылочно-теменная деформация выражена очень слабо по сравнению со всеми предыдущими группами, но, тем не менее, следы ее присутствуют в 17 случаях (33 %). В ГК I наибольшие нагрузки по лучили продольный и высотный диаметры, ушная высота, ширина затылка, верхняя высота лица и теменная хорда. В ГК II наиболее значимы лобная и теменная хорды и дуги и высота изгибов лба и темени. Отмеченная при ана лизе предыдущих выборок тенденция к расхождению по координатам ГК I де формированных и недеформированных черепов менее заметна в однородной осетинской группе. Однако снова наиболее длинные и в целом более крупные черепа не несут никаких следов затылочно-теменной уплощенности.

Менее выраженные различия между черепами, имеющими ту или иную степень затылочно-теменной деформации, обусловлены в случае с осетинской серией, вероятно, тем, что эта выборка отличается наименьшим черепным указателем по сравнению со всеми остальными изученными нами сериями с легкой затылочно-теменной уплощенностью (табл. 1). Приведенная таблица свидетельствует об определенной зависимости процента деформированных черепов в серии от черепного указателя: чем больше средняя относительная длина черепной коробки в выборке, тем реже, как правило, в ней встречается затылочно-теменная деформация.

Таблица черепной указатель и процент деформированных черепов в сериях с легкой затылочно-теменной уплощенностью Продольный Поперечный Черепной Процент диаметр диаметр указатель деформации Серия эпохи ранней 186,2 148,3 79,8 бронзы Калмыкии Коренное население 179,2 151,3 84,4 Аляски Несториане 171,1 146,6 85,7 Средней Азии Узбеки 175,3 144,9 82,7 Казахи 181,0 150,2 83,0 Ингуши 179,9 144,3 80,3 Осетины 183,7 142,8 77,7 Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН Стабильное наличие значимой корреляции между продольным диаметром и затылочной хордой, а также высотой изгиба затылка, отмеченное во всех группах, подтверждает наблюдения Ю.Д. Беневоленской, согласно которым в период роста черепной коробки увеличение продольных размеров идет преи мущественно за счет ее дорсальной части [Беневоленская 1976].

Рис. 2. Положение деформированных и недеформированных краниологических серий в пространстве ГК I и ГК II 1 — погребения эпохи ранней бронзы Калмыкии, 2 — коренное население Аляски, 3 — несториане, 4 — узбеки, 5 — казахи, 6 — ингуши, 7 — осетины;

буквой d обозначены серии с деформацией Результаты анализов ГК были интегрированы нами в общий график (рис. 2). Для этого значения ГК в каждой исследованной группе были усредне ны отдельно для деформированных и недеформированных черепов. Даже без масштабирования отдельных результатов анализа ГК наблюдается отсутствие трансгрессии между сериями с деформацией и без нее. Это свидетельствует о наличии единых взаимосвязей между морфологией мозговой коробки и ее деформацией во всех исследованных группах.

Таким образом, исходя из результатов нашего исследования мы можем кон статировать, что искусственная затылочно-теменная деформация более часто встречается на брахикранных черепах, чем на мезо- и долихокранных (обычно более крупных). Отмечена значимая корреляция между продольными разме рами мозговой коробки и наличием деформации, что может быть связано как с влиянием деформации на черепной указатель, так и с тем, что следы легкой затылочно-теменной деформации (предположительно колыбельной) на отно сительно более длинных или в целом более крупных черепах могут исчезать в результате ростовых процессов.

Библиография Беневоленская Ю.Д. Проблемы этнической краниологии. Л., 1976. 154 с.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН Беневоленская Ю.Д., Громов А.В. Морфология затылочно-теменной области черепов оку невской культуры // Окуневский сборник. СПб., 1997. С. 288–293.

В. А. Кисель Женский головной убор из кургана гунно-сарматского времени в туве Работа выполнена при поддержке проекта РФФИ 10-06-10008-к «Население Тувы в эпоху ранних кочевников: могильник Ай мырлыг»

Летом 2010 г. Тувинская археолого-антропологическая экспедиция МАЭ исследовала курган 33 могильника Догээ-Баары 2, расположенного в Пий Хемском кожууне Республики Тыва1. Археологический объект представлял собой грунтовую насыпь, обложенную камнями, возведенную над могильной ямой (длины сторон 4, глубина 2,5 м). В центре кургана некогда возвышал ся пирамидальный каменный памятник. В насыпи располагались еще четыре могилы. Основное захоронение, включавшее скелеты двух мужчин, женщины и младенца, было совершено в срубе. Грабители не смогли проникнуть в по гребальную камеру, поэтому сопроводительный инвентарь большей частью уцелел, хотя многие вещи были сломаны под грузом просевшего намогильного сооружения, а войлочные и тканые предметы полностью истлели. Анализ ин вентаря позволил отнести курган к скифоидной уюкско-саглынской культуре и датировать концом III–II вв. до н.э. [Кисель 2011].

Особый интерес вызвали украшения, находившиеся вокруг черепа погре бенной женщины. По их расположению удалось реконструировать специфи ческий головной убор. Предмет, изготовленный, очевидно, из войлока и ткани, имел цилиндрическую или конусовидную форму. Пара железных булавок шпилек с золотыми сферическими навершиями, найденная у висков женщи ны, когда-то фиксировала края убора на прическе. Две другие булавки, распо ложенные крест-накрест, вероятно, скрепляли убор с волосами, заплетенными в косу, поднимавшуюся вверх. Эти булавки маркировали высоту шапки — не менее 40 см. Лицевая часть убора была орнаментирована рядами украшений:

три золотые пластины с изображениями голов оленей, около десятка золотых и серебряных пластинок, пять слюдяных накладок, бисер синего, зеленого и красного цветов. Несколько серебряных трубочек и бирюзовых пронизок крепились к нижней части убора или декорировали боковые косы погребен ной.

Редкая находка вызвала желание рассмотреть ее на фоне сходных вещей.

Наиболее ранний женский головной убор скифского мира, который выде лялся значительной длиной и имел парные булавки и накладные украшения, Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН был обнаружен в кургане Аржан 2 в Туве (вторая половина VII в. до н.э.) [Ар жан 2004: 24]. На голове «царицы», судя по расположению золотых накладок, находилась относительно невысокая конусовидная шапка, которую венчало войлочное (?) навершие (накосник?).


По-видимому, такой же убор был у знаменитого «золотого человека» из кургана Иссык в Казахстане (IV в. до н.э.). Известная реконструкция представ IV ляет эту вещь в виде кулаха или башлыка высотой 65 см [Акишев 1978: илл.

62–63]. Однако по размещению украшений он скорее напоминал низкую полу сферическую шапку с длинным цилиндрическим навершием и двумя парами булавок с листовидными окончаниями.

Позднее подобные уборы известны в пазырыкской культуре Алтая (VI– III вв. до н.э.). В Пятом Пазырыкском кургане археологи обнаружили обтяну тую кожей деревянную шапку. Она представляла собой низкий цилиндр, на котором вертикально был установлен жгут из конского волоса. Две косы вла делицы убора, продетые сквозь отверстия по бокам шапки, сплетались со жгу том. Эту волосяную конструкцию удлиняла накладная коса из человеческих волос и шерстяных нитей, креплением служили полоски войлока, шерстяные нитки и железная булавка [Руденко 1953: 123, 129–130, табл. XXVI, 2].

Точную аналогию деревянной шапки можно увидеть на парных золотых бляхах из Сибирской коллекции Петра I («Отдых в пути») [Руденко 1962: табл.

VII, 1]. Здесь у женского персонажа боковая коса (голова женщины показана в профиль) соединена с косой на макушке, поднимающейся над убором и пере плетающейся с ветвями дерева. Мастер изобразил косы чрезмерно длинными, очевидно, стремясь подчеркнуть их особую значимость. Археолог М.П. Гряз нов убедительно связал композицию на бляхах с эпосом народов Южной Си бири [Грязнов 1961: 25–29]. Его гипотезу развили этнографы и указали на конкретные сцены казахских эпических произведений «Козы-Корпеш и Баян Слу» и «Кобланды батыр», где в одном случае героиня с помощью косы губит убийцу своего возлюбленного, а в другом — спасает от смерти мужа [Курылев 1998: 66;

Попова, Старостина 2010].

Следует думать, что вытянутая форма наверший скифских женских убо ров диктовалась необходимостью закрепления в вертикальном положении кос.

На зависимость шапок от специально уложенных волос указывал этнограф Д.К. Зеленин. Он писал: «Головной убор женщины большей частью тесно, органически связан с ее прическою, являясь как бы дополнением этой послед ней» [Зеленин 1926: 304].

Деревянный убор внешне напоминает «парики», найденные в других пазы рыкских памятниках. Эти полусферические предметы состояли из войлочной шапки с отверстием на макушке, покрытой конским волосом и мастикой из глины, жира, муки и сажи. Сверху к «парику» крепились обернутый войлоком пучок волос в шерстяном чехле красного цвета с воткнутой шпилькой и палка длиной 70 см, обтянутая войлоком и черной шерстяной тканью, на которой располагалось 15 деревянных птичьих фигур. Кроме того, в комплект входи Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН ли три деревянных позолоченных накосника: один — на затылке, два — на висках. Возможно, «парики» закрывались длинными войлочными колпака ми, известными по раскопкам в Ак-Алахе и во Втором Пазырыкском кургане [Полосьмак 2001: 143–154;

Баркова, Чехова 2006: 35]. По мнению археолога Н.В. Полосьмак, пазырыкские женщины полностью брили головы и вместо причесок носили «парики». Однако, скорее всего, эти наголовья использова лись в погребальном ритуале, играя роль модели реальной (прижизненной) прически.

Особый вариант убора был найден в могильнике Суглуг-Хем в Туве, от носящемся к тому же времени, что и курган 33 Догээ-Баары 2. Он представлял собой берестяную конусовидную шапку высотой 40 см. Сквозь ее крышку был продет деревянный накосник с железной шпилькой в золотой обкладке [Семе нов 2003: 21, табл. 29, 17].

Довольно близкие параллели скифской традиции обнаруживаются в таш тыкской культуре Хакасско-Минусинской котловины (I–VI вв. н.э.). Из по I–VI –VI VI гребений Оглахтинского и Комарковского могильника происходят берестя ные цилиндры-накосники (высота 9,5–12 см, диаметр 1–8,5 см). Они имели берестяную крышку и сопровождались деревянными и костяными булавками.

В большинстве случаев цилиндры были обтянуты шелковой материей (из нутри — красная и коричневая, снаружи — разноцветная). В погребениях встречались также кожаные и шелковые имитации накосников. Очевидно, все представители таштыкской культуры носили накосные чехлы, но берестяные экземпляры принадлежали только взрослым женщинам, имевшим высокие прически из двух кос. Иногда таштыкские женщины, подобно пазырыкским, использовали шиньоны или вплетали в волосы кожаные ремни [Вадецкая 1985;

9–12].

Следует отметить явную связь рассмотренных головных уборов с образом дерева. На это указывают изображения на золотых бляхах, а также обычный материал накосников — древесина и кора.

Уточнить культурное значение уборов помогут этнографические источни ки. Сразу следует отметить, что женские прически в этнографическое время изменились: волосы укладываются на голове или свисают вниз, а не поднима ются вверх через головной убор.

У современных тюркоязычных народов до недавнего времени бытовали конусовидные и цилиндрические шапки. Наиболее известны казахские и ка ракалпакские саукеле, имевшие вид колпака высотой до 70 см с назатыльной и наушными лопастями. Саукеле, как правило, состояли из простеганной на шер сти или вате шапки и белого войлочного чехла, обшитого красной тканью. Они украшались металлическими бляшками, кораллами, сердоликами, вышивкой.

Сверху часто размещался пучок перьев. Выделялись саукеле Западного Ка захстана, у которых в верхней части имелось отверстие, закрываемое тканым крестом, уплощенной короной, коробочкой с крышкой [Попова, Старостина 2010]2. Ближайшими подобиями саукеле являлись ногайские теке-боърк. В тот Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН же ряд входили киргизские шокуло, туркменские шовкеле, башкирские и та тарские кашмау и келепуш, чувашские тухья. Они были конической формы, правда, меньшей высоты (до 30 см). Шили их из холста, сукна и шерстяной ткани, выкрашенных в красный цвет. Уборы имели набивную подкладку, а сна ружи отделывались монетами, бляшками, кораллами, жемчугом, перламутром, бисером, парчой. У некоторых шапок отсутствовали наушники, зато назатыль ник нередко спускался до земли. У кашмау сверху имелось отверстие [Руденко 1955: 189–194;

Антипина 1962: 250].

Высокие уборы тюркских женщин находят параллели у монгольских на родов. В средневековье замужние монголки носили бокка (боктаг, гу-гу). Бок ка представляли собой полусферическую шапку, соединенную с высоким (до 70 см) цилиндром из бересты или палок, имевшим овальное, прямоугольное или квадратное расширение сверху. Весь убор обтягивался шелковой материей обычно красного цвета. Часто пришивались наушники и назатыльники. Укра шением служили металлические бляшки, жемчуг, драгоценные камни, золо тая проволока, бисер. Характерной деталью некоторых бокка являлся ивовый, бамбуковый или железный прут, возвышавшийся над убором (наподобие древ некочевнических булавок) и предназначенный для крепления перьев. Бокка встречались и в тюркской среде, но там их распространение связано с мон гольским влиянием [Додэ 2008: 52–53, 61–62].

Помимо кочевников высокие женские уборы бытовали и у оседлых наро дов. На Кавказе чеченки и ингушки носили чугул или курхарс — шапки, увен чанные берестяной изогнутой трубкой, обтянутой тканью и украшенной ко раллами [Студенецкая 1989: 57–60]. Среди славянок были популярны богато орнаментированные кокошники и кички с сороками. Наиболее ранними счи таются «ужасной величины кокошники — напереди с одним большим рогом»

[Зеленин 1927: 539–540, 555–556). В Западной Европе были распространены двурогие чепцы, которые в XV в. у наиболее зажиточных горожанок преврати лись в высокие (до 1 м) конусы атур (эннен) [Горбачева 2000: 214–215, 225].

Общим признаком перечисленных предметов наряду с высотой была жест кость. Стремление придать повышенную крепость конструкции можно объ яснить, согласно мифологическим представлениям, сочетанием «отвердения»

женщины, в частности ее головы, с репродуктивной функцией [Чеснов 1998:

312–313]. Это вполне соответствует назначению уборов, так как большинство из них входило в костюм невест или молодух. Женщины обычно носили такие шапки с момента свадьбы до наступления беременности или рождения перво го ребенка.

Другой особенностью являлось наличие лопастей. Они были необходимы для прикрытия волос, обладавших большим символическим значением. Рас пущенные и заплетенные волосы отмечали возрастные изменения женщины:

вступление в девичество, совершеннолетие, выход замуж, рождение ребен ка, приход старости. С момента выхода замуж женщина начинала тщательно скрывать волосы от посторонних [Бернштам 1988: 80–82;

Байбурин, Топорков Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН 1990: 87–89;

Чеснов 1998: 218–219]. Не менее значима была макушка. Как пра вило, у народов Евразии девичьи шапки и свадебные уборы снабжались от верстием сверху или же их вершина отмечалась накладками и вышивкой. Это объясняется представлениями о благодатной силе, проникающей в молодую женщину через макушку [Чеснов 1998: 219–220;

Попова 2002: 139;

Попова, Старостина 2010]. Возможно, когда-то пропускание косы или пряди сквозь от верстие в уборе указывало на наступление нового этапа в жизни женщины.

Большую роль играло цветовое решение шапок. Преобладающий крас ный цвет символизировал концентрацию жизненных сил, плодородие [Чеснов 1998: 219, 308, 312;

Попова, Старостина 2010]. Наверное, и предмет из кургана 33 был красным.

Нельзя не отметить связь женских уборов с птицами. Некоторые предметы носили характерные названия: «кокошник» и «сорока» у русских, «крылатый чепец» (Flugelhaube) у немцев, «летящая шапка» (ужар борт) у тувинцев.

Кроме того, пазырыкские «парики» венчались фигурками птиц, а большинство этнографических уборов — перьями. Обычно исследователи трактуют такие элементы как обереги, символы верхнего мира и маркеры высокой статусно сти. Безусловно, это так, однако следует обратить внимание на знаки, отмечаю щие хищных птиц (налобная эмблема из Аржана в виде стилизованной головы орла (?), перья филина и сокола, каракалпакские бляшки кыран — «хваткая, добычливая ловчая птица»). За ними, очевидно, скрывается образ сексуально го партнера, жениха (ср. у русских Финист-ясный сокол — чудесный супруг)3.

К тому же наличие в костюме невесты или молодухи обозначения агрессивной птицы могло подразумевать символическое терзание, т.е. намекать на половой акт.

Как показал проведенный анализ, предмет из кургана 33 входил в общий ряд статусных женских головных уборов Евразии. Эти вещи предназначались невестам и молодым замужним женщинам и отмечали их переход в группу матерей, хозяек семейств. Предмет из Тувы был выполнен в русле древнеко чевнической традиции и носился с высокой прической из трех кос, которые, сплетаясь, поднимались над головой женщины.

примечания Автор благодарит археолога С.В. Хаврина за оказанную помощь.

Автор глубоко признателен этнографу Л.Ф. Поповой за ценную консультацию и возмож ность ознакомиться с рукописью.

В качестве условных параллелей можно указать на рогатые уборы тохарских женщин, где каждый рог или его ответвление символизировал конкретного мужа [Зеленин 1926: 324], а также эвфемизм карлуков (знакомых с рогатыми шапками), говоривших о вдове, что у нее сломались рога [Попова, Старостина 2010].

Библиография Акишев К.А. Курган Иссык. Искусство саков Казахстана. М., 1978.

Антипина К.И. Особенности материальной культуры и прикладного искусства южных киргизов. Фрунзе, 1962.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН Аржан. Источник в Долине царей. Археологические открытия в Туве. СПб., 2004.

Байбурин А.К., Топорков А.Л. У истоков этикета. Этнографические очерки. Л., 1990.

Баркова Л.Л., Чехова Е.А. Войлочный колпак из Второго Пазырыкского кургана // СГЭ.

2006. Вып. LXIV. С. 31–35.

Бернштам Т.А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины XIX — начала XX в. По ловозрастной аспект традиционной культуры. Л., 1988.

Вадецкая Э.Б. Таштыкские накосники и прически // КСИА. 1985. Вып. 184. С. 7–14.

Горбачева Л.М. Костюм средневекового Запада: От нательной рубахи до королевской мантии. М., 2000.

Грязнов М.П. Древнейшие памятники героического эпоса народов Южной Сибири // АСГЭ. 1961. Вып. 3. С. 7–31.

Додэ З.В. К вопросу о боктаг // РА. 2008. № 4. С. 52–63.

Зеленин Д.К. Женские головные уборы восточных (русских) славян // Slavia. Praze. 1926.

№ 2. С. 303–338;

1927. № 3. С. 535–556.

Кисель В.А. Двадцатый год исследований на Вавилинском затоне в Туве // Материалы по левых исследований МАЭ РАН. Вып. 11. СПб., 2011 (в печати).

Курылев В.П. Казахский женский свадебный головной убор: к истории происхождения (По коллекции МАЭ) // Лавровские (Средниазиатско-Кавказские) чтения 1996–1997 гг. СПб., 1998. С. 65–67.

Полосьмак Н.В. Всадники Укока. Новосибирск, 2001.

Попова Л.Ф. Казахские женские свадебные головные уборы саукеле: опыт локальной классификации (по материалам РЭМ) // Музей. Традиции. Этничность. XX–XXI вв.: Мате –XXI XXI риалы Междунар. науч. конф. СПб., 2002. С. 136–140.

Попова Л.Ф., Старостина О.В. Знаковые средства маркировки возраста в женских го ловных уборах народов Средней Азии и Казахстана, 2010 (рукопись).

Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.;

Л., 1953.

Руденко С.И. Башкиры. Историко-этнографические очерки. М.;

Л., 1955.

Семенов В.А. Суглуг-Хем и Хайыракан — могильники скифского времени в Центрально Тувинской котловине. СПб., 2003.

Чеснов Я.В. Лекции по исторической этнологии: Учебное пособие. М., 1998.

список сокращений АСГЭ — Археологический сборник Государственного Эрмитажа.

КСИА — Краткие сообщения Института археологии АН СССР.

РА — Российская археология.

СГЭ — Сообщения Государственного Эрмитажа.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН А. Г. Козинцев, В. И. Селезнева Краниометрические особенности населения тувы эпохи железа:

черепа из могильника саглы Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ (проект № 09-06-00184а) В 1960 и 1961 гг. археологический отряд Тувинской комплексной этнографо археологической экспедиции, возглавляемый А.Д. Грачом, раскопал ряд курга нов I тыс. до н.э. в долине р. Саглы (Овюрский р-н южной Тувы). В результате раскопок был получен антропологический материал. Черепа (более 40 взрос лых и несколько детских, некоторые плохой сохранности) были в 1968 г. изуче ны В.В. Гинзбургом в отделе антропологии МАЭ, измерения остались неопу бликованными. Цель настоящей заметки — ввести этот материал в научный оборот.

Установить точную культурно-хронологическую принадлежность серии в настоящее время невозможно, так как указанные на бланках номера курга нов и могил не совпадают с теми, что приведены в отчетах и публикациях (см., например: [Грач 1967]). Лишь на двух бланках в графе «время» указано «скифское». Судя по всему, однако, преобладающая часть материала относит ся к скифской эпохе (за эту информацию мы признательны В.А. Семенову).

Исключены черепа из впускных погребений, из кургана 17 (согласно записи В.В. Гинзбурга, видимо, основанной на указаниях А.Д. Грача, по крайней мере одно из погребений в этом кургане относится к монгун-тайгинской культуре), а также из курганов 19 (1960 г.) и 27 (1961 г.), относящихся к древнетюркскому времени [Грач 1968]. Остаются, таким образом, 18 мужских и 19 женских че репов. На четырех из них имеются трепанационные отверстия, как прижизнен ные (судя по следам заживления), так и посмертные, в большинстве случаев множественные.

В.В. Гинзбург дал многим черепам типологические определения — «ев ропеоидный», «низколицый монголоидный», «смешанный», «с монголоидным оттенком», «близкий к типу Среднеазиатского междуречья» и т.д. Можно было бы счесть это данью типологизму, однако и статистический анализ указывает на смешанность группы на уровне рас первого порядка. Так, в мужской серии обнаружена высокая положительная связь ширины лба с углом носа (0,89);

тес ной отрицательной корреляцией связаны скуловой диаметр и назо-малярный угол (–0,78), а также симотический индекс и зиго-максиллярный угол (–0,79).

В женской группе столь же высокие отрицательные связи объединяют высо ту черепа и высоту переносья с зиго-максиллярным углом. Вдобавок лицо на женских черепах в среднем заметно площе, чем на мужских. Тем не менее мы не будем дробить и без того небольшую группу на компоненты и рассмотрим ее как целое.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/978-5-88431-211-1/ © МАЭ РАН Средние значения основных признаков приведены в табл. 1. Их рассмо трение подтверждает вывод о промежуточности группы на европеоидно монголоидной шкале. Сочетание мезо-брахикрании с широким, слегка упло щенным лицом и умеренно выступающим носом отмечено в целом ряде древних групп Центральной Азии и может быть истолковано с позиций как метисационной, так и консервационной гипотезы.

Для оценки антропологического статуса, родственных связей и происхо ждения людей, захороненных в могильнике Саглы, мужская серия была сопо ставлена с 84 мужскими сериями эпох бронзы и железа с территории Северной Евразии с помощью канонического (множественного дискриминантного) ана лиза по 14 признакам (№ 1, 8, 17, 9, 45, 48, 55, 54, 51, 52, 77 и 75,1, по Мартину, зиго-максиллярный угол и симотический индекс). Применялись программы, написанные Б.А. Козинцевым специально для работы с краниометрическим материалом, в частности, использована стандартная внутригрупповая корре ляционная матрица. В расстояния D2 Махаланобиса вносилась поправка на численность.

На долю первой канонической переменной приходится почти половина (47 %) межгрупповой изменчивости. Наибольшие отрицательные нагрузки на нее имеют длина и высота черепа, ширина лба и угол носа, а наибольшие поло жительные — ширина черепа и зиго-максиллярный угол. Данная переменная располагает группы вдоль европеоидно-монголоидного вектора. Самой евро пеоидной из 20 древних групп с территории Тувы (–1,10) оказывается серия бронзового века из могильника Аймырлыг [Гохман 1980;

Алексеев, Гохман, Тумэн 1987], самой монголоидной (2,40) — серия раннескифской эпохи из Ар жана-2 [Чикишева 2008, 2010]. Саглынская группа занимает по уровню мон голоидности четвертое место (1,29), уступая помимо аржанской лишь серии скифского времени из Копто [Там же] и серии бронзового века из Байдага III [Алексеев, Гохман, Тумэн 1987]. Остальные 16 групп, в том числе все 10 серий скифского времени из Аймырлыга [неопубликованные измерения В.И. Богда новой и И.И. Гохмана], оказываются более европеоидными.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.