авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |

«ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК ИСТОРИЯ ИДЕЙ В РОССИИ: ИССЛЕДОВАНИЯ И МАТЕРИАЛЫ St. Petersburg Center for the History of Ideas ...»

-- [ Страница 2 ] --

1-5. СПб., 1822-1836. В 1 томе этого перевода И.Г. Бутовский поместил свое рассуждение «Сравне ние крестовых походов среднего века с священною бранью текущего столетия».

Ертов пишет в предисловии к своей книге: «Сии походы, почти непрерывно продолжав шиеся около двух столетий, большей частию известны уже русским читателям по переводу г.

Бутовским Истории Крестовых походов Мишо, жаль только, что последние книги сей исто рии с 1822 года остались непереведенными или неизданными. При сочинении мною Всеоб щей истории, я занял большую часть сведений для Истории крестовых походов из сего, пере веденного на русский язык творения;

остальное почерпнул из других источников;

и, пояснив все обстоятельства, предшествующия и последующия, Историями тех Государств, которые в то время существовали и имели участи с той, или, другой стороны, в Крестной брани, доста вил читателям ясное понятие о причинах и следствиях сего необыкновенного происшествия.

Но как Всеобщая История по многосложности и огромности своей, не могла обратить на себя в наше время должного внимания Русских читателей, История же крестовых походов г. Ми шо наполнена такими подробностями, из коих одне для обыкновенных читателей, не зани мающимися постоянно науками, нелюбопытны;

а другия и вовсе не относятся к настоящему предмету...» (История крестовых походов для освобождения Иерусалима и святой Земли из рук неверных. Выбранная из Всеобщей истории И. Ертова. СПб., 1835. С. V-VI). И далее:

«Сведующие читатели заметят, что мое сокращение "Истории крестовых походов", особливо первая глава и почти вся первая часть, извлечена из перевода г. Бутовского. Такое присвое ние чужого труда, несмотря на все сокращения, изменения и дополнения, давшия совершен но иной вид целому творению, может почесться непозволенным. И хотя немного стоило бы мне труда сделать другой перевод занятым из VII Мишо происшествиям, или переменить слог в Русском переводе, отбросив некоторыя славянские выражения, и таким образом уст ранить себя т всякаго нарекания, ноя лучше соглашусь признаться в займе, нежели уклонять ся от онаго какими бы то ни было изворотами» (Там же. С. VIII).

Ертов И.Д. О существе Всеобщей истории и Критики // Мелкие сочинения... С. 18-19.

Там же. С. 21-22.

Там же. С. 25-26.

Расположение для второго издания Всеобщей истории И. Ертова под следующим названи ем Всеобщая история государств народов древних и средних времен, от начальнаго образо 42 Т.В. Артемьева вания гражданских обществ и царств до 16 столетия // Соч. И. Ертова. Издание второе. СПб., 1835. С. 5.

Там же. С. 6.

Ертов И.Д. Всеобщая история о разрушении западной и ослаблении Восточной Римской империи, о переселении народов и образовании новых государств в Европе, Азии и Африке до основания государства Российскаго. Ч. 1. СПб., 1830. С. XI-XII.

Ертов И.Д. О существе Всеобщей истории и Критики. С. 27.

Там же. С. 27.

Там же. С. 35.

Там же. С. 36.

Продолжение Всеобщей истории древних просвещенных народов от летоисчисления хри стианскаго до разрушения на Западе Римской империи. СПб., 1826. Ч. 1. С. III.

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В Х т. Т. 8. М., 1952.

См.: Беленький И.Л. Образ историка в русской культуре ХIХ-ХХ вв. (предварительные со ображения) // conference.rsuh.ru/bele_rem.htm# Погодин М.П. Исторические афоризмы. М., 1836. С. 11.

ЖИТИЕ РАБА БОЖИЯГО ИВАНА ДАВИДОВА СЫНА ЕРТОВА САМИМ ИМ ПИСАННОЕ Переписано с рукописи и дополнено в 1837 годе Предуведомление (писано в 1826 годе) Л юбезные дети! По слабости моего здоровья, я не надеюсь прожить до того времени, когда вы будете в совершенном возрасте;

не на деюсь подать вам тех наставлений, какие приобрел я в жизни опытностию и размышлением. С прискорбием оставляя вас в мире между людьми, большею частию несправедливыми, и, будучи уверен, что и вы сами, без опытности и наставления не можете ручаться за верность ваших правил;

и потому желая сберечь вас в тех случаях жизни вашей, с которых одна минута решительности влечет за собою на многие годы сча стливыя или несчастныя последствия, открываю перед вами жизнь мою, в которой найдете вы примеры и полезные советы во всех затруднительных ваших положениях.

Но прежде, нежели приступлю к описанию жизни моей, обращаюсь к всемогущему Богу, прошу и молю его, да примет он вас в отческое покро вительство свое;

а вы, любезные дети, с детскою любовию и совершенною доверенностию полагайтесь на его правосудие, и сами, сколько возможно, © Т.В. Артемьева, 2004;

публикация и комментарии.

44 И.Д. Ертов старайтесь быть справедливыми. Сие правило не доставит вам в жизни блестящих успехов, которые легко приобретаются, скоро и пропадают;

но зато вы будете иметь под покровительством самого Бога, прочную и спокойную жизнь;

и наконец, сами уверитесь, что ограничивая желания свои, счастливые можно прожить с ясною душой в посредственном состоянии и, так сказать, управлять собою, нежели быть игрушкою и не верного случая.

Сие предуведомление написано, когда я готовил для детей мою руко пись;

но теперь, по переменившимся обстоятельствам, оставляя ее скры тою на пятьдесят лет после моей смерти, когда ни жены, ни детей моих, ни всех современников не будет уже на свете, предоставляю читать будущим поколениям, которым она так же будет полезна, как и моим детям. Кто за хочет подражать мне в жизни, тот не погибнет на свете.

24 октября 1837 года.

ГЛАВА ПЕРВАЯ Родословие Из хранящейся в Петрозаводском Архиве второй просьбы прадеда мое го видно, что он, чрез несколько лет после стрелецких мятежей, вышел с братьями своими около 1690 года из-за шведской границы, и поселился на берегу Онежского озера поблизости Петрозаводска.

В просьбах он называет себя карельским выходцем;

но судя по тому, что ни дети, ни внучата его;

расплодившиеся особою деревнею на отве денной от правительства земле, не знали карельского языка, и несмотря на то, что живучи между карелами, говорят и по сие время русским языком, надобно думать, что прадед мой был русской, но по каким-либо обстоя тельствам назвавшийся выходцем из-за границы.

Сын его, а мой дядя, имел трех сыновей, старшего Давида, среднего Аристарха и младшего Никифора, из коих последний был отдан в рекруты и приписан к петровским заводам;

Аристарх оставался при дяде в деревне, а отец мой с малолетства был послан в Нарву для приискания у тамошних купцов какой-либо должности. Я не могу рассказать всех подробностей жизни отца моего, потому, что он умер, оставя меня в малолетстве на две надцатом годе от рождения. Знаю только, что он служил сначала работни ком, выучился самоучкою грамоте, приезжал иногда в деревню, женился там, прижил с первою женою сына Козьму, овдовел, торговал, нажил не большой капитал;

потом в 1768 годе записался в С[анкт]-Петербургское купечество;

женился в Петербурге на второй жене, моей матери, взяв си И.Д. Ертов ротку из купеческого дома;

купил на Петербургской стороне на берегу Ма лой Невки дом у горного чиновника Шлаттера;

построил на дворе сего до ма салотопный и свечной завод;

торговал на бирже для заморского отпуска салом, свечми, льном;

имел мореходные суда и при них несколько душ дворовых крепостных людей;

и в то время, когда я родился, около полови ны января 1777 года, был купцом второй гильдии и имел наличного капи тала в разных заведениях и товарах тысяч на сто рублей, что по нынешне му возвышению цен на вещи, составляет капитал довольно значительный.

От второй жены, а моей матери, осталось в живых четверо детей: стар ший сын Михаил, две дочери Марья и Катерина, и я, из всех младший.

Мать моя, и все родственники, которых я запомню, говорили об отце моем, что он был тихого, скромного нрава;

имел доброе сердце, помогал бедным родственникам;

одних вывел в люди, в том числе родившегося от брата Никифора племянника своего Павла, дослужившегося по горной час ти до штаб-офицерского чина;

других наделял приданым и выдавал в за мужество, и я ни от кого не слыхал, чтобы кто-нибудь на него пожаловал ся;

но все, даже со слезами, вспоминали о добродушии его. К несчастию сие добродушие, без строгих правил справедливости, послужило во вред отцу моему, расстроило состояние и сократило жизнь его.

Будучи по бирже известным купцом, он познакомился по связям торго вым со многими иногородними купцами. В числе сих знакомых некоторые были старообрядцы, а как суеверы, по слепой уверенности к своим мнени ям, обыкновенно стараются и другим внушать свои правила, то отец мой, поверя сим внушениям, пристал к их секте, называемой феодосиевскою из числа безпоповских2.

Вслед за ним, поручился по одном придворном поставщике из той же секты, московском купце Морсове. Вскоре после того возгорелась в Евро пе война, по отложению от Англии североамериканских областей, от чего заморские товары здесь вздорожали, а особливо сахар и кофей. Морсов, будучи поставщиком ко двору сих потребностей, понес большие убытки;

а придворная контора, для обеспечения себя в случае покупки насчет по ставщика припасов, остановила выдачу денег.

Морсов не желая вовсе разориться, прижал свой капитал, объявил себя несостоятельным, а отец мой принужден был заплатить за него по поручи тельству иностранным купцам около двадцати тысяч рублей. Потеря сего капитала, вместе с подрывом доверия, столько были чувствительны для добродушного отца моего, что он впал в задумчивость, которая усугуби лась еще неблагодарностию, управляющего делами родственника.

46 И.Д. Ертов Сей родственник, Тихон Иванович Ертов, происшедший от братьев прадеда моего, взят был из деревни отцом моим в мальчики, выкупился из рекрутской очереди и прилежностию своею дослужился до главного приказчика, я не знаю всех подробностей его неблагодарного поступка, но сколько слышал от моей матери, он достал на бирже анбар на свое имя;

перевез в оный товар из анбара отца моего, может быть и с его согласия;

купил себе дом недалеко от нашего, и таким образом устроил дела свои на капитале отца моего, выехал из нашего дому и, пользуясь знакомством и доверием, начал торговать на свое имя.

От сих неприятностей приключился отцу моему удар паралический. У него отнялись одна рука и нога, и хотя уцелели язык и память, то все уже сделался он неспособным к поддержанию заведенной им торговли. После дующие приказчики, так же частию отца моего обокрали.

Больший сын от первой жены Козьма, хотя мог бы по летам своим под держать дом наш;

но он по слабости характера своего, или по наговорам моей матери, имеющей более горячности к своим детям, или по другим причинам, был удален от дел;

а потом и вовсе отдален от общего капитала с неполным выделом. Другой сын, мой старший брат Михаил, хотя был не совершеннолетний, моложе 16 лет;

по пред последними годами жизни отца моего вступил в управление расстроенными уже делами, и даже мне, деся тилетнему, поручено было отпускать из завода к брату в лавку деньги. Но брат мой был испорчен заводскими людьми, любил кататься на лихих из возчиках;

завел своих бегунов, ловил в западни канареек, нрзб. жаво ронков, соловьев, и даже познакомился с актрисами. Все сии занятия ис тощили только остающийся в обороте небольшой капитал. Наконец, отец мой умер в октябре 1788 года, оставя мать мою и четверых детей, старше го, женатого уже брата Михаила 18, сестру Марью 16, Катерину 13 и меня на 12 годе. Капитал по смерти его остался в доме с заводом и заведениями в трех мореходных судах, в приданом для дочерей и в небольшом количе стве товара в лавке, всего по тогдашним ценам тысяч на двадцать рублей.

ГЛАВА ВТОРАЯ Мое рождение и жизнь до девятнадцати лет Я родился около половины января 1777 года, в котором осенью было в Петербурге большое наводнение. Мы жили тогда в доме своем еще на Пе тербургской стороне. Отец и мать мои вошли уже в старообрядческую сек ту, почему и я был крещен по их обряду. На втором годе жизни моей се мейство наше переехало на Васильевский остров в купленный дом на И.Д. Ертов Среднем проспекте между 9 и 10 линиями. Нянька моя, мать двоюродного брата Павла, говаривала обо мне, что я, будучи еще ребенком, был очень молчалив, и даже часто руками закрывал ей рот, когда она что говорила.

Также по сгибам на ладонях предсказывала, что я буду недолговечен, од нако же женат на двух женах.

Тихой, молчаливой и уединенный нрав замечен был во мне с самого младенчества, так же и склонность к размышлению открылась во мне в ранних летах. Будучи воспитан в страхе Божием и обучен кое-как русской грамоте по Часовнику3 и Псалтири4, я помню, кажется, при смерти дяди моего, когда мне было не более 7 или 8 лет от рождения, я начал уже раз мышлять о вечности, и не мог понять, каким образом люди на том свете будут жить без пищи и питья, и как можно жить бесконечно. В сих же ле тах открылась во мне склонность к справедливости. Я всегда думал, что надобно говорить правду, и никогда не мог солгать, не оробевши или не закрасневшись.

Не знаю, какие мог бы я показать успехи в науках, есть ли бы обучался им;

но в нашем доме о науках не имели никакого понятия, и весь круг то гдашних познаний моих состоял во множестве народных сказок, до слуша ния коих я был чрезвычайный охотник и в нескольких романах, как то об английском милорде Георге, о Франце Венециане5 и тому подобных.

Будучи десяти лет, я ходил уже с братом в лавку свою на биржи, и был заохочен им так же кататься на лихих извозчиках и не говорить дома о мо товстве нашем. Имея в то время и мореходныя суда, я часто с братом ка тался на своих ботах6, причем нередко при сильном ветре под парусом, подвергались безрассудной опасности, быть опрокинутыми, так же лазил на мачты, зная почти все названия судовому вооружению;

и по сей, можно сказать, привычке, я любил впоследствии с удовольствием читать морския путешествия. Впрочем, я говорю о сем по тому только случаю, чтобы по казать, до какой степени может простираться детская безрассудность, ко гда бессмысленные люди подзадорят ребенка на что-нибудь.

Я сказал, что десяти лет ходил уже в лавку на биржу. Чрез пять лавок от нашей находилась лавка упомянутого родственника Т.И. Ертова. У него был при лавке мальчик на 13, а я был на 11 годе. Однажды летом несколь ко галиотов7 его стояли против нашей лавки у пристани. Выгружали из них привезенные из Кронштадта с кораблем заморские товары. Меня и упомя нутого мальчика, не помню кто подзадорил взлезть на мачту. Галиот про тив нашей лавки стоял без подборки, то есть, без поперечных реев, кото рые опускались с парусами на низ и потому влезть до флюгера было очень трудно, ибо от пня до яблока8 и выше не было никаких снастей, кроме 48 И.Д. Ертов двух, одной продетой в яблоке, а другой, прикрепленной несколько выше.

Желая превзойти в смелости и искусстве совместника моего, я влез до са мого флюгера и, повернув его рукою, восхищался преимуществом моим над сверстником, который влез только на пень, а выше не мог подняться.

Не знаю, как меня бог спас, что у меня на такой вышине около десяти саженей не замерло сердце и я не оборвался! Но после того, я никогда не осмеливался уже выше морса, или пня, лазить на мачты, но и тут замирало сердце.

Когда умер отец мой, я остался на 12 годе. Капитал наш, от содержания семейства и безрасчетного распоряжения, ежегодно уменьшался. Мать моя, не имея в виду для меня своего дела, отдала для науки к торговым де лам тому же родственнику Т.И. Ертову на 4 года, с жалованием на всем нашем содержании по 50 рублев в год с тем, чтобы жить мне у себя в доме и ходить к должности с 1 января 1789 года.

У хозяина был приказчиком по лавке на бирже пожилой человек, без грамотный и неженатый из той же старообрядческой секты. Меня отдали к нему в управление для письменных дел по лавке. Он скоро полюбил меня за мою скромность и прилежность к делу. Хозяин так же занимал меня по вечерам в зимнее время письменными делами по его конторе, и особенно поручал мне, под своим надзором, вести книги по лавочному отчету;

а в воскресение и праздничные дни, имея свою моленную и занимая в ней должность настоятеля, а приказчик кадильщик, меня ставил на клирос, петь и читать. Чрез год и хозяин и приказчик удивились, что я, будучи еще 13 лет, вел книги так верно и исправно, как не бывало и у пожилых приказчиков, прежде меня служивших, и за такую исправность хозяин подарил мне при годовом счете сукна на кафтан, а приказчик деньгами 15 рублей. Я был очень доволен своими наградами, составляющими более полугодичного жалования.

На другой год хозяин, кроме лавочной должности, поручил мне управ ление судов по бирже, то есть предъявлять в таможню паспорт на привозе заморских товаров, смотреть за выгрузкою из судов товара и употреблять из вестные средства, чтобы суда не теряли времени за медленною выгрузкою.

В то время хозяин имел до 38 галиотов, которые в продолжении лета почти беспрестанно один за другим приставали с грузами к пристани, и по тому должность сия была довольно занимательна. Почти всякое утро в часов надобно было приходить на биржу для распоряжения из судов вы грузки. Сверх того, по понедельникам и четвергам с биржи и из конторы иностранных домов фрахтовые за провоз товаров деньги.

Осень того же 1790 года хозяин открыл для зимней продажи недалеко от биржи в доме гг. Яковлевых, свечную лавку и посадил меня на свой уже отчет, придав мне в помощь по сей лавке в корпусной стене, торговыми И.Д. Ертов снастями и рогожами молодой человек, двумя годами постарше меня, Иван Петрович Быков.

Он был Мезенской9 уроженец, Архангельской губернии, сын биржевого анбарного артельщика. Он так же, как и я, ничему не обучался, кроме рус ской грамоты, но не знаю, по какому счастливому случаю, знал науки, особливо словесность, и имел довольно порядочную библиотеку. Я позна комился с ним по соседству, прашивал у него почитать романов, но он от крыл мне, что у него много есть и таких книг, которые гораздо лучше ро манов. Не помню, какою книгою он возбудил во мне охоту к наукам;

давал мне читать «Персидские письма» Монтескье, «Естественную историю для детей» Раффера10 а вслед за тем путешествия академиков по России;

есте ственнонаучную историю графа Бюффона11 и выходящие в то время жур налы из здешних новых ежемесячныя сочинения Академии12, а из москов ских Исторический вестник и Московский журнал13 г. Карамзина. С сего вре мени я познакомился с сочинениями Карамзина и очень полюбил его. Так же читал почти всех русских известных стихотворцев: Ломоносова, Сумарокова, Хераскова, Державина и помещаемые в то время в академических ежемесяч ных сочинениях длинные оды гг. Николаева, Завалишина и прочих.

Между тем, мать моя, выдав большую сестру мою в замужество, и про дав дом наш за бесценок, решилась разделить оставшийся небольшой ка питал, к чему более всего принуждал и тесть моего брата, купец Баранов ский, человек примерной скупости и корыстолюбия. Закон и благоразумие требовали оставить раздел до совершеннолетия моего, ибо мне было тогда 16 лет от рождения;

при том меньшая сестра оставалась еще в девичестве.

Но мать моя, хотя считалась женщиною справедливою и даже строгою, по грешила в сем деле против меня, допустив большего любимого сына рас точить немаловажную часть имения и женив его на общий капитал, ос тальной разделила по равной части, взяв наперед себе и меньшей дочери на свадьбу, кроме приданого, до двух тысяч рублей. Мне досталось два старые га лиота и кое-какого имения всего не более, как на две тысячи рублей.

После раздела брат немедленно переехал к тестю, а мать и сестра оста лись на моем содержании. Но брат, не прожив у тестя и одного месяца, снова переехал к матери, только с другим уже расчетом. Хотя он жил в од ной квартире с нами, но не участвовал в общих издержках на содержание.

Я помню, как он с своим ломтем хлеба, или куском сахару, садился с же ною к общему столу;

содержание же матери, сестры, работницы и прием гостей или родственников оставались на моем счете. К счастию, что сестру скоро, в той же зиме выдали замуж, и тогда брату выгоднее было вести общее содержание, потому, что я был один, а он с женою;

мать же и родст 50 И.Д. Ертов во были общие. Впрочем и при сем случае, по равнодушию моему к день гам, расчет был очень неверен.

Другое обстоятельство так же неблагоприятствующее к наживе капита ла было то, что я, пристрастившись к наукам, не мог уже заниматься хо зяйскими делами с такою прилежностию, как бывало прежде. Бескорыстие же мое и склонность к справедливости были причиною, что я по лавке на моем отчете не только ничего не наживал себе по примеру других соседей, но даже приложил своего капитала до пятисот рублей.

Здесь нужно пояснить, какие обманы употребляются к наживе, и какие причины произвели потерю моего капитала. Когда отец мой имел свечной завод, отпускал из оного в лавку свечи в ящиках или коробках с верными метами или с означением веса, сколько дерево тянет;

приказчики же в лав ках стирали с мет фунта по два или по три;

так же при отпусках за море посредством дрягилей на важне14, а в лавках для здешних жителей, мало весными гирями и другими разными плутнями, старались покупателей об вешивать и таким образом в биржевых лавках, при больших отпусках, на живать в каждый год тысячи по три рублей и боле;

даже в тех лавках, где я сидел на своем отчете, можно было наживать такими же плутнями рублей по тысяче. Сначала и я принялся было за сей промысел, хотя не с такою жадностию, как прочие;

но не имея ловкости, нужной для таких плутней;

а при том, по образу моих мыслей, считая такой промысел низким для себя, его оставил. Хозяин же мой, не следуя правилам отца моего, коль скоро за вел свой завод, то с первого же года приказал недописывать на деревах по два и по три фунта, дабы сии выгоды, которыми у отца моего он пользо вался, оставались в пользу свечи завода. Следовательно, отпуская в разно веску, я нес убытку от каждого ящика по три фунта. Сия нрзб., отпуск в долги и передержки на домашнее содержание с братом, составили на меня в 1794 годе начету до полуторых тысяч рублей. Хозяин, не принимая на свой счет ни долгов, ни провесов, потребовал от меня за все наличных де нег, по неимению коих, я дал по простодушию своему векселя сроком на три и на шесть месяцев. Хозяин немедленно передал сии векселя за свои долги в другие руки, а при наступлении сроков мать моя принуждена была продать последнее белье свое и занять у родственников остальную сумму, чтобы оба векселя в срок выкупить. При всем том, Тихон Иванович, а бо лее жена его, не постыдились говорить, что и я частию обокрал его и спо собствовал к расстройству его торговых дел!

Отставши от хозяина на 18 годе, я занимался с братом на бирже своими судовыми промыслами, имея уже полную волю, особливо зимою, упраж няться в науках. В сие время я короче познакомился с теми родственника И.Д. Ертов ми, у которых были библиотеки;

особливо с профессором академии наук Алексеем Протасьевичем Протасовым, который был в родстве двоюрод ному брату моему Павлу. Сей почтенный муж издавал в то время от Ака демии «Новыя ежемесячныя сочинения». Я ходил к нему за книгами и для наставлений, и нередко просиживал у него часа по три. Жаль только, что я в те времена читал книги без разбора и без отношения их к какой-либо одной науке, а потому и не мог воспользоваться в полной мере его наставлениями.

Другой родственник мой, купец Иван Тимофеевич Пасков, имевший так же довольно порядочную библиотеку, был прилеплен всего мыслию к священным книгам и бросив торговлю, занимался только чтением и дис путами с священниками, монахами и со всеми теми, кто приходил к нему для слушания его наставлений. А как я был крещен старообрядцами, то сие обстоятельство подавало повод к продолжительным с ним разговорам о вере и священных книгах, которыми я от него немало пользовался. В сие время я так много читал книг, что от перемены деятельной жизни на сидя чую, кровь во мне столько испортилась, что я целый год страдал вередами, и после того почти на всем теле, на руках и на ногах остались знаки, как бы оспинки, на тех местах, где они сидели.

Знакомство мое с И.П. Быковым продолжалось постоянно и непрерыв но тем более, что и он так же занимался судовыми промыслами;

а потому мы и по самой торговле всякий день бывали на бирже вместе.

Говоря о бирже, кстати упомянуть здесь, что в России нет другого пор та, к которому прибывало бы столько иностранных кораблей, и стекалось бы на биржу такое множество людей из разных наций. Одесса, Рига и Ар хангельск не могут сравниться с Петербургом. В них не бывает такого раз нообразия в кораблях и людях, как в Петербурге и Кронштадте;

чему при чиною можно полагать великое количество и разнообразие в товарах, дос тавляемых в Петербург водою почти из всех великороссийских губерний для отдачи их в иностранныя земли. Приходят сюда корабли всех европей ских и североамериканских конструкций, величиною от 20 до 800 ластов15;

а особенно казались мне отличные всех приходившие иногда в Кронштадт за мачтовыми деревьями голландские восточно-индийские галиоты, с ши рокими лбами и узкими, высокими кормами, величиною не менее военных линейных кораблей. Сколь велико разнообразие в кораблях, а не менее то го и в людях. Во время собрания толпятся на бирже англичане, немцы, французы, испанцы, португальцы, италианцы, датчане, шведы, американ цы, и частию татары, бухарцы, евреи и русские из всех торгующих с Пе тербургом губерний. Из всех сих народов англичане в мое время господ ствовали на бирже. Немцы разных городов и голландцы производили тор 52 И.Д. Ертов говлю так же довольно значительную. Домашний образ жизни вообще всех торговых иностранных домов того времени был достоин подражания, особливо чистота и опрятность делали большую противуположность с не которыми господскими домами, в которых передние и закоптелые кухни набиты, так сказать, неопрятною дворнею.

ГЛАВА ТРЕТИЯ Перемена жизни от действия страстей от 1796 до 1800 года Теперь приступая к объявлению того случая, который, по самому мало важному обстоятельству, решил судьбу на всю жизнь мою. Не помню, от конца ли 1795 или в начале 1796 года на святках была у брата моего Павла вечеринка. В числе гостей была дочь сенатского обер-секретаря Железно ва, Катерина Ивановна, умная, прекрасная девица, лет двадцати пяти. Я не могу сказать о себе, чтобы я был красавец, но лицо мое даже и теперь, ис сохшее, имеет в себе некоторые приятности, особливо огненные, или как говорила тетка Катерины Ивановны, масленные глаза мои были привлека тельны;

при этом скромность, небольшая задумчивость, происходящая от меланхолического сложения, отличали меня в собрании. Не знаю почему раза два глаза мои встречались с глазами К.И. На вечеринке была музыка, играли в фанты, пели подблюдные16 песни, танцевали. В последнем заня тии я не участвовал, ибо не умет танцевать и одевался тогда еще по-русски.

Наконец, К.И. спросила меня: «Что вы не танцуете?» Я ответил: «Не умею». Она возразила: «Нельзя статься, чтобы вы не умели». Разговор тем и кончился. Ночью все гости разошлись и разъехались: я так же. Но оста ток ночи не мог провести спокойно. Сильное волнение мыслей произвело даже боль в голове моей. Я почувствовал, что К.И., вероятно без намере ния одною ласковостию, бросила первую искру любви в мое сердце. Не объясняя всех мыслей и чувств раскаянного воображения моего, скажу только, что с сего времени я стал задумчив, печален, мечтал о взаимной любви и с прискорбием видел в разности состояний непреодолимое пре пятствие. Родственники заметили во мне перемену и отнесли ее к беспре станному упражнению моему в науках: уговаривали меня бросит книги, представляя всю опасность будущего положения моего;

но я вместо того, чтобы последовать их советам, решился бросить торговые дела и искать себе счастия в науках.

К такой отважной решительности побуждали меня две причины: первая любовь так сильно распалила воображение мое, что я перечитывая первые части «Естественной истории» графа Бюффона, понимал их совсем не в И.Д. Ертов том виде, как бывало прежде, и заметил в умозрениях его несправедли вость. Вслед затем 20 апреля 1796 года, в светлое Христово воскресенье, пришла в голову первая мысль о движении планет, посредством солнечно го обращения;

а на другой день, вследствие сего обращения, мысль о про исхождении материалов земных. Столь важным открытием я надеялся, по незнанию света, открыть себе путь к счастию.

Другая причина, побуждавшая меня переменить род жизни состояла в том, что я находил себя вовсе неспособным к торговым делам, в которых, по заведенному обычаю, надобно иногда уверять, или просто лгать, и быть бесстыдным до высочайшей степени;

но я не мог солгать, не изменившись в лице, и к бесстыдству и вовсе был не сроден. Бывало на бирже, когда англичанин или немец спросит про груз судно, и когда у меня есть порож нее, я отвечаю, где оно стоит и уверяю, что, например, к утру может под тянуться к той пристани, куда надобно. Между тем, в продолжение разго вора подходит другой судохозяин, у которого совсем нет порожнего судна, но в надежде притянуть его из всех или выгрузить, говорит, что у него есть готовое судно и даже стоит у той пристани, где надобно, а когда сия ложь не отвращает иностранца от заключения условия со мною, тогда совмест ник присовокупляет, что у него судно новое, отличное в ходу против ветра;

а мое судно старое, неходкое и стоит еще за вехами. Такая ложь, сказанная в глазах моих со всевозможным бесстыдством, уверяет иностранца. Он от казывает мне в грузе на готовое судно, и берет у того, у кого оное действи тельно стоит за вехами, или еще не выгружено.

Такие примеры случались очень часто, и бывало мои суда по месяцу стояли без груза, а у других находились в беспрестанной работе, и прино сили хорошую прибыль. Из сего я предвидел, что оставшись при торговых делах, с простодушием и застенчивостию своею, мог бы все потерять;

от крытия же мои в науках, обещали воображению моему золотые горы;

и по тому, хотя все лето того 1796 года ходил на биржу, но в мыслях положил твердое намерение бросить торговлю.

Между тем, желая доказать причину движения планет математически, я весь год занимался вычислениями. Вычисления сии были чрезвычайно трудны в моем положении. Незнавши никаких математических правил, с помощью одной просто арифметики, я принялся за вычисление всех путей планетарных, и хотел найти в движении и времени их, относительно к об ращению солнца, такие же сравнительные законы, какие открыты Кепле ром и Ньютоном между планетами. В сих выкладных умножения доходили до 40 и 50 чисел, а деления на 15 и на 20 чисел. При том, многия правил, подобно Евклиду и Архимеду, принужден был сам выдумывать. Сии заня 54 И.Д. Ертов тия послужили мне впоследствии времени в пользу по должности бухгал терской, и я нередко с своими правилами делал коммерческие вычисления и скорее и короче. При том, что редкие бухгалтеры делают, поверял умом верность вычислений.

Другое дело озабочивало меня в сем годе: перемена веры. Я сказал, что по рождении был крещен старообрядцем, то есть без миропомазания. За блуждения их, особливо пустыя придирки в исправлении древних перево дов священных книг, я видел очень ясно. Не могу сказать, чтобы я в бук вальном смысле признавал и верил всему учению Грекороссийской церкви;

но как оная от основания своего идет по прямой линии, то и считаю обя занностию следовать ее учению, не оставляя на совести, или без внимания такого дела, которое одно сообщает нас с богом. Для сего подал я высоко преосвященному митрополиту Гавриилу просьбу о приобщении меня к Грекороссийской церкви. Повеление от него сошло к отцу Василию Дан кову, священнику церкви Благовещения и члену Российской Академии.

Сначала он хотел совершить на мне одно миропомазание и приобщить свя тых таинств, но после передумал, снова окрестил водою, что и было со вершено 24 августа в церкви Благовещения пред раннею обеднею. Вместо купели была употреблена кадка. Восприемник был двоюродный брат мой Павел Никифорович Гертов.

Осенью, 1 ноября 1796 года, переехал я с матерью на особую квартиру, и чрез неделю услышал первую неприятность: кончину ИМПЕРАТРИЦЫ, на которую, признаюсь, полагал большую надежду. Брат остался с женою на своем содержании. Мать моя и все родственники, сколько ни уговари вали меня, чтобы я бросил книги, даже хотели сжечь их, и занимался бы торговлею;

предлагали выгодные женитьбы с большим капиталом;

но я от вергал все советы и объявил, что наотрез, что жениться не хочу;

а суда мои пусть стоят на берегу, но заниматься ими не стану. Меня спрашивали, чем же я буду жить? Я имел безрассудность и на сие отвечать, что золото буду пинать ногами. После сего все отступились, оставя меня на произвол судь бы и случая;

а я беспрепятственно уже начал на новой квартире заниматься науками. У меня было тогда два галиота собственных, и четыре яхты об щих с братом и Быковым. В яхтах свою часть продал товарищам, а галио ты отдал им же в комиссию.

Между тем, Катерина Ивановна, прожив лето в своей деревне, на осень и зиму приехала опять в Петербург. Я с нетерпением ожидал святок, чтобы с ней увидеться, и нередко хаживал по вечерам мимо ея дому на Сенной, в надежде увидеть ея хоть мельком в окно. Наконец наступили святки и хотя по траурному времени, вечеринки в городе не давались, но я думал, что И.Д. Ертов можно увидеться с нею на обыкновенном собрании родственников и зна комых. В сем намерении попросил брата Павла сделать вечеринку, на ко торую по связям его родства и знакомства предполагал, придет и Катерина Ивановна;

но к умножению горести моей она на тот вечер была отозвана на домашний концерт к одной графине. Дай Бог не знать никому такого мучения, какое переносить должна нежная, чувствительная любовь, обма нутая в своей надежде! Чрез несколько дней зашли ко мне в гости двою родные братья ея, с которыми я был в знакомстве, и между прочим, из раз говоров их узнал, что сестрица их помолвлена за полковника гвардии г.

Певцова. Я скрыл пред ними смущение мое, но проводя их, бросился в по стелю и пролежал до утра в совершенном отчаянии. Слезы, вздохи, пе чальные размышления мучили меня попеременно всю ночь, и когда я за былся, почувствовал в правом ухе необыкновенный звон, как и прежде не сколько раз случалось;

но что всего непонятнее, ясно сказано в ухо: «вы просил позволения жениться». Я не мог понять, к чему клонится такой от вет без вопроса, и в такое время, когда я не только не думаю о женитьбе, но не знаю, как могу и неделю прожить на свете. Может быть не было ли сие разрешением на мое обещание, когда я, будучи еще мальчиком при лавке, и по наставлению приказчика думал век прожить неженатым.

Вставши поутру, я так был слаб и бледен, как будто после тяжелой болезни, и целую неделю прожил в совершенном бесчувствии так, что ни жизнь, ни смерть, и ни что на свете не могло рассеять глубокой горести моей, я все неделю почти не выходил из своей спальни, кроме необходи мых в жизни потребностей. На другой неделе стал поправляться понемно гу. Слезы и печальные размышления были единственным моим занятием.

Я нисколько не был сердит на Катерину Ивановну и, обдумавши, даже хва лил ее поступок. Мне хотелось только знать, думала ли она обо мне когда нибудь, и могла ли предвидеть, что два или три слова ее, может быть и без намерения сказанные, сделали во мне перемену на всю жизнь мою.

В числе моих знакомых был женатый молодой чиновник, Николай Ро дионович Судовщиков, с хорошими способностями писать шуточные сти хи. Жаль только, что он худо их обрабатывал. Впрочем, стоило бы собрать, и, поправя ошибки, издать его стихотворения, которые, кроме одной напе чатанной комедии «Великодушный секретарь»17, ходили по рукам знако мых его в рукописях. Я бывал часто у него, и делил время с ним и просто душною супругою его. Однажды весною того же 1797 года Катерина Ива новна, уже замужняя, была у тетки своей, а от нее заехала к Николаю Ро дионовичу на фрыштик18. Я был там же. Она показалась мне еще любезнее, еще великодушнее. Может быть она вспомнила прошлогоднюю свою неос 56 И.Д. Ертов торожность, и сердечным чувством, взглянув на меня, сказала: «Я уже ста руха». В том же годе с 15 на 16 декабря она скончалась на третий день по сле родов и погребена на Смоленском кладбище, идучи от ворот на правой руке не доходя церкви. Могилу ея можно найти по подписи на мраморном памятнике*.

В 1799 годе я посвятил любезному праху ея книжку мою «Картина про свещения россиян. Отрывки и смесь»19.

Обманувшись в первых чувствах любовной страсти, я занялся сочине нием книги моей «Начертания естественных законов происхождения Все ленной». Намерение мое было, показав способности свои к наукам, при ютиться к Академии. В сем настроении я столько спешил сочинением, что в июне месяце того же 1797 года представил в Академию на рассмотрение мою рукопись. Академия поручила рассмотреть ее бывшему тогда адъюнк том г. Гурьеву20, который, нашедши в моем сочинении множество ошибок и неисправностей, донес о сем Академии. Вследствие сего журналом кон ференции 24 июля 1797 года постановлено: Не ослабляя строгим разбором склонности моей к наукам, возвратить мне рукопись с тем, чтобы я сам старался исправить оную до издания в свет21.

В нынешних летах я принял бы такой совет с благодарностию;

но в то время, по пылкости и безрассудности своей;

я обиделся тем, что г. Гурьев, заметив одни ошибки, не сказал ничего о собственных моих мыслях о движении планет и о происхождении материков на их поверхностях, и на писав возражение, подал в Академию. К счастию моему, Академия возвра тила мне сие безрассудное возражение без всякого следствия, только г.

Гурьев сказал мне, что за такую дерзость следовало бы меня отправить в дом сумасшедших. Таким образом рушилась сия надежда и пересеклись сношения мои с Академиею. Хотя после того, переписав слова «Начерта ние», я носил оное к Н.И. Озерецковскому22, но он его не принял, да и вследствии жизни неоднократно слышал, что гг. академики, особливо г.

Шуберт23, весьма невыгодно отзывались о моих мыслях.

Между тем домашнее положение мое время от времени становилось хуже. Денег за проданные банку и Быкову суда оставалось за ними немно го, собственные же мои суда, оставленные брату в комиссию, ни только не принесли мне никакой выгоды, но проработали лето даже с убытком. И здесь я должен заметить для урока, не в положение брата, но как обыкно венно многие при своих, управляют чужими делами. Лучшие и выгодные грузы берут себе, а комиссионерные занимают такою кладью, которой ни * Сей памятник размыт наводнением 7 ноября 1824 года, а новый не поставлен.

И.Д. Ертов кто на свои суда брать не соглашается. Следствием столь мудрых распоря жений было, что одно мое судно, вместо обыкновенной перевозки в Крон штадт от осьми до десяти грузов, свезло во все лето только два груза, чему и примеров не бывало, и чрез то не выработала даже необходимых издер жек на сооружение судна и на жалование шкиперу и работникам. Тогда я очень обижался такою несправедливостию;

но теперь, узнавши людей во вех сословиях и состояниях, я имел много случаев увериться в той непри ятной истине, что не один брат мой, но многие так делают со вверенными им в комиссию капиталами.

В конце 1797 года, увидев, что капитала моего станет на содержание не более как еще на один год, я спешил приготовлением на подписку моего начертания, льстясь суетною надеждою, что сие издание поддержит со стояние мое и переведет меня в ученое сословие. В сем намерении посвя тил книгу мою ГОСУДАРЮ-ИМПЕРАТОРУ Павлу I. Мне объявлено чрез ведомости: «Спасибо». Стесненное положение мое замедлило изданием последующих книжек, которых предложено было выдать 16. Напечатав кое-как шестую книжку, седьмой издать было совершенно нечем ибо под писку я не выручил и половины той суммы, сколько издержал на напечата ние. Попросил у Государя на седьмую книжку двухсот рублей, но в сей просьбе чрез Ведомости 17 января 1800 года мне отказано. Случилось так, что в тот же самый день, то есть 17 января, не было в Петербурге и окрест ностях ни одного покойника. Сей случай, как необыкновенное явление, так же замечен в следующем номере ведомостей. Мечтательное воображение представило мне, что самая природа изумилась в тот день и забыла мертвить людей. Как бы то ни было, только на шестой книжке прекратилось издание моего «начертания», в котором, заметив много слабых мест и отступлений, мне и самому не хотелось уже продолжать его;

отпечатанные же книжки я продал г.

Свешникову на обертку с условием, не выпускать их в продажу;

однако же он не сдержал своего слова, и несколько экземпляров оставил;

ибо в 1820 годе продал экземпляр для библиотеки г. Плавильщикова.

В продолжение издания, познакомился я с несколькими молодыми любите лями наук, в числе коих были: студенты Академии Василий Васильевич Попу гаев24, Иван Мартынович Борн25, Семен Демьянович Разнотовской;

приезжие из Твери Иван Фомич Глушков, Александр Григорьевич Степанов;

и из куп цов, новоторский Семен Андреянович Морозов и здешний Иван Андреевич Брилин26. Первый пригласил меня быть членом заведенного им общества лю бителей наук и словесности, в коем участвовали многие известные ныне лица:

граф Дмитрий Иванович Хвостов27, А.Х. Востоков28, Дмитрий Иванович Язы ков29, Николай Иванович Греч30. Сей последний и тогда уже занимался грам 58 И.Д. Ертов матикою и читал в обществе свои таблицы спряжения глаголов. Но короче всех я познакомился с Иваном Андреевичем Брилиным, который присоветовал мне учиться французскому языку. Он также, как и я, по одной склонности к наукам, выучился французскому и немецкому языкам;

имел на сих языках на русском богатую библиотеку. Я много пользовался его книгами, а еще более того изу стными сведениями о новейших открытиях, особливо по части химии. К чести характера его надобно заметить, что он помог мне в нужде двумястами рублей, и в продолжение осьми лет ни слова не упомянул об них, доколе я сам не при нес ему.

Не желая прерывать материи, я ничего не говорил о том случае, кото рый более всего занимал меня в продолжение двухлетней жизни. Имея привычку ходить в каждый праздник к заутрени в церковь к Андрею Апо столу, я становился обыкновенно поблизости того места, где становились женщины. По выходе замуж Катерины Ивановны, взглядывая иногда в церкви на близстоящих, я заметил одну молодую пригожую девушку, лет шестнадцати, которая приходила всегда с другими двумя девицами и по жилыми барышнями. Помнится в то время женщины бросали уже пудру, однако же иногда и пудрились. Она также иногда бывала напудрена, а бо лее ходила без пудры с природными темнорусыми волосами. Как она хо дила в церковь всегда с компаниею, и нередко разговаривала с своими подругами и знакомыми, то я имел случай, стоявши вблизи, делать над нею наблюдения. Простой, откровенный нрав ея, ласковость, добродушие и приятная наружность, как в стройном довольно высоком стане, так и в ли це, столько мне понравилась, что я совершенно влюбился в нее. Первая любовь моя к Катерине Ивановне была основана на одном почтении. И я, при всех мучениях моих, никогда не осмелился бы ей сказать, что люблю ее. Здесь, напротив, открылась во мне самая нежная пламенная страсть, как к другу моего сердца, как к единственной, назначенной судьбою будущей супруге моей;

ибо начало сего знакомства началось летом 1797 года, а уси лилось в 1798 годе перед изданием первых книжек «Начертания». Сия лю бовь была единственною и главнейшею причиною, побуждавшею меня, так сказать, налечь на науки в надежде посредством их поправить мое состоя ние и заслужить руку моей любезной. Узнав, что она живет на Большом проспекте, на углу 10 линии в доме предводителя гражданской Палаты г.

Яковлева, я почти всякой день, прогуливаясь вечером по проспекту, видал ее в саду, вместе с двумя другими девицами, или с старою супругою г.

Яковлева. К чести моей я должен сказать, что первою обязанностию в любви, считал, хранить честь невинной девушки, и в продолжение двух лет, видя постепенно расстраивающееся состояние мое, не осмелился от И.Д. Ертов крыться в любви своей;

даже не решился узнать короче, не имени, ни со стояния ее, и не подал ни ей, ни окружающим ее виду, что влюблен в нее.

Мучительно было мне переносить в молчании столь сильную любовь;

но обнаружив ее и не имея возможность в тогдашнем положении жениться, я мог бы подвергнуть ее неприятным расспросам и замечаниям от родствен ников и знакомых. Сие внушенное чистою любовию правило сберегло и ее и меня от всякой молвы народной. Я советую и всякому, кто будет находиться в подобном положении, держаться моего правила. Когда откроется в любви ка кое-нибудь препятствие к честному соединению, то лучше стараться скрыть в себе любовный пламень;

ибо безрассудность молодых лет, без соблюдения се го правила, может повлечь неприятия и даже несчастныя последствия.

Говоря о любви, кстати рассказать еще об одном случае, который также может послужить наставлением. Напротив того дому, где я жил, находился дом купчихи г. Мешковой. У нее были две дочери, одна невеста лет осьм надцати, а другая лет двенадцати. Старшая имела привычку сидеть за шитьем у окна, которое было против моих окон. Иногда нечаянно, иногда из любопытства, я подходил к окну, и всегда или очень часто находил ее сидевшею у своего окна за работою. Имевши в то время наисильнейшую страсть к моей незнакомке из дому г. Яковлева, я не думал заводить с соседкою никаких любовных связей;

ибо не мог и даже считал бесчестным поступком делиться в любви. Между тем привычка всякой день подходить к окну заставила и соседку следовать моему примеру, что приятно было в праздничные дни, когда не было надобности сидеть у окна;

но она почти всякое утро, до работы и до чаю, подходила к любимому окну своему и, казалось, готова была всякой день поздравить меня с добрым утром. Я так же подходил к окну, но удерживался ей кланяться;

ибо видел ясно первую ошибку или вредное любопытство смотреть на молодую девушку, и не знал, как поправить дело;

продолжать далее любовное свидание чрез улицу было опасно, ибо соседка казалась не на шутку уже влюбилась в меня;

не подходить к окну было бы с моей стороны неучтиво;

однако же из уваже ния к чести девицы и, опасаясь, чтобы не завлечь ее в неприятные послед ствия, решился на последнее, наблюдая однако же ее сквозь занавеску. С неделю она каждый день подходила к окну, смотрела, ожидала меня, и ко гда я, немогши удержаться за занавескою, показывался перед нею, она ста новилась в такое положение, которое доказывало томность, задумчивость и волнение души ея. По чувствительности моего сердца, я и сим рвался, смотря на нее, но делать было нечего. Долг чести и справедливости требо вал ее оставить. Она это заметила, с неделю в самом расстроенном поло жении, не причесывая даже напудренных волос своих и, наконец, с досады 60 И.Д. Ертов приказала днем закрывать ставнями то окно, у которого она сидела за шитьем. Чрез несколько времени она успокоилась. Осенью я переехал на другую квартиру;

а через год соседка вышла замуж. Дело тем и кончилось.

В заключение к сему периоду жизни моей остается сказать, что я, по меланхолическому сложению, по сильному напряжению мыслей, или по чрезвычайной чувствительности, думал часто о себе, что был в числе тех людей, которых всемогущий Творец избирает для искушения и благодея ний своих. В сем мнении поддерживали меня те открытия, которые преоб ретал я в таких летах, когда молодые люди и с лучшим учебным воспита нием не начинают еще размышлять о столь важных и едва постижимых для ума человеческого предметах;

так же почитал за вдохновение случаю щийся иногда по ночам необыкновенный шум в ушах и такие сновидения, которые доказывали всю силу расстроенного воображения моего. Мне час то казались на небе херувимы, серафимы, изображения необыкновенных лиц и животных, трубный звук и огненное небо, однако же я, несмотря на ужас картин, ничего не пугался во сне, и всегда прямо и с любопытством смотрел на небо.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ От вступления в должность до женитьбы от 1800 до 1805 года Потеряв надежду поправить состояние свое посредством наук, я начал думать о других средствах, чем бы можно поддержать себя в годину несча стия. Прочитывая несколько раз Стерново путешествие, перевода г. Кол пакова31, с письмами его к Елизе, мне понравился поступок одного англий ского лорда, который в расстроенном состоянии положил шпагу свою под сохранение на 20 лет, уехал в Индию и, возвратясь оттуда с богатством и семейством, возложил на себя знаки прежнего достоинства. Я не был лор дом, не имел шпаги, но вздумал также положить ученое перо свое на лет, чтобы иметь возможность употребить его на остальное время жизни. К тому же узнав случайно, что незнакомка моя из дому г. Яковлева находит ся уже замужем. Сколь не прискорбно было сие известие, но оно меня ис правило. Обманувшись другой раз в любви, я сделался спокойнее и сво боднее. Разговаривая несколько раз с Быковым о расстроенном положении моем, он предложил мне в апреле 1800 года, до приискания выгодного места, исправить комиссию от его родственника по судовой части. Сие предложение заставило меня снова явиться на бирже. Но каково было для чувствительности моего сердца, бросив свои суда, заниматься чужими?

Необходимость сберечь жизнь заставила меня перенести стыд и все упреки И.Д. Ертов и насмешки родственников и знакомых, и повиноваться обстоятельствам.

Я принял предложение, и в тот же день вступил в должность. Проведя лето и осень на бирже, на зиму, я снова остался без дела. К чести г. Быкова должно сказать, что он гораздо более, нежели родные, заботился о при строении меня к месту. Но препятствие выходило в том, что боялись взять меня. Одни думали, что я прожив свой капитал, не умею беречь и чужого, другие опасались припустить к делам философа, который по словам их, считает на небе звезды, а на земле не умеет нажить себе куска хлеба. Однако Быков той же осени достал мне квартиру у знакомого купца Андрея Ивановича Касиковского, в надежде определить меня к нему и к должности.


Сей купец г. Касиковской с малолетства торговал на Васильевском ост рове хлебными товарами, и нажил сам собою хороший капитал: потом вступил в небольшие подряды и поставил к Адмиралтейству провизий;

а в то время, когда я в 1800 годе переехал к нему в дом, он имел уже 175 ты сяч рублей капитала, будучи не старее 30 лет от рождения. Имея обширные замыслы, он располагался тогда завести контору и заниматься оптовою торговлею. Быков много раз предлагал ему взять меня в бухгалтеры, но он не мог решиться на то до марта месяца 1801 года, и потому я прожил зиму у него на квартире без всякого дела. Занимался на досуге изучением фран цузского языка, впрочем жил весьма уединенно. Наконец г. Касиковской решился завести контору и взять меня в бухгалтеры;

но как я не знал бух галтерии и не мог учредить конторского порядка, для чего хозяин и при гласил из банковой ученой конторы бухгалтера, который и завел книги по правилам итальянской бухгалтерии;

а я поступил к нему в помощники с положением жалования по 400 рублей в год на всем своем содержании кроме квартиры. Вскоре заметил я, что мой бухгалтер мелочной лавочной торговли не умел приспособить к итальянской бухгалтерии, особливо, не вникнув основательно в хозяйские дела, и не находя в себе способность сокра щать и изменять правила, чрезвычайно затруднялся и даже путался в заведении книжного порядка. Чрез полгода хозяин его уволил, заведенныя им книги по неудобности были брошены. Я завел другие, придерживаясь той же бухгалте рии, только сократил оную и приноровил к делам моего хозяина.

Четыре года прожил я почти день и ночь занимаясь делами, ибо хотя были у меня два помощника, но дела год от году умножались. Не только черновые журналы, но и большую часть расчетных книг я должен был вести сам, не до веряя помощникам моим, которые могли бы наделать много ошибок;

а ошибки в расчетах навлекли бы невозвратную потерю капиталу.

В продолжение всего периода, я два раза отлучался по делам хозяйским из Петербурга. В первый раз ездил на остров Сескар32 для спасения груза и 62 И.Д. Ертов такелажа с хозяйского корабля, разбитого бурею на подводной косе сего острова. Я послан был туда как знающий несколько морское дело. В сию поездку ничего значительного не случилось, кроме того, что ехавши бере гом проселочной дорогою, меня поразила бедность жителей в одной де ревне, в которой с трудом отыскали мне крынку молока и подали хлеб, ис печенный с изрубленною ржаною соломою. Такая бедность в роде челове ческом разительно научает нас быть довольными тем состоянием, в кото ром находимся, ибо миллионы людей ведут жизнь и беднее и труднее на шей. Из сей деревни я отправился на чухонской лодке морем на остров, от стоящий от берега верстах в двадцати. От корабля, кроме подмоченной и проданной на месте муки и ржи, спасено до пятисот кулей сухого хлеба, который погрузив на чухонскую лайбу33, отправился с ним к устью реки Луги. Поднявшись сею рекою до соединения ея с Росонью и проплывши несколько верст по сей реке, мы зазимовали и перевезли хлеб в Нарву на лошадях. Зная, сколь затруднительно и опасно морское сообщение Петер бурга с Нарвою, мне казалось гораздо безопаснее было открыть сей путь из Нарова в Росонь, из Росони в Лугу, а из Луги морем до Петербурга. Сим путем можно бы избежать опасного прохода мимо островов и обогнутия Сойкинского мыса, для которого нужны два противные ветра. Напротив того, из Луги до Петербурга нужен только один ветер.

Другая поездка моя была в Ревель, в котором прожил я около месяца. Мне очень понравился сей город, как многолюдством, так и опрятностию жителей.

Я часто ходил из любопытства в Выш Город, смотреть на море и удивляться смелости человеческой. На плитной скале со стороны рижского форштата34, построены дома и службы;

но плита в продолжение нескольких столетий вы ветрилась, и строения остались как бы на отвесной стене, с которой, при не большом еще выветривании скалы, могут низринутся вниз сажень на десять.

Ни за что бы я не согласился жить на таком опасном месте.

В июле 1804 года я попросил у хозяина расчета за прошедшую службу.

Вместо условленных 400 рублей он положил мне жалованья по 750 рублей в год, и сверх того принял за три года на свой счет столовое содержание, обещая и впредь платить по тысяче рублей в год на его содержание. Сия неожиданная прибавка жалованья доставила мне за всеми издержками на личных денег тысячу рублей. Я очень обрадовался сей первой собственно сти потому более, что при вступлении в должность не надеялся в век расплатиться с долгами, а теперь, заплатив большую половину долгу, имел еще и свой капитал.

В том же 1804 годе завел я в первый раз небольшия любовныя шалости.

Главнейшею побудительною причиною было следующее обстоятельство.

И.Д. Ертов В 1801 и 1802 годе вошло в обыкновение или в моду у женщин и девиц стричь на голове задние за ушами до маковки волосы, а передние на лбу и на висках завивать в букли. Сия мода столько мне понравилась, что я во время праздничных прогулок, только и смотрел на женщин с остриженны ми волосами. В 1803 годы многие дамы начали отращивать волосы, а дру гие стриглись и в 1804 годе в числе сих последних заметил я часто прогу ливающуюся иногда без шляпки, одну смуглую девушку с черными корот ко остриженными волосами. Я часто видел ее, и всегда пристально смот рел на гладко остриженную ея голову. Она так же посматривала на меня своими воровскими глазами. Впрочем, по застенчивости моей, я никогда бы не допустил с нею познакомиться. Но случилось, что хозяин мой, имевши на острову два дома, купил еще третий. Мне поручено было при нять сей дом и сделать покоям опись. Во время сей работы нахожу в одном отделении мою смуглянку. Она там жила, и как хозяйка сего отделения, приняла меня очень ласково, рекомендовалась в исправном платеже квар тирных денег, показывала все приборы и просила некоторые поправить.

Кончив опись, я простился с нею. Через несколько дней рассказываю о сем свидании Быкову. Он взялся познакомить меня с жилицею, и в первое вос кресенье вечером пошли к ней, Быков тотчас узнал, что жилица торгует своими прелестями и познакомил меня с нею, хотел нас оставить одних для дальнейших связей;

но я приметив то, убежал наперед, оставя его са мого кончить дело. На другой день Быков посмеялся моей застенчивостью и советовал впредь быть смелее. С сего времени я начал в праздничные дни посещать женщину, присоветовал ей переехать к отцу своему в чухон скую слободку;

часто прогуливался с нею по Смоленскому полю и, в про должение десятимесячного знакомства, не нарушил седьмой заповеди, но в ту самую минуту, когда готов был совершить преступление, мысль, что она может быть заражена известною болезнию, отвела меня от греха;

и после того, несмотря на все ее ласки, не думал уже пользоваться порочною лю бовию. Я хотел и ее сделать честною, думал даже жениться на ней;

но она не умела удержать меня;

вошла в тайные связи с другими. Я бросил ее за то, и она, пустившись в распутство, чрез год умерла в больнице. Бог с нею!

ГЛАВА ПЯТАЯ От женитьбы до смерти первой жены от 1805 до 1811 года Сколь ни тяжела была для меня должность в первые годы, однако же я находил еще время по ночам и праздникам заниматься науками и даже в 1803 годе переделал я изданное начертание, которое и теперь хранится у 64 И.Д. Ертов меня в рукописи, а в 1804 годе сократил оное еще раз и в начале 1805 года напечатал под названием «Мысли о происхождении и образовании миров».

Сия книжка не обратила на себя внимания публики, но покойный наш рус ский меценат, Михаил Никитич Муравьев35, по рекомендации г. Попугаева, призвал меня к себе в кабинет, расспрашивал о трудах моих, советовал прочитать сочинение Лапласа и даже вызвался поднести мою книжку ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ. Он действительно сдержал свое слово и ис просил от ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА в подарок мне пять сот рублей. Сия книжка, по предположению его превосходительства, рас сматривалась в Академии и список с донесения академика Н.И. Фуса приложен под №. Фус не признает действия солнечного обращения на пла нете, но оное так верно, как дважды два четыре. Время и наблюдения до кажут сию справедливость.

Едва успел я раззнакомиться с моею смуглянкою, как в апреле месяце того же 1805 года, идучи однажды по Большому проспекту встретился не чаянно с прежнею моею незнакомкою из дому г. Яковлева. Она так поху дела и пожелтела, что я чрез пять лет едва узнал ее. Сия нечаянная встреча столь сильно на меня подействовала, что я насилу на ногах устоял, однако же собравшись с силами, пошел поодаль за нею в намерении узнать, куда она пройдет. Вышло, что она прошла в дом дочери г. Яковлева, куда и прежде часто хаживала. Прежняя любовь моя к ней пробудилась во мне со всею горячностию, и как положение мое несколько переменилось в выгод ную сторону и я мог уже думать о женитьбе, то любопытно было знать:

точно ли она была замужем? Отчего так похудела? Но как найти ее и как начать дело? Вот в чем состояло затруднение.

Две недели протекло в сих размышлениях. Наконец в третье воскресе нье, что было 30 апреля решился войти в дом г-жи Нечаевой, дочери г.

Яковлева. Вхожу в комнаты и встречаю свою госпожу: спрашиваю у нее о той девице, которая за пять лет назад жила в доме ее родителя;


рассказываю рост ея и приметы, и открываюсь, что любил ее и теперь нечаянно встретясь с нею на улице, готов жениться на ней, естьли не выйдет в чем препятствий.

Надежда Ивановна сначала изумилась, но видя мое простодушие, рас сказала мне с такою же откровенностию, что эта девушка дочь бедных ро дителей, воспитанница Смольного монастыря. Зовут ее Марьей Петровной.

Из монастыря взята была ее родителем, выдана замуж за келейника преос вященного Иннокентия псковского, и по определении мужа ея в Троицкий собор священником, жила с ним в Пскове, потом овдовела, приехала в Пе тербург и живет теперь в Офицерской улице у сестры своей актрисы г-же Черниковой.

И.Д. Ертов Поблагодаря Надежду Ивановну за ласковый прием, я прямо от нее пошел в Офицерскую улицу искать актрису Черникову. Вхожу в горницу, спрашиваю Парасковью Петровну или сестру ее г-жу Поморскую. Кухарка отвечает, что первая в театре, а последняя в горнице, указывая на дверь в зало. Вхожу туда. Моя г. Поморская испугалась, спрашивает робким голо сом, кого мне надобно. Я откровенно рассказываю, как прежде любил ее, но не мог открыться в том по моим обстоятельствам;

а теперь хочу же ниться на ней, естьли она будет на то согласна. Она отвечала, что не пом нет меня, что по выходе в замужество жила в Пскове более трех лет, имела двух детей, которые в родах же и умерли и, лишась мужа, еще недавно приехала в Петербург к своим родственникам в намерении пристроить себя куда-нибудь к месту.

Признаюсь, что мне;

как верному любовнику огорчительно показалось ея замужество и то, что она меня не знает. Но, разговорясь с нею, нашел в ней са мое добродушие и откровенность, какие видел в любовнице. Бесприютное же положение ея заставило меня безо всякого размышления, помочь ей моим супружеством, а потому и повторил ей мое намерение. Она была тронута, но не могла вдруг решиться сама собою, ибо имела родителей и родственников. Я обещал прийти к ней через неделю, а между тем советовал ей подумать о пред ложении моем и переговорить с родными.

В ожидании будущего воскресения, неделя показалась мне годом. В на значенный день прихожу к ней под вечер. Сестра на сей раз осталась дома, а две дочери ее ушли в театр к третьей сестре своей, бывшей тогда в теат ральной школе и выданной потом за г. Самойлова37. Меня приняли до вольно ласково, особливо невеста вычесала голову и оделась поопрятнее.

Предложение мое принято с признательностию, отзывались только неиме нием приданого. Я обещал по возможности свое доставить.

Между тем пришли из театра дочери Парасковьи Петровны, старшая Евгения лет 24, младшая Катерина лет 12. Время приближалось к ужину. Я простился с ними до будущего воскресенья, дав им еще неделю подумать, а в воскресенье обещал прийти и сделать нужные распоряжения к свадьбе.

И действительно в следующее воскресенье я принес невесте обручальные кольца;

а на другой день и в следующие дни выдал ей триста рублей на кроватный прибор и нужное носильное платье: тогда все было дешево. Две недели прошли в шитье приданого. Я часто заходил к своей невесте и с удовольствием делил с нею время. Сестра и племянница ее так же полюби ли меня, и хотя не было у нас формального обручения и никаких свадеб ных обрядов до самого венца;

но они верили честному моему слову и при нимали уже меня как своего родного.

66 И.Д. Ертов 29 мая был день нашей свадьбы. От венца приняли нас хозяин с хозяй кою в своих покоях;

а на другой день был в его же покоях. Приглашены были и родственники г. Яковлева, в числе коих находилась и Надежда Ивановна, у которой я был 30 апреля. Свадьба была, можно сказать, на рядная и веселая. Гости с невестиной стороны, из чиновников и актеров и сама невеста до самого ужина занимались танцами;

а любовь и романтиче ское сватовство мое были предметом общих разговоров. Я не участвовал в танцах потому, что не умел и не хотел учиться танцевать, и хотя казался веселым, но внутренне был в большом смущении. Две причины приводили меня в беспокойное положение.

Первая. Во время свадьбы я необходимо принужден был несколько ча сов в неделю употребить на свое дело, от чего, по множеству возложенных на меня хозяйских дел, выходило небольшое упущение, и хозяин мой был тем недоволен;

и естьли бы кто другой не столь прилежный и верный кон торщик, был на моем месте, то вероятно лишился бы и самого места. Мне прискорбно было за мою прилежность и верность терпеть такое неудо вольствие от хозяина;

и как вся моя надежда в будущей жизни с женою была на одну должность, в которой открылось сомнение, то я столько был сим расстроен, что во время балу, когда хозяин, невеста и гости не заметив меня, веселились, я ушел в свою квартиру и более часа лежал в постеле в чрезвычайном смущении. Вся надежда оставалась на одного Бога.

Другая неприятность, не столь важная, состояла в том, что я, сговорив невесту, не соблюл надлежащих в отношении к родне моей приличностей;

не посоветовался ни с кем о женитьбе, не сделал нарядного сговора, и чрез то не познакомил своей родни с женою до самой свадьбы;

а наконец взял вдову не из своего, а из духовного сословия, и без приданого, за что родня моя долго на меня сердилась.

Первую неприятность я поправил очень скоро моею прилежностию, и хозяин остался мною женатым еще довольнее, нежели прежде, ибо я, на ходясь всегда дома, мог прилежнее заниматься делом. Вторую неприят ность тоже кое-как поправил и со всеми помирился. Жена моя, получив от меня спокойную и довольную жизнь, скоро поправилась в цвете лица и даже пополнела. Сам я, нашедши в жене милого, неоцененного друга, за был все прошедшия неприятности. Пять лет жизни нашей протекли за не делю. Я ни о чем не думал, ничего не писал, занимаясь одною должно стию, и как контора наша была на острову на одних сенях с моею кварти рою, а по переезде в большой дом на Невском проспекте у Полицейского Моста, квартира отведена мне против в конторе, то я часто прибегал домой И.Д. Ертов на минуту, поцеловать жену, или выпить чашку кофею, или понюхать та баку, и не видал, как время проходило.

В сии пять лет, не имея никаких важных случаев в жизни моей, я дол жен рассказать, в чем состояли особые занятия мои. Будучи чрезвычайным любителем женских стриженых голов, я чрез два месяца после свадьбы моей согласил жену мою остричься. Она всякое мое удовольствие почитая своим, немедленно удовлетворила мое желание. На другой год и племян ницы ея, Евгенья и Катерина, а потом и Софья, выданная за актера Самой лова, и еще две молодые невестки Парасковья Петровна и некоторые из те атральных подруг их, вздумали остричь свои косы. И как я имел годового парикмахера, то почти все племянницы и некоторые знакомки их приходи ли ко мне каждый месяц подстригать свои затылки. Таким образом я имел удовольствие не только видеть у себя гостей из жениной родни и знакомых почти всех с гладко остриженными затылками, но даже возобновить моду на стриженье голов и во всем городе. Ибо некоторые актрисы и танцовщи цы вздумали так же остричься, а смотря на них и публика мало помалу пе реняла сию моду. Жена же моя не только во все пять лет ходила с остри женным затылком, но даже иногда и пудрилась зимою в мое удовольствие.

Такие занятия, может быть почтут дурачеством. Но кто не имеет особого пристрастия к чему-нибудь? По крайней мере мое дурачество, или страсть к стрижению женских головок была безвредна, и не навлекала никому ни потери здоровья, ни неприятных последствий.

Забывши все, я думал век прожить в таком удовольствии. Но судьба, показав мне приятность и удовольствие в жизни, готовила в то же время и жестокие искушения. Не могу сказать решительно, сам ли я по неосторож ности и неопытности своей, был причиною постигших меня несчастий, или в правилах неизъяснимых судеб Божиих постановлено было испытать мне все розы жизни, и все несчастия души, мыслящей и чувствительной. Ду маю, однако же, что некоторыя неприятности я сам навлек на себя. По крайней мере жена моя не умерла бы так скоро, естьли бы я мог то предви деть. И теперь жалею, что не помог ей заблаговременно. Но потерянного не воротишь!

Будучи уверен, в честных правилах своих против жены, я никогда и ни в чем пред нею не притворялся. Был горяч и на минуту вспыльчив, а ино гда и обижал ее сею вспыльчивостию;

особливо имел привычку почти ка ждое воскресение ходить к сестре ее, я любил ходить скоро, а жена моя, напротив, ходила очень тихо. От сего случались у нас иногда на дороге растолки;

и я нередко уходил один вперед, оставляя ее так же одну пле стись до дому;

но пришедши домой опять все забывали. Хотя не выходило 68 И.Д. Ертов из сего никаких последствий, но теперь и о том жалею, что заставлял жену скучать иногда на свои ноги, или быть на час на меня в неудовольствии.

Другое обстоятельство, гораздо важнейшее. На четвертом или на пятом годе супружества открылась в жене моей болезнь, истечения были, может быть от того, что я, по слабому сложению, не в силах был удовлетворять обязанностей супружества. Она много мучилась сею болезнию и снова по худела. Я нисколько не переменился к ней в любви своей, но в ней, к не счастию, открылась ревность. Будучи невинен в сердце, я любовался так же, как и прежде, когда увижу женщину или девушку с коротко острижен ными на затылке волосами. Дом же моего хозяина, в котором мы жили у Полицейского моста, занят был жильцами, по большей части французами и немцами. Мне поручено было, кроме других должностей, собирать с жиль цов квартирные деньги. Многие жильцы были с остриженными головами, и даже две жили против наших окон. Я без всякой осторожности смотрел иногда из конторного окна на их головы. Жена моя также из своих окон это видела, мучилась ревностию и даже однажды вбежала ко мне в контору как сумасшедшая. К несчастию, я не мог быть равнодушным и однажды с горячностию сказал ей: «Долго ли ты будешь мучить меня своею ревно стию?» Не знаю, сии ли слова на нее подействовали, или от продолжаю щейся болезни, только она время от времени все худела и, наконец, совер шенно иссохла. Я схватился, но уже поздно лечить ее. Я не жалел никаких издержек, только бы поднять ее, и в продолжении шести недель истратил на лечение шестьсот рублей, и сверх того сам день и ночь ходил за нею, и едва не слег также в постелю от изнурения. Но ничто не помогло. Она скончалась 16 декабря 1810 года, быв свидетельницей в продолжении бо лезни всей моей к ней любви и горячности.

Тело ея погребено на Смоленском кладбище, вошедши в ворота близ дороги на правой руке, недалеко от могилы Катерины Ивановны. На гра нитной или гипсовой плите вырезана следующая надпись: «Здесь лежит супруга И. Ертова Мария, скончавшаяся на 30 годе жизни своей 16 декабря 1810 года». Под низом приписано: «С прискорбием предаю земле тело твое;

но тень твоя часто со мною».

Причиною столь непонятной для многих эпитафии было, что в продол жение полугода милая моя часто казалась мне во сне, и я почти жил с нею, как будто наяву. По камню и надписи легко можно найти могилу, где ле жит незабвенный прах милой супруги моей. Вечная ей память!

И.Д. Ертов ГЛАВА ШЕСТАЯ От смерти первой жены до второго брака, с 1811 до половины 1812 года Пред болезнию жены моей я почувствовал в характере своем некото рую перемену. Все те правила, которые внушало мне сердце, как то: наде жду на Бога, любовь к справедливости, отвращение от пороков, начали укореняться во мне и по самому рассудку. При том же, в августе 1810 года, прогуливаясь однажды по улицам, взглянул в размышлении на небо. Там собирались тучи. Мне пришло на мысль, что и первобытное вещество ми ров должно было сначала собираться в облака;

а потом уже сгущаясь, мало помалу, превратится в твердое тело. Сия мысль возбудила во мне снова охоту к наукам и размышлению;

но случившаяся вскоре болезнь и смерть жены моей не допустили меня открыть сложенную в корзине библиотеку и заняться науками. По смерти же ея, для рассеяния скуки, я не мешкав за нялся переделкою «Мыслей» моих о происхождении Миров. Но не прошло шести недель, как новые тучи разразились снова над моей головою.

Из всей жениной родни я более всех любил одну из племянниц, стар шую дочь Парасковьи Петровны, Евгенью Васильевну. Она была в одних летах с моею женою, воспитывалась вместе с нею в Смольном монастыре;

а по выпуске из оного жила несколько лет в господском доме при обуче нии детей, потом перешла к своей матери и, за готовым столом ея, одева лась своими трудами: шила на среднюю сестру свою актрису Самойлову, и на жену мою платье и разные уборы, и почти каждую неделю ходила к нам с меньшею сестрою Катериною в гости, а по воскресеньям мы бывали у матери, и таким образом, видавшись так часто с нею, я имел случай неред ко удивляться уму ея и характеру. К чести ея надобно сказать, что она уме ла говорить умно и складно, и была философка в своем роде. Она также, вместе с строгими девицами, года за три остригла свою косу и всегда при ходила ко мне подстригать свой затылок. Она была не красавица, однако же и не дурна собою, невысокого роста, с густыми черными волосами, но твердость характера имела удивительную.

По смерти жены моей, мне пришло в голову жениться на Евгеньи.

Желая так продолжить привязанность мою, как к покойной жене, так и к родству ея. Преграда в законе казалась мне маловажною, ибо я был вто рый муж покойной жены моей и во всю жизнь не имел с нею детей. Евге нья же была племянница по жене, следовательно не моей крови. Я надеял ся на сей брак выпросить позволение у высокопреосвященного, тем более, что у немцев подобные браки разрешены законом. Вместе с сею мыслию 70 И.Д. Ертов открылась во мне наисильнейшая любовь к Евгеньи. Две или три недели я мучился. Наконец решился открыться ей чрез письмо к ея матери.

Сия новость встревожила весь дом их. Евгенья была сильно встревожена.

Но по закону ли нашей веры, по нерасположению ли ея к замужеству, или по другим неизвестным мне причинам, она чрезвычайно обиделась моим предло жением, вообразив, что я не имея права быть ея мужем, хочу иметь ее любов ницею. Я попросил свидания. Мне было отказано. Наконец, кое-как помирился с нею, но не мог потушить огня в груди моей. День от дня он более возгорался, и наконец, превратился в столь ужасный пламень, что, казалось, целая огне дышащая гора или весь адской пламень поместился в груди моей. Следствием сей пагубной страсти были, жестокая боль в голове, тоска на сердце и в груди сильное стеснение. Я впал в чрезвычайную задумчивость. Днем тужил, взды хал и плакал, а ночью пугался от страшных сновидений. В праздники ходил от скуки в маскарады, которые давались тогда театральною дирекцию в нашем доме;

но не смотря на многолюдство и забавность карикатур, я был уединен и печален. Там не было Евгеньи.

Между тем, в марте месяце 1811 года назначено от дирекции некото рым отличным актерам ехать в Москву на лето, в том числе и г. Самойлову с женою. Евгенья вздумала отправиться туда с своею сестрою. Не буду го ворить, сколь мучительна была для меня сия разлука. Дело дошло до раз молвки. Наконец, 25 марта она уехала, а я остался тосковать до осени. Од но беспрестанное занятие ума служило мне лучшим лекарством в сей опасной болезни. В три месяца между хозяйскими делами, переделал я «Мысли о происхождении и образовании миров» и летом напечатал их. В надежде блеснуть чем-нибудь перед Евгеньею, я посвятил сии мысли Го сударю Императору, но судьба не согласилась польстить моему самолю бию, и я уверился, что предприятие мое было несправедливо. К чему без нужды отличаться от людей, и чрез то подавать им повод к зависти?

Летом потребовал я у хозяина расчета за прошедшую службу по 1 ию ня. Он положил мне жалованья за прошедшие годы по его словам по две тысячи рублей;

а впредь так же на готовом содержании обещал посчитать по 2500 рублей в год. По сему расчету с награждением годового жалова ния, осталась за хозяином моих денег пять тысяч рублей. Сия небольшая собственность и хорошее жалование несколько утешили меня;

но к сожа лению не с кем было делить сии выгоды. Одному же мне, по воздержанно сти моей и третьей доли было много на все издержки.

2 июля вздумал я прогуляться в Парголово. Пригласил Парасковью Петровну с двумя сыновьями, дочерью и невестою. Взяли с собой кулебя ку, десерт, чай, кофей и бутылку вина. Наняли в деревне на день особый И.Д. Ертов покой. Были на Парнасе и на прочих горах Парголовского сада. Любова лись местоположением;

но мне более всего понравился у деревни примы кающий к озеру косогор, на котором построена церковь;

может быть и от того, что сад был запущен. Будучи на всех пригорках, я думал о Евгеньи, воображал ее также гуляющей на Воробьевых горах, или в Марьиной роще. Но думала ли она обо мне, и утратила ли столько слез и здоровья, Бог знает!

Хозяин, хозяйка и родственники, желая рассеять любовь мою, предла гали мне многих невест, и уговаривали жениться. Я всем отказал, объявя, что ни на ком не могу жениться, кроме Евгеньи. Но хозяйка, в надежде со гласить меня, усиленно сватала родственницу свою, по словам их умную, скромную, пригожую девицу, лет осьмнадцати;

а чтобы скорее сблизить дело, взяли невесту гостить к себе на дачу, и в один почтовый день, хозяин, оставшись на даче, будто бы за болезнию, прислал за мною лошадей от править почту. Я знал, что невеста гостит на даче. Положение мое было за труднительно. Девушку все хвалили, но я не мог подать ей руки, вообра жая, что Евгенья может быть любит меня;

но удерживает свои чувства в том уверении, что брак наш противен закону и нельзя будет испросить на оный позволения. Может быть я ошибался, как и все влюбленные судят вообще о любимом предмете своем, не по настоящему существу дела, но по своему воображению. Как бы то ни было, только я, ехавши на дачу ду мал: что мне делать? Понравится невеста и потом отказаться от руки ее было бы бессовестно, тем более, что она по наружности была гораздо лучше Евгеньи, а по молодости и скромности своей легко могла бы при выкнуть к моему характеру;

о женитьбе же на ней, нельзя было и подумать по тому что Евгенья ни на минуту не выходила из воображения моего. Итак, воо ружась философскою твердостию, решился и себя и ее избавить от всяких по следствий сего опасного свидания. Приезжаю на дачу, вхожу в гостиную. Хо зяин сидит за ломберным столом против хозяйки, невеста между ними, а мне оставлено место против невесты. Сделав всем общий поклон, сажусь на свое место, раскладываюсь с бумагами, спрашиваю, что кому писать и начинаю свое дело. Между тем хозяйка часто перебивает меня своими разговорами. Пе ред нею лежало несколько книжек. Она их перебирала, спрашивала у невесты, которые книжки ей понравились, и старалась меня завлечь в разговор. Я про сидевши пред невестою два часа с глазу на глаз и так близко, что можно было руку подать, не сказал ей на одного слова, и даже ни разу не взглянул на нее.

Наконец хозяйка, потеряв терпение, ушла с невестою в спальню;

а я, собрав бумаги, уехал в город, не видав невесты.

Здесь надобно пояснить еще причину моего поступка. Всякому пока жется странно и даже грубо, посидевши пред девицею два часа, не взгля 72 И.Д. Ертов нуть на нее, но я и по сие время не могу придумать: можно ли было что нибудь сделать честнее сего? Островская соседка напомнила мне, сколь опасен первый шаг в любви, особливо для молодой неопытной девицы. А здесь, что называют грубостию или неуважением, в том самом и состояла главнейшая сила искушения. Когда сердце мое не принадлежало невесте, то имел ли я право смотреть на нее? Имел ли право ласковым видом обольстить ее и подать надежду на такой брак, о котором я тогда и поду мать не мог? Естьли бы все так грубо поступали и чувствовали, то девицы были бы счастливы, и ни одна из них не могла бы пожаловаться на обман и неверность любовника.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.