авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Виктор Пелевин Ананасная вода для прекрасной дамы «Ананасная вода для прекрасной дамы»: Эксмо; Москва; 2010 ISBN 978-5-699-46291-9 ...»

-- [ Страница 3 ] --

Я пробил его тоже — и тогда измерений осталось так мало, что я оказался заключен в простой линии. Я продолжал падать, но мое падение потеряло всякий смысл, потому что любая прямая — это и есть бесконечно падающая точка.

Я оказался как бы растянут по одномерной бесконечности. В конце моего маршрута было окончательное состояние, к которому двигался физический мир. Ибо материя, познал я, будет в конце концов сведена к одной неизмеримо малой точке, где окажутся все выбравшие ее души, которые тоже будут ужаты до единой микроскопической души — и не по воле Бога, а по своей. Я увидел это сквозь века и эоны так же ясно, как в обычной жизни вижу заусенец на пальце.

А с другой стороны на меня смотрело бесконечно далекое око, и этим оком до сих пор был я сам.

Да, понял я, я по-прежнему был Им, просто теперь я стал концом того луча, которым Он прозревал созданную моим падением бездну. И когда я это постиг, я собрал остатки своей свободной воли, и послал высокому оку страшную хулу.

Не могу точно сказать, в каких словах она была выражена — но это было жутчайшее из проклятий, какое только можно бросить Богу, а смысл его был в том, что я сознаю, что являюсь Его частью, наделенной свободой воли — и использую дар свободы против Него, так, что Он будет неспособен помочь мне и спасти меня, свое творение и часть, от страданий.

А это, я уже знал, и было для Него самым страшным. И я люто ликовал в своей новообретенной силе, пока надо мной не зажглись багровым светом слова моих невидимых друзей, и эти слова я бросил в его безмерную высоту тоже.

Я смутно помню, как кончился сеанс. Кажется, меня вытаскивали из цистерны, потому что вылезти сам я не мог. Помню, Добросвет и Шмыга глядели на меня с каким-то странным чувством, похожим на смесь отвращения и страха.

Шмыга, впрочем, был очень доволен — он шепнул мне в ухо, что все получилось как задумали, и он сегодня же подпишет представление к ордену „За Заслуги перед Отечеством четвертой степени. Как ни дурно мне было, я все-таки задумался — если за только что пережитое полагается четвертая степень, за что тогда в нашей стране дают третью, или, страшно сказать, вторую?

Потом меня отвели в медчасть, где была маленькая комнатка-изолятор, и уложили в хрустящую свежими простынями постель.

Два дня мои чувства были погружены в болезненный полусон — помню только, что меня поила бульоном мужеподобная медсестра, от которой пахло каким-то сложным сапожным запахом. Она не давала мне вставать по нужде, подкладывая под меня утку — и делала это с таким видом, словно выполняет некое сокровенное священнодействие, ради которого ее вскормило человечество.

На третий день ее не оказалось рядом, но я чувствовал себя намного лучше и без всяких проблем дошел до туалета сам — он был в двадцати метрах по коридору, неподалеку от комнаты с депривационной камерой. Я не встретил по пути никого, что вполне меня устраивало, поскольку на мне была уродливая пижама и войлочные шлепанцы.

Выйдя из туалета, я некоторое время колебался, куда пойти — назад в медчасть или в собственную комнату, и решил пойти в медчасть. Вернувшись туда, я лег спать.

Через несколько часов я проснулся.

Была ночь. Вокруг стояла тишина, но мое сердце вдруг сжалось от острого чувства опасности.

— Сестра! — позвал я.

Никто не откликнулся. Мне показалось, что до меня долетает еле заметный запах дыма — как будто горит проводка.

Я встал, вышел в коридор и двинулся к депривационной камере.

Дверь с цифровым замком была теперь распахнута настежь. За ней горел свет. В моей душе шевельнулось нехорошее предчувствие, но я все-таки вошел внутрь.

Все там выглядело как обычно — душевая кабинка, цистерна, стулья, анемичные кактусы на перекрытом жалюзи окне. Даже моя снятая перед последним сеансом одежда — джинсы, рубашка и кроссовки — до сих пор была на месте.

Но поддон перед камерой, куда полагалось вставать, вылезая из цистерны, чтобы соленая вода не натекала на пол, почему-то был перевернут и валялся в стороне. Круглый люк, через который я столько раз забирался в цистерну, был приоткрыт, что тоже показалось мне странным — по инструкции его полагалось плотно закрывать.

Я открыл люк и заглянул внутрь.

В цистерне плавало мертвое тело. То, что это мертвец, сомнений быть не могло — тело было обращено лицом вниз.

Мне стало невыносимо страшно, поскольку в первый момент по какой-то жуткой сновидческой логике — а все проиходящее очень напоминало сон, — я решил, что вижу свой собственный труп.

Я закричал, и кричал, кажется, довольно долго — даже после того, как до меня дошло, что это не я сам, а всего лишь Добросвет, которого я узнал по льняным завиткам на затылке.

Потом в моих легких кончился воздух, и я замолчал.

— Ну-ну, — раздался сзади тихий голос, — а я думал, тебя уже ничем не пронять.

Видно, орден давать тебе рано.

Я обернулся. Передо мной стоял Шмыга — с пистолетом в одной руке и алюминиевым кейсом в другой.

Как ни страшен был плавающий в соленой воде труп Добросвета, Шмыга напугал меня еще сильнее. Дело было даже не в пистолете с глушителем, который я раньше видел только в кино. Дело было в его одежде.

На нем был некрасивый тренировочный костюм самого дешевого вида, как на хмурых спецах из служебного ролика, показанного мне перед подпиской — ширпотреб, который не жалко выкинуть, если случится его измазать.

Все было очень серьезно.

— Владик, — спросил я, — что происходит?

Шмыга широко открыл глаза, как бы в шутку пугая надоедливого ребенка.

— У нас впереди большие проблемы, — сказал он. — Минут примерно через двадцать наша база подвергнется нападению исламских террористов. Предположительно из Карачаевско-Черкесского джамаата. А может, из Дербентского. Хер их знает, для меня все звери на одно лицо.

— А чего им здесь надо? — спросил я в надежде, что, если я поддержу его шутливый тон, все еще может обойтись. — И откуда они вообще про нас знают?

— Действуют они, скорей всего, по инструкциям западных спецслужб, опираясь на информацию, полученную в результате предательства. Сам ведь знаешь, каким серьезным делом мы тут занимались. Разведки, вероятно, что-то пронюхали.

— И что мы будем делать дальше?

— Мы? Мы будем тщательно искать в наших рядах предателя, — сказал Шмыга. — А вот что будешь делать ты… Этого я даже представить не могу. Ты, наверное, сам лучше знаешь. Ты всюду уже был. И вверху, и внизу.

И он улыбнулся — такой хорошей, открытой улыбкой.

— Ты меня убьешь, Владик? — спросил я.

Он наморщился и недоверчиво покачал головой.

— Семен… Ты что, серьезно мог так подумать? Да ты у меня последний из друзей детства. За кого же ты нас принимаешь, если думаешь, что я могу тебя… И он сделалал характерный жест — наклонил голову и щелкнул углом рта, произведя звук, похожий на „кх-х-х….

— А что ты со мной сделаешь?

— Я отдам тебе два миллиона долларов, — сказал он обиженно. — Как договорились.

Я друзей не кидаю никогда.

И он протянул мне алюминиевый кейс. Сперва я даже не решился взять его в руку.

— Ты что, не веришь? — спросил он. — Открой.

Я взял кейс, положил его на стул и открыл.

Он был полон зеленых пачек, запаянных в пластиковые брикеты. Поверх них лежал мой паспорт — в засаленной обложке из фальшивой крокодиловой кожи, которую я купил много лет назад в Хургаде. В паспорт были вложены рубли — несколько тысячных банкнот.

Еще к нему скрепкой были прикреплены ключи от моей московской квартиры. Трогательное внимание к мелочам.

— Владик, — спросил я, не веря своему счастью, — ты это серьезно?

Шмыга поглядел на часы.

— У тебя пять минут, чтобы переодеться.

Потом выходи через проходную и двигай через лес прямо к платформе. Переночуешь на лавке, а утром сядешь на первую электричку до Москвы.

— А ты?

— Я уеду по другому маршруту, — улыбнулся он. — За меня не переживай. Удачи в новой жизни, Семен. И помни, что подписка действует вечно.

— Я… Да клянусь здоровьем мамы… Он перебил меня нетерпеливым жестом, словно запрещая тревожить память покойницы всуе.

— Поспеши. Исламские террористы нас ждать не будут.

Спрятав пистолет под свою спортивную курточку, он вышел в коридор. Когда я переоделся и выскочил следом, его там уже не было. В темноте за окном затрещал отъезжающий мотоцикл. Только тогда я окончательно поверил, что Шмыга не шутит.

Через три минуты я был уже возле проходной — крохотного домика у запертых железных ворот в заборе. За простреленным стеклом КПП сидел мертвый часовой в таком же дешевом спортивном костюме, какой был на Шмыге. Кивнув ему зачем-то, я протиснулся между стенкой и металлическим турникетом, толкнул дверь и оказался на свободе. Она встретила меня свежим ночным ветром и таинственным треском насекомых.

Я пошел к темной стене деревьев — туда, где от дороги отходила ведущая к железнодорожной платформе тропинка. В моей голове мелькнула шкодливая мысль, что темная молитва из стиха Сологуба — „спаси, помилуй, я тону — оказалась самой действенной, и дьявол таки бросил меня в свою полуистлевшую ладью, добавив к серому парусу вполне голливудский чемоданчик с долларами. Я глубоко вдохнул ночной ветер и засмеялся.

И тут же заметил припаркованные у кромки леса машины. В них не горело ни одного огонька, поэтому издалека они были совершенно невидимы.

А затем раздался тихий, но очень убедительный голос:

— Иди сюда… Когда, не чувствуя ног, я подошел, зажегся голубоватый фонарь. Я увидел три одинаковых джипа и нескольких бородачей, одетых так, словно они собрались в ночной клуб. У ближайшего на плече висел толстый тубус, в котором по характерному утолщению под прицельной планкой я узнал реактивный огнемет „Глагол М-1 — совсем недавно такие показывали по телевизору. Потом я увидел еще несколько таких же тубусов, лежащих в траве у джипа.

Сильные уверенные руки освободили меня от чемоданчика. Его положили на капот машины, открыли и тщательно осмотрели содержимое. Потом бородач с огнеметом на плече поднес мобильный к уху и произнес:

— Воздух подтверждаю. Что? Хорошо, сейчас… Он кивнул одному из своих спутников. Тот поднял ствол автомата и дал короткую очередь в небо.

— С курьером все, — сказал бородач. — Теперь начинаем.

Сложив телефон, он потрепал меня по щеке и прошептал:

— Не бойся, мальчик. Мы нашли тебе других папу и маму. Но твоему командиру знать про это ни к чему.

Повернувшись к своим людям, он указал на машину. Те же грубые и сильные руки связали мне кисти за спиной, заклеили рот квадратом скотча и замотали глаза темной тряпкой, воняющей бензином.

Перед тем, как запихнуть меня в багажник, мне шлепнули в шею мокрым холодом из пневматического шприца, и я сразу оцепенел, как муха, в которую паук впрыснул свое жидкое „я.

Я слышал происходящее рядом — близкую пальбу и взрывы, потом шум мотора, голоса — но временные интервалы потеряли всякий смысл, и я не мог сказать, как долго длятся эти события и даже в какой последовательности происходят.

Меня несколько раз перегружали из одной машины в другую. Временами я слышал кавказскую и русскую речь. Потом я долго лежал на полу в транспортном самолете, и вокруг говорили уже по-английски.

Когда с моих глаз наконец сняли тряпку, а со рта отлепили скотч, на все дальнейшие вопросы мне пришлось отвечать уже на этом языке.

Мне осталось сказать совсем немного.

Я до сих пор не знаю, действительно ли Шмыга хотел, чтобы меня убили кавказские бандиты, которым он так элегантно передал гонорар за зачистку объекта, — или он знал, что меня, в лучших традициях „Большой игры, выкупит у них МИ-6. Думаю, второе вероятнее, потому что Шмыге нет смысла ссориться с западными спецслужбами. Ведь сколько бы денег ни принесла ему комната Гагтунгра после приватизации, прятать их все равно где-то надо.

Заодно он мог использовать меня в качестве рекламного буклета, сообщающего потенциальным партнерам, что размещать заказы теперь надо через него. И даже серьезным предательством это не назовешь — после того, как Буш домотал второй срок, ценности для ведомства Шмыги во мне никакой.

Зато, как выяснилось, кое-кому я еще интересен.

Скажу честно, я не знаю точно, на кого я сейчас работаю. Со мной постоянно находятся два американца — отличные ребята, с которыми мы вместе ходим на пляж. Кому они подчиняются, я не спрашиваю — но думаю, что это ЦРУ.

Территориально мы сидим в Израиловке, на маленькой базе у берега Мертвого моря, что очень удобно — мы можем наливать свежую воду в мою депривационную ванну хоть каждый день. Но, как я подозреваю, мы находимся здесь по другой причине. Американцы наверняка думают, что из святой земли божье слово будет звучать аутентичнее — есть у них этот голливудский пунктик насчет этнографической достоверности. Подробностей я не знаю и знать не хочу. Но я догадываюсь, для чего меня берегут.

Нет, вовсе не для того, чтобы вторгаться в тихий шепот Гагтунгра, льющийся из красного гранитного трона где-то в кремлевских лабиринтах. Не сомневаюсь, что канал связи у Шмыги под строгим контролем. Американцам Гранитную комнату уже не вернуть, хотя Шмыга вполне может уступить им часть эфирного времени на тех же условиях, на которых работает с другими заказчиками. Вот только договориться акулы смогут и без меня.

Я нужен совсем для другого.

Дело в том, что на Буше религиозные правые в Америке не кончились. Кто-нибудь из них запросто может прийти к власти. И если шпионы ФСБ не успели вмонтировать ему в зуб радиопередатчик советских времен, большой беды в этом нет. Сейчас технология достигла таких высот, что требуемое устройство можно подсадить при медосмотре прямо в слуховой нерв, или вообще передать при чихании, чтобы оно само собрало себя из наночастиц в любой зоне организма. Короче, с техникой никаких проблем. Проблема встает в точности такая же, как с современной музыкой — что с помощью всей этой техники слушать.

А я уже убедительно доказал на мировом уровне, что могу работать Иеговой Саваофом Адонаи в любой американской голове. Поэтому если вы хочете настоящего профессионала, я и есть ваш надежный и хорошо зарекомендовавший себя бронепоезд на запасном пути.

Правда, сперва мои новые наниматели думали, что без Добросвета мы не сможем восстановить мой богочеловеческий статус. С этим, действительно, поначалу были проблемы. Но потом их фармакологи вышли на нормальную смесь (я только знаю, что кроме ЛСД-25 туда входит МДМА и какие-то военные психотропы на южноамериканской алкалоидной базе), и Господь меня простил.

Да, Он простил меня за все, ибо ведает, что я сорвался в бездну и согрешил не по своей воле. Но все же то нелестное и неприглядное, что я понял про себя во время последнего сеанса с Добросветом, наложило на наши отношения определенный отпечаток. Поэтому, даже обретая единство с Неизъяснимым, я избегаю приближаться к Сердцу Сердец на слишком уж интимную proximity — не знаю, как это сказать по-русски, потому что такого понятия в русскоязычной культуре просто нет.

Наверно, из-за новой фармакологии (или потому, что мне теперь начитывают немного другие тексты), мы столкнулись с эффектами, которых не давал квасок Добросвета. Самый интересный такой: во время тренировочных сессий я стал превращаться в горящий куст.

Разумеется, не на физическом плане — просто так я ощущаю себя среди мокрой черной пустоты. Бывает что после такой трансформы я начинаю видеть прошлое — с некой особой точки, находящейся вне времени и пространства.

Когда такое случается, тренировка продолжается без всяких срывов. Куст так куст, что делать. Спокойно и солидно горю у перекрестка веков. Мимо меня проходят армии теней — всякие Александры, Дарии и Тамерланы. Я не вступаю в контакт — просто горю, и все. Тени прошлого, может, и не понимают, что они тени прошлого — но что лучше не соваться, догадываются и идут себе мимо.

Изредка меня видят люди, которые наелись какой-нибудь дряни. Особенно много таких зависло в шестидесятых годах двадцатого века, но есть и в других слоях. Эти иногда подходят поговорить. Тут уж я реагирую по обстоятельствам. Бывает, и шугану. А если воспитанный человек, так и я веду себя воспитанно. Недавно вот симпатичный юноша попросил огурца на хорошем иврите. Так я дал — разве ж мне жалко. В общем, неожиданностями меня не смутить и к любому заданию я готов.

Напоследок скажу, что кроме мистического и житейского опыта я вынес для себя из всех этих приключений еще одно — понимание того, как мы, люди, влияем на историю.

Реальность — это пластилин с изюмом. Человек давит пальцами на возникающую перед ним пластилиновую картинку под названием „мир, чтобы выковырять для себя несколько вкусных крошек, а на этой картинке рушатся башни, тонут корабли, гибнут империи и цивилизации. Но это, как правило, видят уже другие.

И вот что я постиг в своей ванне — человека нельзя ни в чем обвинять. Ибо если мы начнем искать его с помощью самого яркого фонаря, мы поймем, что никакой отдельной личности нет, а есть просто элемент на множестве пластилиновых картинок, измятых пальцами других любителей изюма, которых перед этим так же мяли третьи, и так от начала времен — и в результате все вокруг стало именно тем, чем стало. И чем оно сделается потом, зависит от того как его будем мять мы с вами. А про свои планы на этот счет вы знаете намного лучше меня. Вот именно поэтому я такой пессимист.

А это ведь еще самый розовый взгляд на вещи. Я не говорю, что кроме изюма в этом пластилине полно иголок, да и сам он часто бывает похож на совсем другую субстанцию.

Хотя, чисто теоретически, у России есть шанс. Ведь кто-то из богатых соотечественников, нанюхавшись кокаина, вполне может проплатить Шмыге крутые бабки и ввести в стране разделение властей. Или устроить, к примеру, чтобы владельцы гранитного трона посадили за коррупцию кого-нибудь из соседей по даче, а не очередного участкового терапевта. Если подать заявку через комнату Гагтунгра, все эти вопросы можно решить очень быстро.

Но только кто платить-то будет? Ведь деньги в России есть только у тех, кто… Ну, вы понимаете. Чего ж они станут — сами себя серпом по яйцам? Вряд ли. А пиндосы Шмыге платить не станут. Не потому, что злые, а просто конгресс таких денег не даст. И когда об этом думаешь, становится, конечно, грустно. Все-таки столько лет носил на груди паспорт с двуличным российским орлом.

Есть и другая причина, по которой у меня часто бывает депрессия. Дело в том, что американцы вскрыли мой зуб и самым тщательным образом его исследовали — но не вынули пломбу, а заново залили цементом, решив, что эта проверенная годами технология вполне подойдет и для их целей. Устройство российского артефакта вызвало в них большой интерес, я бы даже сказал — энтузиазм. Такого они давно не видели.

„Ого, да тут подстроечный резистор… Его, наверно, надо такой маленькой отверточкой… Ну вот и докрутились. То ли случайно сбили настройку, то ли специально так сделали, в отместку за то, что я глумился над их президентом, — но теперь мой зуб иногда начинает ловить радио „Хамас. Причем на русском языке — у этих бесноватых недавно появилась служба для эмигрантов из России. И, что самое страшное, диктором там работает тот самый жирный бас, который два раза уже выплескивал мои мозги на помойку.

Конечно, умом я понимаю, что у этого должно быть рациональное объяснение.

Наверно, в Москве этот человек кормился случайными заработками, а потом нашел постоянное место через какого-нибудь посредника в Дубае. Но в таких случаях все равно возникает чувство, что Бог таки есть.

Мало того, появляется даже нехорошее подозрение, что Мартин Бубер был прав насчет диалога со Всевышним, и это именно Он с самого начала говорил со мной жирным басом с фрикативным „г. В высшем смысле, понятно, так и обстоит — мне как никому другому известно, что и говорит, и слышит в этом мире только Бог. Да и что мы вообще знаем о Нем, чтобы понять его пути? Поэтому я не ропщу.

Но когда в самой середине моего огненного заплыва в черепе вдруг раздается омерзительный голос, говорящий: „А сейчас хор мальчиков-шахидов исполнит песню „Набивай еврейским мясом пыро’хы, сеанс, конечно, бывает безнадежно испорчен. Я много раз просил американцев сводить меня к своему цэрэушному зубному, но они говорят, что на зубе электронная пломба, и без приказа начальства ничего нельзя сделать. Так что бюрократия у них точно такая же сволочная, только с электронными пломбами.

Но в целом все не так уж плохо. Раз в месяц мы с америкосами ездим к дилеру в Тель-Авив. Они там покупают большую часть веществ для моей рабочей смеси, чтоб не возить из Америки — здесь субстанции дешевле, а они теперь стали считать каждый доллар.

Ну и кое-что, конечно, берут для себя.

Дилер у нас — бывший арт-директор из журнала „Птюч, по-английски он почти не говорит, и мне приходится переводить. Поневоле наслушаешься всякого. Вот недавно он впаривал им комплексный продукт — „встреча на Эльбе. Это, говорит, когда ты сам на грибах, а телка на МДМА. Если брать в комплекте, будет скидка. Так мои цэрэушники взяли полную сумку. Ой-вей, молодежь… Что для меня тяжелая работа, то для них отдых.

Путешествовать я тоже могу, но не очень хочется. Недавно меня пустили съездить в Гоа, о котором я столько слышал. Дали новый паспорт и русскоязычного сопровождающего из Моссада — специально подобрали похожего на меня. Мы прожили неделю на Палолеме, но мне там не понравилось — какие-то коровы, цыгане. В Одессе моего детства было лучше.

Раз пошли в аюрведический публичный дом, где специально заказали массажисток на утро, чтоб не наткнуться на бывших соотечественников. Так что вы думаете? За нами в очереди сразу нарисовался типичный русский терминатор. И он так мрачно на нас глядел, что я уже начал думать — а не от генерала ли Шмыги это гонец?

Решили не обострять ситуацию первыми. Но как только нас пустили на интим-территорию, мой сопровождающий вынул свой „магнум, снял с предохранителя и, пока этот урка трахался за занавеской, мы все время держали его на прицеле. Бледные девушки сидели в углу, а мы стонали на два голоса, словно ловим безумный кайф, и ждали, чем все кончится. Хорошо, у моссадовца оказались железные нервы. В общем, отдых был испорчен, и, хоть в тот раз обошлось без стрельбы, больше в Гоа меня не тянет.

Иногда работающие со мной американцы просят рассказать им о божественном — как надо правильно поклоняться, „worship. Далось им это „поклоняться. Я обычно отшучиваюсь. А если уж очень достанут, говорю, что Бог таки не хочет, чтобы мы ему поклонялись во мраке соборов. Он хочет, чтобы мы путешествовали во всякие интересные места, любили друг друга и считали звезды в ночном небе, а потом скорей возвращались к нему — для того он нас и создал. Не то чтобы я действительно так думал, но именно это они хотят услышать, а рынок есть рынок.

Иногда они спрашивают, правда ли, что Бог стал Иисусом Христом. Я говорю, правда.

Но, кроме этого, Он стал еще и Семеном Левитаном, нравится кому или нет. Потому что иначе никакого Семена Левитана просто не было бы — да и Бога тоже.

Вы, может быть, хотите узнать, чем занимаюсь для отдыха я сам? Будете смеяться, медитацией.

Сначала меня сильно интересовал тибетский буддизм, потому что у него самая громкая реклама. Но старые мудрые евреи из здешнего медитационного центра отсоветовали. Семен, говорят, ну ты сам подумай. У них каждый лама — какой-нибудь перерожденец. А в частных беседах они советуют не относиться к этому слишком серьезно — это-де такая культурная традиция, и не более. Но если у них в культурной традиции, в основе всего, можно сказать, многовекового уклада заложен кидок на доверии, как на них тогда полагаться в важных вопросах?

Да я и сам успел получить с этой линией неприятный опыт. У буддистов тибетского обряда есть такая практика — „тонглен. Они вдыхают воображаемый дым, символизирующий страдание определенного класса существ, и растворяют его в сиянии сердечного центра. А выдыхают при этом сострадание и любовь. Так делают, чтобы открыть свое сердце разнообразным формам жизни, населяющим Вселенную.

Так вот, я своими глазами видел в интернете, как продвинутые московские буддисты, делающие тонглен на нагов и гьялпо (а к последнему классу относятся, по некоторым сведениям, и русские православные бесы), безжалостно глумятся на своем форуме над евреями — без всякой понятной мне причины. Похоже, вдыхают эти ребята хорошо и много, с дымом страдания там перебоев нет — а вот растворяют таки не до конца. Возникает вопрос, а смогли бы такие буддисты сделать тонглен на евреев? Что-то я сильно в этом сомневаюсь — и на месте тибетских лам проверял бы их искренность именно так. Буду при делах, обязательно сброшу директиву по линии ЦРУ.

Но, к счастью, в мире Дхармы есть не только цветущий этнический бизнес и Стивен Сигал Ринпоче. Есть там и благородная випассана, высокая дорога всех будд и архатов, открытая для любого. Вот по ней я и иду долгими вечерами, когда сторожащие меня пиндосы вконец удалбываются со снятыми в Тель-Авиве телками, а в окне мерцает грозным закатом Мертвое море. Випассаной я занимаюсь для души, и на этом пути ни разу не встретил ни Бога, ни черта. Что, безусловно, радует, поскольку такого добра мне хватает и на работе.

И хоть я не представляю, что ждет меня впереди по служебной части, эта новая сторона моей жизни понятна мне вполне. Если все будет хорошо, скоро я вступлю в Поток и остановлю возникновение феноменов. Растворятся в пустоте ментальные формации, и я перестану гадать, что такое Бог — волна возбуждения, проходящая по нейронным сетям моего мозга, или неизмеримый источник всего, откуда вышли и мой мозг, и проносящиеся сквозь него мысли.

А может быть, еще при жизни я стану архатом, которому никогда не надо будет возвращаться в эту скорбную юдоль смыслов и страстей. И если это случится, всей душой, всем своим пробитым навылет сердцем я верую, что Господь меня простит — как я прощаю Его.

Зенитные кодексы Аль-Эфесби I. Freedom Liberator Никто не знает, где могила Савелия Скотенкова.

На его малой родине, в деревеньке Улемы (бывш. Уломы), что верстах в трех от Орла, стоит среди кустов сирени устроенный на деньги зажиточного чеченца-односельчанина памятник — небольшой и по-деревенски скромный. Его сработал местный самородок Леха — а изображает он фигурку человека, грозящего кулаком пикирующему на него самолету.

Самолет и фигурка составляют одно целое — они вырезаны из листа толстой оцинкованной жести, приклепанного к железной раме от тракторного прицепа (памятник собран из подручных материалов, и это делает его особенно трогательным). Человек выглядит беззащитным перед огромным летающим зверем, и нет сомнений, что в схватке он обречен.

Но, если приглядеться, видно — самолет уже слишком низко нырнул в пике, чтобы успеть из него выйти. И тогда становится понятна метафора художника: стоящий на земле может силой духа победить грозного небесного врага, даже если ценой за это окажется жизнь… Когда поднимается ветер, жестяной лист начинает вибрировать и гудеть, словно включились двигатели воздушной машины. В такую минуту мнится, что из прошлого века долетает грозное эхо войны — совсем ведь рядом Курская дуга. Но гул затихает, и мы вспоминаем, что над головой у нас мирное небо. Надолго ли?

Один раз памятник показали по телевизору — детвора окучивала сирень и запускала в воздух радиоуправляемые модели самолетов. Веселые лица, звонкая песня моторов… Вот только не сказал красноречивый корреспондент, что деток для телевизионного шоу две недели собирали по всей округе. Привыкла за века наша власть широко черпать русский народ, да плескаться им горстями — а вот будет ли завтра, откуда зачерпнуть?

О гражданской жизни Савелия Скотенкова осталось мало сведений, и, возможно, правы те, кто считает, что информацию подчистили из каких-то государственных соображений.

Даже фотографий почти нет — в хорошем качестве дошли до нас лишь несколько.

На одной Скотенков, в скудном черном пальтишке и серой кепке с ушами, стоит, зябко улыбаясь, на зимней улице у витрины магазина (знатоки Москвы уверяют, что за спиной у него Елисеевский до реконструкции). В нем есть нечто неуловимо провинциальное, но и европейское… Сложно объяснить это чувство. Словно провинция, из которой он приехал — какая-то параллельная Россия, счастливая, зажиточная и с иной историей. Снимок сделан в середине нулевых и отчего-то вызывает симпатию к запечатленному на нем пареньку.

Другую фотографию, сделанную летом в сквере у Большого Театра, можно датировать по трехэтажному золотому унитазу в бархатной полумаске, который достраивают на заднем плане усатые турки — его установили для раскрутки романа одного из прозаиков рублево-успенского направления, но из-за известных событий простоял он только два дня.

На этом снимке Савелий выглядит много старше и умудренней, а его борода крашена хной.

Возможно, что фотография сделана во время короткого отпуска.

За целую эпоху, прошедшую между двумя этими снимками, он сменил много видов деятельности: писал лирические стихи и критические статьи, занимался искусствоведением, политологическим консалтингом, революционной работой и маркетологией (талантливые русские мальчики нового века традиционно проходят все эти поприща по очереди).

Одно время он даже читал в Дипломатической Академии при МИДе короткий курс под названием "Основы криптодискурса", провисевший в сетке факультативных дисциплин целых два года. Этот курс пользовался популярностью у слушателей, но вызывал неприязненное отношение других преподавателей и был в конце концов упразднен.

Коротко, насколько позволяют рамки нашего очерка, коснемся раннего, полного искрометной эклектики периода в жизни Скотенкова (рассуждать о "наследии" применительно к нему как-то не поворачивается язык, ибо все, о чем мы сейчас говорим, было лишь разбегом перед его подлинным взлетом).

Созданное им в эти годы интересно прежде всего как индикатор его внутреннего роста, который был противоречивым и непростым.

Неверно изображать Скотенкова простым как гвоздь ура-патриотом или "охранителем", тем более "националистом", каковым он совершенно точно не был. Он знал периоды сомнений, мало того, ему знакомы были даже минуты остро-критического неприятия своего Отечества, почти ненависти. Но все же он всегда выходил из этих темных тупиков к свету.

Содержание его искусствоведческих статей чаще всего ясно из их названий.

Например, "Четыре Синих Квадрата" как вершина русского супрематизма". Речь идет о картине тогдашнего премьер-министра, известной до ребрендинга как "Узор", но статья вовсе не ерническая, а совсем напротив — она написана совместно с небезызвестным Макаром Гетманом для голландского каталога. Считается, что именно Гетман впоследствии завербовал Скотенкова в ФСБ.

Скотенков обнаруживает тягу к грубоватой внятности суждений, порой даже упрощенчеству. Например, анализируя фреску "Хазары выдают арлекинов атаману Путину" (фрагмент первой виртуальной росписи плафона Общественной Палаты), он пользуется формой искусствоведческой статьи для того, чтобы делать острые и не всегда адекватные политические выпады. Статью убрали из открытого доступа, но цитаты из нее то и дело всплывают в общественной полемике — желающие легко обнаружат ее фрагменты через Google при поиске по параметрам "общественная палата" (гниды OR стукачи).

В периоды мизантропического отношения к действительности Скотенков изобрел несколько мемов, например "гой прайд" (так он окрестил ежегодный "Русский марш") и "православная экономика" (имеется в виду хозяйственная модель, общая для Греции, России и Украины). Это он придумал выражение "Мардан-палас духа" (как блоггеры еще долго называли всякое дорогостоящее начинание властей в области культуры) и сформулировал эмпирическое "правило Буравчика", по которому любая либеральная экономическая реформа в России имеет своим предельным конечным результатом появление нового сверхбогатого еврея в Лондоне (статья "Почему китайский путь не для нас").

Ему же принадлежит формулировка основного международного противоречия XXI века: "между углеводородными деспотиями и трубопроводными демократиями" (в статье "Борис Грызлов и русское самоедство"). Некоторые западные обозреватели приняли эту концепцию очень серьезно и подняли ее на штыки в русофобских целях. Однако никто из них не заметил, что Россия сама диалектически является трубопроводной демократией — во всяком случае, по отношению к своим южным соседям.

Впрочем, когда у Скотенкова появлялся шанс поработать на Кремль, он его не упускал:

в одной из статей для "malyuta.org" он излагает проект "второй ноги" власти. Ему виделось подобие Республиканской партии, куда могла бы перейти наиболее богатая часть "Единой России" — по аналогии с американской "Grand Old Party" он назвал эту структуру "GOP Россия". Но даже здесь он ухитряется цапнуть кормящую его руку: "Понятно, что такое "сенатор" в императорском Риме. Но что это такое в нашей стране? И что надо сделать, чтобы им стать? Заржать жеребцом у Путина в бане?" Наиболее полно его талант раскрывался в тех случаях, когда надо было что-то громить и развенчивать. Вот, к примеру, что он писал про русскую бюрократию в статье "Блохосфера и революция" — просим извинения за длинную цитату, но она расскажет о молодом Скотенкове больше, чем пятьдесят страниц биографических сведений. Особенно интересно место, где Скотенков упоминает про радикальный ислам.

"С подачи древних советских юмористов (а именно такие невзрачные влияния и создают самые долгоживущие стереотипы) принято думать, будто бюрократия — это что-то замшелое, перхотливо-непричесанное, уродливое и неуклюжее. Ничего не может быть дальше от истины.

Русская бюрократия сегодня — это ослепительная улыбка, тонкие духи, легкие спортивные тела, интеллектуальные чтения, радикальное искусство, теннис и поло, "бугатти" и "бомбардье". И если это счастливое, омытое экологически чистой волной пространство и обращено к обывателю казенной гербовой доской, то ее следует воспринимать лишь как самую несовершенную в эстетическом отношении часть, своего рода обнаженный засасывающий анус.

Принято считать, что власть опирается на штыки. Но опорой российской бюрократии сегодня является не столько спецназ, сколько политический постмодерн. Что это такое и чем он отличается от постмодерна в искусстве?

Представьте, что вы затюканный и измученный российский обыватель. Вы задаетесь вопросом, кто приводит в движение зубчатые колеса, на которые день за днем наматываются ваши кишки, и начинаете искать правду — до самого верха, до кабинета, где сидит самый главный кровосос. И вот вы входите в этот кабинет, но вместо кровососа видите нереально четкого пацана, который берет гитару и поет вам песню про "прогнило и остоебло" — такую, что у вас захватывает дыхание: сами вы даже сформулировать подобным образом не можете.

А он поет вам еще одну, до того смелую, что вам становится страшно оставаться с ним в одной комнате.

И когда вы выходите из кабинета, идти вам ну совершенно некуда — и, главное, незачем. Ведь не будете же вы бить дубиной народного гнева по этой умной братской голове, которая в сто раз лучше вас знает, насколько все прогнило и остоебло. Да и горечь в этом сердце куда острее вашей.

Как мы к этому пришли? А постепенно.

Ближе к середине двадцатого века внешний образ еще более-менее идентифицировал человека. Длинный хайр, джинса — значит, ты дитя цветов, и хочешь делать любовь, а не войну… Но в конце двадцатого века доткомовская буржуазия (а потом и просто биржевая сволочь) украла эстетику проловского бунта, и униформа борца с истеблишментом стала появляться на рекламных полосах нью-йоркских журналов под девизом "That’s how Money looks now" 8. Следующий шаг — это конфискация не только униформы, а словаря, идеологии и самой энергетики протеста, потому что все, поддающееся описанию и имитации, тоже относится к категории "форма", а любую форму можно украсть и использовать.

И теперь вожди бюрократии излучают дух свободы и энергетику протеста в сто раз качественней, чем это сделает любой из нас и все мы вместе. Корень подмены сегодня находится так глубоко, что некоторые даже готовы принять радикальный ислам — в надежде, что уж туда-то переодетая бюрократия не приползет воровать и гадить.

Наивные люди. Бюрократ освоил "коммунизм", освоил "свободу", он не только "ислам" освоит, но и любой древнемарсианский культ — потому что узурпировать власть с целью воровства можно в любой одежде и под любую песню.

Но, скажут мне на это, ведь существует и подлинный революционный процесс? В том-то и ужас, что да.

История учит: как ни мерзка предреволюционная российская бюрократия, гораздо омерзительнее бюрократия послереволюционная. Просто до поры она скрыта за артистичным авангардом революции, в которую с удовольствием играем мы все. Потом, когда перформансы и массовку сольют вместе с лужами крови, все станет ясно — но будет уже поздно".

Не брезговал Скотенков и аутсорсингом по-афророссиянски — ходили слухи, что он был одним из теневых авторов многостраничной преамбулы к военной доктрине Георгии, по которой эта страна должна быть способна одновременно вести две больших пиар-войны на двух независимых информационных фронтах. Но деньги за эту работу так и не были выплачены.

Как маркетолог, он участвовал в брендинге нескольких перспективных водок. Среди них водка "Портал", разработанная на основе произведений отечественных фантастов, и водка "Дар Орла", в концепции которой он отдает дань уважения и памяти своей малой родине.

Кастанедовские аллюзии во втором случае вряд ли осознавались самим автором, так что попытки современных оккультистов заявить на память Скотенкова свои права просто смешны. Однако интересно отметить, что американские эксперты тоже поняли название "Дар Орла" именно в этом ключе. Но не будем забегать вперед.

Приписываемый Скотенкову рассказ "Советский Реквием", вывешенный на сайте "Wikileaks" вместе с так называемыми "мемуарами Семена Левитана" и другими пропагандистскими фальшивками ЦРУ, является поздней подделкой, подражающей "Немецкому Реквиему" Х. Л. Борхеса.

8 Вот как Деньги выглядят сейчас.

Курс "Основы криптодискурса" (Скотенков два года читал его в Дипломатической Академии) стал несомненной вехой, по которой можно судить, куда эволюционировали с возрастом его взгляды.

Объяснить, что такое "криптодискурс", легче всего, приведя открывок из лекции. Ниже мы цитируем сохранившийся рукописный конспект одного из слушателей, где устная речь Скотенкова, скорей всего, подверглась значительным сокращениям.

Уровни криптодискурса Любой дипломатический или публицистический дискурс всегда имеет два уровня:

1) внешний, формально-фактологический (геополитический), 2) "сущностный" — реальное энергетическое наполнение дискурса, метатекст.

Манипуляции с фактами служат просто внешним оформлением энергетической сути каждого высказывания. Представьте, например, что прибалтийский дипломат говорит вам на посольском приеме:

— Сталин, в широкой исторической перспективе, — это то же самое, что Гитлер, а СССР — то же самое, что фашистская Германия, только с азиатским оттенком. А Россия, как юридический преемник СССР — это фашистская Германия сегодня.

На сущностно-энергетическом уровне эта фраза имеет приблизительно такую проекцию:

"Ванька, встань раком. Я на тебе верхом въеду в Европу, а ты будешь чистить мне ботинки за десять евроцентов в день".

На этом же уровне ответ, разумеется, таков:

"Соси, чмо болотное, тогда я налью тебе нефти — а если будешь хорошо сосать, может быть, куплю у тебя немного шпрот. А за то, что у вас был свой легион СС, еврейцы еще сто лет будут иметь вас в сраку, и так вам и надо".

Но на геополитический уровень сущностный ответ проецируется так:

— Извините, но это довольно примитивная концепция. Советский Союз в годы Второй мировой войны вынес на себе главную тяжесть борьбы с нацизмом, а в настоящее время Россия является важнейшим экономическим партнером объединенной Европы. И любая попытка поставить под вопрос освободительную миссию Красной Армии — это преступное бесстыдство, такое же отвратительное, как отрицание Холокоста.

Традиционной бедой российской дипломатии является смешение уровней дискурса.

Наш дипломат, скорей всего, ответил бы именно на энергетическом уровне — потому что именно так отклик рождается в душе. Но дипломатическое мастерство в том, чтобы внимательно отрефлексировать рождающийся в сердце сущностный ответ, а затем с улыбкой перевести его на безупречный геополитический язык.

Некоторые полагают, что немедленный переход на сущностный уровень общения — это не беда, а как раз сила нашей дипломатии (Лавров). Но это имперск. подход прошлого века, обусл. больш. кол-вом танков. дивиз. в Европ. Сейчас устар.

Разн. дипл. школы.

Домашнее задание.

1) Переведите с геополитического на сущностный следующий диалог американского (А) и российского (Р) дипломатов:

А.: — Россия не демократия и никогда не была ею — а российская государственность с тринадцатого по двадцать первый век представляет собой постоянно мимикрирущее и пытающееся вооружиться новейшими технологиями татаро-монгольское иго.

Р.: — Извините, но это довольно примитивная концепция. Советский Союз в годы Второй мировой войны вынес на себе главную тяжесть борьбы с нацизмом, а потом создавал ядерный щит, что было невозможно без временного ограничения прав и свобод. А про хваленую американскую демократию всем известно, что она является просто фиговым листком, прикрывающим преступное бесстыдство мафий Уолл-Стрита, такое же отвратительное, как отрицание Холокоста, и все об этом знают. А вам про это даже вслух говорить нельзя.

2) Вы присутствуете на разгоне несанкционированного митинга в Москве. К вам обращается находящийся там же депутат Европарламента с просьбой прокомментировать ограничение вашей свободы, свидетелем которого он стал. У вас возникает следующий ответ на сущностном уровне:

"Мою, блять, свободу ограничивают не мусора, которые раз в месяц приезжают сюда, чтобы перед десятью телекамерами свинтить на два часа трех евреев и одного гомосека, которые с этого живут, а как раз ваш ебаный Европарламент, из-за которого мне нужно как последнему хуесосу неделями собирать бумажки для визы, а потом сидеть три часа в очереди, где негде поссать, зато играет Вивальди, чтобы инвестировать свои же кровные евро, с которыми, кстати, завтра вообще хуй знает что будет, в ваших жирных греков и потных итальянцев — да пошли вы нахуй со своими балтийскими шпротоебами и польскими едоками картофеля, а я лучше отвезу свои денежки в Бразилию или Гонконг, или куда-нибудь еще, где мне не будут на входе ссать в рожу, понятно?" Задание: переведите на геополитический, убрав элементы hate speech. Зачитайте с лицемерной улыбкой.

Здесь, пусть в нанозародыше, уже присутствует та технология, из-за которой американские генералы в будущем назовут Скотенкова своим самым главным кошмаром.

После того как Скотенков прекратил читать эти лекции, всякие следы его деятельности на поприще политологии и культуры пропадают. Это неудивительно — в те дни с ним произошло несчастье, сильно повлиявшее на его жизненные взгляды.

Известно, что Скотенков продал московскую квартиру, доставшуюся ему от тетки, и собирался купить новую. На нее не хватало денег. Он решил заработать, играя на форексе — и, во время памятной атаки американских хедж-фондов на евро (эхо далекого грома можно различить в последнем отрывке из лекции), ухитрился потерять практически всю сумму, которую хранил именно в этой валюте.

Сейчас уже трудно установить, что именно произошло. Да это и не особо важно — современная экономическая реальность дает человеку неограниченное число возможностей расстаться с деньгами. Некоторые говорили, что Скотенков роковым образом умудрился вложиться в неправильно выставленные короткие позиции по евро, поверив, что европейская валюта за несколько дней провалится до паритета с долларом, а потом исчезнет вообще — но по какой именно схеме он действовал, мы не знаем.

Ошибиться, впрочем, было несложно, поскольку о крахе евро гудели все англоязычные СМИ, обрушивая на инвесторов волны кошмарных слухов, переплетенных с цитатами из каких-то смутных, но увесистых парижских и сингапурских аналитиков. А профессионалом, или тем более инсайдером, Скотенков не был — играя на форексе, он во всем полагался на советы каналов "CNBC" и "Bloomberg".

Беда повергла его в длительную депрессию. Ослепленный своим горем, он позабыл известную даже школьникам истину, что финансовый капитал не имеет ни родины, ни национальности и попросту движется в направлении максимальной прибыли, как слепой червь в сторону еды. В его мировоззрении, увы, проявились метастазы худших предрассудков двадцатого века.

Правда, теперь он склонен был винить во всех бедах человечества не евреев, а англо-саксов, которых презрительно называл "аглососами" ("uglosucksons": приблизительное семантическое поле — "сыны безобразного отсоса") и "motherforex" (по созвучию с "motherfuckers").

Вскоре после этого он уже проходил подготовку в Высшей Школе ФСБ — учил пуштунский язык и готовился к агентурной работе в Афганистане, а на досуге, как все низкооплачиваемые русские интеллигенты, со сладкой завистью листал европейских грантоедов, срывающих все и всяческие маски с общества потребления и спектакля.

Теперь мы должны сделать экскурс в совершенно другую область — историю развития боевой авиации. Попросим читателя набраться терпения: мы постараемся не перегружать его излишними техническими подробностями, но некоторые сведения о новейших современных технологиях нам все же придется привести.

В начале двадцать первого века широкое распространение получили так называемые БПЛА — беспилотные летательные аппараты, или дроны, вооруженные ракетами и высокоточными бомбами.

Обычно таким самолетом управлял по радио сидящий в бункере пилот, который видел на экране монитора картинку, передаваемую с камер летательного аппарата в реальном времени и сохраняемую в записи.

Высокое разрешение оптики позволяло различить происходящее на земле в мельчайших деталях. Кроме оператора, ту же картинку могла видеть, если надо, вся цепь командования вплоть до самых верхов — тоже в реальном времени. Уничтожение любого видимого объекта стало довольно простым делом: достаточно было нажать кнопку.

Вот только нажать на нее становилось все труднее и труднее.

Американским военным приходилось действовать в обстановке чрезвычайного стресса, помня, что любое сказанное в горячке боя слово записывается и может оказаться в интернете. Такие случаи происходили все чаще благодаря действиям "свисткодувов", как в Америке называют людей, выносящих ведомственные тайны на суд общества. Результат оказался довольно неприятным.

Операторы боевых систем начали страдать нервным расстройством, которое получило имя "Wikileaks syndrome" (по названию интернет-проекта "Wikileaks", распространявшего подобные материалы). Симптомы Wikileaks syndrome были следующими:

1) замедленная скорость реакции на происходящее — что было обусловлено двойной и тройной внутренней перепроверкой любого принимаемого решения.

2) преувеличенно политкорректная, формализованная и стерильная речь (это неплохо, может быть, для говорящего перед камерой политика — но невероятно осложняет управление боевой ситуацией).

3) нежелание принимать даже простейшие решения без приказа вышестоящего начальника (который, как правило, сам старался переадресовать решение на еще более высокий уровень).

В результате преимущества беспилотных авиационных систем оказались сведены на нет. Даже если в перекрестии на экране были отчетливо видны фигурки вооруженных врагов, вся цепь командования оказывалась вовлечена в длительные переговоры с оператором дрона — до тех пор, пока враги не расходились восвояси или самый вышестоящий начальник не отдавал прямой приказ открыть огонь.

Несмотря на это, у "свисткодувов" оставалось достаточно материала, годного в качестве интернет-компромата: насильственную смерть человека сложно обставить так, чтобы она выглядела привлекательно с точки зрения паблик рилейшнз. Понятно было, что видеозапись убийства всегда будет привлекать жадное человеческое внимание — а, насытив его, общественность обязательно начнет поднимать моральные вопросы, чтобы удовлетворить себя по полной программе.

Но это было еще полбеды.

Одновременно у беспилотников выявилась другая серьезная уязвимость.

Любой боевой дрон связан с командным центром по радио. А поскольку среда, где распространяются радиоволны, одна для всех, подключиться к радиосвязи при очень большом желании может кто угодно.

Сначала канал связи беспилотников с командным центром даже не шифровался — и еще в нулевые годы иракские повстанцы научились перехватывать видеосигнал с беспилотника с помощью программы, предназначенной для приема спутниковых передач (такой софт свободно можно было купить в интернете за пару десятков долларов).

Связь принялись шифровать.

И все равно началось самое жуткое, что только можно себе представить. Неизвестные стали подключаться к управлению беспилотниками "MQ-9 "Reaper" и запускать ракеты "Hellfire" по персоналу НАТО в Афганистане. Два или три подобных случая были выданы за талибские теракты. Но один особенно кровавый эпизод утаить не удалось.

Погибло несколько крупных чинов альянса. Был огромный скандал. Пресса, как всегда, искала русский след и глухо упоминала китайскую разведку, но на официальном уровне эти обвинения повторены не были. Не был даже признан перехват управления дроном — в отчетах говорилось только о трагическом случае "friendly fire" 9.


Вскоре стало ясно — за инцидентом не стоят спецслужбы других стран. Просто уверенность американцев, что афганские головорезы не смогут подключиться к закрытому каналу связи, оказалась ошибочной.

Это, конечно, было сложно для героиновых моджахедов в силу их низкой технической подготовки. Но для талантливого китайского или пакистанского хакера такая задача была вполне разрешима, а маковые плантаторы имели достаточно средств, чтобы нанять целую дивизию хакеров, полностью укомплектованную всем необходимым. Взлом любого радиоканала становился просто вопросом времени, и такие события случались все чаще.

Но когда это происходило, например, с системой "F.I.D.L" на бомбардировщике B—1B, контроль могли перехватить чертыхающиеся летчики. В случае беспилотного летательного аппарата такой возможности не было.

В Пентагоне это понимали — а что может наделать вооруженный ракетами "воздух-земля" беспилотник, управление которым попало во вражеские руки, было уже известно.

Военные потребовали от проектировщиков решить сразу обе проблемы — защитить систему от перехвата и разгрузить операторов от кошмара "Wikileaks syndrome". На неформальном уровне смысл задания формулировался несколько шире: снять с военных персональную ответственность и обезопасить Пентагон от медийного эха информационных утечек.

Несмотря на кажущуюся невыполнимость и даже абсурдность такого заказа, решение было найдено. Надо признать, что оно было в высшей степени необычным, остроумным и эффективным.

Пентагон сделал ставку на секретную программу "F.D.O.M.", находившуюся в разработке с середины девяностых годов прошлого века.

Название "Freedom Liberator", под которым стала известна новая боевая система (большинство СМИ и блоггеров называют ее именно так), на самом деле просто забавное тавтологическое сокращение — при желании в нем можно услышать даже некоторый антиамериканский сарказм. Это не официальное имя. Полностью она называется "Free D.O.M. multipurpose airborne unmanned fighting vehicle "Liberator" 10.

9 Огонь по своим.

10 Своб О. Д. А. многоцелевой воздушный беспилотный дрон "Освободитель".

Аббревиатура "Free D.O.M." или "F. D.O.M." расшифровывается как "Free Digital Operational Matrix" 11, и это одно из тех не очень осмысленных, но зато броско звучащих названий, которые так любят пиарщики американского ВПК (часто даже в ущерб здравому смыслу: например, установленную на бомбардировщиках B—1B систему "F.I.D.L." — "Fully Integrated Data Link" — они долгое время пытались назвать "F.I.D.E.L.", заменив "data link" на "data exchange link").

Чтобы обезопасить дрон от перехвата и исключить личную ответственность операторов, решено было доверить принятие всех боевых решений бортовому вычислительному комплексу. В этом и заключалась главная отличительная черта системы "Free D.O.M.".

Было доказано, что при ее боевом применении вероятность появления случайных жертв примерно вдвое ниже, чем при живом операторе, поэтому ее использование было безусловно оправданным с гуманитарной точки зрения. А если гражданские лица все же попадали в число пострадавших, ответственность оказывалась настолько размытой, что ткнуть пальцем в кого-то одного становилось невозможно.

Слово "Free" не имело идеологической нагрузки и означало, что у системы не было принудительного алгоритма работы — он каждый раз свободно выбирался в зависимости от характера входной информации. Дело в том, что "Free D.O.M." была не вычислительной машиной в традиционном смысле, а так называемой "нейронной сетью" — компьютером, устроенным по биологическому шаблону.

Нейронная сеть отличается от обычного компьютера тем, что у нее нет центрального процессора и блока памяти, а сохраняемая в ней информация сосредоточена в связях, как в человеческом мозгу. Кроме того, она работает по несколько другим принципам, чем компьютер. Желающие понять вопрос глубоко могут обратиться к специальной литературе, мы же коснемся его только на самом поверхностном уровне.

Каждый, наверное, сталкивался в интернете с просьбой ввести в специальное окошко комбинацию цифр, состоящих из странных линий и пятнышек. Это делается, чтобы отсечь программы-боты — ни одна из них не в состоянии распознать в этих пятнах и штрихах требуемый код.

Только человек способен увидеть за разноцветными хаотическими закорючками сквозящую в них идею числа — и для этого ему даже не надо быть Платоном, такой тест без труда пройдет десятилетний ребенок. А компьютер может научиться узнавать цифры только в каком-то строго определенном типе пятен — но стоит чуть изменить их форму или цвет, и машина окажется бессильной.

Так вот, нейронные сети системы "F. D.O.M." могли решать подобные задачи практически как человек, и это, конечно, было настоящей революцией. Дело было не в какой-то одной умной программе — эффект достигался свободным динамическим взаимодействием множества отдельных модулей и контуров, точное число которых не было известно даже разработчикам.

Специалист по нейронным сетям сказал бы, что "Free D.O.M." обрабатывала информацию на основе анализа "иерархических инвариантных репрезентаций". На практике это означало, что система различала фигурку человека с АК-47 там, где обычный компьютер увидел бы просто бессмысленный белый шум.

Кроме того, система была автоассоциативной — она могла воспроизводить информационные последовательности на основе неполных данных. Другими словами, чтобы опознать тот же самый АК-47, ей достаточно было увидеть торчащую над плечом повстанца мушку. Она умела узнавать даже целые последовательности действий и строила прогнозы — например, увидев, как повстанец снимает АК-47 с плеча, она делала вывод, что тот 11 Свободная цифровая операционная матрица.

собирается стрелять.

Такая система, конечно, не могла работать без какого-то аналога человеческого опыта.

И этот опыт у нее был, причем весьма обширный. Распределенная память системы хранила информационные слепки всех правильных решений, принятых множеством живых операторов за все время боевого использования управляемых дронов. Поэтому по сути "F.D.O.M." воспроизводила наиболее вероятное в каждом случае действие высокообученных военных профессионалов.

"Матрицей" систему назвали вовсе не в память о знаменитом фильме. "F.D.O.M."

состояла из нескольких параллельных нейронных сетей, каждая из которых как бы дублировала отдельного человека. Решение принималось только в случае консенсуса между независимыми сетями.

Это был, если так можно выразиться, аналог целого зала с живыми, невероятно зоркими и опытными операторами, каждый из которых независимо оценивал имеющуюся информацию и принимал свое решение, и большинство операторов должно было согласиться друг с другом, что беднягу с АК-47 надо отправить на тот свет. Только потом "Freedom Liberator" открывал огонь на поражение.

Именно поэтому удалось так драматически уменьшить число коллатеральных жертв — и одновременно с этим поднять боевую эффективность системы.

Вопрос с "Wikileaks syndrome", таким образом, был решен — поскольку у системы отсутствовал живой оператор, некому было бояться ответственности за ошибку или вырвавшуюся в горячке боя неполиткорректность. Однако на смену одной проблеме тут же пришла другая.

Дело в том, что раньше в случае гражданских жертв можно было предъявить негодующей общественности какой-нибудь разъяснительный документ — например, расшифровку переговоров оператора с его непосредственным командиром. После этого становились понятны причины трагедии. Обыкновенно оставалась и видеозапись, где было видно, что телекамеру на плече журналиста или бревно на спине рабочего действительно можно принять за гранатомет или портативную ракету "земля-воздух". Словом, человеческую ошибку всегда можно было смягчить, показав ее неумышленность.

Новая система управления не давала такой возможности. И, хоть вероятность того, что "Freedom Liberator" откроет стрельбу по человеку с бревном на плече, стала значительно меньше, информационная чернота происходящего оказалась крайне неблагоприятным пиар-фактором. И Пентагон дал инженерам дополнительное задание — сделать работу системы открытой для внешнего наблюдателя, в удобной и наглядной форме демонстрируя, как именно принималось то или иное решение. Причем ясно это должно было быть не только специалисту, но и любому налогоплательщику.

Именно при выполнении этого заказа и проявились во всем блеске возможности системы.

Поскольку "Free D.O.M." воспроизводила механизмы работы человеческого мозга, отчет о ее работе нетрудно было представить в понятной человеку форме. Проблема заключалась в выборе этой формы. И у инженеров Кремниевой долины родилась поистине гениальная мысль.

Они рассуждали примерно так: если система состоит из параллельных нейронных сетей, каждая из которых имитирует отдельного человека, почему бы не представить отчет о ее работе в виде диалога нескольких виртуальных персонажей, каждый из которых объяснял бы общественности свою точку зрения?

Любой из этих персонажей был просто репрезентацией боевого канала обработки информации. Но, затратив совсем немного машинных ресурсов, ничего не стоило придать ему человеческий вид и перевести язык его внутренних кодов в человеческую речь.

Можно было даже оформить весь отчет в виде симпатичного мультика вроде "Симпсонов". Это практически не отражалось на работе системы — по сравнению с боевыми вычислениями, которыми она занималась, такая антропоморфизация была детской игрой.

Нейронной сети, способной имитировать действия боевых пилотов, ничего не стоило заодно смоделировать и ток-шоу.

Проблема "человеческого опыта" была и в этом случае решена просто и элегантно: в систему загрузили архив всех американских телевизионных ток-шоу — то есть всех вообще.


Используя свои базовые алгоритмы, "F.D.O.M." могла выбирать из огромного богатства уже произнесенных реплик, и даже модифицировать их, создавая потрясающий эффект живого человеческого присутствия. На пике нагрузки это отнимало не больше двух процентов общей мощности системы, которая имела запас около десяти процентов.

Теперь "F.D.O.M." выдавала видеоотчет. Выглядел он так: у большого монитора в условном подобии студии сидели несколько виртуальных фигурок простецкого вида (каждый раз система моделировала их заново, чтобы не создавать впечатления, будто у нее внутри обитают некие искусственные существа). Картинка, на которую смотрели фигурки, соответствовала тому, что видели камеры "Либерейтора". При появлении врагов фигурки просыпались и вступали в диалог, напоминающий эмоциональное ток-шоу категории "B".

Вряд ли такая передача выдержала бы конкуренцию на телевидении. Но в смысле public relations смоделированный подобным образом диалог чрезвычайно выгодно отличался от переговоров живых операторов.

Военные обычно говорили коротко и по делу:

— Долбани-ка еще раз вон по тому ублюдку в канаве.

А виртуальные фигурки в той же ситуации изъяснялись так:

— Ужасно, что приходится открывать огонь по живому человеку. Но когда я думаю о наших ребятах, в которых может попасть пущенная им пуля, когда я думаю, что он может прятать в кармане гранату или пистолет, я понимаю — этот трудный, практически невозможный выбор все-таки придется сделать… Хитрость Пентагона заключалась в том, что сгенерированные подобным образом виртуальные отчеты не навязывались общественности — они хранились в военном архиве и имели статус секретной информации. Но если какой-нибудь свисткодув из числа военных решался слить информацию на "Wikileaks" или в другие СМИ, те получали вместо жареного компромата патетическое ток-шоу, где все принимаемые решения были настолько безупречны с нравственной точки зрения, что никакой возможности обвинить в смерти гражданских лиц кого-то, кроме мертвых гражданских лиц, просто не оставалось.

Была еще одна немаловажная деталь. Тридцатимиллиметровая пушка дрона стреляла со скоростью шестьсот выстрелов в минуту. Поскольку в боевых условиях система "F.D.O.M." проводила анализ оперативной обстановки с очень высокой тактовой частотой, ток-шоу в полном объеме пересчитывалось после каждого выстрела (всякий раз с новыми виртуальными персонажами). Эти вычисления занимали у нейронной сети ничтожнейшую долю секунды, но в человеческом масштабе времени такая программа шла около часа.

Результат был шокирующим.

Если, допустим, пушка давала очередь в триста снарядов по какому-нибудь бензовозу или минивэну, то желающему понять случившееся во всей полноте приходилось смотреть триста часов довольно нудного материала, где приблизительные персонажи, смутно похожие на кассиров Волмарта, парковщиков машин, страховых агентов и прочих парней с соседней улицы, раз за разом принимали решение открыть огонь — и всякий раз после такой мучительной эмоциональной борьбы, что любой непредубежденный зритель ясно видел:

иначе было нельзя. А если пушка стреляла минуту, то свисткодувам приходилось вывешивать на ютуб шестьсот часов катарсиса, гуманизма и человечности самой высокой пробы.

Разрешение, правда, было обычно небольшим — все-таки военная система не могла бросаться ресурсами как попало.

Понятно, что вместе с такой эволюцией бортового вычислительного комплекса менялся и сам летательный аппарат, поскольку постоянно расширялся круг задач, который могла решать система.

"Либерейтор" первого поколения был просто утяжеленной версией дрона "MQ- "Reaper", способной брать на борт больше ракет и топлива. Затем было признано нецелесообразным тратить дорогие ракеты, чтобы сжечь стоящую в пустыне палатку и убить привязанного рядом верблюда. На дрон была установлена пушка — сначала двадцати, а затем тридцатимиллиметровая.

Потом к самолету стали подвешивать сбрасываемые контейнеры с грузом:

боеприпасами, медикаментами, продовольствием и едой — система управления могла опознать ситуацию, когда солдатам на земле нужна была помощь.

После того как наземные войска были резко сокращены в числе, а затем и вообще выведены из районов патрулирования дронов, функция доставки груза превратилась из боевой в гуманитарную и, чего уж там таить, пропагандистскую.

Летательный аппарат теперь мог сбросить пару одеял и бутылку виски поселянам, чья маковая плантация была сожжена враждебным феодальным кланом. Он мог доставить груз учебников на местном наречии, напоминая аборигенам, что скоро начнется учебный год и детишкам пора в школу — а в качестве подарка добавить набор шоколадок, пару футбольных мячей и несколько маленьких радиоприемников.

Стоит ли говорить, что утечки информации с каждым годом становились все трогательнее, и самые проницательные наблюдатели уже спорили, как именно финансируется "Wikileaks" — по линии ЦРУ или через бюджет Пентагона.

Большую часть наземных войск США удалось вывести из зоны тлеющих конфликтов не в последнюю очередь потому, что появилась возможность решать проблемы с воздуха в автоматическом режиме. Благодаря системе "Free D.O.M." даже самая маленькая группа инсургентов, решившая собраться где-нибудь на открытой местности с оружием в руках, была обречена. В то же время случаи гибели гражданских лиц из-за ошибочных авиаударов практически сошли на нет.

К этому времени боевой дрон "Liberator IV" (так называлась последняя модификация) представлял собой тяжелый четырехмоторный аппарат, по габаритам близкий к транспортнику C-130 "Геркулес". Он мог находиться в воздухе 15–20 часов, брал на борт уйму гуманитарного груза, двадцать ракет "Hellfire", немыслимое число патронов к тридцатимиллиметровой пушке — и, разумеется, был оснащен зоркими телекамерами, видящими сквозь туман, дымку и ночь.

Цивилизация имела право торжествовать победу. А если у нее возникали сомнения, она всегда могла поглядеться в просчитанное системой "Free D.O.M." зеркало, висящее на "Wikileaks", и убедиться, что она прекрасна как никогда.

Так обстояли дела, когда в Афганистане появился Савелий Скотенков — в новенькой зеленой чалме и с красной от хны бородою.

Перво-наперво хотелось бы опровергнуть расхожее мнение, что Скотенков действительно стал фанатичным приверженцем радикального ислама.

Одно время такое поветрие и в самом деле наблюдалось среди молодых московских профессионалов, работавших в сфере масс-медиа и public relations — но оно носило четко выраженный протестно-карнавальный характер. А Скотенков к тому времени уже был офицером спецслужб. Если он и выдавал себя за мусульманина-ваххабита, это следует рассматривать как профессиональную мимикрию разведчика.

Скотенкова не следует путать с Саидом Бурятским — скорее, это был Штирлиц в зеленой чалме, вовлеченный в современную версию "Большой игры". Его никогда не признавали российским агентом на официальном уровне, потому что это привело бы к крупному дипломатическому сканадалу, особенно на фоне пылких объятий с НАТО. Но еще в те годы, когда он находился в Афганистане, московская желтая пресса именовала его полковником российской внешней разведки (что, впрочем, могло быть просто попыткой найти героя с русской фамилией в негероическое для Отчизны время).

Среди афганских повстанцев Скотенков получил известность как Саул Аль-Эфесби ("Саул из Эфеса" — такое имя связано, скорей всего, с тем, что Скотенков проник в Афганистан по турецкому паспорту).

Словно древний пророк, он ездил по пустыне на белом осле, навьюченном двумя ноутбуками и спутниковым телефоном. Куда бы он ни отправлялся, его сопровождал узбек-телохранитель, выполнявший иногда функции переводчика (к концу своего пребывания в Афганистане Скотенков уже свободно изъяснялся на пушту).

Он появился под Кандагаром в очень тяжелые для инсургентов дни — их моральный дух был практически сломлен. Уже давно никто не рисковал появляться на открытом месте с оружием в руках — небо над Кандагаром и окрестностями постоянно патрулировали не меньше сорока "Либерейторов".

Мало того, за несколько дней до прибытия Скотенкова прямо на городской улице ракетой "Hellfire" был убит местный вор, специализировавшийся по супермаркетам. Он носил под одеждой широкий пояс со множеством кармашков, куда прятал украденное, и система с двухкилометровой высоты приняла его за смертника.

Оказалось, "Freedom Liberator" научился определять по контурам фигуры, что на человеке пояс шахида. Стало ясно — шансов в борьбе против такого врага нет. Самые суеверные из декхан начинали перешептываться, что этих серых птиц послал на самом деле Аллах, чтобы наказать людей, не желающих жить по шариату.

Буквально за несколько дней Скотенков сумел вернуть мятежникам уверенность в себе.

Произошло это легко и головокружительно, словно в волшебном сне. Талибские вожди, которых Скотенков взял с собой в пустыню, и представить не могли, что за сцена предстанет перед их глазами.

Безоружный и одинокий, Скотенков слез со своего осла, взял в руки распылитель с белой краской и принялся чертить на каменистой темно-коричневой почве какие-то слова и знаки.

Он еще не успел закончить, как окрестности потряс оглушительный взрыв — в километре от собравшихся врезался в землю "Freedom Liberator". Потом, с интервалами в десять-пятнадцать минут, рухнуло еще восемь машин, направившихся к месту катастрофы.

Над пустыней поднялись столбы черного праха — горел авиационный керосин, и в его пламени превращался в копоть гуманитарный груз. Рвались снаряды к тридцатимиллиметровой пушке;

полосы дыма покрыли небо причудливыми росчерками, словно во время салюта.

Скотенков въехал на своем осле в Кандагар, как когда-то Иисус в Иерусалим. На следующее утро у него были две юных жены и целая армия бородатых последователей, которые больше не боялись выйти на улицу с "калашниковым" в руках.

Полеты системы "Freedom Liberator" были надолго прекращены.

"Зенитные кодексы Аль-Эфесби" (или "Таблицы Скотенкова", как их еще называют) в настоящее время строго засекречены.

Даже само их существование до недавнего времени не признавалось открыто. Если хотя бы страницу из них, да что там — крохотный отрывок, — находят при обыске у арабского или афганского инсургента, он обречен. Это и неудивительно. Таблицы, во всяком случае их последние версии, до сих пор позволяют эффективно бороться с большинством автономных беспилотных летательных аппаратов, управляемых системой "Free D.O.M." — несмотря на то, что брешей в ее защите становится все меньше и меньше.

Что же это за кодексы? В чем причина их фатального могущества? Был ли их автором один Скотенков, или ему помогли стоявшие за ним спецслужбы?

Ясно одно — составители первых таблиц были знакомы с архитектурой нейронной сети "Free D.O.M.", причем на достаточно глубоком уровне.

Их идея была простой и неожиданной — атаковать не модуль "WAR" — прикрытую многими слоями программной защиты боевую часть системы (где воплощенные в нейронных связях души военных неслышно шептали друг другу: "долбани-ка еще раз вон по тому ублюдку в канаве"), а вспомогательный модуль "PR" — отвечавшую за мультипликационный отчет медийную шарманку (где виртуальные фигурки повторяли городу и миру: "ужасно, что приходится открывать огонь по живому человеку, но когда я думаю о наших ребятах…").

Парадоксальность такого подхода в том, что по сути эти модули никак не были связаны между собой. Любому военному специалисту понятно — система сможет эффективно решать боевые задачи только в том случае, если модуль "PR" не будет создавать помех для модуля "WAR". Именно такой и была архитектура системы.

Модуль "PR" первоначально совсем не влиял на оперативное поведение дрона — и вокруг этого обстоятельства чуть было не разгорелся политический скандал: опираясь на полученную от свисткодувов информацию, журналисты обвинили Пентагон в том, что тот цинично манипулирует общественным мнением, поскольку канал принятия боевых решений вообще никак не зависит от программы, выдающей сентиментально-трогательные диалоги, в ходе которых эти решения как бы принимаются. Однако проектировщики Пентагона резонно отвечали, что именно по такой схеме и работает человеческий мозг.

В чем же тогда был смысл атаки на модуль "PR"?

Никто из проектировщиков просто не предполагал, что медийный блок (или, правильней сказать, контур) может оказаться объектом атаки. Ведь даже его полный отказ никак не отразился бы на боевой эффективности системы. Поэтому никакой защиты для него не предусматривалось.

Однако цель атаки была вовсе не в том, чтобы вывести его из строя.

Любой компьютерный пользователь знает, как это бывает.

Никчемное и совершенно не нужное приложение вдруг загружает процессор до такой степени, что все окна сначала начинают залипать, потом замирают совсем, вентилятор ревет как зимняя вьюга, и после нажатия клавиши "on/off" Стив Джобс или Билл Гейтс с виноватой улыбкой уплывают перегружаться в предвечную тьму: как сказал Владимир Набоков, все несчастные семьи похожи друг на друга.

Модуль "PR" никак не мог повлиять на поведение модуля "WAR" — за исключением одного-единственного способа. Он мог подвесить его, отобрав на себя все ресурсы системы.

Динамика этого события была другой, чем в машинах с центральным процессором. Но результат был тем же самым — девять дымных столбов в пустыне под Кандагаром проиллюстрировали это обстоятельство с исчерпывающей полнотой.

Хоть с самого начала была сделана попытка окружить кодексы Аль-Эфесби завесой непроницаемой тайны, общественность узнала о них после всем известного скандала.

Мы, разумеется, говорим о том случае, когда пожилая учительница обществознания, доживавшая свой век в Крыму, была арестована за посланный в Google запрос "greenspan bernanke jewish (rothschild | federal reserve | builderberg group world government)" 12 и умерла 12 Алан Гринспен и Бен Бернанке — председатели федеральной резервной системы США. Бильдербергская от инфаркта при первом же ватербордировании.

Поднявшийся истерический шум почти заглушил информацию о том, что арестовали старушку не за сам запрос, а из-за его совпадения со строкой из таблиц Скотенкова, о которых именно тогда и стало известно широкой публике. Но, как легко догадаться, после этой трагической случайности внимание интернет-общественности метнулось не туда, где светлее, а туда, где вкуснее.

О таблицах Скотенкова говорили на удивление мало. Зато поползли слухи, что бабушку арестовала "Google Secret Service", и многие бесследные исчезновения людей якобы объясняются тем же самым. Мало того, шептались, что бывают такие запросы в Google, на которые США отвечают немедленным баллистическим ударом по любой точке земного шара. Именно этим якобы и объясняются участившиеся обрушения подмосковных пятиэтажек, а власти-де спускают все на тормозах, как когда-то с подлодкой "Курск".

Все это, конечно, полный абсурд (хотя именно с тех пор московские блоггеры принялись активно стучать друг на друга в никогда не существовавшие "Google Secret Service" и "Яндекс#", для чего, по их мнению, достаточно ввести в окошко поисковика донос, окруженный особой последовательностью символов).

Тем не менее, если вы будете слишком настойчиво искать в интернете информацию о таблицах Скотенкова, на ваш IP-адресок действительно могут заглянуть люди в масках и камуфляже — и от конкретного поисковика это не особенно зависит. Поэтому мало удивительного в том, что, кроме вышеприведенной цитаты, почти ни одного точного отрывка из кодексов не известно. Однако таблицы Скотенкова держало в руках довольно много инсургентов, и, хоть мало кто из них сегодня жив, общее представление о предмете у нас все же есть.

Допросы афганских талибов из окружения Саула Аль-Эфесби показали, что, кроме ноутбуков и спутникового телефона, которыми он пользовался для связи с неизвестным центром, он постоянно возил с собой общую тетрадь в клеенчатой обложке. Именно эта тетрадь первоначально и содержала пресловутые кодексы, причем в рукописной форме (видимо, Скотенков опасался хранить ключевую информацию в электронном виде, так она могла оказаться недоступной при длительном отсутствии электроэнергии).

Принцип действия кодексов, как мы уже сказали, был прост — атаковать модуль "PR".

С этой целью виртуальной команде простых американцев, комментирующих происходящее на оперативном мониторе, подбрасывались для обсуждения темы, совершенно не связанные с выполняемой боевой задачей, но способные, как впоследствии сформулировал один из экспертов Пентагона, "вызвать у среднестатистического телезрителя возмущение, отвращение и гневное желание дать достойную отповедь".

После этого модуль "PR" начинал тщательно просеивать архив всех американских телепередач в поисках подходящих ответов, открывая несколько одновременно идущих высокоприоритетных процессов по запросу каждой из параллельных нейронных сетей.

Если подходящий ответ не удавалось обнаружить в связях системы (а именно такие темы и старались подбирать авторы кодексов), то поиск повторялся с чуть измененными параметрами снова и снова. Это настолько резко повышало нагрузку на систему, что "Freedom Liberator" терял управление и падал.

Атака на дрон могла иметь несколько форм.

Сперва она заключалась в том, что Скотенков крупными буквами писал на земле две-три строки машинного кода, перемежающихся различными запросами в Google. Это были самые лаконичные строфы зенитных кодексов, поскольку информация вводилась в систему "Free D.O.M." напрямую, как бы внутривенно.

Инсургент мог выбежать из укрытия, нанести на землю требуемые знаки и снова исчезнуть — еще до того, как "Freedom Liberator" успевал приблизиться к нему на дистанцию выстрела из 30-мм пушки. А как только надпись оказывалась в объективах дрона, группа — клуб влиятельных политиков и финансистов.

летательный аппарат совершал несколько мучительных рывков в небе и падал.

Что касается этих первоначальных вариантов таблиц, то сам Скотенков мог в лучшем случае быть лишь одним из их авторов, потому что познаний программиста у него не было.

Затем, когда систему защитили от прямого воздействия программного языка, а запросы в Google по резервному каналу были запрещены, код исчез. Его заменили длинные сентенции на английском, часто не вполне грамотные, но, как ни странно, ничуть не менее эффективные в боевом смысле. И вот эти квазипоэтические отрывки (инсургенты называли их сурами), по всей видимости, были сочинены Аль-Эфесби прямо в полевых условиях, и уже без участия третьих лиц.

Именно эта часть кодексов и считается самой опасной, потому что окончательной защиты от нее не придумано до сих пор. Авторство Скотенкова представляется практически несомненным — это, по сути, приближение к тому самому "сущностному" языку, о котором он когда-то рассказывал студентам дипакадемии.

Вот воспоминания одного из свидетелей типичной противовоздушной операции Аль-Эфесби — молодого катарского инвестора (склонного, как можно судить по отрывку, к довольно рискованным инвестициям):

"Мы вышли около полудня. По строгому приказу Саула Аль-Эфесби никто не взял с собой оружия. Наш отряд был замаскирован под мирный караван с героином, идущий на север — такие проходят здесь по нескольку раз каждый день, и мы не привлекали внимания.

Пластиковые мешки с порошком, навьюченные на наших ослов и верблюдов, были хорошо видны сверху — это, как объяснили братья, давало практически полную гарантию, что стальные птицы не причинят нам вреда.

Когда мы оказались на открытом и возвышенном месте, Аль-Эфесби приказал разбить палатку. Как только это было выполнено, мы собрались внутри круглого тента, словно спасаясь от полуденного зноя.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.