авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

«ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК ИСТОРИЯ ИДЕЙ В РОССИИ: ИССЛЕДОВАНИЯ И МАТЕРИАЛЫ St. Petersburg Center for the History of Ideas ...»

-- [ Страница 3 ] --

Появление двух комет в нынешнем годе и последней из них самой ве личайшей количеством вещества своего и самой отдаленнейшей из всех миров солнечныя системы, совершавшей путь свой вокруг солнца в про должение более трех тысяч лет не рассеяли мыслей моих о Евгеньи. По на печатании «Мыслей о происхождении миров», я не мог оставаться празд ным, и не сколько не мешаясь дал новое занятие уму. В продолжение двух месяцев между хозяйскими делами, написал «Мысли о развитии ума в че ловеческом роде» и посвятил их Евгеньи. В сем сочинении много встреча ется резких мыслей, жаль только, что оно, будучи написано в самом жару любовной страсти, худо обдумано, и пропущена главнейшая предусмотри тельность природы о образовании ума. Не знаю, буду ли иметь время, и возможность переделать сии мысли в правильное и порядочное сочинение.

Осенью 28 сентября выпал первый снег, а вместе с ним приехали из Москвы и Евгенья Васильевна. 1 октября я с нею увиделся и помирился.

Пред отъездом в Москву, я сделал в шутку с нею условие, чтобы она от растила свои волосы. Цена положена была двести рублей. Половина услов ленной суммы заплачена была при заключении словесного договора, ос тальное заплатил по приезде ее из Москвы. С сими деньгами она пошла в Гостиный двор, зашла в Казанский собор, который был тогда еще внове и привлекал к себе любопытных почти из всего города. К несчастию в соборе от резали у нее шнурки от ридикюля и унесли его с деньгами. Мне хотелось воз наградить ея за потерю, но нельзя было сделать сего раньше именин ея 24 де кабря. В праздник Рождества Христова я принес ей вместо именинного подар ка в пакетце сто рублей. Она приняла сложенную бумажку, не зная, что в нее вложено;

но развернув в другой горнице, отблагодарила меня таким взглядом, который в полной мере выражал всю ея признательность.

Святки и январь месяц протекли довольно спокойно. Боль моя в голове прошла, и я не чувствовал уже ни тоски, ни скуки, не видавшись неделю с Евгеньею. 30 января 1812 года, в день именин моих, я собрал к себе на ве И.Д. Ертов чер почти всю женину родню и часть своей. Угощение было хорошее. Я сам потчевал гостей шампанским и убедил Евгенью выпить целую рюмку. Я как бы предчувствовал и даже говорил ей, что этот праздник у меня прощальный.

В первое воскресенье после именин, я пошел к Парасковье Петровне.

Евгеньи не было дома. Она уехала в театр с сестрою. Я сим обиделся, и в первое свидание после того ей выговорил. Она мой выговор приняла за обиду, а я, по всем моим тогдашним мыслям, считал действительно себя обиженным и сказал ей: когда вы не хотите двух или трех часов в неделю разделить со мною, то я не хочу быть вам в тягость, и никогда не приду к вам. И действительно, после того я перестал ходить к ней.

Разбирая теперь мои чувства, я не могу без удивления вспомнить, сколь сильна была любовь моя к Евгенье. Она была так свята и непорочна, что, мне кажется, сам Бог не мог бы упрекнуть меня в ней. Но за то, чрез сию самую любовь я сделал величайшее в жизни преступление, все несчастия перенес я с твердостию. Богатство и знатность не прельстили меня. Имев ши у хозяина весь капитал в руках моих и пользуясь неограниченною до веренностию его, без всякой поверки отчетов, я мог бы, при миллионных оборотах, неприметно нажить по примеру других сто тысяч рублей;

но я ни рублем его не воспользовался, и даже с презрением отвергал все те средст ва к наживе, которыми вообще люди пользуются и которыя были несо гласны с понятиями моими о чести и справедливости. И в самой любви мо ей к Евгенье было одно доброжелательство, призреть сироту и разделить с нею свой кусок хлеба;

но и в том судьбою было мне отказано. В столь жес током для меня искушении, жизнь сделалась для меня несносною. Мне ка залось, зачем было творить меня, зачем мучить, когда дана мне воля не со глашаться на сии мучения? В сем отчаянии усумнился я в Божией справед ливости, осмелился назвать его неблагодарным. Во одно самое черное пят но в моей жизни! Хотя я после раскаялся, признал себя несправедливым;

да может быть и Евгенья не заслуживает такого об ней попечения;

но за чем было доводить меня до такого отчаяния? Зачем давить такое сердце, которое не могло вытерпеть всей тягости искушений? Но судьбы Божии неисповедимы. Будет предаваться воля его с детскою любовию и покорно стию. Пусть что хочет, то делает над нами.

После именин хозяин снова предложил мне о женитьбе, и как я разде лался уже в моих чувствах с Евгеньею, то и мог бы принять его предложе ние;

но не образумел еще от прошедшего угару, отказался и думать о же нитьбе до лета. Впрочем, естьли бы хозяева теперь призвали меня к себе в комнату писать почту, то думаю, не был бы я столько груб и неучтив, как прошлого лета, и может быть они успели бы в своем намерении. Но они не 74 И.Д. Ертов умели согласить случая со временем;

а мне, между тем, судьба готовила новое занятие.

Идучи однажды на Святой неделе с вечерней прогулки, вдруг встречаю у дому на Полицейском мосту одну девушку с двумя детьми. Необыкно венный в состоянии няньки вид ее, столько поразил меня, что я, остановясь на мосту, долго смотрел на нее сзади, и пошел бы за нею, естьли бы она шла с одними детьми без хозяев. Спустя несколько дней, в другой раз встречаю ее на Невском бульваре;

потом видаю почти всякий день с деть ми и узнаю, что она живет у галантерейных дел мастера в няньках, в доме на Невском проспекте против Малого, ныне Александрийского театра. Чем более я смотрел на нее, тем более она мне нравилась. И как – главнейшее правило мое до женитьбы состояло в том, чтобы дать руку такой девушке, которая не нашла бы себе жениха, не имея приданого;

почему я решился, не говоря еще с новою незнакомкою ни слова и не знавши, кто она такова, предпочесть ее хозяйской невесте в том предположении, что последняя на верное будет замужем, а сия, напротив, будучи предана, так сказать, на по зор всей булеварной публики, легко по красоте своей может быть обижена и навек потерять себя.

Рассматривая ее на булеваре в Летнем саду около месяца, наконец ре шился узнать ее покороче. Это было в воскресенье 1 июня. Пришедши по обыкновении вечером в Летний сад, нашел я ее играющею с другими де вушками в горелки;

но она от всех отличалась, как видом, так и поступка ми своими. Я приметил, что она с одною бедно одетою девушкою говорила чаще и короче, нежели с другими, и вскоре пошли с нею из саду. У той и у другой были дети. Я также вышел за ними и, отозвав к себе последнюю, спросил;

кто такая ее подруга. Сначала она не хотела отвечать, но когда я уверил ее, что спрашиваю с добрым намерением, она рассказала, что под руга ея дочь умершего придворного Мункоха38. Отец ее, будучи несколько лет в отставке, умер в бедности;

а она теперь живет в няньках.

Вечером того же дня, идучи по бульвару до Аничкова моста, увидел но вую незнакомку, сидевшую с детьми на скамейке против дворца. Я остался спросить как ее зовут и где живет мать ея? Она нехотя отвечала мне на сии вопросы. На другой или на третий день я пошел в Измайловский полк к ее матери. Домик, в котором она жила, был с двумя окошками на улицу;

но и в том они занимали с тремя сыновьями каморку на дворе величиною не более как в полторы квадратные сажени. Сама же мать, женщина лет в со рок, была в самой беднейшей одежде. Я без околичностей рассказал ей, что мне понравилась дочь ея и хочу на ней жениться, для чего и прошу отобрать от нее согласие. Будущая теща, я так назову ее, обещала сходить И.Д. Ертов к своей дочери;

притом объявила, что есть у нее еще свекровь, бабка не вестина, которая живет во вдовьем доме, и надобно у нее спросить согла сие. Я наказал, чтобы она в течении недели повидалась с дочерью и со свекровью, и позвала бы на будущее воскресенье дочь к себе для личных со мной переговоров.

В назначенный день прихожу опять к теще, нахожу у нее свекровь из вдовьего дому, почтенную старушку, родом немку;

невесты же не было.

Сказали, что она уехала с хозяевами и детьми в Тентереву деревню. Меня просили сходить с ними в Екатерингоф к невестиному дяде, придворному комиссару воскового завода. Я согласился. Дядя имел своих четырех доче рей, трех еще не выданных, и, казалось, мало брал участия в судьбе своей племянницы. Теща так же худо заботилась о своей дочери. Одна бабка приняла в сем деле участие. Я назначил свидание на неделе. Бабка перего ворила с внучкою и с хозяйкою, и в назначенный день привели невесту к матери. Она показалась мне также хороша, как и прежде;

но что меня уди вило, с великим трудом и просьбами согласилась на брак со мною. Гово рила после, что я показался ей стариком, хотя мне было не более 35 лет, а ей двадцать. Через два дня невеста отказалась от места, а в воскресенье пе ребралась к своей матери. Я выдал ей в течении двух недель тысячу рублей на приданое, и сверх того принял на себя все издержки на содержание.

Свадьба моя похожа была на театрального калифа. Маленькая каморка на полнилась и лакомством и изобилием. Я приходил всегда к невесте ночью, после должности в 10 часов и просиживал до первого часу. Через две неде ли приданое было сшито. В Петров день 29 июня был сговор, на который приглашена родня с обоих сторон, а на другой день, 30 июня 1812 года, обвенчался в Исаакиевском соборе.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ От второго брака до 1827 года (писано в 1827 года) Около шести лет я не мог принудить себя чтобы написать сию несчаст ную главу. Между тем жена моя не стыдится и не совестится внушать еже дневно детям дурные обо мне мысли;

а по смерти мой, еще и более. Для сего считаю нужным пред смертью моей объяснить причины почти бес престанных размолвок моих с женою.

После свадьбы, когда мы остались наедине, молодая сказала: «Режьте меня. Я невольно опорочена». А в оправдание объявила мне довольно дос таточную причину тех времен. Я удивился, услышав столь странное пред ложение, ибо никогда и в мыслях не имел резать кого-либо из живых су 76 И.Д. Ертов ществ;

даже и бранить людей считаю себе тягостию. Ответ мой был, что я не вправе требовать отчета от жены за поведение ее до замужества;

до вольно, естьли после венца останется мне другом. Дело тем и кончилось.

Чрез несколько дней жена моя попросилась идти в гости. Я, будучи занят тогда множеством дел, охотно согласился, чтобы ей одной не скучать, сидя дома. Сии отлучки ея сделались впоследствии очень часты, три или четыре раза каждую неделю, а при том с утра до самой ночи. Я начал скучать и даже выговаривать ей, но ответ ея был всегда одного содержания: «Что же такое! Я была у родни». Видя, что жена не имеет ко мне сердечного распо ложения, я винил себя, что поступил так неосмотрительно в женитьбе;

ду мал даже развестись, на что и жена охотно соглашалась с тем, чтобы я от дал ей все нашитое платье и прочие наряды. Сие требование не имело ни какой цены в моих мыслях;

но другое обстоятельство удержало мня от даль нейших размолвок. Жена была уже беременна. Я думал, что когда она будет матерью, тогда сама природа обратит ее к дому и должности. По прошествии 13 месяцев от свадьбы, она и действительно родила мне первую дочь. Я назвал ее Софиею потому, что и до первого брака и после во все время желал иметь только одну дочь Софью. Она совершенно примирила меня с матерью;

но примирила ли мать со мною, Богу известно.

В течении десяти лет, жена моя приносила детей через каждые два года.

С этого времени родились один за другим четыре сына: Александр, Иван, Давид, Николай. Первый умер десяти, последний четырех месяцев;

а сред ние Иван и Давид остались живы. Жена моя переменила поведение, и больше сидела дома потому, что кормила детей своею грудью. Но другого рода занятие также мне не нравилось, особливо по моему молчаливому и уединенному нраву. Большая часть жениной родни была самого простого, пьяного и бедного состояния;

а которые из придворных были повиднее, то за каждое посещение старались отплатить пятью визитами. тому же бабки и теща славили по городу своим знакомым о счастии их внучки и дочки, и всех отправляли ко мне в дом, посмотреть на их зятя.

По сим обстоятельствам дом мой превратился совершенно в постоялый двор. Каждый почти день с утра до вечера гости и пьяные и полупьяные, и каждую почти ночь по нескольку ночлежников, угощение, по состоянию родни хотя было неважное, но все требовало рублей по сту в месяц лишних издержек. При том теща еще имела трех сыновей, из коих при моей же нитьбе одному было 17, другому 9, а третий лет 15 умер чрез три или че тыре года после свадьбы. Ни один и них, также, как и жена моя не были обучены грамоте и не имели не только сапогов или платья, но даже рубахи на теле. Моя обязанность была всех обуть, одеть, накормить, обучить гра И.Д. Ертов моте и определить на должности ко двору;

ибо теща после мужа получала пансиона всего по 10 рублей в месяц, из коих по 8 рублей платила за квар тиру. Работать же никто из них не хотел, а вино пить, особливо теща, была большая охотница. В доказательство можно привести один следующий случай. Когда жена моя не соглашалась иметь работницу, взяла для при слуги мать свою с братьями, а двоюродную сестру в няньки;

и когда, по нездоровью или по отлучке тещи, надобно было поутру прежде всего поста вить самовар для чаю, то ни один из ея братьев не хотел вставать пораньше, и я сам должен был ставить самовар а они приходили к готовому уже чаю.

Между тем, по окончании французской войны, дела провиантские под вергнулись у высшего начальства подозрению. Военный министр князь Горчаков39 и генерал-провиантмейстер оба умерли от сокрушения. Статс секретарь Молчанов отдан под суд, а провиантские чиновники Самбурской и многие другие, кроме одного пропавшего без вести, рассажены на разные объекты, и учреждена Высочайшая комиссия для исследования действий Провиантского департамента. Хозяин мой, будучи главным поставщиком для действующей армии провианта, и еще два другие подрядчика, купец Очкин и крестьянин графа Орлова Маринин, первые подвергнулись ответ ственности пред высочайшею комиссиею. На хозяина моего по провиант скому и адмиралтейскому ведомствам, с ответственностью за купца Очки на и за графа Орлова, насчитали казенных взысканий до трех миллионов рублей, на обеспечение коих наложено в 1817 годе повсеместное запреще ние на испытание его;

а в 1818 годы взяты в арест полиции и самые дохо ды с недвижимого имения, которых собиралось до двухсот тысяч рублей в год. По сему случаю необходимость заставила хозяина моего уменьшить издержки на содержание дому. Соображаясь с ним и я, вместо полученных прежде столовых денег по шести и по семи тысяч рублей в год, определил себе с двумя помощниками кроме жалованья и квартиры, по триста рублей в месяц;

а излишне передержанные, по множеству гостей, начал доплачи вать из оставшегося за хозяином капитала, а наконец из жалованья. Всякая жена, имея своих детей, могла бы согласиться с мужем на уменьшение бесполезных издержек на ежедневный прием родни;

но моя жена и думать не хотела о такой бережливости. А что всего более взбесило меня, в году при рождении сына Николая, кода жена мучилась родами, я озабочен был ее положением, пьяная теща в тот самый час приступила ко мне с тре бованием, заплатить ей за четырехлетнюю прислугу ее в доме. Но как при слуги ее состояли в том, что она кроме ежедневного битья посуды, в каж дый месяц рублей на 50 портила кушанья и рублей по 20 пропивала, то я с 78 И.Д. Ертов досады отвечал, чтобы она заплатила за содержание ее с детьми за 9 лет, а в прислуге ее нет никакой надобности.

И действительно, когда жена после родов поправилась, я решительно объявил ей, что матери и братьев ея держать в доме не хочу и тогда же для прислуги, по рекомендации одной знакомой жены и с общего согласия, ку пил крепостную девку. Девка была немного ленива, но нашу работу легко исправлять могла. Но не так думала жена моя. Желая скрыть досаду за вы гон матери, она начала мстить на девке, бранить ее беспрестанно, и чрез полгода вогнала в больницу;

а по выздоровлении приискала купца и пред ложила мне продать девку.

Я весьма далек был от тех правил, чтобы торговать людьми. Мне хоте лось хотя одною душою уменьшить на земле рабство, и купить девку с тем намерением, чтобы она заработала только свои деньги и шла на волю, по чему я отказал жене в ее требовании;

а чтобы и девку не довести до отчая ния, часто защищал ее пред женою, и даже приказал ей выбрить под за тылком коротенькие волосы, которые не подбирались в косу, и как под бривал их у жены и у многих знакомых и родственниц.

Жена взбесилась от сей моей шалости, сложила с своей матерью, что я купил девку себе в наложницы и начали славить о том родне своей. доказа тельство их сплетней на меня, девка и действительно сволочилась на дворе и на другой год родила. Незадолго пред тем я остриг ей, в роде китайском на лбу и на висках волосы под самую гребенку, а оставя косу с гребнем в обыкновенном порядке, и чрез то подал жене новый предлог к новым кле ветам на меня. После родов девка пролежала полгода в больнице в дурной болезни. Я по добродушию своему просил докторов о излечении, посылал девке каждую неделю чай и сахар, а сам однажды в месяц навещал ее и ос тавлял деньги на булки и для сиделок. По выходе из больницы девка жила у меня еще полтора года;

лето 1824 года открыто ходила по улице с остри женным лбом, зачесывая волосы кверху: а на другое лето хотелось мне, чтоб она проходила, в воспоминание прошедшей моды, с остриженным за тылком, для чего и приказал с осени отращивать передние на лбу и на вис ках волосы для завивания в букли, а к Рождеству остриг ей косу и даже од нажды выбрил ей нижнюю бороду. В Великой пост захотелось мне вместо стриженья, выбрить девке затылок. Она охотно согласилась потому. что могла ходить месяц в платке, пока подрастут волосы. Но, видно, летом не хотелось ей ходить с остриженными волосами;

к тому же беспрестанная брань жены и злобный нрав самой девки внушили ей сыграть со мной шут ку. Девка знала, что барыня, на имя которой она куплена была знакома не мне, а жене моей, и потому, не говоря ни слова о жене, нажаловалась на И.Д. Ертов меня, будто бы я бью ее и беспрестанно стригу и брею, а в доказательство показала выбритой затылок.

Случилось, что того года надобно было переменить девке билет на Свя той неделе, не знавши ничего, когда девка ходила к барыне и что ей наго ворила, пришел для праздника с хлебом и солью. Барыня подумала, что это с моей стороны искательство, начала мне выговаривать и упрекать жени ными подозрениями. Я столько был встревожен сими нечаянными и на прасными укорами, что у меня голова закружилась;

не мог объясниться равнодушно, и боялся, чтобы в застенчивости не сказать какой-нибудь гру бости, за которую барыня, будучи дочерью статского советника, могла бы подвергнуть меня ответственности за бесчестие. По сей осторожности я отвечал, что в другое время оправдаюсь перед ея высокородием. Она, не давая билета, приказала прислать девку со всем ее платьем, и наказала, чтобы я сам привел ее. Я на другой же день отослал девку со всем ее иму ществом к госпоже;

но чтобы самому привести ее, мне казалось, что гос пожа слишком много от меня требует потому, что я не состою в ее зависи мости;

а при том и не соглашусь на одну доску стать с девкою на суде пред такою барыней, которая сама не выдержала пред мною своей чести. Ото слав девку, через несколько дней я пришел к барыне. Она не сказалась до ма;

пришел в другой раз, она спряталась, послал письмо, его не приняли;

оставил другое, сказали, что оно нечитано Между тем, девка, прожив лето кое-где в людях, получила осенью от барыни отпускную.

Признаюсь, что это был второй случай, заставивший меня всплакаться на Бога. Не говоря о том, что госпожа не имела никакого права распола гать моею собстенностию, она обязана была меня выслушать, когда взя лась судить меня с женой и девкою;

но употребив во зло сделанное ей до верие, сочла себя, жену и девку совершенно правыми, а меня, менее всего виноватого, кроме моего добродушия и безвредной шалости в стриженьи и бритье волос, сочли злодеем и преступником против жены и девки, кото рые всем одолжены моей добродетели. Дело с Евгеньею и дело с девкою я почитаю самыми жестокими искушениями, которых я не мог вытерпеть, ибо все прочие обиды и несчастия, каким подвергался я в жизни, и которые десятерых могли бы вогнать в могилу, я перенес равнодушно.

По отпуске девки, я снова помирился с женою, начал по прежнему под бривать ее под затылком и в других местах волосы;

потом остриг косу;

а наконец, выбрил и весь затылок, что знали только мы двое, ибо жена ходи ла в чепчиках. Но, к сожалению, снова заметил я, что жена все эти шалости позволяла делать не из сердечного ко мне расположения, а более из коры столюбивых видов для родни своей. Ибо большаго брата ея выгнали из 80 И.Д. Ертов двух казенных должностей;

да он и не старался вновь искать места, зная, что при помощи сестры сыт будет;

но мне казалось грешно помогать таким людям, которые в полном возрасте и здоровье сами себя прокормить не умеют: и несмотря на то, что трех перечесть не смыслят, надуты еще не померною гордостию, почитая себя предо мною людьми полублагородны ми, потому, что они дети придворного повара. Жена также держалась сего правила. позволял ей думать о себе что хочет, но не пропускал замечать беспорядок в доме. Она начала каждый месяц переменять работниц. чтобы я не успел подбривать им затылки. Мне казалось несправедливо обижать бедных людей, которые идут на место с надеждой нажить что-нибудь. От сего начались у нас новые размолвки. Случилось так, что сама жена, не приметив, наняла в 1826 годе работниц с подстриженными под затылком волосами, которые, будучи несколько времени запущены, висели на шее. Я не мог терпеть такой неопрятности и приказал выстричь или выбрить эту бахрому. Жена опять понесла на меня гору — но я, не забыв еще обиды за крепостную девку, решительно объявил, что от сего времени не впущу в дом ни одной работницы без бритых под затылком волос, и приказал вы бривать их чрез каждые две недели.

Казалось дело не заслуживало внимания, но жена в бешенстве начала повторять ежедневно старую песню, как бывало при крепостной девке, чтобы я дал ей паспорт. Но как она и при девке, получив однажды вместе с нею от меня паспорт, запела другую песню, почему, не вдаваясь другой раз в обман, я дал жене на волю разобраться со мною наперед судебным по рядком, кому присудят детей;

ибо она, кроме Софьи, сыновей мне не ос тавляла, и я не хотел расстаться с ними потому, что они, живучи с свое нравной матерью и распутною роднею, могут сделаться поношением отцу своему. Мне хотелось только поднять их на ноги, обучить и пристроить к местам, чтобы могли иметь свой кусок хлеба и кормить неблагодарную жену мою. Но Бог строит все по своему.

Софья, единственное мое утешение в жизни, получила от природы сла бое, недостаточное сложение;

жила и таяла, и наконец, при постепенном изнеможении, продолжавшемся около полуторых лет, скончалась на 14 го ду жизни 8 октября 1826 года. Не хотелось Софье умереть преждевремен но;

тяжело было и мне лишиться ее. Но соображая настоящую жизнь, в ко торой я ни в чем ей не отказывал, с тою, какую должна вести без меня, я почти рад был, что Бог, показав Софье одни удовольствия в жизни, не до пустил ее испытать горестей. Из братьев один Иван должен помнить ее, а я ее никогда не забуду. Она имела мое лице, мое добродушие, мою скром ность, мою прилежность к наукам и к женскому рукоделию;

а сверх того И.Д. Ертов была одарена рассудком не по летам. Она говорила со всеми как взрослая, лю била рассуждать со мною, а брату Ивану была лучшею наставницею. Даже в последнюю ночь пред смертию, когда уже на руках переносили ее с одной кро вати на другую, она приказала к заутрене разбудить брата, прослушала и по могла ему сделать уроки и часов за шесть пред смертью наказывала брату, учиться прилежнее. «Тебе не на кого надеяться», — говорила она, и как бы предчувствовала, что дети мои должны остаться сиротами.

По смерти Софьи и мое здоровье от беспрестанных огорчений, заботы и трудностей, совершенно расстроилось. Теперь я чувствую, что мне не долго остается прожить на земле, и поэтому спешу устроить дела свои.

Желая расплатиться с долгами, нажитыми на печатании книг, я пустил в продажу сочинения мои за половинную цену. Остаток в книгах будет неве лик, но все они пригодятся семейству на черный день. Объяснил и хозяину, что я ему не работник, если не поправлюсь с здоровьем. Он позволил мне пользоваться до смерти полным жалованием, содержанием и квартирою, хотя бы и ничего не работал, но для меня тяжко быть одолжену всем за одни старые заслуги. однако же делать нечего. Надобно повиноваться судьбе, когда ничего не нажил в красные дни. Впрочем, я не виноват пред детыми моими, что оставляю и почти без всякого состояния. Я мог бы из одного жалования и подарков хозяйских, составляющих более десяти тысяч рублей, кроме именин ных, оставить порядочный капитал, если бы жена моя поболее радела к дому, да, кажется, когда я умру, то и остальное все растащат.

Да не подумают дети мои, чтобы я говорил так в огорчении на жену мою. В записной моей книжке они увидят подробный отчет в наживе и в издержках со времени разлада моего с братом до нынешнего 1827 года.

Здесь можно привести в доказательство один общий расход в трех перио дах моей жизни. В первом периоде до женитьбы, т.е. с 1 ноября 1796 до генваря 1805 года, в 8 лет и 2 месяца издержано 6800 рублей;

во втором от женитьбы до смерти первой жены, со свадьбою и погребением ее и с годом вдовой жизни, т.е. от 1 генваря 1805 до 1 генваря 1812 года, в 7 лет издер жано 16200 рублей;

а в нынешнем периоде с женою и детьми, с 1 генваря 1812 до 1 генваря 1827 года, в 15 лет издержано 90250 рублей. Сверх того не поставлено в приходе и расходе более десяти тысяч рублей, передержанных и хозяйских денег на столовое содержание. Изобилие в деньгах было причиною, что я в первые годы не обращал внимания на домашние издержки;

а когда по сле, соображаясь хозяйскими делами, понадобилось и мне ограничить издерж ки, то за сие прозван от жены тираном и злодеем. Бог с нею!

В заключение всего советую детям и всем, кому угодно будет прочесть мое жизнеописание, не доверять надеждам, равнодушно смотреть на пре 82 И.Д. Ертов вратности счастия, и все неприятности в жизни перекосить с терпением, особливо не терять присутствие духа в несчастных обстоятельствах. я мог бы поставить себя примером, но знаю, что люди не в силах будут подражать мне:

да и мне, без особой помощи Божией невозможно бы перенести всех искуше ний в моей жизни. В доказательство приведу здесь несколько примеров.

1. Первое правило мое было с самого малолетств, чтобы жить честно, не лгать и не обманывать. Вольтер из подобных правил сочинил в насмеш ку «Кандида». Я, напротив, хотел пересилить обыкновения людские и ис пытать своею жизнию, может ли человек прожить в сообществе людей, не заразясь их вредными предрассудками? Сие испытание и меланхолическое склонение обременило меня множеством неприятностей. Я очень часто ос тавался в дураках, особливо, будучи всегда в мыслях, не мог ни говорить, ни отвечать кстати. Наконец время, терпение, и милость Божия помогли мне. Я прожил в сих неизменных правилах, со времени разъезда с братом, тридцать лет в одинаково положении, без приметной перемены в наруж ном образе жизни и состояний. Напротив того, многие из моих знакомых, при обыкновенных правилах, ползли, возвышались, цвели и, наконец, так упали, что не осталось чем похоронить их. Такая превратность земного счастия укрепила меня еще больше в моих правилах.

2. Второе желание мое было, бросить торговлю, вести ученую жизнь.

Казалось, что я имел способность к наукам, и мог без нужды ими покор мить себя. Но сколь жестоко обманулся в сей надежде! Я написал «Мысли о происхождении миров», которых без воли Божией никто не напишет;

но Академия не сравнила их с самыми последними диссертациями сочленов своих. Я написал историю, которая ближе всех подходит к суду Божию;

но издатель «Московского телеграфа» сначала назвал ее явлением из первой половины прошлого века, а потом сравнил с объявлением о помаде. Нако нец, надежды мои кончились тем, что я от наук не только не получил себе никакого вспоможения, но даже не избавился от платежа податей, и естли бы умер прежде последнего издания мои мыслей, то оставил бы по себе память безумного мечтателя.

3. Лишась надежд на ученую жизнь, я должен был избрать себе новый род жизни. То же простодушие не позволяло мне следовать ни по каким излучинам, кроме прямой дороги;

но по сей дороге недалеко бы я прошел с одною своей честностию, есть ли бы Бог не наградил меня различными способностями и не навел на такое место, где я нашел по себе дела. Бух галтерская должность была согласна с моею склонностию;

но вместе с тем нужно было иметь особливо в первые годы, и христианское терпение, что бы переносить все капризы хозяина и ненависть главного по делам приказ И.Д. Ертов чика, который жалованьем, скупостию и непозволенными нрзб. от ба рышей успел нажить себе до осьмидесяти тысяч рублей, в то время, когда и хозяйской капитал составил еще не более трехсот тысяч рублей. Нена висть его на меня происходила от того. что в последнем способе наживы при ежедневной поверке его отчетов. невозможно было ему приобретать больших успехов. По увольнении сего приказчика от должности, не смотря на то, что дела ежегодно увеличивались, хозяин все здешнее главное прав ление по конторе свалил на меня, и заставил, против желания моего, быть и бухгалтером, и секретарем и казначеем. Каждая из сих должностей дос тавила бы занятие в казенной службы порядочным двум чиновникам, ибо хозяин считался из первых подрядчиков в городе. По сухопутному ведом ству имел почти ежегодно поставку для здешнего округа провианта и раз ведку оного в порты. По морскому ведомству поставку для балтийского флота и портов провианта и провизии, по министерству финансов поставку и перевозку вина, и откуп по Симбирской губернии в одно четырехлетие.

Сверх того имел множество других разного рода подрядов и торговых дел по бирже и по Лифляндии;

а с 1813 года кроме многих других дел и дос тавки для кораблестроения казенных дубовых лесов, ставил для действую щей против французов армии запасы по витебской и полоцкой губерниям на сумму до семи миллионов рублей;

и из сих же запасов, чрез Ригу и из Петербурга перевезено на кораблях в Пруссию провианта более трехсот тысяч четвертей. По такой многосложной операции приходило в Петер бург ежегодно от трех до пяти сот баранов 40;

а денежный приход с года, по одной здешней кассе, кроме получаемых на местах заготовления, простирался до шести миллионов рублей. Я должен был поверять отчеты всех комиссионеров и приказчиков, вести журнал и конторные книги, и переписываться с разными начальствами;

принимать и выдавать деньги, ежемесячно до пятисот тысяч рублей, которые столько мне наскучили, что я часто по двести и по триста тысяч рублей принимал и провиантского депар тамента без счета, по одним надписям на пачках, и благодаря Бога, по честно сти провиантского казначея г. Рындина, прочету никогда не случалось.

Из сего обозрения можно видеть, в чем состояли мои занятия. Хозяин поверил мне все, и в течении 26 лет ни одного раза не поверял меня. Впро чем, и не ошибся в доверии, которое мне было даже в тягость. Имея в ру ках моих дел и денег на несколько десятков или на сотню миллионов руб лей, я вышел из сей бездны также чист, как вступил в нее. За то хозяин по зволяет мне и теперь пользоваться всем окладом жалованья и содержания, хотя бы я ничего не делал.

84 И.Д. Ертов Домашняя жизнь моя со второю женою была еще хлопотливее, нежели самая должность, особливо в последние годы. Говоря о всех вообще, редко встречаются люди, подобные мне в воздержанности, скромности и добро душии. Одна моя почти непреодолимая страсть была видеть женщин с ко ротко остриженным затылком, или с подбритыми по затылком волосами. Я не мог и не хотел истреблять в себе сей страсти в той уверенности, что она не содержит в себе никакого преступления и даже служит к чистоте и оп рятности. За всем тем я столько претерпел огорчений от жены мой за сию безвредную шалость, сколько никакой муж не вытерпит и за самыя греш ные преступления. Вся вина моя состояла в том, что я, наскучив гордостью и высокомерием жены моей и некоторых ее знакомых, приказал подбри вать шеи служанкам. Жена взбесилась, предполагая, что я сравнял ее с ра ботницами, и столько меня огорчила своими ежедневными клеветами, что я совершенно потерял любовь к жизни. Последняя моя размолвка с нею была после именин моих, когда я был уже болен. Заметив за служанкою многие шалости, я отказал ей от места, и, не желая оставлять чего-нибудь на душе своей, сказал ночью жене, что я однажды с досады на нее, выбрил служанке нижние волосы. Прощая жену за гораздо большие преступления, мне любопытно было знать, так ли жена поступает со мною, и лишком до рого заплатил за свое любопытство. Она вскочила с постели, начала уко рять меня в таких преступлениях, каких никогда в голову мне не приходи ло;

потом криком своим разбудила детей, старую няньку и приступила к служанке с допросами. Много раз приступала и ко мне;

но как я по болезни в груди, отвечал ей в коротких словах, то она двадцать раз повторяла: «Что же молчишь? Ничего не отвечаешь?» Болезнь мою не постыдилась назвать притворством, и кончила тем, что она поутру будет разбираться со мною.

Здесь можно заметить разницу в характерах человеческих. Добродуш ные верят всему по себе и охотно всем прощают. Хитрые и злые, так же по себе, никому не верят и ни за что не прощают.

Можно бы рассказать и еще несколько случаев в моей жизни, но они не подадут важных уроков, и потому, оканчивая жизнеописание, молю Бога, да будет над детьми моими благословение Его, да защитит он их т всех на пастей земных;

также прощаю сердечно и жену мою, и желаю ей лучшего после меня счастия, ибо я вижу, что не ей, но Богу угодно было испытать терпение мое. Я без ропота предаюсь воле его и готовлюсь к смерти с та ким же душевным спокойствием, с каким смотрел на суету земную и на превратность земного счастия. Мне кажется, прослужив Богу тридцать лет, хотя не всегда почтительно, не всегда усердно, но всегда неизменно его И.Д. Ертов правилам, могу теперь просить отставки от жизни. Простите дети мои! Да будет еще над вами благословение Божие.

Иван Ертов 14 февраля *** В прежней рукописи, представленной в цензурный комитет, здесь помещен список из записной книжки денежному приходу и расходу с 1 ноября 1796 по генваря 1827 года, с замечаниями, помещенными ниже в летописи, а в конце деланы были следующие приписки, обращенные к детям.

*** Вот, любезные дети, подробный отчет в моей пятидесятилетней жизни.

Простите меня, когда найдете в нем что предосудительное, и постарайтесь сами избегать того, только удержитесь мыкаться грехами. Я часто видел людей, которые порочили в ближнем то, чего сами не любили. Между тем, по уши погружены были в других важнейших грехах. Попросите за меня и мать свою, чтобы они простили меня за то, что наговорил об ней много не приятного. По крайней мере я не находил в жене ничего, чего бы простить не мог. Но она, напротив, ничего мне не прощала, и несмотря на все мои увеща ния, никогда не хотела помириться со мной чистосердечно. Бог с нею!

Зная, что вы по детским летам не можете сберечь моей рукописи, хотел оставить ее почтенному другу моему Ивану Андреевичу Брилину;

но он четвертый месяц лежит в постеле и так же, как я не уверен в продолжении своей жизни, и потому решился при жизни напечатать ее. Пусть судят открыто дела мои, пусть обвиняют знакомые, естли заметят, что я солгал в чем-нибудь.

Я готов пред всеми оправдаться во лжи, но естьли кто вздумает судить поведе ние мое, тому советую наперед осмотреться в своих грехах и представить столько же подробный и откровенный отчет в своей жизни Тогда я согласен буду предстать с ним на суд, как пред людьми, так и пред Богом.

ГЛАВА ОСЬМАЯ Жизнь последняго десятилетия от 1827 до конца 1837 года (писана в 1836 и 1837 году) Готовясь к смерти, я представил рукопись с обыкновенным исключе ниями имен и личности, в ценсурный комитет располагая при жизни своей 86 И.Д. Ертов напечатать и издать ее в свет Но ценсор Василий Григорьевич Анастасе вич, которому досталась моя рукопись, не пропустил ее. Я написал другую, сокращенее, но и та им не одобрена. По сему случаю я вошел в объяснение с ценсором, и сначала с ним поссорился, потом помирился и даже подру жился. Василий Григорьевич откровенно объявил мне, что напечатание исповеди не принесет ни какой пользы, а напротив, навлечет мне и всему семейству неприятные последствия. Он советовал оставить отчаянное предприятие и заняться чем-нибудь полезнейшим и особенно сочинением истории, которой уже 7 частей было издано. Я принял добрый совет с бла годарностию и первую рукопись по желанию Василия Григорьевича оста вил у него, а вторую, взяв из комитета, подарил известному книгопродавцу Александру Филипповичу Смирдину.

Вступив как бы в новый период жизни, я вскоре удостоверился в доб ром совете благодетеля моего, и начал приводить дела свои в гораздо луч ший порядок, нежели в каком оставлял их в отчаянии. Первое благодеяние оказано мне от Всевышнего принятием в том же 1827 году старшего сына Ивана в коммерческое училище в число штатных воспитанников. При бал тировке ему вышел последний жребий. Кроме учения и содержания, я мог надеяться, что училище, по окончании курса, определит его и к должности.

Следовательно, хотя бы я и не дожил до выпуска его из училища, но мог бы умереть с той утешительною мыслию, что сын мой будет пристроен. Он и действительно, по выпуску из училища в декабре 1834 года, получил са мое лучшее место. Князь Михаил Александрович Дундуков-Корсаков пожелал взять из училища двух воспитанников к товарищу своему в конто ру по откупным делам;

а бывший в то время директором училища Павел Петрович Максимович42 одобрил моего сына и другого товарища его, ко торые и проживают по сие время в Пскове при должности.

После пятидесятилетней жизни я не располагался уже творить детей, не желая оставить их малолетними бесприютными сиротами без моего на ставления;

однако же для примирения с женою или, вернее по невоздер жанности своей, произвел на свет в июле следующего 1828 года сына Вла димира, мальчика умного, понятнаго и чрезвычайно чувствительного. Я очень люблю его и сожалею, что не доживу до того времени, когда нужны будут ему мои наставления.

В декабре 1829 года умерли мать моя, 90 лет от рождения. Последние 10 лет она жила на старообрядческом кладбище в особой келье на всем со держании старшего сына, а моего брата;

молилась Богу за себя и детей своих;

делилась с бедными всем, что имела;

жаль только, что неверныя по нятия ослабляли несколько добродетели ея. Она никогда не возносилась до И.Д. Ертов такой степени рассудка, чтобы обсуживать дела и людей безошибочно, и никогда не сознавалась, или не чувствовала собственной своей ошибки, что по смерти мужа, а нашего отца, не умела сберечь оставшегося капита ла. Впрочем, не одна она, но почти все люди, подвержены такой слабости.

Всматриваясь в жизнь и поведение частных лиц, я несколько раз замечал, как они, руководствуясь ложными правилами, или, пускаясь в неверные обороты, теряли имение свое: другие для приобретения капитала жертво вали и честию и совестию своею, и очень мало можно найти в обществе таких людей, поведение коих не заслуживало бы с какой-либо стороны справедливых упреков.

Кончив древнюю историю и напечатав в 1830 году первые 5 частей средней истории43, я вознамерился все 14 частей поднести Государю Им ператору. Уже и прежде с 1820 года, при представлении последнего изда ния мыслей и первых частей истории, я просил гг. министров, князя Голи цына44 и преемника его А.С. Шишкова45 о исходатайствовании мне на со держание семейства какой-либо монаршей милости, но все мои просьбы остались без удовлетворения. В настоящее время управлял министерством Светлейший князь Карл Андреевич Ливен46. Правитель канцелярии его Па вел Михайлович Новосильский, с непритворною готовностию услужить, принял от меня просьбу, доложил князю, и его светлость сам вышел с от ветом. Он объявил, что множество искателей царской милости его входить с докладами. Я возразил, что первый раз в жизни ищу царской милости и, обратив разговор на мысли мои о происхождении миров, объявил, что они стоят внимания правительства, которое однако же ничем меня не награди ло. Князь, руководствуясь христианским благочестием, отвечал, что все ученые заблуждают в своих умствованиях, и что сотворение мира описано уже Моисеем, за пределы коего не должно преступать. Не смотря на такое предубеждение его светлость поручил князю Платону Александрвичу Ши ринскому Шихматову47 прочитать мою историю, и подать свое мнение, с коего список приложен под №. По сему мнению светлейший князь согла сился понести Его Императорскому Величеству один экземпляр моей Ис тории, за которую я всемилостивейше удостоился получить в награду бриллиантовый перстень и тысячу рублей, и получил за оный из кабинета деньгами 905 рублей. Исторические занятия мои были прерваны в 1831 го ду появившеюся в Петербурге холерой. Я оканчивал 7ю часть средней ис тории, когда люди начали валиться вокруг меня. Мне показалось безрас судно продолжать сочинение истории, когда всякий час должно готовится к смерти, и потому, бросив перо, представил рукопись в цензурный коми тет неоконченною, а после и напечатал ее без дополнения. Надобно заме 88 И.Д. Ертов тить, что никакие современные происшествия не производили столь вели кого уныния в 20 годы, как холера. Я помню 1812 год, когда Наполеон шел к столицам, и когда большая часть богатых петербургских жителей готови лась к отъезду. Помню также и случившееся 7 ноября 1824 величайшее из всех прежде бывших наводнение. Но сии несчастия не производили такого впечатления на жителей. В 1812 году, когда Наполеон находился уже в пределах России, я женился в твердой уверенности, что полмиллиона пол чищ наполеоновых не завоюют в России 50 миллионов жителей, когда сии жители не захотят ему поддаваться;

наводнение же 7 ноября было непред виденное и однодневное. Все жители, кроме погибших в низких хижинах и на улицах, имели безопасное убежище в верхних этажах. Напротив того, холера не оставляла в городе ни одного человека в безопасности. И знат ные и неизвестные. и богатые и бедные похищались ею без разбора. Ужас но было смотреть, когда выйдешь на улицу, на гробы с мертвыми телами, один за другим тянувшимися на кладбище. Правительство запретило, на конец, возить днем мертвые тела. и приказало совершать сии процессии вечером и ночью. Бывшие на Сенной и в других местах народные волнения послужили к лучшему устройству больниц и к поданию скорейшей помо щи страждущим. Из многих родных и знакомых, умерших от холеры, я лишился тещи и невестки, из коих первая перестала бурлить у меня в доме;

а смерть последней послужила поводом к заведению с братом переговоров о родовом имении. Для лучшего понятия о ходе и действиях холеры, я по местил в списках Московскую и Петербургскую ведомости о числе забо левших и умерших от сей болезни.

По прекращении холеры, я снова занялся сочинением истории, и издал в 1832 году 4 части. Крайний недостаток в деньгах на издержки для печа тания и объявления демидовских наград побудили меня возобновить сно шения мои с Императорскою Академиею наук. Но к сожалению, сии сно шения возбудили во мне одно только негодование к тем лицам, которые участвовали в разборе представленных сочинений. Мне казалось, что моя история, хотя несовершенная, заслуживает одобрения всякого благомыс лящего ученого мужа, тем более, что никто из русских писателей не изда вал еще всеобщей истории в столь обширном объеме, и даже ни один ака демик или профессор, при значительном жаловании и всех пособиях от правительства, не предпринимал такого труда, какой я принял на себя на всем своем содержании. Но Академия, в противность положения, присуди ла награды за первый год по большей части иностранцам, и за сочинения на русском языке, отказали мне даже в половинной награде, просимой мною по необходимой издержке для печатания истории. Такое невнимание к И.Д. Ертов трудам, открытиям и пожертвованиям русского сочинителя навеки обесчести ло Академию и покрыло ее таким пятном, которого она ничем не смоет.

В Генваре 1833 года умерла свояченица по первой жене Прасковья Петровна Черникова. Она при получении из кабинета пансиона, жила на особой квартире у зятя и дочери г.г. Самойловых. Мне прислали билеты на погребение Отдав последний долг, я был приглашен с женою на обед. Не имев сношения с домом гг.Самойловых 21 год, я увидел старших дочерей их, которых носил прежде на руках, взрослыми невестами, а Евгенью пя тидесятилетнюю старухою. Старшая из дочерей, Марья Васильевна, кото рая теперь играет на театре, более всех обратила на себя мое внимание по ее простодушию и откровенности. Она много терпела за то от матери и даже от Евгеньи, которые беспрестанно ее оговаривали. Нельзя было и по думать, чтобы из нее могла выйти ловкая актриса. Истинно, от доброго сердца, я желал ей счастия на новом, скользком поприще жизни. Да награ дит ее Бог за ее терпение и добродушие.

Я недолго был знаком с домом гг. Самойловых. Заметив, что Василий Михайлович, как начальник семейства, желает управлять домом по всем правилам, ему принадлежащим;

но Софья Васильевна, получая свой пан сион и жалование, хотела также быть самовластною в доме хозяйкою. От сего выходили две партии. Не желая приставать ни к одой из них, я уда лился от дальнейшего знакомства. Евгенья ж с меньшею сестрою в про должение шести недель оставалась проживать в квартире матери своей. Я несколько раз заходил к ней. Вспомнил про старину. Она казалась всею душою была расположена ко мне, однако же уклонилась от объяснения, что побуждало ее отвергнуть мое предложение. Она отвечала в коротких словах: «Так Богу было угодно». Мне вздумалось помочь ей чем-нибудь на расплату небольших долгов, оставшихся на матери. Я изъявил желание на печатать в пользу обеих сестер отрывки из моей жизни под названием «Русского Кандида», и за предполагаемую прибыль от продажи выдал им впредь 250 рублей. Но «Кандид» остался на руках. Я не выручил из него и половины той суммы, сколько издержал на печатание.

Расчеты с казною по делам хозяина моего приведены к окончанию в июне 1833 года. Из трех миллионов, предназначенных на хозяина взыска ний сведены оные на 335 тысяч рублей, на платеж коих позволено зало жить в банк часть имения. Казалось, столь выгодный расчет мог бы удов летворить хозяина;

но он в продолжение расчетов притворялся около лет больным, вдруг переменил свой характер, возвысил голос и вздумал затеять новые кляузы с ратманами48 по управлению имения, желая поста вить их в ответственность. За неплатеж в Городскую Думу однопроцент 90 И.Д. Ертов ных денег, которых накопилось в недоимке до 65 тысяч рублей. Но как имение числилось только в аресте, а сбор доходов и употребление их, чрез меня и других двух управителей, производилось по распоряжению самого хозяина, который брал себе на содержание и на окончание дел ежегодно около ста тысяч рублей, то мне показалось бесчестно и бессовестно свои грехи сваливать на ратманов и, в случае раскрытия дела, добровольно под вергать себя подсудимости и ответственности пред правительством за про тивозаконный поступок. Сберегая себя и хозяина, я сильно противоречил его намерению, но он остался непреклонным и подал чрез зятя своего во енному генерал-губернатору просьбу на ратманов. — Вслед за тем возоб новил тяжбу с морским начальством по поставке в 1817 году для балтий ских флотов и портов провианта. По сей поставке было насчитано казенно го взыскания 176 тысяч рублей;

но в государственном контроле и П[рави тельствующем] Сенате сложено из оного 165 тысяч рублей;

но хозяин, по разным бездоказательным придиркам, вздумал еще из казны получить бо лее ста тысяч рублей, и принуждал меня на мнимые убытки, к удовлетво рению коих никаких доказательств не было. Столь бесчестное посягатель ство на государственный капитал вывело меня из терпения. Я решительно отказался от сочинения счета, и когда хозяин возразил, что я должен безогово рочно выполнять его приказания, я отказался от должности и, несмотря ни на какие его убеждения, занялся сочинением сдачной по всем делам ведомости.

Всякой на моем месте, имея жену и четверых детей без всяких запасов на содержание, почел бы поступок мой безрассудным. Я сам находил в нем одно отчаяние. Всплакивал Богу, что за любовь мою к справедливости, должен буду на старости со всем семейством кормиться мирским подаяни ем. Но Бог был до меня милостив и, несмотря на все шалости, никогда не оставлял меня в бедственном положении без помощи. При отдаче хозяину отчетов, он попотчевал меня еще службою и, получив решительный отказ, объявил, что за прошедшие 33 летние труды мои оставляет меня жить у не го в доме с получением от него полного жалования и столовых денег и увольняя от всех должностей, просит только из его кассы и отчетов упра вителей составлять ежегодно все ведомости на приход и расход денег, и вести расчеты с жильцами, что составляло занятия не более как на 3 дня в месяце. Я поблагодарил его за милость, и охотно согласия выполнять предлагаемое поручение.

Таким образом, вовсе неожиданно я приобрел 9 десятых частей свободного времени и, полагая с квартирою и прислугою до пяти тысяч рублей в год на со держание. В то же время был награжден от Бога и другою малостию. Не пости гая тайны природы человеческой я около 37 лет, со времени первых мыслей о И.Д. Ертов сотворении миров, оставался в неведении и даже не думал постигать непости жимого. Но вдруг, в октябре того же 1833 года, был поражен, или оглушен и обрадован вошедшею в голову мыслию, которую после около полугода сооб ражал и рассматривал, и наконец, изложил в примечании на 266 страницы части издаваемой мною всеобщей истории. Между тем, в продолжение состав ления отчета, успел кончить и с братом свое дело. К заведению с ним перего воров послужило следующее побуждение.

По смерти в холеру невестки, брат подарил свой дом, стоющий более тысяч рублей, женину племяннику;

а бриллиантовые вещи, жемчуг и платье, на сумму около 15 тысяч рублей, раздал сестриным дочерям и другим родствен ницам;

но что у него есть бедный брат с семейством, о том не захотел и вспом нить, так, что моей дочери, ближайшей по крови племяннице, не досталось ни рублевого лоскутка. Вспомнив и другие обиды, особливо незаконный раздел имения и неблагодарность брата по кронштадтскому делу, в другом месте изъ ясненному, я послал к брату первое письмо, в списках помещенное от 8 сен тября 1831 года, советуя ему прежде разделаться со мною по родовому име нию, а потом уже раздавать свое благоприобретенное.


Не получив удовлетво рения и видя уклончивость брата от выполнения своей обязанности, я послал к нему через год, 2 сентября 1832 года, второе письмо с расчетом, сколько мне и детям моим следует из родового имения, полагая оные с 40 процентами в тысяч рублей. После обыкновенной уклончивости, наконец брат обещал поду мать и решить мое дело. Между тем и другой год прошел без решения. Когда же я отказался от должности, в то время самая необходимость заставила меня настоятельно просить у брата решения. После некоторых отсрочек, он вызвал ся заплатить, за вычетом принятой мною претензии его на хозяина, остальную просимую мной сумму, и в продолжении трех месяцев выдал мне на расплату долгов три тысячи рублей. Когда же хозяин предоставил мне пользоваться его содержанием, то я вознамерился на оставшиеся за братом детския деньги тысяч рублей, купить дом, чтобы оставить их под своею кровлею. Около четы рех месяцев перечитывал я в ведомостях продажу имений и смотрел продаю щиеся домы, но не мог найти ни одного по мысли и в такую цену. Наконец ре шился купить дом на Васильевском строву в 22 тысячи рублей и, получив от брата остальные деньги 15 тысяч рублей, с недостающей за тем суммы, оставил дом в залог на один год у прежнего владельца.

По прошествии года снова попросил у брата денег на выкуп дому;

но он заплатив мне недоданные по расчету 3500 рублей, в остальных решительно отказал. Сей отказ принудил меня перезаложить дом до шести тысячах рублей в другия руки. Почитая брата в обязанности помочь мне, особливо за услугу мою по Кронштадтскому делу, я еще раз обратился к нему с 92 И.Д. Ертов просьбою о пособии, когда в июле 1836 года наступил срок платежа денег по закладной. Получив отказ, я послал к нему чрез городскую почту пись мо, в списках приложенное, а закладную еще на год пересрочил, заплатив наперед проценты. Но чрез месяц не с большим, 30 августа того же года, дом мой вместе с соседними тремя домами сгорел так чисто, что ни одного бревна не осталось. На третий день после пожара, я попросил у брата еще милости, но он возвратил мне письмо нераспечатанным с прика занием, чтобы и впредь я не беспокоил его своими просьбами. К счастию дом был застрахован в 20 тысячах рублях. Получив полную сумму, я не медленно заплати по закладной шесть тысяч рублей и до четырех тысяч рублей употребил на расплату других долгов. Затем осталось у меня место с каменным фундаментом и наличных денег десять тысяч рублей. Поду мав, что деньги пройдут между рук, решился, не упуская времени, присту пить к постройке нового дома, и в полной уверенности на милость Божию, думал кое-как исправиться в передержках, которых полагал, сверх налич ных, составится до десяти тысяч рублей. Истратив свои деньги в феврале 1837 года снова прибегнул с просьбою к брату, и снова обманулся в своей на дежде;

и когда по неимению денег, приостановил уже постройку, Богу угодно было оказать мне новое благодеяние, и снова подвергнуть меня искушению.

В том же феврале месяце умер товарищ мой по службе, который около 24 лет находился под моим начальством и, кроме отведенного ему особого покоя, жил все время по одиночеству в моем семействе. По смерти найде но у него ломбардных билетов с процентами на сумму до 18 тысяч рублей.

Сии деньги нажиты были с грехом пополам от хозяйских дел. Я объявил о сей находке хозяину, и на вопрос, какое он прикажет сделать из билетов употребление. Он предоставил мне вынуть из опекунского совета деньги, сделать умершему приличное погребение, взять потребную сумму на дост ройку дому, остальные выдать наследникам, двум братьям, матери и сест ре, отпущенным на волю дворовым господским людям, которые прожива ли в Волочке, и в продолжение 24 лет ни разу с умершим родственником не виделись;

а когда я исправлюсь, тогда могу задержанную на постройку дому сумму выплачивать им же по мере возможности. Необходимая нужда в деньгах заставила меня с благодарностию принять сие наставление, и из полученных по билетам денег употребить на свои нужды десять тысяч рублей, а наследникам объявить, что я был должен товарищу своему сею суммою. Я не оправдываю себя в сем обмане, вынужденном обстоятельст вами, и утешаюсь несколько тем, что иной на мое месте мог бы и всем воспользоваться.

И.Д. Ертов При изобилии в деньгах, я начал достраивать дом прочнейшим обра зом;

расчистил сад, замостил двор, и когда все работы начали одна за дру гою оканчиваться, увидел, что сверх задержанных, потребно еще на рас плату поставщикам и рабочим от осьми до десяти тысяч рублей. Сия по требность заставила меня еще раз прибегнуть к брату с просьбою, и войти с ним в разговор, за что он имеет на меня такую злобу? Брат упрекнул меня дерзкими на счет его словами, однако же обещал помочь мне в нужде.

Хотя я не признавал себя виновным и ничего не говорил о брате кроме правды, которая по русской пословице, глаза колет, но чтобы не оставить души своей в долгу, решился забыть его ненависть, а за свою вину попро сил у брата прощения и даже поклонился ему в ноги, обещая впредь не го ворить об нем ни слова. В сем поступке кроме корысти, я руководствовал ся и христианскою кротостию, предоставя Богу судить нас. По крайней ме ре я не желал носить в душе своей злобы на брата, как старшего в нашем роде, и всегда готов был с ним помириться, естьли бы он оказал к тому хо тя малейшую склонность. Через месяц после сего примирения, в сентябре брат подарил мне две тысячи рублей;

но как сих денег было недостаточно, то я в том ж месяце занял под залог дому восемь тысяч рублей, из кои две тысячи рублей послал наследникам умершего товарища, а остальные за вычетом процентов по закладной, употребил на расплату долгов по по стройке дому.

Надобно заметить, что настойчивость моя в испрошении у брата посо бия происходила сколько от нужды, а еще более от образа моих мыслей.

По неимению у брата наследников, я почитал его в непременной обязанно сти подарить мне из нажитого после Кронштадтского дела полумиллиона рублей десятину, или полдесятины 50 тысяч рублей;

а всего, с полученны ми за отцовской капитал, желал получить от него на себя и детей моих сто тысяч рублей. Сия сумма, по его состоянию, была бы необременительна и не расстроила бы дел его, хотя бы он видал ее и при своей жизни, мое се мейство совершенно поставил бы на ноги.

Но брат, напротив того, ограждаясь существующими законами о благо приобретенном имении и сделав несколько пожертвований в пользу церк вей, думает, что он не помрачит своей чести и совести, естьли и ничего де тям моим не оставит. Кто из на прав, единый Бог ведает;

но мы, вероятно, останемся каждый при своем мнении.

Приобрев отказом от должности свободное время и достаточное со держание, я кроме присмотра за домом, занимался по большей части сочи нением истории. В 1834 год издал последние 4 части, на печатание употре бил части полученных от брата денег;

а в 1835 год издал расположение для 94 И.Д. Ертов второго издания с дополнениями, и выбранную из всеобщей истории, «Ис торию крестовых походов». Содержание сей истории почти все извлечено из перевода в 1822 год г. Бутовского49. Почитая такой поступок непозволи тельным, я объяснился о том в предуведомлении, в списках помещенном, и естьли бы ценсор предостерег меня, или объявил, что переводчик жив и проживает в Петербурге, тогда я, без позволения г. Бутовского, не присту пил бы к печатанию. Но когда вышло первое объявление о издании и про даже сей Истории г. Бутовской вошел в претензию, почитая мой поступок по ценсурному уставу контрафакциею50. Хотя контрафакция по ценсурно му уставу относилась к оригинальным сочинениям, а о переводах ни слова не сказано, и никому не воспрещалось сделать другой перевод из какого бы то ни было иностранного творения;

однако же, не желая заводить фор мальной тяжбы с г. Бутовским, я явился к нему с предложением, что при нимаю на себя половину издержек на издание, а все выгоды предоставлю ему, или согласен заплатить ему за позволение тысячу рублей. Но г. Бутов ской, применяя свой давишний перевод к оригинальным сочинениям, по требовал уничтожения изданной книги и сверх того, такой суммы, какая могла бы выручиться от продажи всего издания. Сие требование г. Бутов ского показалось мне еще боле несправедливым, нежели мой поступок, но желая как-нибудь развязаться, я отдал г. Бутовскому все бывшие налицо экземпляры;

а за распроданные 30 и раздаренные 59 заплатил деньгами по 3 рубл. всего 267 рублей. Признаюсь, что я не столько жалел двух тысяч рублей, употребленных на издание, сколько 177 рублей, заплаченных за раздаренные книги, потому еще более, что сей платеж, по настоянию г. Бу товского произведен в противность нашего условия. Он не разбогател от сей бездельной суммы, а я по крайней мере показал как должно разделы ваться за чужие труды.


Окончив дело с г. Бутовским, я снова занялся переделкою из моей уже всеобщей Истории Восточно-римской и Константинопольской Империи51.

Непременный секретарь Императорской Российской академии, Дмитрий Иванович Языков52 присоветовал мне представить сию историю в рукопи си президенту академии Александру Семеновичу Шишкову. Почтенный старец принял меня очень ласково, завел с мной разговор о русской сло весности, в которой мы оба не одобрили высокомерия сочинителей и рас пространения из личной корысти ложных понятий, и наконец он взялся представить мою рукопись Академии. По заведенному порядку она посту пила на рассмотрение комитета, составленного из членов той же Акаде мии. Борис Михайлович Федоров53, находясь в числе членов сего комите та, пустил мою рукопись в чтение сверх очереди;

однако же, несмотря на И.Д. Ертов сию услугу рукопись моя по множеству дел в комитете, читалась 9 месяцев и в сии 9 месяцев прочитали не более пятой части до царствования Вален са54. Комитет нашел в рукописи много неисправностей, частию показанных в приложенном списке;

однако же президент на докладной записке написал своею рукою, выдать мне пособие тысячу рублей. К сей тысяче я прибавил своих на издание книги до трех тысяч пятисот рублей, и в благодарность за оказанное мне пособие представил, при письме к непременному секре тарю, в списках приложенному, 60 экземпляров для раздачи всем членам Академии. Сверх того. подарил Министру народного просвещения для гу бернских библиотек 50 экземпляров и Комиссии духовных училищ для се минарий 44 экземпляра.

Когда читали в комитете мою рукопись, я выдумал от безделья продол жить сочинение истории, и написать историю трех последних столетий от дельно от конченной уже истории средних времен. Долго размышлял я о расположении. Все издания на русском языке истории того времени каза лись мне очень кратки и не показывали причин или тех побуждений, от ко торых развивались происшествия;

вошедшие же ныне в употребление, так называемые «Записки» не составляют истории, и не показывают никакой связи с происшествиями. Из них можно делать только дополнения. По внимательном соображении, я придумал историю каждого столетия разде лить на два, на три и даже на четыре отделения, помещая в каждом исто рии тех государств, которые находились в то время в близких между собою сношениях. Таким образом, историю 16 столетия я разделил на две части.

первой поместил историю Реформации и междоусобных браней, с отдель ными историями одних западных европейских государств, которые участ вовали в главнейших происшествиях и находились в близких между собою сношениях. Во второй части поместить историю северо-восточных госу дарств, российского, польского, шведскаго и датскаго, которые имели свои отдельные от западных общие происшествия, с присовокуплением турец кой, персидской и индейской историй. В третьей части думал обратиться снова на Запад и, изложить тридцатилетнюю войну, присовокупить ней, как и в первой части, особыя приключения и перевороты в тех государст вах которые участвовали в тридцатилетней брани;

а в четвертой части сно ва обратиться на восток и так далее. Но когда я окончил первую часть в то самое время сгорел мой дом и отвратил внимание мое от сочинения исто рии. Целый год я занялся постройкой нового дома;

а теперь (в октябре 1834 года) почитаю нужнее кончить жизнеописание, которое со временем принесет большую пользу человечеству.

96 И.Д. Ертов Не знаю, буду ли иметь время по окончании сего труда, заниматься со чинением истории. Впрочем, разбирая ныне счеты на издержки, я удивился великости суммы, употребленной на печатание моих сочинений. Се ученые занятия мои, как видно из приложенного счета, вместо ожидаемой прибы ли, составляют невозвратных издержек, кроме сорокалетних трудов, до семнадцати тысяч рублей. Главнейший убыток произошел от продаж и книгопродавцам по дешевой цене сочинений;

от пропажи за ними же в долгах, и от продолжительного издания и розничной продажи истории, ко торой ныне в дефектах или неполных экземплярах оказалось до двух тысяч книг, которые понадобится подать по гривне за рубль или на пуды. При сем объяснении не только брат мой, непримиримый враг просвещения, но и расчетливые сочинители вправе мне сказать что естьли бы сей капитал был употреблен на покупку недвижимого имения, то мог бы я с процента ми и с умножением ценности на все материалы и места составить не менее 50 тысяч рублей. Такое пожертвование кажется мало найдет подражателей, да и у меня отнимает охоту занимать деньги на печатание Истории. Может быть сей убыток вознаградится при втором издании и принесет пользу мо им детям;

но мне входить в новые долги обстоятельства и преклонность лет не позволяют.

Жизнь моя с женою в последние десять лет несколько и даже довольно улучшилась. От ежедневных ссор я сделался равнодушнее и начинал сты диться самого себя, что, будучи философом и христианином не мог не мог перенести злобы своенравной женщины. Главное неудовольствие ее со стояло в том. что я заставлял служанок выбривать под затылком на шее коротенькие волосы;

но заметив наконец что плетью обуха не переломишь, решился вовсе не держать служанок, а жена охотно соглашалась сама ис правлять всякую домашнюю работу, и позволяла себя стричь, брить, как угодно, только бы не иметь в доме по ея мыслям совместниц. Впрочем, она не нуждалась в прислуге. Дом наш, как постоялый двор, никогда почти не бывал без лишних гостей и ночлежниц, которые, будучи родственницами жены, помогали ей исправлять домашнюю работу. Но для меня такой род жизни был убыточен. При беспрестанном излишестве проживающих в до ме гостей, получаемых от хозяина столовых денег было недостаточно;

к ним прибавлялись и все почти жалование. Между тем дети, особливо дочь, начали подрастать, и требовали на платье и наряды лишних издержек, ко торых состояние мое делать не позволяло. По сей необходимости я прину жден был, сверх полученных уже от хозяина в награждение пяти тысяч рублей, задержать еще из его денег пять тысяч триста рублей, которые при подаче в сентябре 1833 года отчетов поставил себе в награждение без по И.Д. Ертов зволения уже хозяина. Получив еще от брата три тысячи рублей, кое как с долгами расплатился. После того небольшой доход от дому помогал мне к покрытию издержек на содержание и печатание книг, но все было бы не достаточно. К счастию старший сын Иван, по выпуске в декабре 1834 года из училища, взят был, как замечено уже, князем Михаилом Александрови чем Дундуковым-Карсаковым в контору к товарищам своим по откупам гг.

Ворониным, с жалованием на всем их содержании, кроме платья, по рублей в год. По жительству гг. Ворониных в Пскове, отвез туда сына и, в продолжение четырех дней занимался рассматриванием города, особливо обнесенной кругом каменной стеной с башнями, доказывающими богатст во и силу древних псковитян. Таким образом, старший сын, поступив на собственное содержание не треб овал уже от меня никакой прибавки. Дру гой сын Давид, будучи слаб умом не просил излишних издержек. Он до лет занимался детскими игрушками, и когда был сыт и одет, то ничего бо лее не думал и не чувствовал недостатки в уме своем. Осталась дочь Ма рия, которая вступив на 14 год жизни своей, так выросла и пополнела, что никто не верил годам ее, особливо по уму, досужеству и обхождению, она казалась уже взрослою девицею. Здесь я должен открыть тайну, лежащую у меня на сердце в продолжение всей жизни.

Маша, по красоте и отличным дарованиям могла бы быть украшением своего пола и утешением в моей жизни: но я не мог любить ее с такою же родительскою горячностию, как любил первую дочь Софью и других де тей. Согрешил ли я в том перед нею, известно единому Богу и жене моей.

Но я имел достаточныя причины подозревать, что Маша была плодом не позволенных связей жены с одним товарищем моим по службе. Кроме дру гих подозрений, Маша имела черные волосы и весь характер сего товари ща. Признавая что она невинна в преступлении матери, я не открывал ей тайны моего подозрения, и более сожалея, что на ее ласки не могу оказы вать ей родительской нежности. Бесполезно было спрашивать у матери, которая никогда и ни в чем не сознавалась;

обидно было бы и для дочери, объяснить ей о незаконности рождения;

отчего она, по господствующему образу мыслей родни моей, осталась бы на всю жизнь обесславленною. По долгом и внимательном размышлении, я решился оставить ее во всех за конных правах дочери, обходился с нею, как истинный отец, только без родительской горячности. Между тем, Богу угодно было испытать только мои правила в этом случае, а прочее предоставить своей воле.

У меня было положено, выдавать жене и детям каждое лето на загород ное гуляние по пятидесяти рублей. Обыкновенные выезды их всегда на эти деньги были к Сергию на богомолье и в Парголово на гулянье. В одну из 98 И.Д. Ертов таких прогулок Маша, бегавши с подругами в сырую погоду по Парголов ским горам, промочила себе ноги. После того, иногда весною, иногда осе нью открывались у нее опухоль в разных частях тела, а под конец 1835 го да болезнь сия так усилилась, что заставила дочь мою около месяца сидеть дома. Пользовавший ея доктор, опасаясь воспаления, часто ощупывал все тело в нежных местах, и в последний раз, ощупав дочь мою в 11 часов утра не нашел в ней никакой опасности;

но в два часа после полудня открылось воспаление. Я в то время обыкновенно спал. Жена моя, не знавши призна ков боли, меня не разбудила. От сего общего невнимания дали знать док тору уже в 6 часов вечера. Он приказал приложить к животу пиявки и по личном осмотре, принял и другие меры к исцелению, но все осталось бес полезно. во втором часу ночи, дочь моя скончалась, будучи в страдатель ном положении около 12 часов. Она погребена подле Софьи и Глафиры;

и всем поставлен один общий памятник.

Смерть Маши расстроила здоровье и бедного Давида. Увидев сестру свою лежащею на столе, он испугался. С ним сделался судорожный припа док, который в тот день повторялся три раза. После того, начало трясти его по одному и по два раза в каждую неделю, а под конец года оказались при знаки сумасшествия. Понадобилось приставить к нему особаго человека.

Опасаясь держать его в доме, отвезли сначала во временную больницу, но там, продержав два дни, приказали взять обратно, объявя, что болезнь его не подходит к тем, для которых устроена больница. Между тем, доколе производилось свидетельство и переписки для помещения его в больницу всех скорбящих, прежний дом сумасшедших, один ординатор взялся ле чить его на дому. Он давал больному рвотный порошок, умножая посте пенно приемы оного к начальным трем по одному грану. Больной начал слабеть от сего лекарства и чрез два месяца, когда прием увеличился до гранов, слег в постель, и через два дня скончался в марте сего 1837 года.

Таким образом, в продолжении 14 месяцев, Богу угодно было лишить нас дочери, дому и сына. Из осьми детей осталось у нас только два сына, старший Иван на 21 и младший Владимир на 10 годе;

но и те, особливо старший сын, ненадежны. Сначала в училище он был одним из лучших, красивых и стройных мальчиков так, что при перемене покроя платья, его два раза возили во дворец на показ Государю Императору: в первый раз для снятия мерки, а другой, в новом платье. но в четвертом классе начал у него криветь становой хребет и, в продолжение трех или четырех лет, так искривил ся, что теперь половина нижней части груди и сердце со всею принадлежно стью лежит правом боку, от чего при сильном движении делается одышка, а неприятность видеть себя таким уродом, действует и на здоровье.

И.Д. Ертов Смерть дочери и уродливость сына подействовали несколько и на жену мою. Она плачет о первой, тужит о последнем и, не находя никого, к кому бы могла приревновать меня, несмотря на то, что мне исполнилось уже лет от рождения, сделалась посмирнее. По вечерам, после ужина, я играю с нею в карты в дурачки, стригу и брею, а иногда и пудрю волосы, закры ваемые на день чепчиком, и живем кое-как на порядке. Не легко было мне переносить своенравие и ненависть ея. По крайней мере, я доказал своею жизнию, что с христианским терпением и философским равнодушием можно ужиться со всякою женою.

В заключение сего жизнеописания можно присовокупить несколько за мечаний на прошедшую жизнь мою и образ мыслей относительно к Богу и человечеству.

О БОГОПОЗНАНИИ Познание Бога я почитаю первою обязанностию человека. В детских летах будучи воспитан в старообрядческой сете, я не мог еще понимать ис тинной обязанности нашей к Богу, и как в богомолении, так и в поведении, последовал, по примеру прочих машинальным обрядам. Бывало, в праздничные дни на длинных заутренях, прерываемых несколько раз на полчаса и более чтением паремий55 из Пролога56, или нрзб. из какой книги несколько стихов садились дремать и слушать;

а прочие в числе коих и я находился, выходили в переднюю разговаривать или спать. На годы, после проявленной во мне мысли о мироздании, я принял С[вятое] Крещение по обряду греко-российской церкви;

но не имел еще достаточно сведений о религии и своей обязанности. Разъехавшись с братом и занявшись науками, ходил в храм более по привычке и чтобы посмотреть на хорошеньких девушек;

по определении же к должности я почти не имел времени размышлять и молиться, однако же заметил, что мы чаще прибе гаем к Богу с просьбами во время наших несчастий, но бывали минуты, когда душа моя, полная благодарности, не просила у Бога никакой мило сти, потому, что нужное имел, а лишнего и желть грешно. Это счастливое время продолжалось и с первою женою, которая почитала меня добрым человеком, сожалела только о том, что я не был набожным христианином, почти не молился Богу и не выполнял церковных обрядов. Равнодушие мое к принятым обычаям, частию происходило и от того, что я в продолжение свободной ученой жизни, познакомился с некоторыми молодыми людьми, напитанными образом мыслей 18 столетия, и сам приобрев некоторое познание в естественной истории, не мог верить всему, чему верили И.Д. Ертов естественной истории, не мог верить всему, чему верили безграмотные и малограмотные христиане. Я ни сколько не сомневался, в том, что Бог су ществует, но не признавал верными наших об нем понятий. В сем распо ложении ума и сердца охотно прочел Беля и Юма и даже почитал сомне ния их извинительными потому, что им не открыто вернейших познаний, и что мы подлежим ответственности перед Богом, и зато, естьли будем слепо верить всем заблуждениям человеческим, но не прощал Вольтера за его кощунство, вредное для общежития и даже пагубное для молодых людей, которые без верных познаний и без достаточных доказательств отвергают истину религии для того только, чтобы без зазрения совести предаваться своекорыстию и разврату. Наконец, после многих переворотов в образе мыслей, отношения мои к Богу приняли такое правило, что мы как дети, непосредственно должны находится под его руководством;

подавать ему отчет во всяких делах своих, в нужде просить милости, в счастии благода рить его и с детскою любовию просить извинения за свои шалости.

Таким образом, не испытывая существа Бога и не заботясь знать, что будет со мною после смерти, я не стал просить у Бога ничего лишнего, чтобы не подвергнутся за то большей ответственности, не жаждал богатст ва потому, что оно прямым путем редко доходит до людей, да и за то по надобилось бы подать отчет в употреблении;

не искал честей, признавая их возбуждающими в нас высокомерие, замечал по многим случаям, что Богу угодно было наделить меня такою хлопотливою и заботливою жизнию, для того, чтобы отвратить от дальнейших преступлений, неразлучны с земным счастием, и принудить к выполнению возложенных на меня обязанностей, которыя нередко были для меня тягостны и отвращали иногда даже от са мой жизни. В сих печальны размышлениях, я приводил на память Моисея, который в гневе на безрассудность вверенного ему народа, разбил скрижа ли Завета;

но видя, с другой стороны, образец долготерпения в искупителе рода человеческого, просил у Бога одной и последней милости, избавить меня от позорной и мучительной смерти.

О ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ Имея случай наблюдать вблизи людей в разных сословиях и состояни ях, и видя по истории почти всю жизнь рода человеческого, я находил очень много доказательств, что несчастия в жизни человеческой происхо дят по большей части от ложных расчетов, исключая совершенно глупых и хитрых людей, из коих одни ни о чем не размышляют и содержатся в се И.Д. Ертов мействах или обществах по родству или состраданию;

а другие ищут и час то приобретают земное счастие, употребляя к тому всякие средства, и че стные, и бесчестные, только бы достигнуть до желаемой цели. Такая не верность в понятиях несчастия в жизни превосходнейшего из всех творе ний на Земле. нередко побуждала меня размышлять от чего происходит зло в мире? И почему честность часто страдает на Земле, а хитрость и проныр ство пользуются иногда всеми благами земного счастия? Рассматривая в сем отношении философические системы от Фалеса до Канта и далее до наших времен, я не находил в них удовлетворительного объяснения, и да же нынешнюю германскую философию признавал продолжением схола стической, в которой разбираются одни слова, а не сущность предмета.

Например, какую связь с нашею жизнию могут иметь слова подлежащее, сказуемое, сюбстанция, абсолюдное и множество других тому подобных, которые преимущественнее всего разъясняются в нынешней философии?

Этот разбор слов со всеми утонченными объяснениями и противоречиями, представляет по моему мнению истинную схоластку средних веков и тре бует другого ближайшего к природе человеческой основания.

Не имея достаточных познаний для полного сочинения мыслей о развитии ума в человеческом роде, я разбросал несколько понятий моих о сем важней шем предмете в мелких сочинениях, а в истории* из коих последняя вообще написана более с нравственною целию, нежели с критическим разбором про исшествий. Здесь можно присовокупить еще следующие замечания.

1е. Прежде всего должно взглянуть на природу человеческую, которая столько же плодовита и разнообразна. как и все произведения всесотво рившего. По примерному исчислению живущих на земном шаре людей, тысячи миллионов, и продолжению их жизни, в сложности около 32 лет, выходит, что в каждый час рождается до трех тысяч пятисот младенцев, и столько же умирает в разных возрастах;

но преимущественые в младенче стве так, что четвертая часть детей погибает, не достигнув пятилетнего возраста. Это доказывает, что формы или тела человеческие плодятся, как и все произведения природы в излишнем количестве, из коих значительная часть неспособных к продолжению жизни уничтожается.

2. Остающиеся к продолжению жизни тела разделяются Г. Виреем57 по цвет на шесть главнейших пород: первую белого цвета, вторую смуглого или оливкого, третью медного, четвертую темного, пятую черного и шес тую смуглочерного. К сим отличиям в цвете и самом лицеобразовании присовокупляются еще многие отличия по климату, по роду пищи и жизни * Смотри Введение, примечание в 19 отделении и многие другие мысли в истории.

И.Д. Ертов и по многим другим обстоятельствам, производящими бесчисленное мно жество оттенок, как в цвете, так и в самом телосложении.

3. Независимо от вышеприведенных отличий, вещественные формы или тела человеческие отличаются еще по внутреннему сложению, которое вообще разделяется на четыре главные свойства или характера.

1-й флегматиков или мокротных. У них клетчатая система вздута, кожа белая, тело мягкое, как губка, сочное и жирное. Характер тяже лый, сонливый, рассеянный и недеятельный. Впечатления слабы и не продолжительны.

2 холериков, или многожелчных, крепкого и мужественного сложе ния, гордых, вспыльчивых, сердитых, предприимчивых, но неглубоко мысленных.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.