авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Научно-популярное приложение «Большой взрыв» Выпуск 7 Содержание: Фредди Ромм Как сделать ...»

-- [ Страница 4 ] --

Средневековое сознание стремилось найти логически убедительную классификацию всей совокупности знаний. Стремление к дотошной систематизации получило наивысшее воплощение в философских системах XIII века, основанных на учении Аристотеля и развитых такими мыслителями, как Альберт Великий. Но до XIII века в философских умозрительных классификациях царил полный хаос. Согласно платоникам, которые подразделяли философию на логику, этику и физику, математические и естественные науки, включая географию, попадали в раздел физики. Возможно, Аристотель был более логичен, когда разделил сумму всех человеческих знаний на две большие категории – теоретические и практические науки. В теоретические науки входили физика, математика и метафизика (или богословие в средневековом понимании метафизики). Средневековые последователи Аристотеля помещали науки квадривиума в раздел математики. Таким образом, для тех, кто придерживался аристотелевской классификации (Гуго Сен Викторский, Роджер Бэкон и др.) география становилась подразделом математики и не могла считаться важным фактором жизнедеятельности людей.

Для средневековых мыслителей анализ текста Священного Писания, комментирование его и выявление якобы скрытого смысла являлся не только благочестивым занятием, но и образом подлинно научного исследования. В более конкретных областях естественных наук эта эпоха отличалась значительно меньшими успехами и творческой мыслью.

Учения Платона, Аристотеля и ряда других античных, арабских и раннехристианских авторов принимались и признавались безоговорочно.

Однако церковь особенно настороженно относилась к средневековому неоплатонизму, ибо под знаменем философии Платона развивались и утверждались в своем эмбриональном виде идеи торжества естественных (природны) законов, определяющих жизнь людей после сотворения мира Богом. Так, в работах Теодорика, Аделяра Батского, Гильома Коншского, Бернара Сильвестра и др. обнаруживается значительный отход от ортодоксального богословия. Эти философы остро ощущали могучую силу платонизма.

Например, Бернар Сильвестр был почти убежденным язычником, и его сочинения едва ли можно причислить к христианскому богословию. А Теодорик в своем сочинении «О шести днях творения» определенно и ясно заявлял, что намеривается истолковать результаты шести дней творения «в соответствии с физическими принципами», и предлагал избегать всякого аллегорического и этического толкования Священного Писания. Он считал, что лучшим способом познать Бога является точное понимание того, что Бог создал.

Из сочинений указанных авторов отчетливо видно, что они попытались приблизиться к концепции, гласящей: мир управляется по естественным законам. Эта концепция, на которой зиждется здание современной науки, частично нашла отражение и у других мыслителей XII века. Так, Иоанн Солсберийский фактически утверждал, что все вещи, воспринимаемые нашими органами чувств, порождаются рядом причин, которые мы относим к разряду сугубо природных причин, и, соответственно, все происходящее в мире PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com есть результат природной причинности, даже если эта причинность до поры до времени и скрыта от нас. Алан Лилльский облек похожую теорию в аллегорическую форму, изобразив Природу в качестве представителя Бога и вложив в ее уста следующие слова:

«Слышишь, в этом мире, как и в огромном городе, порядок поддерживается благодаря величественному правительству». Другими словами говоря, Алан Лилльский хочет сказать, что в мире людей правят сами же люди, а не посланцы Бога или сам Бог. Почти такой же точки зрения придерживается анонимный скандинавский историк начала XIII столетия в своей «Истории Норвегии». После описания ужасного вулканического извержения на дне моря автор отмечает, что многие воспринимают такие события как чудеса, считая, что мир тем самым предупреждает о собственном разрушении. Он же выдвигает чисто физическое объяснение землетрясений и вулканических извержений, добавляя, что, хотя до конца понять эти явления и большинство чудес в мире невозможно, тем не менее не следует считать их чем-то сверхъестественным или рассматривать как мистическое предзнаменование всеобщего катаклизма.

И все же подобные воззрения на мир были исключением, а не правилом. Появление в середине XII века «Изречений» Петра Ломбардца привело к тому, что богословы отвернулись от изучения Платона и непререкаемым авторитетом для них вновь стали сочинения отцов церкви и Священное Писание.

Ближе к концу Средневековья в христианской Европе появилось несколько ученых, которые начали настаивать на необходимости противопоставления доводов разума авторитарным церковным догмам. Если Бог дал людям разум, говорили они, то было бы непростительным не пользоваться им. Одним из самых первых мыслителей Средних веков, который полагал, что Вселенная подчиняется законам природы, а не божественному провидению, был Гильом из Конша, умерший около 1150 года.

Свою роль в распространении такого рода философских воззрений сыграл арабский аристотелизм. Мусульмане считали Аристотеля непререкаемым авторитетом по всем вопросам науки. Его сочинения были известны арабским ученым как по сирийским переводам, так и непосредственно по греческим оригиналам. В Восточном халифате обширные комментарии к его сочинениям написал Авиценны (Ибн Сина), а в Испании – Аверроэс (Ибн Рушд). Ал-Битруджи из Кордовы, известный христианскому миру под именем Альпетрагий, с некоторыми изменениями воспроизвел аристотелевскую астрономию, противостоящую астрономии Птолемея, в своем сочинении «О небесах».

Благодаря возрастающему интересу к учению Аристотеля в Европе к концу XII века с арабского на латынь было переведено много сочинений Аристотеля по астрономии, физике, метеорологии и другим вопросам. Именно в этих сочинениях содержались основные идеи Аристотеля и результаты его естественнонаучных наблюдений. Например, физической географии Аристотеля, попавшей в Европу по этим каналам, было суждено господствовать над географическими представлениями многих христианских авторов XIII и последующих столетий.

После переделки Томасом Аквинским идей Аристотеля на католический лад, в результате чего из интерпретаций сочинений древнегреческого ученого был изгнан дух свободомыслия, Стагирит превратился в непререкаемый философский авторитет. Вот почему в коллегии Ла-Флеш даже естествознание преподавалось по Аристотелю.

При изучении философии практиковались диспуты в традиционной схоластической манере. За неделю до диспута преподаватель назначал докладчика и оппонента, которые через несколько дней менялись ролями. На диспуте ученик развивал одну из тем, которую проходили в течение истекшей недели. Его оппонент имел право выставить не больше трех возражений. После этой словесной баталии предоставлялась возможность выступить желающим.

Достигнув философских классов, Декарт изобрел свой метод диспутирования, PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com напоминавший математическое доказательство. В данном случае сказалось его увлечение математикой. Из всех школьных дисциплин математика была единственной дисциплиной, которой он отдавался с большим энтузиазмом и любовью. Для него было важно не многознание, а ясность и отчетливость знания, получаемого с помощью минимального набора точных методов. Он ориентируется в познании на математику прежде всего в связи точностью ее методов. Математика станет для него пробным камнем, которым он будет проверять всякое познание и судить о его истинности. Такое отношение к математике отразилось и на методе диспутирования.

Еще до вступления в школу Декарт получил строго католическое воспитание. В руководимой иезуитами коллегии он прошел через горнило систематической богословской обработки. Поэтому все правила веры Декарт никогда не подвергал обсуждению или критике. Однако он был против того, чтобы богословие разрабатывать как науку, доказывающую все свои положения. К концу обучения в коллегии Декарт утверждал, что догматы религии и правила веры не могут быть предметами научного доказательства, за исключением догмата о существовании Бога. Тем самым исключалась почти вся область вопросов богословия из круга ведения науки.

В августе 1612 года Декарт покинул коллегию Ла-Флеш, подарив, согласно установившейся традиции, все свои школьные книги с собственноручными надписями коллегиальной библиотеке.

После окончания школы Декарт некоторое время занимается самообразованием, тренируется в верховой езде и фехтовании, чтобы укрепить свой организм для возможной военной карьеры, о которой мечтает его отец. Вероятно, до ноября 1616 года он изучал юриспруденцию и медицину в университетском городке Пуатье, где получил звание бакалавра и лиценциата права.

Французский кавалер того времени должен был вращаться среди парижской знати. Не был исключением и Декарт, выходец из старинного дворянского рода. Очутившись в Париже, он начал вести обычную для дворянина жизнь, завязывая знакомства в светских кругах и флиртуя с парижанками. Затем по каким-то невыясненным причинам он внезапно покидает свет и, сохраняя строжайшее инкогнито, ведет уединенный образ жизни в одном из предместий Парижа, откуда перебирается в Пуатье.

Благодаря своим семейным связям Декарт легко мог добиться зачисления в один из французских полков внутри страны. Однако он решает поступить на службу в голландскую армию.

В 1609 году Нидерланды добились независимости. После ряда бесплодных попыток вернуть Нидерланды испанский король Филипп II умер от приступа подагры.

Рассказывают, что незадолго до смерти этот паук сказал врачам, колебавшимся, пускать ли ему кровь: «Уж не думаете ли вы, что король, проливший реки крови, боится потерять несколько капель? Верните мне здоровье, и я завершу свое дело – уничтожу всех еретиков до последнего».

Всех еретиков он так и не уничтожил, как и не увенчал свою главу французской короной. Генрих IV, направив свои усилия против испанской армии и банд савойского герцога, добился 2 мая 1598 года весьма выгодного для Франции мирного договора и начал помогать Нидерландам, позволяя сражаться на их стороне французским офицерам.

Ко времени начала военной карьеры Декарта Голландия обладала хорошо закаленной в боях армией. Служба в этой армии позволяла пройти отменную школу военного мастерства.

На военную службу Декарт пошел не кадровым офицером, а волонтером. Хотя волонтеры и не получали офицерское жалованье, но зато выигрывали в свободе от ряда служебных обязанностей. Последнее было важно для Декарта, которого влекло в Голландию желание увидеть и изучить новую военную технику, открыть для себя PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com неизвестные стороны жизни богатой республики.

Летом 1618 года Декарт был уже в Голландии. Полк его квартировался в Бреде, тихая жизнь которого благоприятствовала научным занятиям Декарта.

Как-то раз, прогуливаясь по улицам города, Декарт увидел объявление на голландском языке и попросил случайного соседа, читавшего объявление, перевести его на французский или латинский язык. Незнакомец представился Исааком Бекманом и сообщил, что объявление содержит условие трудной математической задачи.

Они познакомились.

Бекман оказался молодым голландским ученым, занимающимся математикой, физикой и медициной. Он шутливо потребовал в качестве вознаграждения за услугу решить задачу. Каково же было его удивление, когда на следующее утро француз принес ему готовое решение. Так было положено начало их долголетней дружбы, виновником прекращения которой явился Бекман, начавший выдавать Декарта за своего ученика.

Пребывание в Бреде не было омрачено участием в военных действиях, но вскоре открылся театр войны в Германии. Началась Тридцатилетняя война 1618–1648 годов.

Прологом ее послужили события, связанные с восстанием в Чехии.

Чехия с ее длительным опытом гуситского движения постоянно возбуждала лютую злость римской курии. Поэтому Рим неутомимо провоцировал заговоры, направленные против «чешской ереси». Этому способствовала католическая политика Габсбургов.

Однако царствовавший с 1612 года бездетный Матвей Габсбургский был безвольным человеком, занимавшим нерешительную позицию в религиозных вопросах.

Тем не менее папство очень заботилось, чтобы императорская корона была прочно закреплена за династией Габсбургов, которая на протяжении веков распространяла свои владения к юго-востоку, присоединяя к своим родовым областям славянские и венгерские земли. Это присоединение «корон» к габсбургской императорской короне вело к политике насильственного подавления не немецкой культуры, тем более гуситской или православной.

Чехия после своего поражения при Липанах в 1434 году не была окончательно уничтожена только по причине тогдашнего ослабления папства в связи с великим церковным расколом. В дальнейшем чехи добились от Рима некоторых уступок. Успехи же германских протестантов способствовали оживлению деятельности гуситов, особенно в лице чешских и моравских братьев, чья секта возникла после поражения таборитов и всего гуситского движения. Чешские и моравские братья отрицали государство, сословное и имущественное неравенство, организацию католической церкви. Они проповедовали отказ от насильственной борьбы, восстановление порядков раннехристианских общин.

Позднее значительная часть этих братьев примкнула к лютеранству.

Для борьбы с еретическим движением в Чехии Рим направил еще в середине XVI века в Прагу группу иезуитов, которым отвели Пражский монастырь св. Климента. Тогда же ордену было дано право выдавать университетские дипломы. Во многих чешских городах открывались иезуитские школы. Фактически в Чехии дело образования перешло в руки иезуитов.

Чтобы активизировать борьбу с протестантами, по инициативе папы Павла V начали раздаваться громкие требования признать наследником императора Матвея ярого католика Фердинанда Штирийского, двоюродного брата Матвея. Все поведение Фердинанда говорило за то, что в качестве германского императора он будет проводить угодную Риму политику.

В ответ на осуществляемую папством политику по отношению к протестантам в году в немецком городе Агаузене по инициативе курфюрста Пфальского Фридриха была образована уния для защиты интересов протестантизма. В противовес этому в 1609 году в Мюнхене была создается католическая лига, организованная по инициативе иезуитов и PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com преследующая цель уничтожения протестантов на всем пространстве империи, а также желавшая видеть на императорском троне воинствующего католика. Поскольку наиболее энергичным в деле насильственного насаждения католицизма выступал Фердинанд Штирийский, то иезуиты усиленно старались решить вопрос о престолонаследии так, чтобы именно он был избран в императоры.

Этот проект с возведением на трон иезуитского воспитанника, выпускника иезуитского университета в Ингольштадте явно не устраивала гуситскую Чехию, хорошо осведомленную о планах немецких курфюрстов относительно включения Чехии в состав империи Габсбургов. Гуситы начали вести переговоры с кальвинистским курфюрстом Пфальца Фридрихом по поводу передачи ему чешской короны. Во избежание этого Фердинанд поспешил заверить чехов, что будет в точности соблюдать уступки, сделанные некогда чешским гуситам. Эти лживые заверения сыграли свою роль, и летом 1617 года Фердинанд избирается чешским королем. В своей трагической ошибке чехи убедились довольно быстро, столкнувшись с фактами вопиющего нарушения прав гуситов.

Майским днем 1618 года состоялся съезд чехов с целью опротестовать политику Фердинанда. Королевские представители хотели было разогнать этот съезд, но их выбросили из окна в ров, окружавший здание сейма. Съезд решил немедленно организовать армию, иезуитов изгнать из Чехии, а их имущество конфисковать.

Одновременно чешские протестанты вступили в переговоры с немецкими и венгерскими противниками католического абсолютизма.

В марте 1619 года умер император Матвей. Несмотря на протесты чехов, Фердинанд в качестве курфюрста Богемии прибыл во Франкфурт-на-Майне, где 28 августа его избирают римским королем, а 9 сентября коронуют как императора под именем Фердинанда. Незадолго до этого чешский сейм отказался признать его права на Богемию и избрал чешским королем Фридриха V Пфальцского.

Война из-за богемской короны между Фердинандом и Фридрихом стала неизбежной.

Но дело в данном случае касалось не только Богемии, а и о самого существования протестантизма.

Спустя месяц после смерти императора Матвея Декарт должен был сесть в Амстердаме на корабль, отправляющийся в Копенгаген. Через Копенгаген, Данциг, города Польши, Венгрии, Чехии и Австрии он хотел добраться до Франкфурта-на-Майне, чтобы присутствовать при короновании нового императора. Однако неожиданно наш путешественник меняет план и решает отправиться в Германию кратчайшим путем, минуя восточные страны Европы. Вполне возможно, что причиной изменения маршрута послужила стычка с пиратами в самом начале пути, когда Декарт со слугой находился на борту небольшого судна.

Команда этого судна говорила по-голландски. Не подозревая, что пассажир понимает их язык, матросы громко переговаривались между собой. А пасссажир, проживший в Голландии достаточное время, чтобы овладеть языком этой страны, между тем начал прислушиваться к разговору. И вдруг он понял, что корабельщики сговариваются убить его и слугу с целью ограбления. Не теряя присутствия духа, Декарт выхватил шпагу и бросился вместе со своим верным слугой на пиратов. Испугавшись расправы, они пристали к берегу и высадили своих воинственных пассажиров.

В августе 1619 года Декарт прибывает во Франкфурт-на-Майне и становится зрителем помпезных картин коронования.

На стороне императора Фердинанда II стояла Католическая лига во главе с баварским герцогом Максимилианом. Целью лиги было искоренение протестантизма и уничтожение чешской свободы.

Декарт принимает решение записаться добровольцем в войска вождя лиги Максимилиана Баварского. Вряд ли его волновали поповские распри, но, будучи PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com католиком, он фактически не ставил перед собой проблемы выбора. Пребывание в баварской армии рассматривалось им не с религиозно-политической точки зрения, а как способ завязать новые знакомства с людьми науки.

Баварская армия двинулась в поход против сторонников Евангелической унии, союза лютеранских и кальвинистских князей, но поход был вскоре остановлен дипломатическими переговорами, проходившими в швабском имперском городе Ульме.

В то время Ульм славился своей школой инженеров. Ульмские инженеры занимались математическими исследованиями, связанными с фортификацией и техникой устройства военных лагерей. В ученых кругах Германии Ульм и Нюрнберг считались центрами математического образования. В Ульме жил известный математик Иоганн Фаульгабер, о котором ходила молва, что он принадлежит к тайному ордену розенкрейцеров, чьей эмблемой были роза и крест. Широкой публике эта полумасонская организация была представлена в сатирическом романе швабского богослова Валентина Анрэ, который высмеивал чернокнижников и алхимиков, часто скрывающих свое невежество за ширмой из бессмысленных символов и бессодержательных ритуалов.

Декарта меньше всего интересовали басни о розенкрейцерах. С Фаульгабером он завязал знакомство на почве общих для них интересов к математике.

В одном из деревенских предместий Ульма Декарт провел зиму 1619–1620 года, ведя уединенный образ жизни. Это было время перелома в его мировоззрении. Духовный кризис, начавшийся в Ла-Флеш, загнавший его на окраину Парижа и не оставлявший во время гарнизонной жизни в Бреде, закончился в Ульме.

В дневнике философа, относящегося к периоду жизни в Ульме, имеется любопытная заметка: «10 ноября меня озарил свет удивительного открытия».

Что же это было за открытие?

Увы, сведения о нем весьма смутны. Достоверно известно одно: в ночь на 10 ноября 1619 года с Декартом произошло нечто странное. Как можно догадываться, всему причиной были сны, которые, вероятно, явились результатом сильного умственного напряжения предшествующих дней. Биографы полагают, что речь может идти, например, о формулировке идеи «универсальной математики».

После той памятной ночи прошло около десятилетия, прежде чем Декарт представил ученому миру результаты своих научных открытий.

В 1621 году Декарт покидает военную службу. К тому времени объединенная армия императора и герцога Баварского нанесла в битве при Белой горе поражение протестантам. Фридрих Пфальцский бежал в Силезию, а войска победителей вступили в Прагу. Так закончилось самостоятельное существование Чехии. Отныне законодательная власть передавалась королю. Немцы заняли господствующее положение в стране Фердинанд II развернул кампанию преследования еретиков, начав с казни главных участников восстания. Имущество преследуемых конфисковывалось в пользу казны и раздавалось победителям. Фактически оно было роздано крупным немецко-католическим землевладельцам, различным военным и гражданским чиновникам. Характерно, что уже февраля 1620 года, то есть в момент вступления габсбургских войск на чешскую территорию, главнокомандующему пожаловали отнятые у магната Швамберга обширные земли, а ради привлечения польского короля Сигизмунда III к борьбе с протестантизмом ему пообещали силезские поместья, принадлежавшие врагам «истинной» религии. Вскоре значительная часть чешских земель перешла в собственность немцев. В Баварии говорили, что тот, кто в чешском восстании не приобрел 30 000 гульденов, является негодным воякой. Львиная доля награбленного имущества досталась иезуитам.

Окрыленные своими успехами в Чехии, иезуиты задались целью укрепить католицизм в Германии посредством изменения коллегии курфюрстов, избиравших германских императоров. Римский понтифик стал наиболее горячим приверженцем передачи PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com курфюршестского достоинства Баварии, где католицизм всегда находит благодатную почву. Папским представителям удалось добиться замены пфальцграфских курфюрстов баварскими, что горячо приветствовалось Римом.

Бурные восторги папы разделяла Испания, давно мечтавшая о том, чтобы с помощью окрепшего в Германии католицизма можно было создать мощную коалицию из двух в династическом отношении родственных государств. Но проект такой коалиции не мог не вызвать энергичного отпора со стороны Франции. Вскоре в противовес папско католической унии была создана коалиция под предводительством Франции. Во многом созданию последней коалиции Франция была обязана твердой и последовательной политике кардинала Ришелье, умного и дальновидного государственного деятеля.

Арман Жан дю Плесси Ришелье (1585–1642) – французский кардинал с 1622 года, а с 1624 года глава королевского совета Франции, фактический правитель Франции.

Способствовал укреплению абсолютизма. Лишил гугенотов политических прав. Провел ряд крупных реформ в политической, административной, хозяйственной и военной сферах. Вовлек Францию в Тридцатилетнюю войну, чтобы охладить воинственный пыл Испании и ее претензии на мировое господство. Для этих целей в 1636 году был заключен военный союз с протестантской Швецией.

Папство, напуганное усилившимся движением за независимость Северной Италии, протянуло руку дружбы Франции и тем самым сделалось как бы союзником протестантов, поскольку католическая Франция фактически боролась с основным противником протестантов – Испанией.

Среди новостей, занимавших тогда парижан, были военные события в Германии и весьма интригующие слухи о братстве розенкрейцеров. Появление Декарта в Париже и его рассказы о войне послужили поводом для салонных сплетен о причастности его к таинствам розенкрейцеров, этого ордена «невидимых», Напуская на себя загадочный вид, Декарт ловко разыгрывал простофиль, заявляя, что его присутствие в Париже служит доказательством видимости «невидимых».

В Париже Декарт окунулся с головой в светскую жизнь. Он ловок, находчив, модно одевается, не отказывается от развлечений, не избегает дуэлей, во время которых демонстрирует хорошую технику фехтования и высокие рыцарские качества.

Как-то раз, выбив из рук противника шпагу, Декарт пощадил его жизнь, взяв только обещание у неудачливого дуэлянта явиться без оружия к даме, из-за которой завязалась ссора. Между прочим, появление без шпаги в соответствующем обществе считалось весьма предосудительным.

Декарт усердно посещает концерты, спектакли, читает модные романы и стихи. Но при всем этом ни на минуту не забывает о науке, хотя и сторонится философии.

Однажды Декарт посетил дом папского нунция, кардинала Гвиди ди Баньо и застал там ученое собрание, которое внимательно слушало некоего Шанду, слывшего в парижском обществе врагом схоластики. После доклада Шанду кардинал предложил высказаться Декарту. Одобрив манеру изложения, Декарт решительно отказался видеть в докладчике философского новатора. По его словам, Шанду заблуждается, полагая, что между ним и схоластами большое различие. Как и схоласты, Шанду плохо представляет, чем подлинная истина отличается от заблуждения. Сказав это, Декарт тут же продемонстрировал, как можно опровергнуть самую очевидную истину и доказать самое очевидное заблуждение.

Выступление Декарта произвело глубокое впечатление на присутствующих. Один из них, кардинал де Берюлль, поняв, что имеет дело с исключительно оригинальным мыслителем, решил привлечь его на сторону янсенистов и использовать декартовский талант для усиления богословских аргументов янсенистов. Являясь сам янсенистом, то есть последователем голландского богослова Корнелия Янсения (или Янсена, 1585–1638), PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com в ряде своих положений тяготевшего к протестантизму, де Берюлль усмотрел в Декарте теоретика, который мог бы содействовать реформе церкви в рамках католицизма.

Однако Декарт вовсе не намеревался ставить науку на службу церковным интересам, да еще таким рискованным затеям, какие предлагали янсенисты. Он не собирался вступать в конфликт с богословскими учениями и искал пути, которые могли бы обеспечить успех его учению без столкновения с церковными авторитетами. Декарту требовалось уединение, чтобы собраться с мыслями и попытаться изложить вынашиваемые им новые научные идеи. Он принимает решение перебраться в Голландию, подальше от светской круговерти Парижа и жарких религиозных споров.

С 1628 года начинается для Декарта время «голландского затворничества», длившееся двадцать лет. В Голландии он не живет подолгу на одном месте. Дордрехт, Амстердам и другие города становятся на тот или иной срок местами его пребывания. Кроме того, он совершает поездки в Данию, Швецию, несколько раз навещает Францию.

Декарта влекла в Голландию наука. Его волнуют задачи преобразования науки, а не общественной жизни. Поэтому он тверд в своем решении исполнять все, что полагается исполнять католику. Не случайно во время частых переездов, вызванных желанием избавиться от надоедливого любопытства окружающих, он выбирает для проживания такие места, где можно находиться на виду католической общины и демонстрировать полную лояльность католическое церкви. Эта тактика сыграла свою охранную роль. Когда голландские враги французского ученого обрушились на него с нападками, они не придумали ничего более «оригинального», как представить Декарта в качестве злостного паписта и агента иезуитов.

Наш неутомимый искатель истины был доволен жизнью в Голландии. Здесь он нашел друзей-единомышленников, занятых изучением математических и естественных наук. Его радовали спокойные условия работы, атмосфера, царящая в университетах, и весь образ жизни неторопливых, рассудительных голландцев.

В Голландии Декарт снова сошелся с Исааком Бекманом, познакомился в доме математика и востоковеда Голиуса с Константином Гюйгенсом, который стал впоследствии его лучшим другом. Круг знакомых и друзей философа из числа известных голландских ученых непрерывно расширялся на протяжении всех двадцати лет пребывания в Голландии. Одновременно множились и светские связи Декарта, которым он придавал большое значение и при случае давал понять, что принадлежит к знатному обществу. К этому обществу относился и Константин Гюйгенс, секретарь принца Орлеанского, человек широких культурных интересов. Декарт проявлял внимание к обучению детей Гюйгенса. Особенно его интересовал младший сын друга, Христиан, в котором он заметил и оценил исключительные математические способности.

Обычным распорядком рабочего дня Декарта было: продолжительные утренние размышления, решение математических задач и обдумывание предстоящих опытов;

днем осуществлялись физические и анатомические опыты, на которые он не щадил ни времени, ни средств;

во второй половине дня обычно писал письма. Повседневной его пищей являлись овощи и фрукты. Декарт воздерживался от чрезмерного потребления мяса.

Его редко можно было видеть сидящим за книгой. Книг он читал мало и часто лишь бегло, считая, что его новое учение вряд ли обогатиться старыми приемами рассуждений, анализа и доказательств. Поэтому с собой он возил весьма скромный книжный багаж.

В начале тридцатых годов у Декарта завязался роман с женщиной, у которой в году родилась от него дочь. Декарт не оформил юридически своих отношений с этой женщиной по имени Елена Янс. Может быть, тому причиной была разница в их социальном положении. Если биографы Декарта не ошибаются, Елена Янс была простой работницей на ферме.

Когда Декарт приступил к оформлению своих мыслей о философии, его прежде всего PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com волновал вопрос о возможности достоверного научного знания и о методе, посредством которого такое знание может быть получено. Поскольку у человека нет никаких гарантий истины, то он полагал разумным начинать любое научное исследование с решительного сомнения во всем, что принято считать истинным и очевидным. При этом оказывается, что все-таки существует одна истина, никакому сомнению не подлежащая. Эта истина – само сомнение. Как можно отрицать достоверность самого сомнения!

Но что такое сомнение?

Сомнение – это деятельность мысли. Я сомневаюсь, следовательно, я мыслю. В таком качестве я и существую – сомневающийся посредством разума человек. Итак: я мыслю, следовательно, я существую. В этой истине существования сомневающейся мысли знание впервые находит вполне достоверную и надежную точку опоры. В таком случае появляется возможность выйти на твердый путь научного познания. Теперь можно доказать, что существует не только сомневающаяся мысль, но и тело сомневающегося человека, а также весь физический мир, частью которого является этот человек. Таким образом, достоверность философской истины обеспечивает фундамент для достоверности познания в физических науках.

Можно ли аналогичным образом строить доказательство бытия Бога?

Да, можно, но с некоторыми существенными поправками, которые, увы, ставят под большое сомнение авторитет исходных истин науки.

Каковы эти уточняющие поправки?

Декарт предлагает бороться против человеческого самообмана методом радикального сомнения. Но сомнение есть признак некоторого несовершенства.

Если мы не совершенны в своей основе, то как можно создать идею совершенного Бога?

Это можно сделать, обратив внимание на критерий различения совершенного и несовершенного. Поиск критерия предполагает, что в основе несовершенного лежит совершенное. Данной иерархии требует принцип причинности, но этот же принцип выводит Бога за «скобки» материального мира, мира несовершенного. В несовершенном мире ему делать нечего.

В чем слабость декартовских аргументов?

Существование понятия не есть гарантия существования предмета этого понятия.

«Зеленая идея» или «круглый квадрат» существуют в голове идиота, но не в физической реальности. Поэтому утверждение о физическом существовании гипотетического объекта (скажем, Бога) не может быть выведено на основании одного лишь логического анализа понятий. Это утверждение должно быть обосновано только опытом, зафиксированным и осмысленным посредством теоретических обобщений.

Но как бы со своей колокольни не критиковали Декарта, большое ему спасибо за то, что он указал сомневающемуся человеческому разуму дорогу в науку Нового времени. В науке той поры и в нынешней науке только для полного дурака не существует недостатков. Такой дурак судит по принципу «или – или»: или все хорошо, или все плохо.

Несовершенства и их преодоления видит только умный, поскольку ищет истину на трудной дороге познания, а не топчется на месте.

Таков был итог философских размышлений Декарта, относящихся к 1629 году.

Переполненный идеями Декарт берется писать трактат о мире, его происхождении, строении и развитии, но работу эту он не завершил. Помешали события, связанные с осуждением Галилео Галилея римской инквизицией в 1633 году.

Отклоняясь от основной темы, я хочу сообщить читателю кое-что важное из истории науки, чтобы дезавуировать банальные представления о науке Нового времени и ее творцах, включая Галилея.

Современная наука возникла в противовес аристотелевской науке и в борьбе с ней. В PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com известном смысле ее можно назвать «реваншем» Платона или «реваншем» союза Платона с Демокритом.

Все началось с разрушения картины античного Космоса. Это разрушение означало разрушение идеи мира, имеющего завершенную структуру, мира иерархически упорядоченного и качественно дифференцированного. Данная идея замещается идеей открытого, неопределенного и бесконечного универсума, в котором все вещи принадлежат к одному и тому же уровню реальности вопреки традиционной аристотелевско-христианской концепции с ее различением и противопоставлением двух миров – небесного и земного. Разрушение подобной картины Космоса было наиболее глубокой революцией, совершенной в человеческих умах со времен изобретения Космоса древними греками.

Древнегреческие понятия целого, космического порядка, гармонии означают, что в Универсуме вещи распределены или должны быть распределены в определенном порядке, что их локализация не безразлична ни для них самих, ни для Космоса, что каждая вещь обладает в Универсуме своим собственным местом, соответствующим ее природе.

Рациональную картину этого Космоса представил в своих философских трактатах Аристотель. Реконструируя эту картину, особое внимание мы должны сконцентрировать на аристотелевской трактовке движения.

Движение в аристотелевской физике – это состояние временное. Однако хотя движение для каждого тела или, по крайней мере, для тех из них, которые доступны человеческому опыту, – феномен временный и эфемерный, но для мира в целом данный феномен вечен и необходим. Что касается последнего, то, согласно аристотелевскому учению, все движется, но ничто не движется само по себе, то есть всякое движение предполагает наличие двигателя. Переходя от одного движущегося двигателя к другому движущемуся двигателю, мы в конечном итоге приходим к неподвижному перводвигателю, который выступает в роли первой (конечной) причины всего изменчивого, всего движущегося.

Характеризуя аристотелевское понятие движения, можно сказать: движению Аристотель придавал значительно более широкий смысл, чем принято было в физике со времен Галилея. Аристотель понимает под движением любое количественное или качественное изменение, благодаря которому явление реализуется. Такое широкое понимание движения позволяет ему утверждать, что в природе все есть движение.

Частному понятию изменения положения тела с течением времени он дал наименование локального движения, а локальные движения он разделял на естественные и насильственные.

Основной тезис аристотелевской динамики выражается довольно кратко: отбросьте причину и движение прекратится. В случае «естественного» движения такой движущей причиной будет сама природа тела, его форма, но форма не в обыденном смысле слова современного человека, а в аристотелевском (форма как активное начало). Эта «форма»

постоянно стремится к «своему» месту. Наоборот, движение, которое совершается вопреки природе тела, для своего осуществления нуждается во внешнем двигателе – причине насильственного движения.

В динамике Аристотеля движение тел обусловлено действием некоторой силы и сопротивлением среды. Причем, скорость тела прямо пропорциональна действующей на него силе и обратно пропорционально сопротивлению среды. Отсюда следует, что в пустоте, где сопротивление среды отсутствует, скорость стала бы бесконечно большой.

Таким образом, мгновенное движение казалось Аристотелю совершенно невозможным. К этому присовокупляется и другое соображение, учитывающее несовместимость понятий «места» и «пустота». В гомогенном пространстве геометрии все «места» подобны друг другу и перемещение в нем не имеет ничего общего с изменением, а согласно Аристотелю, всякое движение есть процесс изменений. В пустоте не существует не только PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com естественных мест, в ней вообще нет мест. В пустоте нельзя выделить никакого предпочтительного направления – ни вверх, ни вниз, ни вправо, ни влево. Следовательно, пустоты нет в нашем ограниченном, чувственно данном мире. Поэтому движение брошенного тела возможно постольку, поскольку среда, стремясь заполнить «место», оставленное движущимся телом, проникает в него и тем самым побуждает тело двигаться дальше.

Если кратко суммировать традиционные аргументы, выдвигаемые противниками Аристотеля, то они могут быть разделены на две группы. Аргументы первой группы сводятся к тому, что предположение, согласно которому большие и тяжелые тела движимы благодаря реакции воздуха, является невероятным. Аргументы второй группы подчеркивают противоречивый характер утверждения, согласно которому воздуху приписывается двойственная роль – сопротивления и движущей силы.

Теория бросания тел как способ истолкования сущности движения никогда не пользовалась всеобщим признанием главным образом потому, что она была неприемлема с точки зрения «здравого смысла». Почему, говорили противники аристотелевской динамики, не предположить, что движущая сила переходит в движимое тело, что она «проникает» в него и тем самым заставляет его продолжать движение. Эта сила имела различные наименования (virtus motiva, virtus impressa, impetus, impetus impressus).

В сочинении «Различные математические и физические рассуждения», изданном в Турине в 1585 году, видный представитель физики «импето» («импетус») Дж. Бенедетти, считавший, что аристотелевская теория броска не имеет никакой научной ценности, следующим образом объяснял механизм движения тел. Всякое тяжелое тело, писал Бенедетти, которое движется естественно или насильственно, обладает в самом себе импето (impetus), и при отделении его от двигателя оно продолжает двигаться благодаря самому себе в течение некоторого промежутка времени.

Что собой представляет импето как движущая сила, внутренняя причина движения?

По мнению Бенедетти, на этот вопрос трудно ответить, ибо импето – это некоторый род качества, силы или свойства, как бы «втиснутое» в движущееся тело, которое его «пропитывает» в момент соединения с двигателем. Это есть также некоторое состояние, которое движущееся тело приобретает тем больше, чем более продолжительное время оно находится в контакте с двигателем.

Объяснение, данное Бенедетти, представляется весьма смутным. Но это, по крайней мере, не должно нас удивлять, потому что понятие импето действительно смутное и неопределенное. По существу оно представляет собой лишь перевод в научные термины концепции, основанной на повседневном опыте, на данных здравого смысла.

В эпоху Средневековья сторонники динамики импето долго и безуспешно спорили относительно его реального статуса в физическом мире. Они пытались протащить понятие импето в аристотелевскую классификацию, толкуя импето как некоторого рода «форму»

или как некоторый род качества наподобие теплоты (Гиппарх). Эти средневековые дискуссии доказывают лишь весьма туманный характер теории, которая явилась прямым продуктом здравого смысла. Тем не менее здесь не все так просто и однозначно, как это может показаться современному критику, высокомерно взирающему на ученых минувших эпох. Поэтому имеет смысл обратиться к самой истории вопроса, а не к его позднейшим критическим интерпретациям, подчас малообоснованным.

Важный этап в истории критического мышления связан с деятельностью талантливого английского философа Уильяма Оккама (1295–1349), отрицавшего некоторые важные положения теологической доктрины Томаса Аквинского. По мнению Оккама, движущееся тело не необходимо нуждается в непрерывном физическом контакте с тем, что его движет.

Примером может служить магнит. Отсюда делался вывод о возможности вакуума. В связи с этим Оккам оживляет теорию импето Джона Филопона, который заимствовал ее у PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com мусульман. Оккам соглашается с Филопоном, что стрела может лететь через вакуум (в противоположность Аристотелю).

Аристотелевская традиция провозглашала, что сила движения существует в медиуме, в посреднике (воздух или вода), где имеет место движение. Медиум обладает способностью двигать, хотя сам не движется. Медиум играет важную роль в аристотелевской теории движения. Он оказывает сопротивление движению. Это сопротивление преодолевается посредством приложения постоянной силы, ограничивающей ту скорость, которая может быть достигнута. Если вакуум в природе возможен (а это Аристотель категорически отрицает), то движущееся тело могло бы достигнуть бесконечной скорости, поскольку ему ничего не препятствовало бы. В этом особом случае медиум выполняет две функции:

во-первых, его сопротивление приводит движущееся тело к состоянию покоя;

во-вторых, воздействие замедляет движение после прекращения действия силы.

Альтернатива аристотелевской теория движения окончательно оформилась только в XIV столетии под эгидой понятия «импето».

Теория импето не нуждалась в понятии пустого пространства, поскольку она отрицала пустое пространство. Данная теория была первым важным шагом в осмыслении и объяснении всех изменений в природе.

Дискуссия вокруг теории импето была продолжена в Оксфорде Уолтером Барлеем (1275–1357), Ричардом Сайсетом (?–1345) и Уолтером Хейтесбари (1330–1371). Однако в Англии теория импето довольно быстро сдала свои позиции и к XV веку вновь восторжествовала аристотелевская физика.

В Париже XIV столетия теория импето развивалась прежде всего Жаном Буриданом (ок. 1300 – ок. 1358), который в 1327 году стал ректором Парижского университета.

Буридан выдвинул весомые аргументы против Аристотеля, считавшего, что тело движется благодаря вытеснению воздуха. Напротив, французский философ полагал, что именно импето является той силой, которая поддерживает движение.

Надо заметить, что со времен античности совершенное круговое движение было бесспорным космологическим принципом, в соответствии с которым строилась научная астрономия.

Величайшей фигурой теоретиков импето Парижской школы был Николай Орезм (ок.

1323–1382), который оживил идею, что Земля вращается вокруг своей оси.

Решающий вклад в ниспровержение аристотелевской теории движения сделали именно Буридан и Орезм. Впрочем, свой научный принцип они скорее адоптировали, а не изобрели, поскольку опирались на опыт англичан. Суть данного принципа заключается в следующем: покой является нормальным состоянием материи, а движение является возможным, но неустойчивым состоянием нашего мира. Этот принцип иллюстрировался на примере нагревания, а именно: тела находятся обычно в таком же температурном состоянии, как и их соседи, но если температура некоторых из них выше сравнительно с окружающими телами, то такое нестабильное состояние уравновешивается только постепенно. Иными словами, движущееся тело приобретает импето подобно тому, как нагреваемое тело становится жарче, и теряет его постепенно. Это приобретенное импето является причиной остаточного движения. И только тогда, когда запас приобретенного импето истощается, тело приходит в состояние покоя.

Хотя идея импето была преимущественно связана с качественной характеристикой материи, поскольку в ней многое было от аналогии с теплотой, тем не менее она сыграла очень важную роль в механике импето, которая, не став магистральной дорогой в развитии физики, в разных формах оказала достаточно плодотворное влияние на процесс становления нового физического мировоззрения.

Таким образом, можно с полным правом утверждать, что Буридин, Орезм и их единомышленники, приверженцы теории импето, заложили начало триумфу механики PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com XVII столетия, триумфу ньютоновской теории универсальной гравитации, поскольку идея импето стимулировала революцию во взглядах на природу движения и, что еще более важно, стимулировала изменения взглядов на естественный порядок вещей в материальном мире. Дело в том, что понятие движения от Платона и Аристотеля до средневековых философов было вплетено в некое подобие анимистической философии природы, предписывающей «поведению» вещей нечто божественно разумное. Надо было разрушить этот анимизм, и здесь свою положительную роль сыграла теория импето, приписывающая инертной материи свою собственную способность к движению, которая не нуждается в божественном вмешательстве. Вот почему это было действительно важным шагом в направлении создания новой механики и соответствующей ей теории движения.

Особо следует подчеркнуть, что представители теории импето были благосклонно расположены к идее о том, что Вселенная может быть бесконечной в пространстве и могут существовать другие миры, подобные нашему. Такого рода идеи стали едва ли не центральными в сочинениях кардинала Николая Кузанского (Николай Кребс, 1401–1464), который также считал, что Земля вращается вокруг своей оси.

Защитники теории импето составляли меньшинство в средневековых университетах Европы. Их взгляды не получили широкого распространения. Большинство ученых следовало ортодоксальной христианско-аристотелевской теории, в частности развиваемой Томасом Аквинским, согласно которой Вселенная конечна, а Земля находится в неподвижном состоянии в центре Универсума. К XV веку теория импето почти сошла на нет, хотя некоторые ее отголоски мы находим в начале XVI века.

Концепция движения, которая опирается на физику импето, всецело отлична от концепции Аристотеля. В схоластической интерпретации движение не выглядит как процесс актуализации «формы». Однако оно все еще трактуется как изменение и как таковое нуждается в объяснении посредством использования понятий «сила» или «определенная причина». Таким образом, импето производит движение;

оно движет тело.

Но в то же время импето играет другую важную роль, а именно: преодолевает сопротивление окружающей среды.

Согласно Галилею, тяжелые тела размещаются в центре мира или близко от него в виде концентрических кругов. В своей критике аристотелевского понятия естественного движения (даже там, где Галилей принимает естественный характер движения) он возражает против естественного характера движения вверх. И делает это Галилей не только потому, что все тела являются тяжелыми и поэтому движение вверх всегда является насильственным, но еще и потому, что оно не обладает естественным пределом.

Нельзя вечно спускаться вниз, но можно неограниченно двигаться вверх. Это представление Галилея о Космосе является свидетельством глубокой эволюции галилеевского философского мировоззрения. Для Галилея существует центр Универсума, но вместе с тем великий итальянец ощущает, что космическая сфера при научном подходе к ее пониманию расширяется, становится бесконечной, теряя свою сферообразность.

Этого достаточно для того, чтобы пространство приобретало все более гомогенный характер, теряя всякие следы античного Космоса как некоего организма.

Необходимо подчеркнуть следующее: если в астрономии Николай Коперник (1473– 1543) и Иоганн Кеплер (1571–1630) боролись против Клавдия Птолемея (ок. 90 – ок. 160), то оппонентом Галилея выступал Аристотель как философ. Иными словами, если Земля движется в космическом пространстве, то вся аристотелевская физическая теория космологии оказывается безосновательной. Сокрушая Аристотеля, Галилей фактически сокрушал и аристотелизм Аквината, тем самым невольно замахиваясь на религиозную идеологию, что было чревато большими неприятностями.

Сегодня принцип движения по инерции кажется нам совершенно очевидным. Мы PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com почти автоматически считаем, что никто и никогда не думал иначе. Однако это совсем не так. Данный принцип стал очевиден для нас благодаря Галилею и Декарту, тогда как для античных греков и людей Средневековья он казался совершенно неприемлемым и абсурдным.

Галилеевское понятие движения (так же, как и понятие пространства) кажется нам настолько естественным, что мы верим даже в то, что закон инерции происходит из опыта и наблюдений, хотя совершенно ясно, что никто и никогда не мог наблюдать бесконечное движение по инерции в силу той простой причине, что такое движение абсолютно невозможно.


К этому можно добавить следующее. Галилей не был астрономом в прежнем смысле слова. Он никогда не интересовался традиционными процедурами позиционной астрономии. Как философски мыслящий ученый, он применял к исследованию природы новую астрономическую технику (преимущественно своего собственного изобретения) для понимания и объяснения вопросов космологии.

С галилеевской точки зрения вопросы, которые исследователь может задавать природе, являются плодотворными тогда, когда они являются не случайными, а теоретически обоснованными. Только в этом случае посредством эксперимента можно получить недвусмысленный ответ на поставленный вопрос. Ошибочно предполагать, что подобная познавательная позиция не имела место раньше, но начиная с Галилея эта методологическая позиция становится главной опорой науки Нового времени. Так, сравнивая взгляды Галилея и Фрэнсиса Бэкона (1561–1626), мы обнаруживаем, что Бэкон рассматривал эксперимент как своеобразное лекарство от невежества, тогда как Галилей рассматривал эксперимент как способ проверки научного знания, подтверждающий наши теоретические выводы. Однако сам Галилей, как отмечают многие ученые, никогда не делал подобных экспериментов, предпочитая иметь дело с мысленными экспериментами.

Функция этих мысленных экспериментов заключалась не в демонстрации нового факта, а в установлении согласия между опытом и идеей, которая предшествует данному опыту.

С известной степенью упрощения можно сказать, что современная наука появилась на свет тогда, когда достигла уровня «технологической саморефлексии», то есть уровня понимания роли технических инструментов в научном познании окружающего мира.

Первыми проблесками этой саморефлексии был галилеевский телескоп, со свидетельствами которого не хотели считаться даже некоторые близкие друзья Галилея, поскольку не готовы были принять новый смысл научной деятельности, новый образ науки. Чтобы взглянуть в телескоп, требовалось быть не только гениальным ученым, но и ученым нового толка, верящим в опытное знание. Иными словами, Галилей не только использовал технику для подтверждения своих теоретических взглядов, но и был первым, кто сделал важный и решительный шаг, придав технике большую значимость для теоретических обобщений, одновременно технологизировав научное знание, то есть нацелив его на технически оснащенный опыт, что предполагало использование новых методов научного познания.

Сущность и революционный характер эксперимента в научном познании не сводится к вопросу о пресловутой Пизанской башне, с верхушки которой, согласно сомнительным историческим легендам, бросали тяжести с целью определения скорости падения вещей различного веса. Бросали или не бросали эти тяжести – неважно. Важное другое: мы знаем, что для проведения точных измерений падения тел Галилей использовал в своих опытах как маятник, так и наклонную плоскость. Это были чуть ли не самые первые эксперименты в новой науке. Они отличались от экспериментов схоластов XIII столетия главным образом тем, что были скорее исследовательскими, чем иллюстративными, и в еще большей степени – своим количественным характером, позволившим связать их с математической теорией.

PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com Конечно, не следует слишком преувеличивать заслуги Галилея в оценке познавательных возможностей эксперимента. Галилей занимал промежуточную позицию в отношении своих собственных опытов, говоря, что проводит их не для того, чтобы убедиться самому, но чтобы убедить других. Тем самым Галилей сохранял известную верность традиции, превозносящей силу разума как такового в познании окружающего мира. В этом смысле его опыты были скорее демонстрацией, чем экспериментом. Однако, проводя опыты и получая неожиданные для себя результаты, Галилей интуитивно схватывал то, что его опытные демонстрации содержат в себе эвристический момент, привносящий в теоретические доказательства дополнительный смысл. Так или иначе учитывая этот эвристический момент опытного познания, он вынужден был вносить исправления в логику деятельности разума, невольно лишая эту деятельность прав на абсолютную автономию и диктат по отношению к чувственному опыту. Благодаря этому вырисовывалась тенденция превращения эксперимента в особый научный аргумент, приближающийся по силе убедительности к процедурам логико-математических доказательств.

Предание эксперименту доказательной силы было возможно не по субъективным соображениям «взбалмошного» Новатора, а потому, что алгебраизация математических доказательств, осуществленная талантливым французским математиком Франсуа Виетом (1540–1603), позволила усмотреть некоторый изоморфизм между механикой и алгоритмами логико-математических доказательств. Связь математики с механикой нашла свое воплощение в экспериментальном понимании опыта, где математика материализовалась в технологии механистического типа. Поэтому Галилей по праву считается основоположником научной техники.

Галилеевское возвышение рационально планируемого опыта и эксперимента обусловлено еще и тем, что он объявил войну догматическому мышлению, слепо полагающемуся на авторитеты. Отрицая бездумно принимаемые авторитеты и в первую очередь непогрешимость авторитета Аристотеля, Галилей возвышал значение систематического наблюдения. Античное разграничение «знание–мнение» получило в его работах новый смысл, а именно: «мнение» в виде эмпирического знания было не противопоставлено теоретически достоверному «знанию», а рассмотрено как первая и необходимая ступень научного познания. В связи с этим Галилеем было высказана смелая мысль об относительности научной истины, ограниченной историческим временем и несовершенством нашего познания. Характерно, что любимым афоризмом Галилея, повторенным затем Фрэнсисом Бэконом, был афоризм: «Истина – дочь времени».

Соответственно этому утверждалось, что истина раскрывается постепенно, добывается с помощью экспериментов и математических вычислений, а не посредством схоластического цитирования «непогрешимых» текстов.

Воззрения Галилея находились в серьезном противоречии со схоластической традицией, так как Галилей, протестуя против субстанциализации качеств, лишил мир всех качеств вообще, поскольку те не поддавались математической интерпретации. Тем самым Галилей настолько радикально рвал с аристотелезирующим естествознанием, гипертрофирующим качества, что сам впадал в противоположную крайность, как бы гипостазируя количества. Из многообразия субстанциальных форм-качеств мир превратился в алгебру. В построении Декарта количественная точка зрения достигла своего апогея.

Итак, математизируя Природу, Галилей и Декарт были вынуждена упразднить понятие качества, рассматриваемое в аспекте восприятия чувственно данного мира. С упразднением чувственного восприятия в роли свидетеля качественного многообразия мира упраздняется и соответствующий источник познания, в результате чего главным источником математически однородной в своей основе Природы объявляется не просто PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com интеллектуальное (теоретическое) познание, а такое интеллектуальное познание, которое имеет априорный характер в смысле «внеопытного» (внечувственного) познания, отрицающего научную ценность субъективно-чувственного познания. Характерно, что первоначально априорное познание не рассматривалось как нечто «врожденное»

человеку;

оно лишь противопоставлялось апостериорному (эмпирическому) познанию как познание количественно измеримых закономерностей. Следовательно, единственно надежным и объективным источником собственно научного знания является знание a priori, то есть теоретическое знание, позволяющее нам строить геометрически точную картину Вселенной, чье качественное многообразие – всего лишь дань несовершенству наших органов чувств, не способных проникнуть в сокровенную суть вещей и адекватно ее выразить в языке чувственных образов.

В данном априоризме нет ничего предосудительного. С логической точки зрения любое теоретическое знание имеет в определенном смысле априорный характер, поскольку в науке субъектом познания выступает не отдельный, конкретно взятый человек (Аристотель или Декарт), а специфическая деятельность научного сообщества, организованного в науку как особый социальный институт. Разумеется, речь не идет об игнорировании человеческого индивидуума в процессе научного освоения действительности, но необходимо помнить, что изучением познавательных способностей человеческого индивидуума сегодня занимается психология, а не методология научного познания, в рамках которой вполне допустимо использование понятие «a priori», если не придавать ему определенный статус в духе психологизма или биологизма.

К этому можно добавить, что уже в XIII столетии начинает пробуждаться дух экспериментаторства, что отчасти стимулировалось проникновением на Запад арабской науки, появлением университетов в больших городах Европы и т. п. Самой примечательной фигурой в этом движении был францисканец Роджер Бэкон (1214–1294), преподававший в Оксфордском университете. Он весьма критически относился к непререкаемым авторитетам и застывшим традициям. По его словам, настоящий студент должен овладевать натурфилософией, используя эксперименты. Подкрепляя слова делами, средневековый ученый занимался осуществлением экспериментов в оптике.

Между прочим, этому оригинальному и талантливому ученому принадлежат высказывания о подводных лодках, летающих машинах и т. п.

Небезынтересно отметить, что по отношению к функциям эксперимента Галилей и Декарт занимали противоположные позиции, поскольку основой картезианской науки были ясные и отчетливые идеи, формулируемые как законы природы. И если это теоретическое знание не обеспечивается требуемым эмпирическим материалом посредством экспериментов, тем хуже для экспериментов. В данном случае беспомощной оказывается не теория, а эксперимент в силу тех или иных его технических недостатков.


Для подтверждения теории можно в ряде случаев обойтись и без экспериментальной ее проверки, введя в контекст теории воображаемые эмпирические факторы (скажем, небесные вихри, увлекающие планеты вокруг Солнца), как бы подтверждающие теоретические выкладки.

В связи со сказанным нельзя пройти мимо того любопытного факта, что новые технические инструменты для эмпирического исследования природы в большинстве случаев не были продуктами научного изобретения для проверки тех или иных теорий.

Они преимущественно адоптировались, а не изобретались. Например, телескоп первоначально использовался в военных целях, а микроскоп вначале служил игрушкой для забав.

Возвращаясь к принципу инерции, необходимо отметить, что данный принцип предполагает следующее: во-первых, наличие возможности изолировать данное тело от всякого физического окружения и рассматривать его существующим просто в PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com пространстве;

во-вторых, наличие концепции пространства, которое идентифицировано с гомогенным бесконечным пространством евклидовой геометрии;

в-третьих, наличие концепции движения и покоя, которая рассматривает их как особые состояния.

Аргументы Галилея основаны на мифической концепции «общей природы Земли и земных вещей». Позднее наука заменит эту концепцию новой концепцией во главе с понятием «физическая система». Физическая система – это система тел, участвующих в одном и том же движении. Все это невозможно было сформулировать на базе аристотелевской философии движения и требовало принятия совершенно другой философии.

Концепция физической системы или, точнее говоря, системы механической, которая неявно содержалась в рассуждениях Коперника, была разработана Джордано Бруно (1548–1600). Бруно открыл, пользуясь своей гениальной интуицией, что новая астрономия должна отказаться от концепции закрытого и конечного мира, заменив ее концепцией открытого и бесконечного Универсума. Это означало устранение понятия «естественное место», а значит, и «естественное движение».

Будем иметь в виду, что понятие «естественное место» стоит в одном ряду с такими понятиями, как «целое», «космический порядок», «гармония», которые предполагают, что в Космосе вещи находятся в некотором определенном порядке. В таком случае любая вещь в соответствии со своей природой обладает однозначно определенным местом в Космосе. Понятие «естественное место» выражает главное теоретическое требование аристотелевской физики: должно быть единственное место для каждой вещи и каждая вещь должна быть на своем месте. С этой точки зрения покой – это наиболее естественное состояние вещей. Движение же «по природе» – это обладание движущей причиной, каковой является активная «форма» движущегося тела. Данная «форма» стремится вернуть тело в свойственное ему «естественное место» и таким образом поддерживает движение. Насильственное движение – это движение «против природы», предполагающей наличие внешней действующей причины, не связанное с активной «формой» тела.

Поскольку Аристотель не допускал действия на расстоянии, а считал, что всякая передача движения предполагает соприкосновение, постольку действующая причина рассматривалась не как «двигатель внутреннего сгорания», а как некий субъект, толкающий или тащащий вещь.

Этим античным представлениям о движении был нанесен серьезный удар Бруно.

Именно Бруно своей идеей множественности миров спровоцировал первый серьезный конфликт между представителями новой философии и старыми церковными авторитетами. Его учение считалось крайне опасным для теологии. Тем не менее Николай Орезм в своем сочинении «Livre du Gelet du Monde» много внимания уделил этому еретическому чению. Орезм рассматривал возможность множественности миров с двух точек зрения – с временной и пространственной, а именно: один мир включается в другой и отдельные миры сосуществуют в пространстве. Аристотелевский аргумент, согласно которому земля другого мира, если таковой возможен, должна стремиться (падать) к своему естественному месту (некоему центру), французский ученый подвергает критике, указывая на то, что естественным местом для такой земли должен быть центр ее собственного мира. Соответственному этому ограничение мощи божественного творчества границами одной Вселенной он рассматривает как отрицание божественного всемогущества. Кроме того, Орезм считал естественным для человека веру в то, что за пределами нашей ограниченной Вселенной имеется другое пространство. На основе своих философских размышлений он делает вывод, что нельзя безоговорочно устранять мыслимую возможность множественности миров, хотя в действительности никогда не может быть больше, чем одного мира. В XVII веке подобные идеи нашли свое воплощение в сочинении первого научного фантаста Джона Уилкинса «Открытие мира на PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com Луне» (1638).

Вера в бесконечность и вечность Космоса имеет древние корни. Такого рода идеи мы находим у Лукреция, который, судя по всему, заимствовал их у Демокрита. В Средние века подобные идеи имели хождение в мусульманском мире среди философов, тогда как христианскому миру в то время они были почти неизвестны. Впервые близкие идеи в христианском мире были высказаны Николаем Кузанским в XV веке. По-видимому, его взгляды оказали определенное влияние на Бруно.

Там, где Коперник проводит различие между «естественным» движением Земли и «насильственным» движением тел на Земле, Бруно их уподобляет. По мнению Бруно, то, что происходит на Земле, если предположить ее движение в звездном пространстве, тождественно тому, что происходит на корабле, скользящем по поверхности моря. В таком случае движение Земли оказывает не большее влияние на движение вещей на Земле, чем движение корабля на движение вещей, находящихся на корабле.

На место аристотелевской динамики Бруно ставит динамику импето парижских философов. Ему кажется, что динамика импето служит достаточным основанием для построения новой физики, соответствующей астрономии Коперника, что было, конечно, заблуждением. Тем не менее нельзя отрицать того, что концепция импето позволила Бруно отвергнуть некоторые слабые аргументы Аристотеля. Однако она не могла отбросить их все и тем более послужить надежной основой для построения новой физики, в становлении которой большую роль сыграла астрономия. Как это происходило?

К середине XV века европейская астрономия находилась в полном упадке, хотя и придерживалась системы Птолемея. В ходу были астрономические «Альфонсиновы таблицы» («Альфонсины»), составленные в Толедо (Испания) в XIII веке группой астрономов, работавших вначале под покровительством инфанта, а с 1252 глда – короля Леона Альфонса Х «Ученого» (1223–1284). Составлению «Альфонсин» предшествовала большая и трудоемкая работа по переводу с арабского многочисленных астрономических трудов, в первую очередь птолемеевского «Альмагеста» («Алмагест»). Составленные на испанском языке «Альфонсины» были впервые обнародованы в 1283 году. Они широко использовались вплоть до XVI века, так как давали видимые положения планет на каждый день для периода с XIII по XVI века. Эти астрономические таблицы, полные ошибок, явились не вполне удачной попыткой применить к «новому году» устаревшие вычисления Клавдия Птолемея. Данные ошибки попытался исправить немецкий ученый Иоганн Мюллер (1436–1475), более известный под латинизированным именем Региомонтан, то есть «кенигсбержец» (по названию небольшого городка Кенигсберга в Гессене, из окрестностей которого он был родом), называвшего себя Де Монто Регио (Монтереджио).

Делая наблюдения над затмениями со своим учителем, профессором Венского университета Георгом Пурбахом (1423–1461), он обнаружил, что лунные затмения 1450– 1460 годов наступали часом позднее, чем это должно было наблюдаться в соответствии с «Альфонсинами». Более того, каждое новое наблюдение открывало новую ошибку. Эти наблюдения подрывали не только веру в истинность «Альфонсин», но и в «Альмагест», где ошибок было еще больше.

Неясно было, откуда происходят отклонения между действительной картиной неба и требованиями теории: то ли от неверности самой теории, то ли от неверности сделанных на ее основе таблиц и вычислений. Этот вопрос становился ключевым вопросом астрономии.

Отвечая на данный вопрос в рамках классической птолемеевской теории, ученые прежде всего взялись за точную разработку этой теории, освобождая ее от неверных комментариев, ошибок переводчиков, а также ошибок в вычислениях и заключениях. Это был совершенно правильный прием научного исследования, которым мы пользуемся и сегодня, решая неясные научные вопросы в рамках существующей теории, истинность PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com которой по тем или иным причинам не ставится под сомнение. Противоречия отдельных наблюдений с теорией не может служить поводом для критики данной теории. Вначале необходимо выяснить причины несовпадения теоретических выводов с фактами, и только потом решать, верна или неверна теория.

Будем иметь в виду, что фактические данные, представленные в «Альмагесте», относились к тому небу, какое было во II веке и даже ранее. С той поры прошло почти пятнадцать столетий. Взаимное положение неподвижных звезд изменилось. Надо было вычислить эти изменения и сверить их с действительностью. Добавим к этому и то, что морские плавания существенно раздвинули область неба, известного античному человеку.

Например, в небе за экватором были обнаружены новые созвездия, исчезло большинство старых, в том числе исчезла абсолютная исходная точка всех вычислений древних – Полярная звезда, так называемый полюс мира. В этих условиях океанские плавания становились практически невозможными, так как для всякого плавания по океанским просторам надо было иметь хотя бы приблизительно точные данные о положении Солнца и Луны, чтобы получить более или менее ясные понятия о географической широте и долготе местности.

В общих чертах стоящая перед учеными и мореплавателями задача была решена к году, когда появились из печати первые «Эфемериды» (от гр. ephemeris (ephemeridos) – дневник, поденные записи;

астрономические таблицы заранее вычисленных положений небесных светил на любой избранный момент времени) Региомонтана, быстро распространившиеся и приобретшее достаточно большое значение в практической астрономии. Эти вычисления, сделанные в рамках уточненной птолемеевой системы и не лишенные ряда крупных ошибок, обусловленных самой теорией, тем не менее имели крупное значение, ибо вели к неизбежному крушению всей системы древнего мировоззрения и появлению теории Коперника. Что касается астрономических таблиц Региомонтана, то они представляли частное исправление «Альфонсиновых таблиц» и уже в XVI веке выглядели неудовлетворительными, но тем не менее в свое время сослужили большую службу, хотя «Альфонсиновы таблицы» не были окончательно заменены даже трудами Коперника и его последователей.

Ко времени научной деятельности Региомонтана европейская математика ограничивалась рамками евклидовой геометрии и решением простейших арифметических задач. Еще не существовало алгебры и тригонометрии. Решение уравнений первой степени фактически не было известно, за редким исключением. Поэтому для достижения своих результатов Региомонтан должен был развить соответствующие методы вычисления. Показательно, что он проявил свою незаурядность и самостоятельность в тригонометрии, открыв ряд теорем и дав первое на Западе связное ее изложение, независимое от приложений к астрономии. К тому же он впервые вычислил точные таблицы синусов, отчасти продолжив при этом работы Пурбаха.

Региомонтан, ничего не зная о том, проделал в конце XV века примерно ту же работу, которую в середине XIII века осуществил выдающийся ученый-энциклопедист Мухаммед ибн Мухаммед ибн ал-Хасан Абу Джафар Насирэддин ат-Туси (1201–1274), основатель астрономической обсерватории в Мараге (Азербайджан), где под его руководством были составлены знаменитые «Ильханские астрономические таблицы». При этом Региомонтан даже не дошел до тех открытий, какие осуществил его великий предшественник, а именно: региомонтановская тригонометрия была все еще далека от тригонометрических достижений ученых мусульманского Востока. Но если история научной мысли фиксирует заслуги ат-Туси, прозванного Насирэддином, как дань полузабытому гению прошлого, о котором вспомнили лишь в XIX веке, то благодаря книгопечатанию мы знаем Региомонтана как ученого, который в рамках европейской христианской культуры своими теоретическими и научно-практическими достижениями сделал первый смелый шаг в PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com деле сокрушения старых представлений о Вселенной. Характерно, что еще в конце XVI века Региомонтана считали изобретателем книгопечатания. Например, так думал известный французский гуманист, философ, математик и астроном Пьер Рамус (Пьер де ла Раме, 1515–1572). Дело в том, что в 1471 году Региомонтан поселился в Нюрнберге, богатом имперском городе, славившимся своими специалистами по металлообработке, слесарями, оружейниками, художниками, золотых дел мастерами и медиками. Здесь были основаны типографии, работники которых отличались своей предприимчивостью;

они брали заказы из других городов и стран (в Нюрнберге лились буквы для первых русских книг конца XV – начала XVI веков, издававшихся в Кракове и Праге). Не остался в стороне от книгопечатания и Региомонтан, который вместе с богатыми нюрнбержцем Бернгардом Вальтером завел типографию, астрономическую обсерваторию и мастерскую для изготовления научных инструментов.

Если бы не преждевременная и внезапная смерть Региомонтана (ходили слухи, что он был отравлен одним из своих оппонентов), то можно допустить следующее: талантливый и напористый ученый должен был в конце концов увидеть, что все исправления теории Птолемея приводят к выводам, которые дают отклонения, большие, нежели возможные ошибки наблюдений, и, следовательно, необходимо строить радикально новую теорию, ту теорию, которую вскоре построил Коперник.

Отрицательную роль в утверждении гелиоцентрического учения сыграла не борьба с религией, которой не было и не могло быть, а оппозиция церковникам, фанатично отстаивавшим незыблемость мировоззренческих догм. Не случайно Коперник предлагает рассматривать построенную им теорию чуть ли не в качестве маловероятной гипотезы, о которой мы судим не по ее истинности, а по ее утилитарной полезности, поскольку данная гипотеза приводит к вычислениям, удовлетворяющим нашим наблюдениям.

В рамках одних лишь астрономических дискуссий, когда по обоюдному согласию участников дискуссии можно допускать «фиктивные гипотезы» в духе Коперника, институтам католицизма ничего не угрожало, но как только эта дискуссия была перенесена на почву философско-богословских рассуждений об Истине картина резко изменилась: гелиоцентрические симпатии стали чреваты костром инквизиции, «очищающим» Истину от «сора» вредных заблуждений.

Таким образом, было бы крупной ошибкой считать борьбу копернико-ньютоновской системы с птолемеевской борьбой двух враждебных мировоззрений – научного и чуждого науке. Это была внутренняя борьба между представителями одного научного мировоззрения. Для тех и других лиц окончательным поводом к изменению взглядов на окружающий мир служат точно зафиксированные факты;

те и другие в объяснении природы идут путем систематических наблюдений и опыта, путем точных измерений и вычислений. На взгляды лучших представителей обеих сторон одинаково мало влияли соображения вненаучного характера, исходившие то ли от философов, то ли от религиозных деятелей, то ли от других субъектов с властными полномочиями. Таким образом, до тех пор, пока научно не была доказана невозможность основных посылок птолемеевской системы, она могла быть вполне законной частью научного мировоззрения.

У Птолемея не было единой математической связи между отдельными планетарными структурами, а было только общее сходство в методах, используемых для каждой из этих моделей. Можно лишь с известными оговорками говорить о метафизическо космологической системе, но никак о математико-астрономической системе.

Сравнительно с Птолемеем самым важным аспектом теории Коперника является изобретение математической планетарной системы, а не переход от геоцентризма к гелиоцентризму.

Коперник переоткрыл вопрос о подвижности Земли и показал, что эта гипотеза не PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com является математически ущербной. Кроме того, его важный математический вклад в астрономию заключался в признании общих черт в отдельных планетарных моделях Птолемея, а также в использовании этого общего свойства для построения единой планетарной системы. Иными словами, если у Птолемея все космические дистанции между планетами были условны, релятивны, то в теории Коперника они соотносились с общим элементом системы Солнце–Земля и посредством этого соотносились друг с другом.

Как математическая система, система Коперника была более привлекательной, нежели теория, которая нуждается в специальных уточнениях применительно к каждой планете. В этом смысле она выглядит лучше и привлекательнее. Однако в реальной практике совершенно посторонние причины вынудили Коперника сделать его систему более громоздкой, в результате чего она стала проигрывать по сравнению с теорией Птолемея.

Более того, несмотря на системность математического подхода Коперника к построению гелиоцентрической модели, в математическом плане он ничего нового и оригинального не внес. Поэтому после Птолемея математическая астрономия впервые была продвинута вперед не Коперником, а Кеплером.

Кстати будет заметить, что когда решается вопрос о том, какая теория истинна, а какая – нет, мы часто пользуемся критерием простоты. В принципе любую теорию можно «заставить работать», если в достаточной степени усложнить ее. Поэтому из эстетических соображений, а также потому, что пользоваться сложными теориями слишком утомительно, мы выбираем как «верную» наиболее простую из имеющихся теорий (конечно, если она описывает и интерпретирует явление не хуже других).

Как и Коперник, Кеплер многое унаследовал от пифагорейско-платонистской традиции, постоянно присутствовавшей на всех этапах развития христианской идеологии.

В определенной степени это было обусловлено особенностями его жизненной эволюции.

Например, занятия астрономией являлись не результатом внутренней потребности, а результатом внешних обстоятельств, когда его, студента философии и теологии, университетские власти направили учителем математики и астрономии в австрийский город Грац. Вот почему начиная с самых ранних сочинений и до конца жизни Кеплер сохранял направленность и интенсивность своих религиозно-философских интересов. В научной деятельности это проявилось в том, что, исчерпав возможности физики для объяснения явлений природы, он обращался к метафизике и теологии. Эта тяга к столь вычурному синтезу научного и вненаучного могла окончиться для Кеплера как астронома беспомощным эклектизмом, но мы видим обратное: Кеплер стремится, и небезуспешно, нарисовать новую картину мира, которая объединяла бы небесную и земную сферы при помощи представления об универсальной физической силе. Для пущей монолитности предлагаемой картины мира Кеплер использует «цементирующие» образы, навеянные христианской теологией, а также античной метафизикой и эстетикой. В результате ему так и не удается осуществить свой первоначальный замысел – дать строго механическое объяснение наблюдаемому движению планет, но зато ему удается по крайней мере навести мосты между старым взглядом на мир как на неизменный Космос и новым взглядом на мир как на арену действия динамических и математических законов.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.