авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК ИСТОРИЯ ИДЕЙ В РОССИИ: ИССЛЕДОВАНИЯ И МАТЕРИАЛЫ St. Petersburg Center for the History of Ideas ...»

-- [ Страница 6 ] --

Я сейчас не буду это подробно развивать. Я хочу обратить внимание на другую сторону дела, на необходимость для понимания всего движения и отдельных его звеньев дать ему общую характеристику. Иванов-Разумник Д.И. Шаховской видит эту общую тенденцию движения в борьбе с мещанством69. Я думаю, что он во многом прав, но, разумеется, понимал эту борьбу несколько узко и односторонне. Для меня это скорее путь к завершению западной культу ры, к продолжению ее развития, к преодолению ее ошибок. Мне кажется, рассмотренная с этой точки зрения вся история получает стройный вид и глубокий исторический смысл. В результате смены четырех поколений вырисовывается задача наступающего пятого. Оно должно выйти из-под гнета тех ограничений, которые постепенно изживались, но составляли все время слабое место работы предшествующих четырех поколений и завер шить их работу выявлением национального гения в положительной, опре деленной, свободной форме. — Я лично думаю, что форма эта только и может быть религиозной, но какова она ни будет, вопрос о ней должен быть поставлен, как завершение изучения и определение смысла изучаемо го движения. Но помимо характера движения, который я определяю как приближение к религиозному, надо наметить и самое существо той общей исторической тенденции, которая должна получить свое завершение. Сле дует сделать попытку определить основную линию русской культурной ис тории, отметить ее различие от основных линий других народов и всего европейского движения — и, изучив зависимость этой основной линии от главных факторов жизни народа и общества, постараться ответить и на ро ковой вопрос о том, прервалась ли эта основная линия революцией, была ли она результатом специфически дворянской культуры и суждено ли ей погибнуть с крушением этой социальной категории, или же она отражала национальную сущность (разумеется, обусловленную историей и окруже нием выступившего на поприще мировой истории народа, а вовсе не яв ляющуюся каким-то прирожденным его свойством) — и в измененном, развитом виде получит дальнейшее продолжение.

Я склоняюсь, конечно, к последнему. Но в чем же эта основная линия?

Надо иметь смелость ее сформулировать. Я бы ее определил так: освобож дение человеческой личности, создающей новые разумные формы свобод ных объединений, из-под рабства внешней обстановки. Это, может быть, звучит и слишком обще и слишком парадоксально. И, может быть, совсем напротив — предстоит нам совсем другой этап: сурового приспособления к реальной действительности — но, во всяком случае, вопрос этот, мне ка жется, должен быть поставлен.

Культура в процессе создания предполагает непременно самобыт ность, т.е. выделение своего, а не перепевы чужого — и творчество, т.е.

осмысление содержания, а не стихийное восприятие.

Д.И. Шаховской Я бы построил схему изучения русской культуры так. Очень мо жет быть, что ты под культурой, а главное под ее историей разумеешь не что совсем другое. Прими только во внимание, что я отнюдь не думаю, что культурное развитие идет от ошибочного прямо к истине и что последние ее проявления упраздняют прежние. Я думаю, что понимание культуры может явиться только в результате ознакомления с нею в целом — в исто рии. Я нарочно упрощаю схему до minimum’a, выбрасывая беспощадно все лишнее.

Декабристы: начало образования нового русского общества. Обозначи лась главная тенденция всего движения, определился удельный его вес в смысле внешней силы: Бессилие по отношению к царизму.

Отрыв от народа (при внутреннем единстве с ним).

Выразитель — Грибоедов I поколение. Чаадаев — 1829 Правительство пресекает Пушкин (Тургенев) Тютчев. всякую возможность органи 1829- Уход в подполье. Подго- Чаадаев Хомяков Киреев- зованного проявления. Эко товка элементов движения. ский. номическая эволюция подта Салоны, кружки и перепис- Бакунин до 1849 (Герцен). чивает его силу. Крымская ка. Бегство на запад. Белинский война.

II поколение Тургенев. Толстой. Достоев- Реформы. Развал помещичье ский. Некрасов. Златоврат- го хозяйства. Развитие капи 1854- ский70.

Всеобщая эмансипация тализма.

Свободное общение с Запа- Ап.Григорьев. Чернышев дом. Хождение в Народ. ский Ожидание реформ сверху. (Добролюбов, Писарев) Гер цен. Бакунин. Самарин.

Лавров III поколение Чехов. Горький. Кравчин- Русско-турецкая война.

ский (Степ няк) Пушкинские дни 1880.

1879-1904.

Начало борьбы с царизмом. Перелом в Толстом. Леонть- 1 марта 1881.

Нахождение пути к массе. ев Разложение феодализма.

Съезды 1879 — народо- Влад. Соловьев. Сергей Образование рабочего клас вольческий и земский. Трубецкой. са.

Образование партий с.-д., Станиславский. Развитие капитализма.

с.-р., к.-д. Ключевский Японская война Михайловский. Плеханов.

Кропоткин. Драгоманов IV поколение Блок 9 января Последователи Влад. Со- Государственная Дума 1904- Революция ловьева. Евг. Трубецкой. Всемирная война Эрн. Мережковский. Ликвидация буржуазии и Вехи и их критика. дворянства.

Ленин Диктатура пролетариата Новое поколение церкви ??? V поколение ??? — Неизбежность синтеза.

Д.И. Шаховской Я знаю, как многое здесь звучит глупо, но это не есть основание от вергнуть написанное: надо заменить написанные имена другими, а если это не удастся, принять написанное.

Я знаю, как много можно возразить против моей схемы. Я хотел ука зать только столбовую дорогу, отметая все то, что потом отразилось в бо лее законченной форме или же повторяет старое. При этом я, разумеется, ограничивался отражением истории культуры в слове — художественном и публицистическом — отчасти философском. Конечно, культура выражает ся и создается и другими путями: в живописи, скульптуре, музыке, театре, религии, науке — зодчестве, быте.

Но и по отношению к узкой, но самой важной, полосе — словесного выражения культуры — моя схема наверное нуждается в больших исправ лениях. Я для каждого поколения выдвинул сначала его выражение в ху дожественной литературе, а затем — в публицистике, стараясь дать место каждому значительному течению, но ограничиваясь вершинами.

В список я включил, однако, Златовратского и Кравчинского, потому, что надо было дать место выражению народничества и народовольчества.

Златовратского может быть следует заменить Успенским (но мне Злато вратский как-то кажется более значительным и завершенным), кем можно заменить Кравчинского — не знаю. Может быть в Достоевском, Тургеневе, Толстом эта струя достаточно отражена? Но необходимо дать место не критическому, а положительному ее выражению. И я не знаю ничего зна чительнее Степняка (может быть его можно заменить каким-нибудь ме муаристом? Но это будет уже произведение другой эпохи — напр. Фигнер.

Или речи на суде?).

Я сознательно не включил в свой перечень: Лермонтова, Гоголя, Гончарова, Кольцова, Салтыкова, Сергея Соловьева, Станкевича, Кавелина, Печорина72, Печерского-Мельникова, Островского, Писемского, Аксаковых, Розанова, Струве, Милюкова, Данилевского, Чичерина, Андрея Белого, философа Лопа тина, Громеку73.

За всем тем — может быть моя схема очень однобока. Я даже не хотел ее послать, но думаю, что она может послужить материалом для составле ния другой, лучшей — и, во всяком случае, до некоторой степени выясня ет, как я себе представляю, отражение в слове русской культуры и главных этапов ее постепенного выявления в свете мировых исканий. Очень был бы рад получить твой отзыв.

Прошу тебя немедленно прочитать Мережковского — «Революция и религия» в его сборнике «Не мир, но меч» 1908 (изд. Пирожкова) или в со брании сочинений т. VI — я писал тебе об этом, напоминаю еще раз, пото Д.И. Шаховской му что у него там имеется обзор русской литературной эволюции, которой я отчасти руководствовался при составлении своей схемы74.

Я знаю, что у Мережковского многое донельзя преувеличено — и все же у него есть и много верного — и во всяком случае для 1907 г., когда написана эта и затем другая статья: «Предисловие к одной книге» в сборнике «Не мир но меч» — стр. 201 след. многое убедительно верно предсказано. — Я удивляюсь, как нет упоминания на эту франц. книгу 1907 года, изданную в Париже, под заглавием: D. Merejkowsky, Z. Hippius, Dm. Philoso phoff. Le Tsar et la Rvolution75. в полемике по поводу «Вех», вышедших в г., в частности в статье Милюкова76 в сборнике «Интеллигенция в России», СПб, 1910. Издательство Земля. Мне кажется, статью эту тоже непременно на до прочитать при составлении плана ознакомления с историей русской литера туры. Ну, довольно, а то никогда не кончишь.

Д.И. Шаховской — И.М. Гревсу 11 ноября Дорогой друг. Спасибо за письмо. Оно на многое удовлетворительно в смысле разъяснений ответило, но вместе с тем поставило много новых во просов и обнаружило много недоговоренностей, подчас чрезвычайно эле ментарных. — Об этом позднее. — Ты ошибаешься, полагая, что я прошел свой тяжелый недужный кризис и что письмо мое об этом свидетельствует78. Совсем напротив. Оно только несовершенное по самому свойству болезни отражение этого кризиса — или вернее хронической затяжной болезни — неумения справиться с собой и облечь в настоящую, т.е. доступную всем словесную форму свою мысль.

Ведь если Ты ею заинтересовался, то только потому, что сам настроен во многом сходно и еще потому, что меня любишь и переоцениваешь. Но это все так, между прочим, в устранение одного привходящего недоразумения.

Поговорить хочу о самих недоразумениях по существу. Но, прежде всего большая к Тебе жизненная просьба. Возьми сейчас Чаадаева и займись им.

Он во всяком случае тебе сейчас по пути и даже лежит поперек Твоей до роги. Уверяю Тебя, что он больше всех способен осветить твой путь по изысканию систем русской культуры, по вскрытию того чуда, как Ты чу десно ее окрестил. Он способен пролить свет на многое, но при условии над ним поработать. А если над ним не поработать и не превратить его в источник света, то он ляжет тяжелым грузом на твоем пути и не даст тебе подойти к пониманию чуда.

Д.И. Шаховской Но просьба моя имеет и совершенно личный характер. Мне необходимо по душе побеседовать — или вернее много и всесторонне беседовать о Чаа даеве — и совсем не с кем. А без этого я принужден молчать о Чаадаеве и таить в себе огромное его имущество — и изнемогать в борьбе с чрезвычай ными трудностями его изучения. И, наконец, третье. На Чаадаеве я смог бы конкретно и с доведением недоразумений до minimum’a вскрыть те спорные вопросы, которые нас не то что разделяют, а стоят перед нами.

Поэтому вот моя серьезнейшая и наиважнейшая просьба. Немедленно сделай Чаадаева предметом своих занятий по русской культуре и дай мне возможность с Тобой об этом обстоятельно и глубоко (profondeur79 — лю бимое слово Чаадаева, скрытое в его в его письмах) поговорить. Для этого положи на свой стол 2 т. Гершензоновского издания и его моногра фию80, и возьми у Глебова (он Тебе их, я надеюсь, достанет) его неиздан ные философические письма81.

А я буду с Тобой беседовать и, не откладывая, начинаю немедленно первую беседу.

Но до нее еще несколько замечаний, нужных и для этой беседы.

Я очень ценю свою схему и вовсе не считаю ее случайным или скоро спелым набором имен. Она очень несовершенна и полна ошибок и субъек тивности, как всякое индивидуальное произведение среднего человека, да к тому же без глубоких, без разносторонних и без специальных знаний. Но для этого оторванного от научного общения человека это продукт очень тщательного отбора и долго зревшей мысли. Это, по-моему, столбовая до рога русской словесной культуры. Со станциями и указанием всех выдаю щихся точек, т.е. попытка такую дорогу спланировать… Обрати, пожалуйста, внимание на то, что написано на обороте и особенно на имена отброшенных.

Там такие величины, как Гоголь и Лермонтов. И Кольцов. Я забыл, кажется, в число откинутых поместить Короленка. Знаю, что мой отбор может и должен встретить много возражений, но знай, что это отбор сознательный и что я этих возражений жажду. На них только и можно выяснить свой взгляд на русскую культуру, пока вместо ряда — вех не написана ее история.

Посылаю Тебе листок, по ошибке не попавший в прошлое мое письмо.

Там есть маленькое разъяснение к схеме. Ты удивляешься, как в нее попал Блок. Я тоже удивился, что принужден был его ввести и удивился еще бо лее тому, что до нынешнего лета даже и не подозревал, что ему надо на этой столбовой дороге уделить место. Тебе он не созвучен. Мне тоже. Но это потому, что он выразитель не нашего с тобой поколения, но ведь ты хочешь заниматься не нашей с тобой культурой, а всей русской культурой. И тогда Ты должен найти для четвертого поколения (мы с то Д.И. Шаховской бой продукт третьего) наиболее полного и видного ее выразителя. И я не могу пока никем другим заменить Блока.

Я не приемлю твоей критики, по ка ты не укажешь другого. Ведь русская культура не оборвалась с Тургеневым, не свалилась в пропасть, а продолжала жить, может быть не так свежо — что же делать. Нельзя же подменивать жизнь своими симпа тиями. Жизнь шла и не виновата, что мы с тобой продолжали жить идеями третьего поколения. Четвертое — жило своей жизнью. Мы жили среди его82. Но уже не жили с ним. Мы продолжали жизнь третьего поколения и были в этом правы: это и составляло наше жизненное дело в четвертом. И в пятом, жизнью которого мы уж конечно не сможем жить, потому что да же и физически мы увидим только его первые шаги, — так и в пятом поко лении у нас, продолжающих жить в третьем, есть свои священные обя занности. И чуть ли они даже не в том, чтобы осмыслить и сформулиро вать этапы и смысл русской культуры и помочь V поколению в пред стоящей ему работе синтеза. Ты не возлагаешь надежд на V поколение и читаешь ему отходную. Не слишком ли рано петь панихиду прежде рожде ния? V поколение еще не начало жить, мы на самых последних часах жиз ни IV. Поколению пятому предстоит огромная работа. И конечно только входя в возраст мужества сможет оно эту задачу выполнить. Поколения не являются со своего рождения во всеоружии. Они преодолевают жизнь кро вью, потом и соком своих нервов. И, повторяю, петь отходную рано. Надо помочь избежать ошибок и для этого подвести и поднести нашим преем никам итог своего отбора83, результаты своей мысли и своей жизни. — Так вот Блок. Кем Ты его заменишь? Не для всей русской культуры, а именно для IV поколения… Оно не дало настоящего крупного писателя, каких дало особенно второе — вскормленное углубленной мыслью перво го. Может быть, и пятое найдет сильных выразителей, использовав совсем другой, противоположный первому поколению (уединенному в усадьбе и салоне — только с проблесками воздуха публичности в лице Белинского) опыт четвертого — всего протекшего в публичности. А, может быть, — это конечно такое же субъективное чувство, как и твоя отходная — оно сумеет отразить на себе и синтез всех 4 поколений. Во всяком случае, мой субъективизм плодотворнее и веселее твоего. И он обязателен объективно. По тому что, думая о будущем поколении, надо думать о предстоящих для всех будущих поколений задачах и стараться изо всех сил, чтобы как можно боль шая их сумма нашла осуществление в ближайшем.

2. Второе недоразумение я не буду подробно рассматривать, но не могу его не помянуть. Ты думаешь, что в моей схеме правительство — обще ство — народ можно средний член заменить словом интеллигенция. Дол Д.И. Шаховской жен сказать, что сам не вполне себе разъяснил всего смысла этой моей схемы и продолжаю над ней думать. Но заменять общество интеллигенци ей — хотя бы с титулом организованной, никак не согласен. Интеллиген ция — образование совсем другого порядка рассуждения и, конечно, гово ря о начале нового русского общества в первую четверть XIX века, я ни как не интеллигенцию и не ее организованность имею в виду, а нечто со всем другое. В сущности — выяснить, что именно, можно, мне кажется, только на конкретном материале, а это требовало бы очень много времени.

Думаю, что непонимание различия между обществом и интеллигенцией более всего породило путаницу в «Вехах» 1909 г.84 и в критике их. Еще и тогда общества настоящего у нас не было и дело обсуждалось в терминах интеллигенции, когда по существу дело шло об обществе.

3. Третье о двух правдах марксизма. Ты прав, эти правды — азбучные ис тины. И они всегда всеми признавались. Даже слишком: так они были бес спорны, что их часто забывали, как иконы, которые также выражения бесспор ной святости, но не мешают совершать вовсе не святые дела. На деле же — эти святые истины марксизма совершенно игнорировались и только IV поколение, пользуясь подготовительной работой III, их пытается, может быть, не всегда удачно, осуществить. И Ты, образованный, опытный и умный историк, в сущ ности, на деле их в значительной мере игнорируешь. Недостаточное к ним внимание — слабое место Твоей книги о Виардо и Тургеневе. И во всех Твоих рассуждениях мне чувствуется также недостаточное внимание к ним. Ты вот миришься с Сакулиным, отбрасывая его идеологию, которую Ты считаешь маской. На самом деле — маска эта вросла в его лицо и только очень смелой умственной операцией можно ее с него скинуть. Ты же, производя эту опера цию лишь в области своего воображения, мне кажется, являешься жертвой именно недостаточного проникновения одной из формулированных мною мыслей. Если ты от «Русской литературы» Сакулина85, насыщенной фактиче ским содержанием и поэтому дающей возможности скинуть идеологию без полного разрушения всего сочинения, обратишься к его теоретическим тракта там, то Ты сразу почувствуешь, что это вовсе не маска. И в этой маске есть много преувеличенного, но есть и своя правда. Только IV поколение внесло эти два положения в русскую жизнь, как конкретную правду, а не как отвлеченный и бессильный принцип. Конечно, это вовсе не вся правда русской культуры и конечно тем менее это полная правда русской культуры. Может быть, это правда самого мощного течения русской культуры IV поколения, и только став в своей односторонности жизненным явлением, входит она в плоть и кровь русского сознания. Потому что у сознания тоже есть своя земля и свое небо, свои 2 сферы: мечты и тела. — Д.И. Шаховской А мысль о русской истории в целом как о диалектическом процессе, я думаю, до IV поколения формулировалась сколько-нибудь полно, цельно и сознательно одним только Чаадаевым. Вот почему он и имел такое огром ное значение, и вот почему значение это до сих пор не сознавалось и толь ко теперь может быть во всей полноте раскрыто. Самая проблема или не ставилась или ставилась либо слишком отвлеченно, либо слишком одно сторонне (как у Иванова-Разумника) не синтетически. Может быть, всего субъективнее отвечают на этот вопрос именно представители IV поколе ния. Но они все-таки на него, во всей его конкретности и жизненной прав де (своей!) считают необходимым ответить. А до сих пор отвечали на него, как шутил Плеханов так: нарисуют лодочку и воображают, что на этой на рисованной лодочке можно уехать от всего злого. У каждого поколения есть своя правда. Синтеза еще нет, и для синтеза необходимо жизненно воспринять без пристрастия и без малейшего оттенка злобы правду всяко го — и конечно помирить все эти правды с правдой народной, с правдой миро вой и с правдой вечной. (Я не знаю, есть ли последняя правдой мировой или станет над ней: пантеизм или нечто еще высшее? Как ты думаешь?) И вот почему я считаю нужным продумать даже и глупые статьи. По тому что надо ответить себе в частности на вопрос о значении биографии для изучения литературы и истории культуры. Мне кажется, что Сакулин отвечает на эти вопросы довольно близко к статье в последней книжке «Печати и революции» 1928 г. и если фактически принужден от этого от ступать, то делает это неудачно86. Во всяком случае, — еще недостаточно ответить на поставленный вопрос, откинув глупую статью, потому что де ло в вопросе, а не в характеристике статьи. — Я, впрочем, знаю, что тут совершенно не о чем спрашивать. Со всеми такими возражениями и ла ментациями (без всякого оттенка укоризны: ламентации вполне законны и мною вполне разделяются — да и может ли быть иначе! Это само собой понятно и не стоит на это тратить мысли и слов) совершенно согласен, кроме некоторых сорвавшихся с языка несправедливых и недостаточно объективных слов, о которых, умоляю, не будем спорить.

4. Четвертое и последнее. О декабристах, любомудрах и учении о по колениях я Тебе напишу отдельно, не хочу замедлять отсылку этого пись ма ответом на эту тему, в которой также есть некоторые недоговоренности.

Предпочитал бы, однако, получить от Тебя предварительно еще несколько вопросов и соображений по существу о декабристах, чтобы сочнее, содер жательнее и уже все зараз сказать. Так о декабристах и прочем отлагаю, а хочу сказать только еще по одному пункту в порядке предварительного до Чаадаева обсуждения.

Д.И. Шаховской Ты не говоришь, в сущности, ни слова о моей попытке формулировать суть русской культуры. Я очень этой формулировкой сам недоволен. Но сколько ни думал, пока не мог внести в него никаких исправлений. Навер ное, потом совсем иначе ее перекрою. Но считаю все же необходимым те перь же иметь твою формулу и твои замечания на мою. Ведь если есть русская культура, как нечто самоценное с общей точки зрения и за служивающее внимания не в качестве преходящего исторического явле ния, а ценности самой по себе, то ценность эта может быть определена. И сделать попытку такого определения надо в начале занятий, приступая к ним. Перед нами с тобой не жизнь, а подведение итога жизни и, если под ведение это привело нас к мысли о русской культуре в целом, значит, мы не интересуемся ею со стороны, не собираемся расследовать ее содержание, а усматриваем в ней какое-то чудо и можем, или, по крайней мере, должны от дать себе отчет в том, что нас к ней привлекает, почему мы усматриваем в ней чудо. Как оно произошло, как превратить его из чуда в жизненный факт, это дело дальнейшего исследования, но описание самого чудесного явления, общая его характеристика должна быть набросана предварительно.

Очистив поле для Чаадаева, приступаю к нему.

11 ноября 1929.

Первая беседа о Чаадаеве Первое же появление мысли Чаадаева в свет обошлось ему не даром: он прослыл безумцем. Что это? Старушечье суждение безмозглой Москвы?

Наглая выходка безудержного самодержавия? Взрыв оскорбленного на ционального чувства? Проявление огромное дистанции между глубокой и острой мыслью поколения декабристов и погрузившейся вновь в свое сон ное царство барственной черни? Или что-нибудь еще иное? На это не так то легко ответить. Не легко потому, что роль сыграла каждая из названных причин. А еще и потому, что тут было именно что-то иное — несомненная неуравновешенность автора нашумевшей статьи.

После этого, несколько провонявшего литературщиной приступа по ставлю вопрос прямо: не есть ли «Философические письма» — записки сумасшедшего? Правда, нетрудно сойти с ума от того миллиона терзаний, которому подвергались ум и сердце мыслящего человека с европейским, а, следовательно, и мировым кругозором в обезьяньих лапах Москвы — сто лет тому назад.

Но все-таки. Как ни законна причина, все же мне, обладателю чаадаевского сокровища, готовящему вынесение его на общее позорище, надо же знать, что именно он выносит87.

Д.И. Шаховской А я этого до сих пор не знаю. Не потому что неизданные пять писем особенно резко отличаются от изданных. Конечно, в них есть свои особен ности. Дело касается глубоких метафизических вопросов, и кое-какие осо бенности мышления Чаадаева в них может быть более резко выражены. Но мой вопрос касается в одинаковой мере и напечатанного еще в 1862 году, переиздававшегося не раз у нас начиная с 1901 года и за последние 10 лет два раза изданного целиком немцами88. — Вот эти письма, о которых должны бы иметь суждение их издатели, редакторы, читатели — и иссле дователи русской мысли, что они такое и какова их оценка?

Настоящей оценки нет никакой, а ненастоящих — сколько угодно, но ни одна не похожа на другую и то еще хуже — ни одна ни мало не дает представления об оригинале.

Тень Чаадаева сто лет витает над развертывающейся русской мыслью и по ней судят об ней и иностранцы, но пока никто не дал себе труда ее анализировать.

Правда, мысль Чаадаева не вся была известна. Теперь впервые, в ис ключительно неблагоприятной обстановке, она как чудо может быть явле на в более или менее полном виде… Но как же не определить предвари тельно ее настоящего содержания, как не иметь ее оценки?

В ней есть проблески гениальности. Но не более ли в ней безумия? И безумие это: дань ли веку или печать авторской немощи?

Вот серьезнейший вопрос, перед которым я стою в недоумении и все более сознаю свое бессилие разрешить его самостоятельно и вместе с тем затрудняюсь идти к другим за помощью в его разрешении. Главное: очень уж неблагоприятное время. Так много в Чаадаеве заведомо слабых сторон, что легко можно под тяжестью этого груза утопить то ценное, что в нем содержится и вместо воскрешения сто лет спавшей под спудом мысли можно создать ее похороны.

Чаадаев, во всяком случае, стоит в самом центре русского культурного раз вития за последние 100 лет. Он имеет авторизованную и вовсе не пустую клич ку «единственного» друга Пушкина89. Он возбуждает огромный интерес со стороны всех тех выдающихся русских людей, которые подвергались обаянию не только его личности, но и его писаний, хотя последние известны только в отрывках. Мы имеем достоверное свидетельство о словах Шеллинга, называв шего Чаадаева одним из замечательнейших людей, им когда-либо виденных90.

Во всех своих общих характеристиках движения русской мысли Герцен ставит Чаадаева во главе всего ее развития91. И Иванов-Разумник и Богучарский обоснованно видят в Чаадаеве источник идеологии или существенной (общест венной) части идеологии этого самого Герцена и затем всего народничества.

Д.И. Шаховской Всеми без исключения он считается первым основоположником учения, из ко торого вытекло западничество. Но и мысль славянофилов порождена и отточе на в беседах с ним, и несомненно заимствовала кое-что из его глубокомыслия и блеска. Сам Чаадаев считал и Михаила Бакунина своим учеником, и как ни поражен Жихарев этой протекцией честолюбивого и обиженного жизнью ста рика, в ней может быть не все — пустая похвальба93. При всяком углублении русского самосознания приходится вспоминать Чаадаева. Достаточно остано вить внимание на его упоминаниях в «Вехах» и в их критике94, чтобы убедить ся, какое видное, а вместе с тем неопределенное место он занимает в нашем сознании.

Все это я написал, чтобы доказать Тебе только одно: что Ты в начале своих занятий историей русской культуры обязан прочитать внимательно Чаадаева и составить себе о нем суждение.

Ведь он стоял верным часовым и усердным участником русской куль туры в течение целого поколения, много видел, много думал и если не как мыслитель, то как свидетель и как образчик своего века, во всяком случае, заслуживает и непременно требует к себе Твоего внимания и даже некото рого труда с этим неразлучно сопряженного.

А кроме того — прошу Тебя об этом, а еще о спешном приступе к это му все равно неизбежному Твоему делу — во имя дружбы и товарищеской помощи, без которой я не смогу не только закончить своей работы, а про сто сдвинуть ее с мертвой точки.

Предупреждаю, дело знакомства с Чаадаевым не легкое, а подчас очень мучительное, но все же он дает огромное содержание для ума, и особенно для ума историка, потому что над всем Чаадаевым царит знамя историзма, он, прежде всего, историк-мыслитель. Он не понимал никакого знания предмета без представления о собственном движении его во времени, о его положении в смене явлений — и в ряду других явлений. И свою точку зре ния он обосновывал теоретически требованиями законов познания и тре бованиями нравственной природы познания, тщетного без некоторой оценки, приближающейся к объективной… Не чувствуешь ли Ты тут отзвука некоторых новейших постановок и споров? Правда, у Чаадаева это соединяется с некоторым упрощением в смысле подчинения библейской концепции миро здания и развития судеб человека, но в нем все же живет историзм.

Позволь еще несколько продолжить эту первую беседу. Время не ждет, а я не дал в написанном никакой пищи Твоей работе. Я ведь отнюдь не ду маю, чтобы Тебе стоило читать Чаадаева подряд. Между многими дефек тами чрезвычайно впрочем, ценного издания под редакцией Гершензона главный — то, что он поместил рядом совсем разные письма и даже записочки Д.И. Шаховской Чаадаева и такие письма, которые под этой внешней формой таят в себе лите ратурные произведения, оригинальные по своей форме и незаметные по своей утрированной краткости и аподиктичности, но все же несомненно носящие ха рактер не личных только излияний, а интереса общественного.

Я очень бы просил Тебя начать чтение сочинений Чаадаева, впрочем, после обязательного начала — в виде письма Орлову 1837 года95, которое необходимо прочитать и им впечатлиться, потому что это заведомо испо ведь Чаадаева и его словесный портрет — (см.: Сочинения и письма, I т.

№ 73, стр. 217-218) — прямо с философических писем. I, стр. 73 и сл., Рус ский перевод — II, стр.105 и след.96 Очень прошу Тебя иметь в виду этот перевод и даже по возможности сообщить мне свое мнение о нем. Мне придется кое-что говорить о частностях перевода, но надо сказать, что мне очень трудно судить о нем, так как я столько раз к нему обращался, что как-то утратил способность судить о нем со стороны и его оценивать.

Перевод Кетчера(?)97, в котором немало цензурных сокращений — I письма — помещен во II томе в начале. Довольно интересно сравнить два эти письма, особенно мне, которому приходится переводить неизданные письма и задумываться над вопросом об языке перевода, но конечно пока не хочу занимать этим Твоего внимания. Мне кажется, не стоит пока Тебе перечитывать и монографию Гершензона. Об ее дефектах я Тебе когда-то написал очень компактную открытку, не знаю, сохранилась ли она у Те бя98, но, повторяю, сейчас книги Гершензона по-моему тебе совсем не сто ит перечитывать, потому что она даст тебе только общее представление о личности Чаадаева, для тебя и без этой реминисценции ясной, если же к этой книге Ты обратишься, то я тебе бы еще кое-что о ней бы сообщил. — Для некоторой полноты библиографической в порядке систематического изложения сообщу, что кроме Гершензоновского перевода, имеющего перед собой только напечатанный Гагариным текст и включающим вслед за Гагари ным в серию философических писем так называемое IV письмо, вовсе к этой серии не относящееся, хотя по смыслу вполне с ними совпадающее99, бы ло еще три русских издания с якобы самостоятельными переводами:

В книге Богучарского «Три западника» (СПб., 1901). Почему-то этот перевод, как и вся книга, вообще нигде не указывается Гершензоном, хотя по сравнению текстов я думаю, что текст Богучарского лежал перед пере водчиком Гершензоновского текста. Не знаю, был ли этим переводчиком сам Гершензон — во всяком случае он тщательно редактировал текст, на печатанный им впервые в «Вопросах психологии и философии» и затем перепечатанный целиком и кажется без всяких изменений в его моногра Д.И. Шаховской фии о Чаадаеве — в 1907 и собрании сочинений Чаадаева в 1914. Два дру гих издания названы у Гершензона в примечании к № 38, стр. 367-8, I т. Первое письмо во всех переводах кроме Гершензоновских перепечата но с текста «Телескопа», хотя перед переводчиками был текст Гагарина, заведомо отличный и более полный101. Это свидетельствует о ненаучном отношении к делу таких вообще выдающихся людей, как Богучарский и Ивановский (последний сделал только одну вставку из Гагарина, но не ска зал о других пропусках)102.

Но, повторяю, это все я так, для некоторой полноты и систематичности изложения здесь помечаю, и, кроме того, предупреждаю, что в своем при мечании на стр. 362 и следующих Гершензон совершенно неоснова тельно усматривает в Отрывках — обломки «утраченных» писем… А пока хотел бы, чтобы Ты просто прочитал 1, 2 и 3 письма, помня при этом, что 2 и 3 на самом деле 6 и 7 и им предшествуют письма с изложени ем общих философских предпосылок. Но 2 и 3 (а по общему счету 6 и 7) письма предназначались Чаадаевым к отдельному изданию в 1832 году, они посвящены исторической трактовке общей темы Чаадаева и соответст венно, как отдельные произведения, обработаны Чаадаевым104. Об этих-то двух письмах мне бы и хотелось поскорее узнать Твое строгое, как можно более строгое, суждение.

Я думаю, даже лучше читать письма по-русски, обращаясь к француз скому тексту только в случае, когда сам русский текст или связь идей по кажется не совсем ясной — и может быть неверно переданы переводом.

Гершензон между прочим не совсем отчетливо передал опровергаемую Чаадаевым теорию о механическом прогрессе — perfectibilit105 (стр.

франц. текста — I том. 87, 102, 104, 105, 111, 112, 113, 114, русского — II том 119, 135, 137, 141, 144, 145, 146, 149).

Это довольно интересная и важная частность, а я бы очень просил Тебя вдуматься в весь текст и сообщить мне о нем свое мнение.

Изложение Чаадаева по-моему довольно путаное и изобилует частыми повторениями одного и того же:

Кроме несогласия с естественной perfectibilit еще несколько раз Чаада ев возвращается:

1) к прославлению начала нашей эры, с которого он считает начало но вого мира. Французский см. стр. 96, 100, 105 (сверху), 110.

Русский. 128, 132, 138, 142.

2) о законченности наших познаний по истории — совсем еретическая и странная мысль.

На стр. 99 — Русский 132.

Д.И. Шаховской Французский см. стр. 99, 120, 121, 122.

Русский текст 132, 153-154.

3) ожидание какого-то — -русский 133, 103 — русский 136, 104 — рус ский. 139, 136 — русский. 169.

4) требование нового научного понимания истории французский стр. 98 — русский 130, 120 — русский. 152-153.

Но вот что по-моему очень интересно.

О значении истории — стр. 97 — русский 129.

О нравственной оценке истории стр. 99 — русский 131, 121 — русский 153.

О значении христианства 106 — русский 139, 107 — русский 140, 113 — русский 145-146.

О законах исторического движения — мысль высказана очень нелепо, но чувство потребности эти законы найти сильнее — 97 — русский 130. 95 — русский 128. 129 — русский 163. 122 — русский 155. 126 — русский 159.

Об общей цели исторического процесса — слияние народов в одном общем чувстве 101 — русский 134. 103, 104 — русский 136, 111 — рус ский 143, 121 — русский 153-154.

Пока буду ждать твоего отзыва об этих двух письмах.

Д.И. Шаховской — И.М. Гревсу 27-30 ноября 1929 г. Вторая беседа о Чаадаеве 27XI Как я тебе писал, у меня готовы были две беседы — вторая и третья обе они были посвящены подробному анализу так называемых 2 и 3-го (на самом деле 6 и 7-го) писем Чаадаева и еще не заканчивали этого анали за. Мне эти мои письма были чрезвычайно полезны, в процессе их писания я очень въелся в эти два чаадаевских письма и многое в них понял по новому, но именно потому, что, написав их, я кое в чем посмотрел не сколько иначе на то, что писал в начале, а кроме того, по крайней деталь ности, а вместе с тем и экспансивности моих замечаний я решил не посы лать этих писем тебе, а заменить их позднейшими обобщениями, останав ливаясь на более общих вопросах. — Кроме того, был очень занят работой в библиотеке, дочитывая кое-какие книги, а к вечеру очень уставал и не брался уже за письма.

Д.И. Шаховской Сейчас прочитал твое письмо от 22-23 ноября108, и свою «Вторую бе седу» в новой редакции поведу в связи с этим письмом, очень для меня существенным и полезным.

Книга Гершензона109 — не научный труд, а публицистика, играющая на эффектных сопоставлениях, иногда глубоко и верно схваченных благодаря замечательному таланту автора и его проникновенной любви к рус ской культуре и духовной культуре вообще, иногда — основанных на неверном понимании фактов и всегда — с недостаточно полным и недос таточно разносторонним их (фактов) изучением.

Ужасающая фактическая ошибка автора, ошибка прямо непроститель ная — это то, что он приписал Чаадаеву мистический дневник Облеухо ва110 — и этим исказил совершенно весь процесс перерождения Чаадаева и во всей первой части своей книги дал совершенно фальшивый его образ: осо бенно оскорбительно читать на с. 46 о чувстве, якобы руководившем Чаадае вым при его перерождении, чувстве, «могущество которого хорошо известно истории: страх смерти или, точнее, загробного возмездия». Также почти оскор бительно и начало абзаца на с. 45 и первого абзаца на с. 43.

Об этом можно бы много написать, но не стоит. Главное, что дневник, на котором все основано у Гершензона, — не Чаадаевский.

Под влиянием этого своего якобы важного открытия о мистическом дневнике Гершензон совершенно искажает и всю поездку Чаадаева за границу, начиная с ее мотивов (с. 51) кончая оценкой на с. 57 — конец V главы, — «один вопрос — о Божьем гневе и загробном возмездии» и «трехлетнее заграничное лечение»111.

Все это — совершенный вздор и непозволительное искажение. Опять — не буду входить в подробности. Достаточно сказать, что в поездке этой Чаадаев продумал основы европейской культуры, сопоставил ее с русской и вынес за пас впечатлений и мыслей, хвативших на всю дальнейшую тридцатилетнюю жизнь. Он пережил и какой-то нравственный переворот, о котором прямо сви детельствует в 3(=7)-м философическом письме, с. 125 I тома112: он увлекался «прелестью мирской внешности» еще и во время своего второго (после года) посещения Парижа — в 1824 году, и только — «lorsque est venue la pense de vrit, je n’ai regimb contre aucune des consquences qui en drivaient, je les ai toutes acceptes aussitt sans tergiverser»113.

Когда же проникся Чаадаев этой «pense de vrit»?114 Париже ли, ко гда он, по-видимому, познакомился с Ламенне, бывшим тогда во всем бле ске своего одушевления, во Флоренции ли, где он познакомился с англий ским методистом115 Чарльзом Куком [в янв. 1825 г., см. I т., с. 153 и 154, — непременно прочти это место! — еще см. с. 377, объяснительное примеча Д.И. Шаховской ние и затем письмецо этого самого Кука — на с. 366, а книге «Жизнь и мышление» — с. 62 и 63]. Или в Риме, когда его поразило значение этого города и величие вечного символа христианского единства в лице папы [см. I т., удивительнейшая страница, которая одна была бы достаточна, чтобы опровергнуть все истолкование Гершензоном заграничной поездки], или же после его бесед с Шеллингом в Карлсбаде летом 1825 г., когда этот философ, считавший Чаадаева одним из замечательнейших людей, каких он знал, величественно склонялся перед Weltgeist116, о котором они там бе седовали (т. I, с. 183), и когда, может быть, зародилась у Чаадаева мысль, которую он считал для себя основной — о единстве философии и религии [см. его письмо Шеллингу 1832 г. т. I с.168: J’ai t heureux d’apprendre que le penseur le plus profond de notre temps soit arriv cette grande ide de la fu sion de la philosophie avec la religion. Ds le premier moment o je commen ais philosopher cette ide se prsent moi comme le et le but de tout mon travail intellectuel...117 и это он называет своей unique ide118], или же в меся цы уединенных размышлений в Дрездене (сент. 1825 до июня 1826 г.), когда он должен был передумать все свои заграничные впечатления и пережить извес тия о 14 декабря 1825 г., смерти Карамзина под конец столкнуться с боль ным С.И. Тургеневым, семьей Пушкина (не поэта) и замечательной религиоз ной женщиной англиканского пошиба, княжной Софьей Семеновной Мещер ской? Когда бы для него ни воссияла эта Pense de vrit, — была, конечно, не отголоском мистических идей Юнга-Штиллинга, да и вообще не отголоском чего-то внешнего, а глубоким внутренним переворотом, последствием большо го119 и самостоятельного хода мысли.

Гершензон в процесс создания этой мысли совсем не вдумался.

И поэтому он может написать также опять совершенно возмутительные слова о самодовольстве, с которым он о своей идее пишет Пушкину (с. книги Гершензона).

Излагает Гершензон мысли Чаадаева на с. 74-94 хорошо, за исключени ем некоторых только, отдельных выражений [«свободное онемение» — на с. 77 сверху, «исключение нравственности из учения Чаадаева» — с. сверху, «преувеличенное выражение аскетизма Чаадаева» — с. 94], а еще лучше общее его мировоззрение изложено в главе XXI — на с. 163 170. Только в последних словах не указывается, в чем именно Чаадаев усматривал высшие заветы христианства, а между тем, это ясно указано Чаадаевым. Об этом после. Вообще, самый последний тезис (все содержа ние главы XXI можно разбить на 12 тезисов), хотя, в общем, и правильный, формулирован Гершензоном неудачно — речь идет не о своей особой цивили Д.И. Шаховской зации и не о том, чтобы опередить братьев, а о том, чтобы внести свой вклад в вечно развивающуюся, единую христианскую цивилизацию120.

В этой характеристике взглядов Чаадаева интересно признание Гершензо на, что мистицизм Чаадаева не личный, а социальный, особенно это ясно выражено на с. 93, сверху: «Идея личного спасения — эта основная идея прак тического мистицизма всех веков — совершенно чужда Чаадаеву», и т.д.

Все это совершенно опровергает концепцию самого Гершензона в на чале книги: там он исходил из ложно приписанного Чаадаеву сочинения, а теперь основывается на его подлинных писаниях, Гершензон вдумался в эти писания хорошо.

Однако же, говоря о подлинных писаниях Чаадаева, Гершензон допускает две ошибки.

Во-первых, он преувеличивает личный характер философических пи сем. Повод написания был личный и форма —личных писем. Но и здесь Гершензон, эксплуатируя обнародованное им письмо Пановой121, переиг рывает на этом инструменте (с. 69, см. еще с. 68 в конце, до нового абзаца, а особенно, с. 146) письмо будто бы писано не для публики — конечно, не для гласности русской, но именно для публики Пановой он его случайно, уже после того как раздавал направо и налево в Москве, отправил за границу, и оно читалось Балланшем в Париже (см переписку с А.И. Тургеневым)122.

Во-вторых — Гершензон утверждает, будто бы третий период жизни Чаадаева, который он называет «периодом неподвижности и старчест ва», остался литературно бесплодным (с. 105). Этому противоречит то, что далее сообщает сам Гершензон. Он говорит: «Письма Чаадаева за послед ние 15 лет его жизни показывают его нам всецело поглощенным борьбою со славянофильством»...123 Значит, были проявления его мысли в общест венной области, форма писем отнюдь не исключает литературного их зна чения, — и сам Гершензон, отказываясь сначала цитировать эти письма, затем приводит длинные выписки из них явно свидетельствующие об их лите ратурном значении (с. 178 и след.), и наконец заканчивает, в сущности, книгу помещенным полностью письмом 1854 года124. Но надо сказать, что письма последнего периода касались не одной только полемики со славянофилами, а и других тем, Гершензона ввела в заблуждение самая форма писем.

Во всяком случае, вся жизнь Чаадаева за последние 20 лет опять пред ставлена Гершензоном неправильно, он не дал ей настоящей оценки.

Более того. Всю эволюцию мысли Чаадаева о великом будущем России Гершензон изображает неточно, усматривая в ней какой-то новый процесс (с. 148, внизу: Чаадаев «попал [в Москве] в атмосферу, насыщенную историко-философскими идеями нового рода», и далее... с. 149: [но Д.И. Шаховской вая мысль Чаадаева созрела не сразу], с. 152: [такова новая мысль Чаа даева]... с. 153: [но теперь он видит в этом различии прямое проявление Божией воли].

В самом изложении Гершензона уже сквозит, что это, называемое им новым, в сущности и есть самое главное содержание старого. Гершензон даже довольно глубоко и тонко на с. 154 и 155 разбирает элементы этого якобы нового, относя две из трех посылок к знакомым нам, а на с. 150, не посредственно вслед за словами: «Такова новая мысль Чаадаева», говорит:

«Очевидно, неизменным осталось не только его представление о прошлом России, но и об ее будущем», — новым он считает только «оптимистиче скую окраску» (с. 152), этому соответствует и третий тезис на с. 155. Но все же впечатление чего-то нового остается. И это очень существенно, по тому что: 1) искажает самую сущность «Философических писем», в основе своей оптимистическую, 2) совершенно искажает взаимоотношения между Чаадаевым и славянофилами, якобы внушившими Чаадаеву свой опти мизм, и 3) ведет к неправильной оценке Чаадаева вообще.

И это все тем опаснее, что ошибки Гершензона разделяются и многими другими и неотчетливое представление о Чаадаеве по этим трем пунк там ведет к полному искажению его личности и его дела. Спешу сказать, что Чаадаев совсем не стоял на одном месте и все время развивался, хотя далеко не в той мере, как это было бы желательно. А с другой стороны, он в споре допускал преувеличение, а высказаться сполна он только и умел в споре, все равно — с реальным собеседником или с воображаемым про тивником в литературных произведениях.

И это опять-таки заставляет с сугубой осторожностью относиться к полному восстановлению подлинной мысли Чаадаева.

1. Пессимизм Чаадаева или его «Философических писем».

Гершензон, в сущности, конечно, понимал, что никакого пессимизма в конечном счете там нет, но он это понял, по-видимому, очень поздно, а в книге его проскальзывают оценки, с. 64: «У него хватило храбрости, чтобы прямо взглянуть в глаза истине и, увидав в ней смерть, прочитать отход ную себе и России».

И что удивительнее, почти в конце книги, на с. 171:

«Чаадаев в 1829 году проклинал Россию за то, что она никогда не жила религиозной жизнью, и в 1837 году благословлял потому, что стал видеть в ней благодатную нетронутую почву для Христовой жатвы...»

Надо сказать, что большинство так и понимает дело. Герцен, глубоко ценивший Чаадаева и его мысль, Герцен, нежно его любивший, передавая Д.И. Шаховской мысли Чаадаева, говорит, что он отрицал прошлое, настоящее и будущее России125.

И с его легкой руки так это и пошло. «Мы погибли, если не станем Европой».

Вот как понимали Чаадаева.

Надо ли доказывать, как это неверно и как это ниспровергает целиком всю доктрину Чаадаева.

И Гершензон все-таки, местами великолепно изобразив, в чем дело, все же как-то не до конца проникся собственным своим пониманием.

Дело в том, что Чаадаев, говоря: «Nous ne vivons que dans le prsent le plus troit sans pass et sans avenir au milieu d’un calme plat» (с. 79 I тома), в переводе «Телескопа» (II, с. 7): «Мы живем в каком-то равнодушии ко все му, в самом тесном горизонте без прошедшего и будущего»126, конечно, не думал отрицать будущность России, а только отсутствие самосознания, т.е.

отсутствие общества. (Очень прошу тебя вдуматься в это. Это вот и есть основная мысль Чаадаева — в Европе кроме правительства и народа есть об щество, у нас его нет. Это основной вывод из всех наблюдений Чаадаева, и он имеет за себя всю силу правды и доселе. Кое в чем дело изменилось: у нас уже назрели элементы общества, но общества все еще нет127.) Не буду отвлекаться на доказательство сущности мысли Чаадаева. Мое понимание можно было бы подтвердить многочисленными ссылками... Скажу только, что Чаадев ясно указал, что он считает это отсутствие у нас самосоз нания явлением временным, хотя и затяжным вследствие затянувшегося у нас детства. Мы пока дети (I, 80, внизу). Но и мы войдем в круг христианских на родов с сознанием своего места в истории и литературе.

I, 81: «L’enseignement que nous sommes destins donner ne sera pas perdu as surment, mais qui sait le jour o nous retrouverons au milieu de l’humanit et que de misres nous prouverons avant que nos destine s’accomplissent?»128 «Не пережи ваем ли мы этих misres?129 Чаадаев предусмотрительно предупреждает: «Les sicles font leur ducation, comme les annes font celles des personnes»130 (там же, с. 81, выше) (как раз мы переживаем конец первого века).

И еще Чаадаев предупреждает, что одним только подражательным уси лием не усвоишь сути христианства, т.е. европейской мудрости: надо понять, в чем суть их мощи и неустанного роста (см. I, с. 86, предпоследний абзац)131.

Вот потому-то он столько и говорит о европейском развитии: нам надо усвоить его сущность, а для этого надо ее хорошенько понять, а сущность эта в построении всей жизни на началах полного бесконечного слияния во едино человечества и всего мира. — Но дело не в догматах, а в том, чтобы идея истины воплотилась в жизнь и заставила все задвигаться. Вот почему Д.И. Шаховской слова Гершензона на с. 171: «Чаадаев в 1829 году проклинал Россию за то, что она не жила религиозной жизнью, а в 1837 году благословлял ее пото му, что стал видеть в ней благодатную нетронутую почву для Христовой жатвы», совершенно искажают все мировоззрение Чаадаева: он в 1837 г.

также проклинал отсутствие христианской жизни в народе как движущем ся целом (жизнь нрзб. в обществе), и он в 1829-м благословлял Россию как поприще будущего проявления великого закона христианской, т.е. ев ропейской, жизни. — Посмотри, пожалуйста, конец 86 и начало 87 с.132, там указаны общие основания христианской идеи в действии.

Чаадаев действительно все более обращал свои взгляды на Россию. Он при этом, конечно, более жизненно усваивал себе и положительное, но по ка пребывающее в неподвижности и, следовательно, еще мертвое со держание русского гения. Но главное — он разочаровывался уже начиная с 1830 года в христианском, т.е. революционном в высшем смысле этого слова, духе Европы. То, что Герцен понял в 1849 году, Чаадаев понял в 1830-м133.

Обновление католичества провалилось. Ламенне ушел в своеобразный протес тантизм, Лакордер134 покорился застывшему в неподвижности папству. Во Франции воцарился ненавистный режим буржуазии, серединка — juste mi lieu135. Вот чего не понял Гершензон: разочарования Чаадаева в Европе!

Не очарование Россией ново в Чаадаеве (повторяю, кое-что здесь, конеч но, для Чаадаева выяснилось, но это мелочь), а вот это разочарование в Ев ропе.

Я все сказанное мог бы подтвердить текстами, но пока этого не буду делать, укажу только на замечательнейшие письма Чаадаева Пушкину и 1831 гг. В них такая же исповедь — глубокая и полная — Чаадаева до ка тастрофы, как в письме Орлову 1837 г. — после катастрофы.

Я же сейчас привожу эти письма в доказательство того, что во время писа ния своих философических писем Чаадаев верил в возможность полного оживления русского сознания — с этой целью он и «взывал»136 к Пушкину!

Это вовсе не красноречивый риторический вопль — sursum corda137, и да пой мите же, что такое Вы и что такое Россия — и что такое весь мир, — а это при зыв к тому действию сообща, о безуспешности которого с ужасом повествует Чаадаев в своем письме к Орлову. Таким образом — в Чаадаеве 1829 1831 гг. более надежды, более упования на близость победы de la pense de la vrit в России, чем в Чаадаеве 1837 г., — но любовь к России и вера в осу ществление ее предназначения, когда Провидению угодно будет, — одинаково сильны в Чаадаеве и 1829, и 1837 года.

Д.И. Шаховской Доселе — о пессимизме Чаадаева — или об оптимизме философиче ских писем, т.е. первый пункт, почему я считаю неясность Гершензона вредной.


2. Отношение к славянофильству.

Уже Милюков весьма тонко подметил, что настоящую свою основу ми рового значения православия, т.е. мирового значения христианства, без че го нельзя было найти православию место, подсказал славянофилам Чаадаев138. Прибавлю к этому, что, помимо этого, удар Чаадаева, в виде статьи в «Телескопе», бичом по пустому месту, где должно было быть рус ское общество, в свою очередь должен был вызвать в славянофильской плазме потребность вылить свою слагавшуюся доктрину в слове. И еще прибавлю в порядке чисто житейских отношений, что Чаадаев, уже напи савший свои «Философические письма», все стоит — и повивальной баб кой и крестным отцом — при родах и при крещении славянофильской док трины. Доказательств хоть отбавляй. Пока не привожу их.

Но наряду с этим положением Милюкова в ходу другие. Будто оптимизм свой Чаадаев заимствовал у славянофилов. И — вследствие недостаточно отчетливого изложения — поддается этому воззрению и Гершензон. Он вооб ще хорошо знает процесс созревания славянофильства. Сочинения Киреевско го он редактировал значительно позже, в 1911 году139 (книга о Чаадаеве вышла в ноябре 1907-го). Но все же он знает, и не только знает, а помнит, что фунда мент под свою систему славянофилы подвели гораздо позднее, чем сложилось мировоззрение Чаадаева, — и в том числе его оптимистический взгляд на будущность России, если даже не усматривать оптимизм в Чаадаеве 1829 г. На с. 172 Гершензон прямо относил сложение доктрины славянофилов к концу 40 х годов. Может быть, он тут шагнул слишком далеко. Правильнее будет обра титься к статье Киреевского «В ответ А.С. Хомякову 1839 г.» (в Собрании сочинений поставлена на с. 109 дата 1838, но в примечании, на с. 286, ошибка исправлена). На с. 63 I т. сочинений Киреевского узнаем следующее.

1. В апреле 1834 г. Киреевский женился. Вскоре после этого познако мился с отцом Филаретом, схимником Новоспасского монастыря. — А, как известно, женитьба (см. 285 и 286 с.) и влияние Филарета и вызвали пере ворот во взглядах Киреевского.

2. В 1839 г. у Киреевского были вечера. Для них была написана статья Хомякова «О старом и новом». В ответ на нее написал свою первую славя нофильскую статью Киреевский [обо всем этом, кроме с. 285 и 284, уже указанных, см. с. 63]. По-моему, здесь зарождение славянофильства, а лю бомудры — это подготовительная школка без всякого существенного зна чения. Т.е. значение она имеет только совсем внешнее, биографическое, не Д.И. Шаховской в глубоком значении этого слова. Для меня ясно, что славянофильство могло оформиться (или, по крайней мере, оформилось) не только после написания и прочтения будущими славянофилами, а и после напечатания, т.е. публичного оказательства с соответствующим резонансом, первого философического письма Чаадаева.

Так и должен был поставить вопрос биограф Чаадаева Различие и сходство двух доктрин изображено у Гершензона хорошо (с. 170-178).

Не буду останавливаться на мелких дефектах изложена но в заключение своей главы о славянофилах, на с. 179-181, противоречие себе самому, Гершензон допускает совсем другие — хотя бы предположения. Я в этом вижу следствия недостаточно отчетливой оценки Чаадаева.

И, наконец, 3) — это ведет к неправильной оценке Чаадаева вообще.

А именно, как бы обрадовавшись, что он обнаружил совсем новую сторону личности Чаадаева — его глубокую философскую доктрину, Гершензон, пе реживавший в это время, как и все русское общество, оскомину от увлечения политикой единоспасающим действом (эпоха 1905-1907 гг.), поспешил всего Чаадаева целиком окрасить в краску глубокомысленного мыслителя, аполи тичного или реакционного. См. с. 96-101 его книги.

И тут масса ошибок, а еще больше преувеличений. Уже Яковенко, фи лософ, в «Русских ведомостях» показал, что русское общество вовсе неда ром «чтит в Чаадаеве одного из пионеров своего освободительного движе ния»140. И Пушкин (тоже вовсе не пионер!) прав, когда писал, что Россия на обломках самовластья напишет имена его и Чаадаева (еще в 1818 [году] Пушкин далеко провидел!), и Пыпин — вдвойне и втройне прав (см. Гер шензон, с. 96), считая Чаадаева, конечно, не родоначальником но могу чим двигателем исторического скептицизма141.

И даже Герцен прав, отведя в 1851 г. место Чаадаеву своем очерке развития революционных идей в России142. Из всех живых русских там на зван один Чаадаев. Это в николаевское царствование, через 2 года после петрашевцев, в момент страшного разгара реакции! Немудрено, что Чаада ев и испугался — и был польщен отведенной ему ролью (см. у Гершензона с. 189-191).

Я думаю, Гершензон просто не перечитал то, что Герцен написал о Чаа даеве.

Во всяком случае, это отрицание у Гершензона, и Бурцева, и Герцена, и Пыпина143 — и всего русского общественного мнения — самое неудачное во всей книге. Положительно, на каждом слове ошибки.

Письмо к Тургеневу 1835 года (с. 97 и 98) совсем неверно истолковано Гершензоном. На с. 97 слова Чаадаева о том, что он ведь только повторяет Д.И. Шаховской слова о пришествии царства Божия, — тонкая ирония. Ведь в этом прише ствии можно видеть ниспровержение всякого правительства144. Чаадаев ставит себя под за щиту христианского учения, но отлично понимает весь радикализм его. Посмотри самое письмо Тургеневу — оно большое и в высшей степени замечательное, — место, на которое здесь ссылается Гер шензон, — на с. 185 I тома, прочитав подлинный текст, ты увидишь, как его обкорнал и лишил силы Гершензон. Совершенно неправильно понима ет Гершензон и другое место этого же письма, приводимое им на с. 98. Что значат слова Чаадаева о том, что правительство делает свое дело, нам над лежит делать наше? Мы — общество. И если мы бессильны заставить пра вительство с нами считаться, не наша ли это прежде всего вина? Зачем же хныкать и взваливать всю вину на правительство? Тут тонкая насмешка над Уваровым. Конечно, неудовлетворение опять тем же juste milieu...Но это совсем другое дело: радикализм, а не примиренчество. Во всяком слу чае, умственная сила преодолеет все, если она действительно сила...

К декабристам Чаадаев относился действительно строго, но это опять особый, очень серьезный вопрос. Цитата на с. 99 опять истолкована Гершензоном неправильно, она и оборвана до конца, а конец изменяет смысл всего приведенного места (см. с. 165 I тома)145. Он пишет Пушкину после своих ламентаций об июльской революции 1830 г.: «Et pour tout oui, de tout cela il ne sortira que du bien...»146. Правда, он ожидает возвращение de la raison la raison147. Но, в конце концов, ведь он ждет, как это далее видно, более основательного, более глубокого переворота и потому недо волен переворотом juste milieu. Это опять очень важное место.

Да, он ждет подчинения людей гласу разума. Это очень, может быть, наивно, но это общая черта эпохи. Совершенно то же мы читаем в «Евро пейце» Киреевского, в основной статье № 1 «Девятнадцатый век»: «То ис кусственное равновесие противоборствующих начал, которое недавно еще почиталось в Европе единственным условием твердого общественного устройства начинает заменяться равновесием естественным, основанным на просвещении общего мнения»... И далее: может быть, это только мечта, но «вера в эту мечту или в эту истину составляет основание господствую щего характера нашего времени», и т.д. (см. с. 94 I т. соч. Киреевского).

Очень интересно, что говорит Гершензон об «отвращении Чаадаева к крепостному праву», о «порабощении церкви государством» и «о многом другом, что он осуждал и осмеивал»: по словам Гершензона — все это ме лочи (см. с. 101). Хороши мелочи, особенно если вспомнить сарказм Чаадаева при критике правительства и принципиальную почву, на кото рую он переводил всякий разговор.

Д.И. Шаховской 29 XI I929 г.

Заслуги Гершензона в деле воскрешения Чаадаева в сознании рус ского общества неоспоримы и чрезвычайны. В сущности, ошибки его при сущи всей русской науке о родном прошлом, он был только проницатель нее и смелее других, и поэтому недостатки его работы более выпукло вы ступают наружу К числу этих недостатков надо отнести и отсутствие науч ного анализа тех источников, из которых черпал свою мысль Чаадаев.

Гершензон вообще воздерживается от выяснения этой стороны дела, но именно потому он оставляет в силе обычные суждения о подчинении Чаа даева взглядам католических писателей Реставрации — де Местра, Бо нальда.148 Ошибка Гершензона по отношению к немецкой мистической ли тературе, влияния которой Чаадаев, впрочем, вероятно, в свое время не из бег, но как второстепенного фактора, указана выше. О Бональде, по видимому, на основании указаний Милюкова, по-моему ошибочных149, Гершензон упоминает как о непреложном факте на с. 76. На самом деле Чаадаев черпал свое понимание католичества из совсем других, гораздо более глубоких источников, хотя, конечно, знал и эти, — едва ли не силь нее всех повлиял на него Паскаль, он, несомненно, знает хорошо Боссюэ и Фенелона150, и даже таких фундаментальных католических философов, как Боннета, Палея151 и др. (см. «Сочинения и письма», т. I, с. 152, «Отрыв ки»152, правда, к моменту написания своей книги 1907 года Гершензон еще не мог знать этих отрывков), но, с другой стороны, кое-чем попользовался Чаадаев и у Ламенне и других новых католиков. Не определяет Гершен зон и место учения Чаадаева о философии истории в ряду других течений в этой области. На с. 78 — первый абзац — Гершензон очень верно отметил постоянную полемику Чаадаева с учением о естественном совершенст вовании человеческой природы, это именно не дающая покоя Чаадаеву perfectibilit, но кто эти умники, с которыми так упорно спорит Чаадаев, их не называя, остается загадочным. Я сам не скажу с полной уверенно стью, с кем Чаадаев спорит. Думаю, что он очень основательно разо брался в теориях прогресса и оспаривает и Юма, и Гердера, и, вероятно, Канта, а ближе всего соглашается со схемой Боссюэ. Здесь он, мне кажет ся, почерпнул свои формулировки о руководительстве Провидением судь бой человечества. Но особенность Чаадаева та, что, усваивая себе схему, он не подчиняет своей мысли ее авторитету и не довольствуется никакими ссылками, — хотя бы Св. Писания. Везде видны пытливые поиски само стоятельного мышления — и в них-то и заключается самое важное и инте ресное. Надо, впрочем, сказать, что эту сторону дела в общем Гершензон Д.И. Шаховской хорошо усвоил и выразил (с. 93 и, кажется, еще где-то). Не определил Гершензон и отношения Чаадаева к историкам своего времени, а между тем это можно было бы сделать, потому что здесь, в противность обычаю своему, Чаадаев называет, по крайней мере, одно имя — Гизо, хотя и спе шит отгородиться от мысли о заимствовании у него своих исторических оценок (см. с. 115, т. I, примечание)153, но Гершензон непременно должен был бы назвать другого историка, с которым Чаадаев отчаянно спорит, прямо его не называя, но под влиянием работ которого, несомненно, живет при создании своей исторической схемы. Это Гиббон. Чаадаев называет его точку зрения vue petite et mesquine154, его труд — production men teuse155, но свое понимание значения христианства в деле развития челове чества и в судьбах европейского просвещения он строит именно в полеми ке с ним и у него, вероятно, заимствует фактическую сторону своей теории и, может быть, и низкую оценку Византии156. Единственный раз, когда он недвусмысленно упоминает Гиббона (не называя его), он вскрывает свое к нему отношение на с. 123 I тома — примечание, особенно конец. Gnie his torique157, о котором там говорится, конечно, не труд Гиббона, а самый Колизей158.


В заключение несколько мыслей о самой философии истории Чаадаева.

У него есть несколько недоговоренностей и даже внутренних противо речий.

Главное внутреннее противоречие — как помирить вмешательство Прови дения в судьбы человеческого рода со свободой человеческой воли. Это противоречие, по-моему, так и остается невыясненным. Оно, впрочем, мыслится Чаадаевым не в такой наивной или, по крайней мере, не толь ко в такой наивной форме столкновения двух воль: всемогущей — Прови дения и подчиненной, а вместе с тем все же свободной — человека, но и в более философском столкновении непременного мирового закона с неза висимой человеческой деятельностью. Чаадаев в своих философских рассуждениях прямо ставит этот вопрос при разрешении его примыкает к Спинозе, отрицает, по существу, свободную волю, заменяя факт ее созна ния в себе теорией о том, что свобода сводится к одному голому ощуще нию своей свободы, которое якобы равносильно реальной свободе. Инте ресно очень сопоставить рассуждение Чаадаева с очень схожими, но, конечно, совершенно от него независимыми рассуждениями Толстого в эпилоге к «Войне и миру».

Другое, более кажущееся, внутреннее противоречие у Чаадаева — именно то, на которое указываешь в виде вопроса: это вопрос о самостоятельной индивидуальности. Он, конечно, связан с первым. По-моему, единственно Д.И. Шаховской правильное логическое примирение свободной личности с единой жизнью мира — пантеизм особого рода. Я даже думаю, что в самой глубине души Чаадаев именно принимал этот пантеизм, но на словах от него отмеже вывался. Но для него живое дело было важнее чисто логических схем и со поставлений. Так и в вопросе индивидуальности, признавая личность ору дием общей воли и подчиняя все ее действия общим мировым законам, Чаадаев, несомненно, принимал и высоко ставил индивидуальность.

Только подлинную ее силу он обусловливал подчинением своей личной природы требованиям общего разума, мировым законам. Слияние лично сти с миром он считал путем к освобождению ее от ограничений времени, пространства и конечного числа и в таком слиянии видел самую цель ми рового процесса.

Во 2 и 3-м письмах (т. е. 6 и 7-м общей серии) он формулировал эту цель в начале третьего письма словами Паскаля (т. I, с. 120): «Tout la suite des hommes n’est qu’un seul homme qui subsiste toujours»159.

Всю историю проникает единство прогресса, ведущего к цели, а цель эта — усвоение сознанием человечества этого единства людей и их слия ние160. И поэтому в истории господствует высший моральный закон, т.е.

высший критерий, совершенно объективный, на основании которого мы можем и должны производить оценку всякого события и всякой части че ловечества, прежде всего всякого народа.

Народы — как и люди — отдельные нравственные личности, подлежа щие оценке и самооценке. Все это — несомненное утверждение индивиду альности, и все это очень определенно, хотя не очень систематично, изло жено Чаадаевым. Все теоретические и фактические предпосылки, на ко торых основаны выводы 1-го письма, даны во 2 и 3-м. Но в последних из ложение, повторяю, довольно путаное и надо много над ними поработать, для того чтобы вылущить их внутренний смысл.

Самое решительное и устраняющее спор место о законности индивиду альности в истории помещено в самом почти начале 2(=6)-го письма (т. I, с. 95), мысль Чаадаева о законности индивидуального развития выраже на Чаадаевым по поводу законности и необходимости существования избранного народа — народа еврейского.

Не выписываю всего места: важно, что свое мнение Чаадаев основы вает на очевидности, т.е. на chose donne. Его вывод таков:

«Il est vident, qu’il n’y de personnalit ni de libert, qu’autant qu’il y a diversi t d’intelligences, diversit de formes moral, diversit de connaissances»161.

И эта diversit162 не только не порок, а залог совершенствования. Ведь ясно, что без нее невозможно шествие вперед. Теория сильных личностей, вождей Д.И. Шаховской народа, через которых совершается все достижение человеческого рода, тео рия, которой проникнуты целиком эти письма и отголоски которой очень сильны в первом (т. I, с. 81: o sont nos sages163, и с. 83, посл. абзац и т.д.), ясно говорит за признание значения индивидуальности. См. еще конец первого письма — II т., с. 124. Надо понять, что индивидуальность, именно для того чтобы стать сильной, т.е. выразительницей чего-то более общего, приближаю щегося к пониманию объективной истины, должна преодолеть свою обособ ленность, и поэтому в этом смысле Чаадаев превозносит impersonnalit164, хотя на с. 95 он восхваляет personnalit165.

Хотя беседа моя очень затянулась, все же еще на одну мысль я должен обратить твое внимание. Она у Чаадаева самая центральная, но ее нелегко сразу заметить, а только отчетливо себе ее усвоив, можно понять всю его систему и даже терминологию. И понять это, может быть, поучительно для нашего времени. Ты думаешь, что Чаадаев проводит начала исторического индивидуализма. Представь себе, что это вовсе не так. Ты приводишь со ответственное место из цитаты Иванова-Разумника: «Общество шло впе ред только силою мысли. Интересы всегда следовали за идеалами, а не предшествовали им;

убеждения никогда не возникали из интересов, а все гда интересы рождались из убеждений. Все политические революции были там [ты весьма верно вставляешь вопрос: т.е., вероятно, в европейской ис тории?], в сущности, духовными революциями: люди искали истину и по путно нашли свободу и благосостояние»166.

Это из 1-го письма в I томе, с. 89, русский перевод на с. 121 первого тома. Перевод свой Иванов-Разумник (я не проверил точность твоей цита ты) взял у Гершензона, вероятно, из текста, напечатанного в «Вопросах философии» в 1905 г. Интересно, что из трех раз повторенного в гершен зоновском тексте слова там Иванов-Разумник сохранил его только один раз (и вызвал этим сохранением твое замечание), а в переводе «Телескопа»

выкинуты были все три «там» — по-французски «у». А в них все дело! Это вовсе не закон человеческой жизни вообще, а лишь закон христианской, т.е. европейской, цивилизации! В этом-то и состоит основная идея Чаадае ва. Твое замечание в скобках совершенно правильно, и текст самого Чаадаева совершенно ясен, а контекст делает его уже вполне несомненным.

Дело в том, что la socit moderne167 для Чаадаева совершенно опреде ленный термин, означающий европейское общество, развивающееся — по степенно — в свете христианства. И общество постепенно воспитывается — как там и сказано — в этом направлении, и только в этом подчинении интересов идее и состоит вся его сила и даже жизненность, залог от гибели или застоя. Все это совершенно ясно изложено во 2 (= 6)-м письме, осо Д.И. Шаховской бенно на с. 111 и след. I тома (= с. 144 и след. II). Выписываю из конца с. II т. = I, с. 113.

«Только христианское общество поистине одушевлено духовными ин тересами, и именно этим обусловлена способность новых народов к со вершенствованию [вот она, истинная perfectibilit168], именно здесь вся тайна их культуры» — то же самое и на с. I, 104 (II, 137).

Вот Чаадаев всюду и прослеживает результаты этого нового, по его мнению, для человечества мироощущения и думает, что только его усвое ние, требующее огромной воспитательной работы, причем воспитание это, конечно, дается не теорией, а, главным образом, постепенным внедре нием нового начала в жизнь, но вместе с тем ясное сознание этого нового закона жизни осмысливает всю деятельность человека и помогает направ лению жизни по надлежащему руслу [интересно постоянное возвращение Чаадаева к мысли о воспитании человеческого рода и указание на ре альную его основу].

Все нападки Чаадаева на древний мир, на Гомера в первую голову, на Возрождение (см. с. 142 и 147 II тома, русский перевод), на Реформа цию [132?, 139, 140, 147, 149, 150, 166 — II тома, русский перевод], нано сящую удар этому христианскому сознанию действенного единства с вос хождением к вечным целям, залогу беспредельного развития, основаны все на этой мысли. На ней же и вся критика русской действительности.

И конечно, Чаадаев отлично знал Данте и считал его своим единомышлен ником, мечтой его было сделать Пушкина русским Данте, и он прямо так Пуш кина и называет: «J’ai envie de me dire: voici venu notre Dante enfin»169 — пишет он в письме сентября 1831 г., см. I т., с. 166, и в письме по поводу авторской исповеди Гоголя он пишет170: «Нам понадобился писатель, которого мы бы могли поставить наряду со всеми великанами духа человеческого, с Гомером, Дантом, Шекспиром»: с. 281, 1 т. [Интересно, что здесь, когда Чаадаев уже вышел из слишком исключительного подчинения своей идее о единоспасаю щем значении христианской идеи, он безоговорочно ставит Гомера в ряд «ве ликанов человеческого духа».] Интересно проследить употребление Чаадаевым слов новое или со временное общество.

II письмо.

II т., с. 137, 139, 140, 140, 141: возродилось, по-франц. monde, 143, 143 144: actuelle— современное, с. 147— moderne.

Новейшая цивилизация — 143— moderne, современная, 146 — actuelle.

II т., 155, прим.: «До появления христианства в обществе никогда не было ни истинного прогресса, ни настоящей устойчивости».

Д.И. Шаховской Это, может быть, тебя разочарует. Превосходство идей не общий закон, а лишь частный случай общего жизненного закона, но случай самый зна чительный, этот закон может бороться — и борется — с другим законом даже и в наше время, поскольку в новое общество вошли и элементы ста рого языческого см. с.141 русского текста (= I, 109): «Материалы древнего мира, конечно, пошли в дело при создании нового, так как высший разум не может уничтожать творение собственных рук и материальная основа нового порядка по необходимости должна была остаться тоже»... До хри стианства был в силе другой закон жизни — см. с. 112-113 и др.

Вот почему, прибавлю от себя, и теперь вполне возможны рецидивы преобладания и даже теоретического превознесения интересов над идеями (я все-таки сохраняю это слово), но во всех этих случаях мы стоим перед угрозой «китайского застоя или греческого упадка».

Теперь еще одно слово. Конечно, увлекаясь своей основной идеей, Чаа даев в 1829 году недооценивал ни русского прошлого, ни византийского наследия. Ты в этом прав. И Чаадаев сам это сознал и выразил и в «Аполо гии безумца» (в литературном отношении это, конечно, самое блестящее произведение Чаадаева, и, несмотря на свою усеченную форму, оно вполне законченно), а еще он очень интересно выразил свой сдвиг, подтвер ждающий для него правоту его общей точки зрения при изменении частностей — впрочем, существенных — в письме к Строганову — т. I, с. 195.

30 ноября Беседа моя перерастает все допустимые пределы, но я вчера случайно не отослал письма и хочу закончить сегодня свои мысли о Гершензоне.

В его монографии, собственно, по существу, нет ни начала (вместо на чала— эффектное вступление с письмом Н.И. Тургенева), ни конца, не указано положение Чаадаева в исторической перспективе — мировой и русской, оценка его мыслей — односторонняя и субъективная, и печальная ошибка Гершензона с дневником Облеухова наложила свою руку на всю книгу, придав ей совершенно неправильный уклон. Гершензон использо вал свое, на вид сногсшибательное, открытие публицистически, построил эффектную концепцию — «декабрист, ставший мистиком» — и исказил образ своего героя, многие существенные черты которого он же тонко по нял и удачно воспроизвел.

При этом он остался Гершензоном, с его упорным искательством, даром воображения, незаурядной мыслью, талантом и уверенностью в себе. В сущно сти, грехи его — общие грехи русской науки о нашей культуре, а достоинства Д.И. Шаховской выше средних на этой, пока очень еще плохо обрабатываемой, ниве. Он не мог преодолеть всех чужих грехов своими личными усилиями.

Говоря, что его характеристика без начала, я не хочу сказать, что он не объяснил происхождения личности и мыслей Чаадаева, он его и не помес тил в соответствующую общую рамку в ходе развития русской культуры.

Понимаешь? Это и есть два тех требования от науки, на обязательности которых я настаиваю и которые стали особенно реально обязательными сейчас, но недостаточно жизненно ощущались наукой о русской культуре и исторической наукой вообще — не только русской, хотя и тобой, и всеми, может быть, и признаются принципиально.

И вот последнее — требование от истории, от всякого историка иметь определенное представление о мировом процессе в целом — и есть основ ное и, по-моему, справедливое требование Чаадаева, и он именно с такой широкой точки зрения подходит к своей теме: найти место несчастной России, заблудившейся на земле...

«Je sais convaincu que vous pouvez faire un bien infini cette pauvre Russie gare sur la terre»171, — пишет он Пушкину еще в самый разгар своей ра боты — в марте-апреле 1829 г. (I, 73 с.). Ведь высший смысл истории — все же найти всякому явлению свое место в общем движении, и критика Чаадаевым истории, при всех его преувеличениях и даже несуразностях, которые он кое-где допускает, все же справедлива и глубока, и его попытка построить свою общую концепцию истории, опять-таки при всем его не вежестве в той специальности, о которой судит, и при некоторой сумбур ности изложения, заслуживает все же внимания историка.

Но только тут требуется, мне кажется, не подход с высоты своего вели чия, а очень основательная работа и полное уважение к уму Чаадаева и го товность подчас признать за ним очень большую высоту, широту и глуби ну понимания.

Вот именно огромный охват мысли Чаадаева, не в смысле разнообразия предметов, а в смысле признания одновременно самых различных сторон рас сматриваемого предмета, особенно поразителен и легко вводит в соблазн: ув лекшись какой-нибудь глубокой мыслью Чаадаева, можно подумать, что в ней высказано все его отношение к предмету, и упустить при этом другую сторону дела. Мы, по большей части, рассматриваем явления в проекции на плоскость.

Чаадаев всегда видит их во всех трех измерениях, да еще помнит, что ничто не пребывает неподвижным, а все вечно движется...

Мне кажется, что Чаадаев подходит к тому пониманию истории, кото рое вырисовывается у Петрушевского в первой главе его последней кни ги172. Ты, кажется, считаешь ее (эту главу) неудачной и даже лишней, а я Д.И. Шаховской считаю, что она чрезвычайно ценное и даже необходимое в общественном смысле исповедание, имеющее громадное значение, и чисто научное и мо ральное. Но я в этих вопросах ничего не понимаю и очень нуждаюсь в тво ем мнении. У тебя, кажется, даже что-то написано об этом — именно по поводу книги Петрушевского, может быть, к этому же относится и то, что ты написал в предисловии к недоконченной книге, о которой ты упомина ешь. Мне все это чрезвычайно важно. Думаю, что Чаадаев тут не только поставил очень глубокую проблему, бывшую недоступной его современ никам, но вместе с тем в попытке разрешить ее предопределил на сто лет главное направление русской философской мысли, всю работу русского самосознания. Именно подход к объективной истине через субъективное ее искание — вот как мне, полному профану в этом деле, мыслится постанов ка вопроса у Чаадаева и в этом же мне чудится назревающее (не знаю, как широко) требование в современной исторической науке. И я думаю, что, не смотря на кажущиеся уклонения от этого пути, мысль марксизма все-таки тол кает науку в конечном счете в этом же направлении.

Повторяю, я слишком мало сведущ в этих вопросах, чтобы с уверенно стью судить о них, но чем более я вдумываюсь в Чаадаева, тем более укре пляется мое убеждение, что здесь он очень глубоко проникал в суть дела и что он обладал удивительно сильным и далеко хватающим чувством, или инстинктом, настоящего историка. — Очень прошу тебя задуматься над его выражением: «L’tre moral est rien que l’tre fait par les temps et que les temps doivent achever» (I. III)173.

Д.И. Шаховской — И.М. Гревсу 9 февраля 1930 г.... В последнее время как раз знакомился с генезисом философии ре лигии славянофилов: Юр. Самарина, А.Н. Попова175, Константина Аксако ва, Хомякова, Киреевского. Это удивительно интересно и важно. Благода ря сохранившейся переписке и статьям проследить зарождение и развитие живого ядра деятельной мысли можно, но потом вдруг это движение об рывается. Это та бессвязность русской жизни, которую проклинал Чаадаев.

— Вот в начале сороковых годов зарождается пытливая религиозная мысль и живое чувство у кончивших только что университет и готовящих ся к магистерству друзей: Юр. Самарина и Конст. Аксакова. В общении с третьим товарищем, Александром Ник. Поповым, они ставят перед собой кардинальный вопрос — о церкви. В переписке, обнародованной в Д.И. Шаховской году (12-й том соч. Ю. Самарина)176, видишь, как развивается поучительней шая и для нашего времени мысль. Самарин начинает ее формулировку удиви тельно значительными, а для меня прямо потрясающе важными словами:

Церковь развивается.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.