авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 31 |

«ВВЕДЕНИЕ 1. Филологическая герменевтика как деятельность Герменевтика - это деятельность человека или коллектива при понимании или интерпретации текста или того, ...»

-- [ Страница 12 ] --

Поиски смыслов по словарю породили в США, начиная с 1936 года большую литературу. Особое внимание при этом уделялось "пакету черт личности" [Jones E.E., Kanouse D.E. 1971]. Сначала по словарям насчитали 18 тысяч черт личности [Allport, Odbert 1936], потом стали сводить смыслы, перевыражающие эти черты, в кластеры, пучки. Позже была обнаружена синонимия среди наименований черт личности, и материал стал необозримым. Долгое время люди, искавшие "черты личности" по словарям, составленным филологами, все же верили, что поиск "черт" по словарям приводит к великим "психологическим открытиям". Мало кто задумывался о том, что в словарях, в перечнях превращенных в значения смыслов все же находится не "объективность человеческой психики", а лишь текстообразующая и смыслообразующая потенция языка. Поэтому составленный лексикографом словарный список оказался главным источником психологических знаний об объективных явлениях психики". Разумеется, никто никогда не формулировал эту иллюзию таким образом: как могли "объективные" психологи-позитивисты признаться в том, что у них такой дефицит "объективности"?! Ведь фактически названная иллюзия столетиями регулирует "всю "объективность научно психологического знания"! Смыслов в написанных, проговоренных и существующих во внутренней речи речевых произведениях, посвященных людям, в неопределенное число раз больше, чем может быть стабильных черт личности. Значащее переживание "Желаю лежать на рельсах и не пропускать поезда с арбузами в Пикромолию, дабы все видели, как страдают женщины Темирбазарья" становится смыслом, как только попадает в тексты коммуникации и пропаганды, где этот смысл тиражируется, затем воспринимается с сочувствием или без оного миллионами людей в мире и т.п. Однако нет никакой черты личности, которая соответствовала бы этому смыслу, хотя кое-какие приобретенные личностью черты эксплуатируются теми кукловодами, которые организуют соответствующие ситуации.

Впрочем, всегда могут найтись люди, которые скажут, что лежание на рельсах на предмет непропускания арбузов - типичная черта человека вообще, женщин вообще, темирбасарских людей вообще и т.п. вздор. Сторонник "теории отражения" добавляет к этому, что вот ведь он сам видел своими слепыми глазами, как они там лежали - "а как бы они там лежали, если бы у них у всех не было такой черты личности, как "любовь к лежанию на рельсах"? Более просвещенные психологисты в таких случаях говорят о "прирожденной агрессивности" как черте "типичного представителя" человеческого рода. Ценность этой "науки" определяется величиной убытков, понесенных человечеством, поверившим психологизму психологов. Вера в природность смыслов есть социальная опасность.

Если отказаться от веры в "природность" смыслов и при этом понимать генезис словарей, то словарь может дать классы смыслов, он может лечь в основу классификации смыслов на основе прямо номинированных значений. Записи значений группы "черты личности" в наиболее эксплицитной лексикографической форме многочисленны и по разным данным составляют:

- в английском языке - 4551 [Allport 1938:305-309] - в голландском языке - 1203 [Brokken 1978] - в русском языке - 1548 [по словарю С.И. Ожегова, что составляет 3% от учтенных словарем слов - см. Тойм 1974:35].

- в эстонском языке - 4349 слов [там же: 1974] - в грузинском языке - около 4 тысяч [Платонов 1972:128] Разумеется, все эти цифры зависят и от того, каков словарь, и от того, какие единицы включаются в списки, что именно принимается за черты личности, за ее страсти, учитываются ли словосочетания или только отдельные слова. Главное же отдает ли себе исследователь отчет в том, что он исчисляет именования смыслов, а не "психологическую реальность". Ведь в действительности он подсчитывает один из аспектов бытования той рефлективной реальности человека, которая составляется из памяти о переживаниях, причем эта память оказывается осмысленной благодаря вовне-идущему лучу рефлексии. Постоянно надо помнить, что язык принадлежит человеческому сообществу, состоящему из людей, и у каждого из этих людей осмысление рефлективной реальности протекает по-разному и с количественной, и с качественной стороны. У кого-то уже все это богатство именований и именованных смыслов лежит в рефлективной реальности в готовом виде, что дает основание для выделения новых и новых ноэм, далее ведущих к новому смыслообразованию как важнейшей функции развитой онтологической конструкции. У кого-то это отнюдь не так. Кроме того, есть национальные особенности в основаниях для исчислений именованных смыслов. Исчисление ведь идет по словнику определенного языка.

Словник одного языка не полностью накладывается на словник другого, и остаток, получающийся при "неналожении" словников - это и есть "национальная специфика" мира смыслов того или иного народа. Однако национальная специфика не сводится к особенностям словника: необходимо учитывать, насколько словник перевыражает литературную традицию смыслоиспользования у этого народа.

Следует учитывать, что ни один словник не перевыражает смыслов "русскость", "американистость", "московскость", "петербуржность", "напоминающее о земельном кадастре" и т.п. Это - ноэматические смыслы, участвующие в процессах интендирования почти у всех людей: очень уж прост соответствующий объект в рефлективной реальности большинства - всего-навсего предметное представление, пришитое к новому представлению или иному новому гносеологическому образу. В английском языке модель приписывания свойства, создания смысла общего свойства еще стандартнее: имя+ness, например, airiness - про аэропорт имени Дж. Кеннеди в Нью-Йорке [Bradley W. 1973:39].

Такого рода преобразования именований для передачи, восстановления или построения смыслов довольно многочисленны. Напомним, что здесь мы пишем лишь об определенном типе классификации смыслов, о лексикографическом способе классификации, то есть о такой классификации, которая возникает из формы именований. Совершенно очевидно, что поскольку смыслы существуют между человеком и текстом, одно из условий их существования есть их соотнесенность с текстом, но текст в свою очередь не может в культурном сообществе быть безразличен к словарю, словообразованию, морфологии, нормам просодики, к синтаксису, к построению сверхфразовых единств. Поэтому все то, что сделали лингвисты и педагоги со словами и словосочетаниями, имеет прямое отношение к бытованию и образованию смыслов. Если бы мы не были научены суффиксу " ность", мы не додумались бы до слова "лошадность" и до соответствующего смысла.

Если бы не были обучены субстантивации русского прилагательного среднего рода, мы не образовали бы смысла "Нечуждость человеку всего человеческого". Вообще смыслообразование в эпоху цивилизации - отнюдь не естественный, а искусственно естественный процесс.

Так же как приписывание смысла таким конструкциям как "лошадность" или "лошадность его поведения" было бы невозможно без всеобщего грамматического знания, так и усмотрение смыслов в рамках бинарных противопоставлений не имело бы места, если бы человечество не было знакомо с метафизикой.

Противопоставленность "предела" и "беспредельного", выдвинутая пифагорейской школой [см. Макаров 1972:37], довольно быстро превратилась из "объективной истины" в смысл текстов. Такова же судьба пар – прямое - кривое, – покоящееся - движущееся, – чувственное - рациональное.

Художественная литература энергично развивала эти контроверзы. В "Гамлете" развертывание и растягивание смыслов все время приводит к столкновению смыслов "светлый человек" (каким он "должен быть") и "темный человек" (каков он есть). Разумеется, это не "объективная данность", а типичная смысловая контроверза 16-17 веков [Spencer Th. 1942]. Пара переживаемых смыслов "отчужденность - человеческое братство" тоже имеет вполне "искусственное" происхождение [Hunsaker, Smith 1973]. Включение смыслов в бинарные противопоставления - один из принципов их лексикографической фиксации. Во первых, противоположности можно представить как симметрию [Урманцев 1974:16], во-вторых, они связываются в единстве [Суханов 1976:46], в-третьих, они дают возможность по формальным основаниям строить наборы аналогий: если есть "время - вневременность", то можно додуматься до такого смысла, как "дух места безместность". Наконец, парность категорий смыслов похожа на принцип дополнительности Н. Бора: целостность объекта может быть описана с помощью взаимоисключающих ("дополнительных") смысловых именований. Рассматривая один и тот же предмет, можно работать с такими парами смыслов, как – детерминированность - зависимость, – закономерность - случайность, – согласование - противоречие, – дискретность - непрерывность, – взаимосвязанность - независимость, – конфликтность - неконфликтность (поведения, в том числе речевого) и т.д. и т.п. Это - примеры парных смыслов, которые легко обращаются на характеристику персонажа текста большой протяженности - например, на характеристику Григория Мелехова в романе Шолохова "Тихий Дон". Почти каждый поступок кажется поддающимся вписыванию в одну или несколько таких пар. На меньшей протяженности развертывания сюжета будут релевантны такие пары, как – отчужденность - включенность, – праздничность - будничность и т.п., а применительно к совсем малым отрезкам текста будут релевантны такие, например, смыслы (парные), как – осознанность желания - неосознанность влечения, – тревожность - безмятежность, – статичность - динамичность, – напряженность - расслабленность, – переживание определенности - переживание неопределенности.

Поскольку опредмечивание таких парных смыслов происходит в рамках небольшой протяженности текста, в тексте обычно бывает много опредмечивающих средств с соответствующей прагматической задачей, поэтому смыслы такого рода Э.

Ризель удачно назвала "стилевыми чертами".

Хотя всего подобного очень много, все же нельзя не заметить, что культурный взрослый человек безусловно усматривает все названные выше смыслы как в печатном, так и в устном произведении речи, и неусмотрение этого идеального материала - свидетельство недостаточного интеллекта или недостаточной культуры.

Вероятно, есть какой-то способ исчисления обязательного минимума, подлежащего усмотрению в таком-то возрасте и/или при такой-то профессии. Это большая педагогическая проблема.

Сказанное в равной мере относится и к непарным смыслам, которые получаются при "приращении смысла" к тому или иному именованию смысла.

"Снисходительность" существует в паре со "строгостью", но такой смысл, как "фамильярная снисходительность" пары не имеет. Некоторые считают такие смыслы "эмоциональностью" [напр., Павлова 1987], другие относят их к "экспрессивности".

Между тем, здесь мы имеем именно смыслы: они не входят в содержание, поэтому здесь не "эмоциональность";

они не относятся к "внешним проявлениям", поэтому они - не экспрессивность" [см. об этом: Баранов 1987:55]. Иногда смыслы такого рода называют "сознанием" или даже "ложным" сознанием (у Маркса: крестьянин уже превратился в пролетария, но ложное сознание заставляет его "переживать себя" как собственника). З. Фрейд считает, что существуют особые внутридушевные конструкты типа либидо, ненависти к отцу и т.д. Все это может, разумеется, существовать в той или иной личности, но лишь как результат деятельности воспитателя [см. Лотман 1974], точнее - как элемент мира смыслов, сложившегося в ходе формирования, воспитания и развития индивида.

Имеется неопределенно большое число смыслов, имеющих типовой, привычный характер и представляющих какое-то внутреннее состояние реального продуцента или - чаще - образа автора. Таковы, например, "рвение к полету вперед", "лопнуло терпение", "отсутствие или утрата любимого существа" [особенно в лирической поэзии - см. Baker P. 1986], "священность предмета Х", "невыразимость состояния Х", "данность объекта Х только чувству", "самость моего Я", "самость другого Я" (как "некая тайна") и другие под шапкой "таинственность", "иррациональность". Некоторые из этих смыслов более или менее разработаны какими-то авторами. Среди разработанных смыслов - "светлая грусть". Г. Башляр писал [1987:351]: "Светлая грусть - это явный признак состояния двойственности чувствующего сердца.... Она имеет отношение к вертикальному времени, поскольку ни одна из ее сторон не принадлежит другой.... Светлое чувство грустит, а грусть готова к улыбке и утешению". Очевидно, любой из непарных смыслов достоин такого рассмотрения. Иногда это рассмотрение происходит в науке, иногда - в какой-то минимальной человеческой общности, например, в семье. Так, группа смыслов "неявная договоренность" соотносительна со многими ситуациями в том числе и с такой: муж зарабатывает меньше жены, стыдится этого, но они между собой об этом никогда не разговаривают.

Некоторые типовые непарные смыслы более характерны для одного, а не для другого писателя, например, "Ироническое сочувствие" мы чаще видим опредмеченным у Чехова, чем у Льва Толстого. Некоторые такие смыслы историчны - например, "хлестаковщина", интерпретируемая так [Лотман 1975]: "Я вру, потому что и вообще так у начальства принято, хотя я об этом прямо не говорю и прямо не думаю". Логически это может быть выражено так: "Проект идеала не пересекается с проектом реальности".

Типовые непарные смыслы не всегда имеют универсальный и международный характер: часто их применимость ограничена той или и иной национальной, религиозной, социально-сословной или социально-классовой общностью. Так, известны смыслы, специфичные только для какой-то одной из систем религиозной веры. Таков смысл "смиренномудрие", предполагающий, что чем более человек совершенствуется, тем менее высоким он оказывается в собственных глазах. Это встречается только в христианстве [Шохин 1988:274] и перевыражается только в смыслах у тех авторов, которые имеют сильную рефлексию над этим конструктом христианской морали (Р/М). В произведении Толстого "Отец Сергий" этот смысл с постепенным усилением растянут по ряду последних глав, а апогей повести есть апогей величественного смиренномудрия: отец Сергий берет милостыню - 20 копеек, и это кажется ему естественным. Ограничен логическим пространством христианства и смысл "фарисейство": субъект видит себя святым, остальных - грешниками.

Кроме смыслов-конструктов экзистенциального характера, кроме подчиненных им типовых непарных смыслов, есть и, так сказать, "малые смыслы", получаемые от "комбинаторных приращения смысла". Последнее понятие - плод очень серьезных разработок русской филологии [Ларин 1923;

Виноградов В. В. 1954;

Винокур 1959]. "Переживание чужой силы" - один шаг смыслообразования, естественно есть и второй, с приращением: "Переживание силы коллектива", далее "Переживание силы коллектива как своей собственной". Таким образом строится, скажем fastidiоus exhibitionism [Allport 1961:357-358]: уникальны, по этому автору, не смыслы такого рода, а их комбинации. Н. Броуди [Brody 1972:15] возражает: "Нет необходимости в уникальных правилах комбинаторики". Видимо, надо согласиться с компромиссной точкой зрения, согласно которой подобные сочетания делаются уникальными при их перемножении на реальные ситуации [Cattell 1965].

По схемам приращения смысла создано намного больше смыслов, чем может показаться с первого взгляда, причем бывают и очень сложные схемы и очень сложные приемы заполнения этих схем, например "противопоставленность А и Б, причем Б есть результат Р, но лишь в том случае, если С не оказывается сильнее Р":

"Противопоставление стоицизма человека, страдающего ради возвышенных идей, и полузвериного состояния, до которого доводят человека физические муки, если дух его и воля не могут над ними торжествовать" т.п. Знамеровская [1955:145] считает это одной из "тем" творчества художника Х. Риберы. Каков статус таких сложных структур смыслообразования? Иногда их называют "мыслями", иногда - "чувствами".

Наблюдения над множеством подобных явлений заставляют видеть здесь переживаемые акты мыследействования. Именно в таком термине удобно соединяется указание на единство чувства и мысли.

Иногда однородные непарные смыслы способствуют целенаправленному значащему переживанию реципиента. Как отмечает Д.С. Лихачев [1981:60], факты у Достоевского "не стоят на собственных ногах": "Все они подпирают друг друга, громоздятся друг на друга, друг от друга зависят" и при этом "все находятся как бы в стадии выяснения и расследования" - это и дает общий смысл "универсальная незавершенность" и "универсальная нестатичность". Как мы видим, Достоевский только средствами организации непарных смыслов компенсирует сниженную метафоричность текста, и напрасно некоторые исследователи утверждают, что у Достоевского нет текстовых приемов, кроме прямой номинации! В целом, мы видим, что лексикографический принцип классификации позволяет нам выйти к относительной обозримости смыслов и дает какие-то основания для последующего исчисления педагогически релевантного смыслового минимума, что, впрочем, является делом будущего. Еще раз подтверждается, что язык не только есть средство опредмечивания смыслов: в определенной степени он является в настоящее время условием создания смыслов. Мощные лексикографические разработки, сказавшиеся во всей системе обучения, вкупе с огромным литературным богатством народов превратились для сплошь грамотного населения в источник смыслов. Народ создает язык, но и язык создает народ, особенно народ в роли носителя смыслов.

Глава V.

ВОЗМОЖНЫЕ КЛАССИФИКАЦИИ ТЕКСТОВ 1. Ценностно-тематический принцип классификации Если лексикографический принцип классификации базируется на потенциях языка, то ценностно-тематический принцип строится на способности классифицирующего рассудка к таксономизации внетекстовой действительности.

Эта действительность состоит из ценностей, но ценности принадлежат разным сферам жизнедеятельности. Можно назвать ценностно-тематический принцип также жизнедеятельностным принципом. Ценностное сознание, одной из форм которого является оперирование смыслами - важный компонент жизнедеятельности. Ценности - это "любые предметы человеческих стремлений, влечений, желаний, воспринимаемые в качестве таковых сознанием личностей, социальных групп, обществ" (В. С. Бекиров). Ценностные представления надындивидуальны, идеология - тоже одна из форм ценностного сознания. Ценность может быть положительная, отрицательная или нулевая [Ивин 1987]. Смыслы - одна из разновидностей объективированных ценностей. [Розин, Москаева 1974:124].

Ценности подвергаются оценке, а оценка базируется на характеристиках "поля напряжения между наличием и отсутствием смысла" [Muеller H. 1987:99]. Так, социальный маркер "принадлежность к престижной профессии" сопоставляется с отсутствием данной социально-статусной коннотации [Карасик 1991]. Среди таких ценностей может быть что угодно из качеств личности: "духовная зрелость", "принципиальность";

из норм поведения, взятых в качестве ценностей: "тише воды, ниже травы", "мотив поступка";

из ценностных ориентаций: "не оскудеет рука дающего" или "искренность - это хорошо" и т.п. Все эти ценности могут переживаться по-разному. Например, по поводу "искренности убеждений" и "абсолютного единства мировоззрения" Yeats написал в стихотворении "The Second coming":

The best lack all conviction while the worst Are full of passionate intensity.

Очевидно, отсутствие "железной убежденности" - не меньшая ценность, чем "железная убежденность";

выбор из этого комплекса зависит от контекста, в которой включен и сам выборщик.

Добавим к этому, что часто и сам автор не знает, которую ценность он выбрал, предпочел или склонен проповедовать [Richard 1962]. Даже жанр произведения влияет на статус смысла. Например, как пишет А.Е. Кунильский [1988], у Достоевского в "Преступлении и наказании" происходит "ценностное оживление" традиционных отношений между смыслами как ценностями:

– значительное / мелкое, – высокое / низкое и т.д. Это пары не противоположностей, а субституентов с разной степенью одного и того же ценностного свойства. "Осмеяние профанами кающегося Раскольникова не добавляет трагизма: они - как он, он - как они, степени различны, но у всех "своя правда". Понимание смысла именно как ценности - одна из особых герменевтических задач.

Самая большая ценностно-тематическая группа смыслов связана с человеческой личностью. Последняя отличается особенной сложностью, поэтому внутри темы возможно неопределенное множество классификаций смыслов, покрываемых темой. Здесь повторяется многое из того, что было отмечено при описании лексикографических принципов классификации, но повторяется в других сочетаниях: человеческие субъективные состояния, представленные в тексте;

проявления эмоционально-волевой сферы личности;

человеческие отношения оценочные (напр., недоверие), эмоциональные (напр., любовь), социальные (напр., власть, непризнание);

характеристика субъективности личности, напр., напряженность - ослабленность, определенность - неопределенность (установок);

суммарные характерологические описания, представленные в смысловых конструктах текста и перевыражающие мотивации, мирочувствие, влечения, аффекты - "ядро личности", субъективно-личностные смыслы, характеризующие индивидуальную субъективность человека. Все эти "личностные черты" не являются здесь объектом психологического знания. Индивидуальное несводимо к психологическому, оно социально обусловлено [Adorno 1975].

Выступая одновременно и как "семантическая сторона психики" [Петрушевский 1967:319], и как перевыраженность этой стороны в тексте, смыслы приобретают характер личностных смыслов. Эти личностные смыслы в учении Гуссерля образуют Lebens-Welt [Natanson 1968:39]. Этот "лебенсвельт" и есть ведущий классификационный принцип в рамках ценностно-тематического выделения всех вообще смыслов, связанных с человеческой личностью. Первый конструкт здесь - мироощущение личности. Мироощущение - "духовная общность, характеризующая, однако, не общность сознательной, идейной позиции, а общность бессознательной, чувственной установки в отношении реального мира" [Сунягин 1971:275]. "Мироощущение - это самые общие формы реальной общественной практики, представшие как модели (схемы) организации нашего чувственного опыта" [там же: 279]. В сущности, здесь имеет место гносеологическая рефлексия субъекта над важнейшими компонентами собственного жизненного опыта рефлексия, в изобилии рождающая смыслы, часть из которых сопряжена с сугубо индивидуальным мировидением [Лазебник 1991]. Поэтому по чертам мирочувствия и мировидения можно проводить дальнейшие классификации смыслов. То же следует сказать и о потребностях: они тоже позволяют проводить дальнейшую классификацию смыслов. Так, тщеславие - потребность привлекать к себе внимание [Murray 1938].

Аналогичным образом можно классифицировать смыслы по критериям мотивации, аффективности, стиля мышления, стиля общения, ценностных ориентаций, стиля работы, сиюминутных состояний сознания, постоянных склонностей, характера как совокупности черт, по критериям установки, по типологии решения действовать. Пример классификации личностных смыслов по мотивам:

1. Смыслы, мотивируемые нехваткой чего-то.

2. Смыслы, мотивируемые избытком сил, творческих возможностей [Rowan 1973] Возможны и всякого рода другие классификации, поскольку критериев очень много, а среди них - много релевантных.

Поскольку дело идет о личности, может показаться, что мы занимаемся классификацией свойств личности в рамках психологии личности. Дело, однако, заключается в том, что здесь говорится не о реальной экзистенции личности, а о ее представленности в тексте. Я вижу некоторый этноцентризм писателя Василия Белова в романе "Все впереди", не имея никаких при этом сведений о реальной личности этого писателя как человека. Я вижу, что герой Х сейчас ударит или оскорбит героя Y, хотя прекрасно знаю, что и X и Y - продукт фантазии писателя Z.

Определенная соотнесенность научно-психологических сведений и таксономий с эффектами текста, представляющего человека, безусловно, существует, но одно никогда не переходит в другое. Смыслы, в мире которых живет Дон Кихот, имеют прямое отношение к Испании XVII века, но все же это смыслы Дон Кихота, а не Испании.

Списки смыслов-характеристик очень многочисленны, различны, содержат множество нетривиальных определений. Так, один из авторов такого списка [Cattell 1957:77] приводит бинарныt черты такого рода, как "молчаливо-интроспективный/ разговорчивый". Смыслы, соответственно, именуются "молчаливая интроспективность" и т.п. Списки эти заслуживают внимания учителей чтения:

школьник должен научиться усматривать и называть эти черты и смыслы личности.

Несколько сложнее, но в той же степени необходимо быть в состоянии назвать "движения души поэта". Например, Дж. Эверилл [Averill 1980] исследовал смыслы у Вордсворта и получил: "катарсис как естественный покой", "христианское утешение", "христианское оправдание страданий", "экзотическое" и т.п., причем часто смыслы даны в партитурном расположении. Благодаря представлению о составе смыслов личности появляются какие-то возможности для прогнозирования ноэмного состава интенционального акта [см. Larsen, Schwendiman 1970:69-71].

Очевидно, психологические разработки по факториальному анализу черт личности могут быть полезны при исследовании ноэматического состава акта смыслообразования, коль скоро мы, конечно, берем идеальное не как натуральный объект, а как смысл и смыслы в рамках текстов культуры. Впрочем, возможно и прямое использование партитурного принципа при смыслопостроениях, связанных с личностными характеристиками и личностными смыслами. Одна из первых попыток такого рода содержится в первом послании апостола Павла к Фессалоникянам [5:23].

Согласно данной концепции, человек бывает: (1) телесный, то есть смысл выводится из Р/мД над предметным представлением черт человека с последующим выходом в парадигму Р/М: "по лицу видно, что злой";

(2) душевный (смыслы типа "черты субъективности", напр. "злая душа", что видимо, усматривается по содержаниям, на основе предицирования "фактов" и "сообщений", т.е. Р/мД + Р/М-К);

(3) духовный (здесь фигурируют следы Р/М из религиозных парадигм). Все три конструкта находятся в человеке (в том числе в человеке как смыслонесущем персонаже, представленном в тексте) одновременно. Соотношение (1) и (3) - предмет особого интереса Л. Н. Толстого, поэтому ему было важно исследовать (2), поскольку это нечто между (1) и (3) - "соединяющее звено... уже не плоть, еще не дух...

полуживотное, полубожеское" [Мережковский 1971:77], центральный компонент партитуры. Смыслы "души индивида" часто подразделяют на социальные переживания, религиозные чувства, чувства интеллектуальные, нравственные, эстетические. Один из довольно полных перечней этих смысловых категорий составили Б.В. Сафронов и Л.Н. Дорогова [1975:103-104].

Личность - не единственная тема ценностно-тематической классификации смыслов. Человек представлен в мире смыслов не только как индивид, но и как представитель народа, веры, идеала и других надындивидуальных конструктов.

Некоторые смыслы национальны, но не в том отношении, что они недоступны инонациональным контингентам: просто в таком-то языке они прямо или почти прямо номинируются, а в других прямой номинации не имеют. Наличие прямой номинации - признак седиментации смысла в данной национальной среде, что говорит о важности данного смысла для данного народа. Например, амаэ в японском - это "состояние того, кто претендует на чью-то любовь и зависит от нее" [Takeo Doi 1973]. Для смысла амаэ существует множество средств выражения - как стандартных, так и творимых на месте. Вообще освоение смыслов предполагает учет тех элементов восстанавливаемой конфигурации связей и отношений (в ситуации деятельности и коммуникации), которые обусловлены историческими и национально-историческими факторами. Бывают и социально-отрицательные смыслы национального и группового духа - например, смысл "вера в свое этническое превосходство". В рамках группы имеют место "особо скрытые смыслы" - например, "самооценка" при производстве текста сплетен. Продуцент может жить в мире смыслов с доминирующим смыслом "гордость собой при сравнении себя с объектом сплетни" [Suls 1977]. Не случайно дети часто сплетничают в присутствии объекта сплетни [Fine 1977]. У некоторых народов сплетня опредмечивает преувеличенное чувство приватности [Haviland 1977].

Иногда "национальные смыслы", перевыражающие сходные реальности, довольно сильно разнятся по составу ноэм. Например, Европа знакома со смыслом "средневековость", Китай - со смыслом "промежуточные века между древностью и Возрождением" (I-VII вв.). В Китае фугу ("возвращение к древности") - это VIII-XII века, для Европы - более поздний период, но в обоих случаях можно построить общий для двух великих культур смысл "возрожденческая отнесенность" [Конрад 1972:209-215]. Характерно, что и "средневековость" и "промежуточные века между древностью и Возрождением" содержат ноэму отрицательной ценности.

Ценностно-тематическая классификация допускает и такое таксономизирующее противопоставление: смыслы, хранящиеся в памяти в виде номинации без предикации, против смыслов, имеющих форму с предикацией и, следовательно, образующих своего рода "вторичную пропозициональность".

Принципиальная значимость второго таксона заключается в том, что множество сюжетных ходов, "суждений" и "умозаключений" лишь вторично-предикативны, но при этом исходно-интенсиональны, а потому во многих случаях даже и именно интенциональны, а не когнитивны. Переживания типа "не выдержавшее терпение", "разрыв терпения" отличаются - именно как интенциональные переживания - от "лопнуло терпение". В последнем случае так или иначе есть и предикация, и смысл, и сочетанность этого существенна. То же самое можно сказать о парах: "усмотрение неожиданного начала"/"Ага, начинается";

"предчувствие неожиданности"/"Сейчас что-то случится". И топосы онтологической конструкции субъекта, интендируемые этими разновидностями смыслов, и сам ход интендирования как-то различаются.

Можно считать, что в развертывании интенциональности (как указательности в направлении топоса духа) во вторично-пропозициональных смыслах имеется ноэма пропозициональности. Это именно ноэма пропозициональности, а не собственно когнитивная пропозициональность. Иногда такие вторично-пропозициональные смыслы называют "диспозиционными предикатами" [Carnap 1936:440]. Среди смыслов процент диспозиционных предикатов довольно велик: в "Завещании" Лермонтова смысл "молчаливость" отнесен к рассказчику и, следовательно, имеет форму "Герой - молчалив". Совершенно ясно, что диспозиционные предикаты программируются в текстопостроении иначе, чем предикаты наблюдения типа "Герой ожидает смерти", составляющие содержание, а не смысл. Дело в том, что предикаты наблюдения логически, по готовым логическим схемам выводятся: если человек говорит, что ему недолго осталось жить, то это имеет то значение (содержание), что он ожидает смерти. "Ему недолго жить"/"Он скоро умрет" - это речения, имеющие характер синонимов по значению. Одно значение выводится из другого;

это выведение стандартно заложено в программы любой семантизации.

Усмотрение смысла "герой - молчалив" программируется поэтом для рефлектирования над формой ради выхода к смыслу, причем обычно программируется без актуального осознания программы).

Номинирование смысловых диспозиционных предикатов внешне напоминает номинирование содержательных диспозиционных предикатов, и вне ситуации деятельности мы не можем определить, имеет ли место рефлексия для семантизации или, напротив, рефлексия для распредмечивания. Поэтому люди, не готовые к распредмечиванию, могут "рассуждать" о произведениях искусства так, как будто они действительно произвели распредмечивающее понимание. Без филологической квалификации трудно различить понимающих и непонимающих. Например, под оба варианта подходит такое описание смысла по диспозиционно-предикативным стандартам:

- делать что-то - ему было стыдно того, что он...

- того, что у него...

- того, что у его друзей и - родных...

Между тем, один выводит все это путем преобразования синонимических речений или субститутивных ситуаций (особенно в нелитературных искусствах), другой же усматривает это в художественной форме, которая сама по себе ничего не номинирует, т.е. этот второй усматривает смыслы благодаря восстановлению ситуации мыследействования продуцента, никак этой ситуации не представившего в тексте. Но ведь то, что в сериале "Просто Мария" кому-то стыдно / не стыдно, а в рекламных роликах банка "Пирамида" кому-то весело, можно вывести и когнитивно пропозициональными операциями. Поэтому может казаться, что советское среднее образование включало эстетическое воспитание, хотя все эффекты действительных эстетических усмотрений возникали только вопреки школе, всегда ориентировавшейся на вывод, оснований на логических преобразованиях:

- Что в тексте показывает, что Базаров близок к народу?

- Он разговаривает с мужиками.

- А что в его беседе с крестьянами заставляет видеть его близость к народу?

- А он пользуется народными космогоническими представлениями.

- Какими именно?

- Он говорит, что земля стоит на трех китах.

- Садись, "пять".

Между тем, Тургенев имел в виду, что "единение с народом" трагическим образом обречено на провал, что прекрасно видно по показателям формы и смыслов диалога. Вторично-пропозициональные смыслы могут также быть "растворены" в текстах - напр., у А. Теннисона "проявление в человеческой истории некоей тренсцендентной закономерности" [Kozicki 1975:88]. Реципиент смотрит только или почти только на такое средство текстопостроения, каковым является сюжет, и для него из текста явствует то самое, во что верил А Теннисон: есть некая антропоморфная сила, руководящая делами людей. Иногда говорят, что в таких случаях не получается непосредственного знания, но все равно какая-то неопределенность усмотрений преодолевается, то есть такие тексты культуры представляются информативными в высшем смысле термина. В родственной функции выступает и музыка. Такова, по мнению многих [напр., Vermazen 1971:367 370], музыка, лишенная способности давать непосредственное знание, но тем не менее высшим образом обогащающая человеческую онтологическую конструкцию ("дух"), равно как и его рефлективную реальность ("душу").

2. Мыследеятельностный принцип классификации Все названные выше классификации исходят из квазинатурального бытования смыслов, т.е. смыслы берутся в сущности как естественные объекты. В рамках реального бытия человека они и представляются таковыми;

например, наличие той или иной ценности, темы, ценностно-тематической рубрики кажется естественным. В противоположность таким квазиестественным классификациям возможна классификация конструктивная, представляющая мир смыслов как искусственное образование: каждый смысл:

1) пробуждает рефлексию в одном из поясов СМД;

получается пробужденная рефлексия трех типов:

Р/мД Р/М-К Р/М;

2) дает сочетания с другими поясами фиксации рефлексии, то есть могут быть смыслы, пробуждающие рефлексию так: **** Р/мД Р/мД+Р/М-К Р/мД+Р/М;

Р/мД + Р/М-К + Р/М;

Р/мД + Р/М + Р/М-К (эти сочетания различаются по значимости добавленной фиксации);

Р/М-К Р/М-К + Р/мД Р/М-К + Р/М;

Р/М-К + Р/мД + Р/М Р/М-К + Р/М + Р/мД;

Р/М Р/М + Р/М-К Р/М + Р/мД;

Р/М + Р/М-К + Р/мД Р/М + Р/мД + Р/М-К.

Таким образом, получается 15 классов смыслов, выделенных по критерию "место фиксации рефлексии, пробужденной данным смыслом" (герменевтическое определение), "место фиксации рефлексии, приводящей к появлению данного смысла" (риторическое определение), "мозаика ноэм при указании на топос в онтологической конструкции" (феноменологическое определение).

Смыслы, пробуждающие рефлексию в поясе мыследействования (Р/мД) - это стоящие за текстовым знаком общие представления как часть материала рефлективной реальности. Здесь смысл может иметь именование, совпадающее с наименованием физических объектов: "море как представление", "представление о море", "воспоминание о море", "Россия - наша родина", "дети как напоминание о моем детстве", "большое расстояние - это и то, что у Ямщика, и то, что у меня" и т.п.

В контент-анализе такие предметы составляют целую строку исследовательской аналитической процедуры, причем они выступают не как просто "вещи", а как "переживаемое восприятие представлений о вещах" [Schmid 1973:30].

Это восприятие представлений и сами эти представления даны не "в натуральном виде", а существенно преобразованы самим фактом своей привязанности к рефлективной реальности, как и самим фактом ноэмопорождения на базе этой рефлективной реальности. Поэтому эти представления часто даны, например, в виде "мотива", например, "мотив заколдованной принцессы" [Гофман.

Крошка Цахес и мн. др. тексты разных авторов - см. Лейтес 1980:10]. Косвенность представлений приводит к тому, что целая группа смыслов имеет характер "припоминания сознания другого". В хороших иллюстрациях к детским книгам художники припоминают не реальное детство, а свое, хранящееся в их рефлективной реальности "представление о детском сознании" [см. об этом: Лебедев В.В. 1933].

Как писала С. Лангер [Langer 1953:59], "то, что выражает искусство - это не реальное чувство, а представление о чувстве, подобно тому как язык выражает не реальные вещи и явления, а представления о них". Что же касается искусства, то оно дает "знание того, как протекают чувства" [Langer 1948:198;

Langer 1953:126]. В этом отношении Лангер следует за В. Дильтеем [1987:117], который характеризует "анализ цельного духовного переживания в его несравнимости с любым нашим опытом чувственного восприятия природы". И далее [там же: 122]: "Внутреннее самоощущение и внешнее восприятие никогда не осуществляются в одном и том же акте, а потому факт духовной жизни никогда не дан нам одновременно с фактом нашей телесной жизни". Это относится к смыслообразованию всегда - даже тогда, когда появление смысла сопряжено с рефлексией, фиксирующейся только в поясе мыследействования (Р/мД).

Так обстоит дело со смыслами, соотносительными с Р/мД. Что же касается смыслов, соотносительных с Р/М-К, то они, в свою очередь, делятся на три подтипа:

пробуждающие рефлексию над опытом действования с дискурсом, с текстом, с языком. Действование с дискурсом дает человеку опыт распознавания коммуникативной цели, и этот опыт занимает определенное место в рефлективной реальности и каждого человека, и нации, говорящей на данном языке, и всего человеческого рода. Однако надо сразу отметить, что работы Остина и Серля по прагматике приобрели такую популярность, что некоторым исследователям стало казаться, что все вообще смыслы - это смыслы прагматические. Вопросы, связанные с взаимодействием людей в коммуникации, с явными и скрытыми целями высказывания ("иллокутивными силами", по Остину) в ходе коммуникации, с правилами разговора ради сотрудничества, с оценкой говорящим информированности и целей собеседника (пресуппозиция), с отношением говорящего к сообщаемому им же - очень важные вопросы, но ведь кроме дискурса существуют и тексты культуры, и язык, то есть еще два никак не менее важных конструкта, к которым у человека тоже есть отношение, от которых человек тоже получает побуждение, в которых он тоже старается нечто усмотреть и понять.

Поэтому Р/М-К обращена не только на опыт действования в дискурсе, но и на опыт действования с текстом и языком. Главное же заключается в том, что, кроме Р/М-К, существует еще и Р/мД и Р/М, которые практически никак не перевыражаются в прагматических смыслах и почти никак не находят места в знании прагматики.

Важнейшие прагматические смыслы связаны с усмотрением или выражением коммуникативной цели. И.М. Кобозева [1986:15-16] отмечает, что определение цели требует несомненных усилий рассудка. Предложение "Я поговорю с твоими родителями" должно пониматься с учетом некоторой индивидуации - жанровой отнесенности: ведь здесь может быть сообщение;

обещание;

предупреждение;

угроза.

Сила выбора дискурса в качестве исследовательского материала имеет явное преимущество сравнительно с простой текстовой записью этого предложения на бумаге: дискурс включает не только текст, но и ситуацию общения, не только лингвистические, но и ситуативно-экстралингвистические средства, которые и позволяют человеку в условиях семантизирующего и отчасти когнитивного понимания определять, какова же здесь "иллокутивная сила". Характерно, что это определение обычно связывают с условиями устной коммуникации, мало обращая внимания на то, что тексты культуры также обладают способностью выводить реципиента к определенным граням понимаемого, но при этом вовсе не прагматическими методами. Вместе с тем нельзя не признать и полезности прагматических методик и важности прагматических смыслов. Вместе с тем, в сложившейся практике лингвопрагматики все же интенциональность берется только в качестве указания на желаемое: некто говорит "Я поручаю тебе контроль над этим участком леса" именно потому, что он имеет такое желание - поручить собеседнику эту работу, то есть сделать так, чтобы тот делал эту работу. Осознанно деятельностная установка в рамках Р/М-К здесь налицо, но все же следует помнить, что множество "комиссивов" выдается без осознания желания, при огромном плюрализме целей и при очень значительной их неопределенности. Типология "интенций", узко трактуемых как "намерения", не покрывает подавляющего большинства высказываний, потому что мир смыслов, в котором живет человек - это отнюдь не только мир намерений, исполнения указаний, принятия к сведению, выражения уже "готовых к моменту речи" чувств и пр., хотя в мире смыслов все это обязательно встречается и, следовательно, заслуживает внимания.

Дж. Серль [Searle 1985:179] указывает классы смыслов (фактически метасмыслов), характеризующие, по его мнению, способ реализации интенциональности: репрезентативность - сообщение о положении дел;

директивность - побуждение к действию;

комиссивность - возложение обязанностей;

экспрессивность - выражение чувств (извинение и пр.);

декларативность - заявление.

Эта классификация действительно есть классификация авторефлективных метасмыслов, пробуждающих рефлексию над опытом действования в дискурсе, то есть Р/М-К. Позже чистота и ограниченность этой классификации стали нарушаться.

Например, Г.Г. Почепцов [1980] вводит термин "менасив", который скореее обозначает смыслы, не вмещающиеся в приведенную классификацию. То же можно сказать о "ретрактиве" [Wunderlich 1976], то есть "заявлении о невозможности выполнить обещание, уточнении относительно утверждения и т.п." Обратившись к словарю и работая при этом по ценностно-тематическому принципу, можно найти все прагматические смыслы в их минимальном виде, например, "обещать" или "заявлять", но, конечно, не "заявлять о невозможности выполнить то, что раньше довелось обещать" (только что упомянутый "ретрактив"). Смыслы, подобные такому "ретрактиву", состоят не из одной ноэмы, а более, причем обязательно присутствует одна или две ноэмы предицирования: Он обещал;

Он взял назад то, что он обещал и т.п. Серль не занимается несбыточными проектами исчисления таких смыслов, он берет за основу смыслы в виде одной-единственной ноэмы и классифицирует их [Searle I.K. 1985:182, сл., 198 сл., 211 сл.], причем остается все время в рамках англйского языка. Добавив еще какие-то ноэмы, можно модифицировать любой из этих прагматических смыслов, создав и вообще что угодно, "донативы" (donare одаривать), "хезитативы", "абицеративы" (abicere - переставать заботиться), включая детализации ("настаивать, рыдая"), т.е. можно сделать то же самое, что можно сделать с любыми не-прагматическими смыслами, работая с ними по принципу выкристаллизовывания ноэм в расчете увидеть в реальных ситуациях что-то более сложное.

Существует еще один большой раздел смыслов, соотносительных с Р/М-К, причем именно в области дискурса и именно в области "иллокутивных сил", но почему-то этому разделу лингвистическая прагматика уделяет мало внимания. Это колдовство и "обзывание", тесно между собой связанные. Иллокутивная сила "обзыванья" - изменение мира, что является иллокутивной силой и регулярного (профессионального) действования колдунов, магов и других людей сходных профессий [Hirch R., Andersson L.G. 1985]. Задействование рефлективной реальности строится здесь на переживаниях, которые дискурсивно можно перевыразить следующим образом: "Раз я кому-то сказал "сука", то тот человек и есть сука, потому что я верю, что он есть сука". Иллокутивная сила заключает в себе коммуникативную цель - достичь идентичности имен и вещей (наивный реализм). При этом наивный реализм "обзыванья" сходен с таковым в магии, которая превращает людей в не людей, имеющих наименования, с которыми люди отождествляются. Вообще в "магическом смыслообразовании", кроме "обзыванья", участвуют также разговоры взрослых с детьми ("ты сделаешь так, как я хочу", что иногда выходит за пределы семейных и детсадовских контактов и становится смыслообразующим принципом в тюрьме, армии, некоторых сектах и партиях), некоторые разновидности риторики, пропаганды и рекламы, некоторые эвфемизмы, иногда - поэтические формы [Thieberger 1985].

Сказанное касается по преимуществу той стороны дискурса, которая связана с побуждением. В дискурсе, с другой стороны, перевыражены и отношения, например.

межличностные - симпатия, власть, отдаленность [Brockriede 1968]. Есть и более частные смыслы в рамках Р/М-К, например, "приспособленность речей к рассудку ребенка", наряду с многим из того перечня, которым интересуется прагмалингвистика (извинение, возражение, несогласие и др.).

Следует отметить, что мы все время говорили до настоящего момента об опыте действования в дискурсе как об опыте, составляющем рефлективную реальность. Следует помнить, что от ситуативности как опыта дискурсных ситуаций человек с возрастом все больше отходит к опыту текстообразования, то есть человек все больше отрывается от непосредственности дискурса. В одном экспериментальном исследовании [Reeder, Wakefield 1987] показано, в частности, что смыслы в парах "Просьба / Предложение" и "Просьба / Вопрос" у детей в возрасте от двух до пяти лет сначала различаются на основании ситуации общения, далее - на основе подхода, обусловленного показателями текста. Это, конечно, самые начальные смыслы, с которыми имеет дело ребенок;

в отношении множества других смыслов долгое время опыт действования в дискурсе играет в рефлективной реальности детей и подростков большую роль, нежели опыт действования с текстами. Даже во взрослом состоянии люди разных стран, разных эпох, разных социальных и культурных слоев по-разному прорываются из мира ситуативности смыслов в мир смыслов как ценностей - средств "энергизации духа", "укрепления воображения", "органа знания у субъекта в качестве чего-то большего, чем отдельный наблюдатель" [Knights 1963]. Лишь этот прорыв из мира ситуаций в мир ценностей делает статус ценностей сходным со статусом фактов [Lepley 1957:25-27], а статус фактов ставит во взаимозависимость со статусом интерпретаций этих фактов. Припоминание ситуаций - только начальный ход то ли рефлексии, то ли к рефлексии;

зрелая рефлексия над опытом осмысливания и интерпретации текстов культуры дает совсем другой эффект. Придя в собор в Магдебурге и увидев там гениальную скульптуру "Памяти павших" (1931) Эрнста Барлаха (1870-1938), человек ситуаций усматривает информатив (изображения людей по-разному обмундированы), а из экспрессивов видит более всего кондолатив (практический смысл "делаю так, чтобы ты соболезновал"): ведь памятник традиционными средствами говорит зрителю о своей принадлежности к жанру надгробий, а надгробье с прагматической точки зрения всегда кондолативно. Человек ценностей, увидев эту великую скульптуру, может, например, прежде всего обрадоваться тому, что известная партия, правившая в Магдебурге в 1933-1945 г., не уничтожила памятник: ведь это уже в 1931 году был памятник будущим жертвам фашизма.

Вообще смыслы и значащие переживания человека ценностей многочисленны и не входят в классификацию Дж. Серля. Кроме того, человек ценностей имеет склонность соединять ноэмы и выходить к вторичной смысловой предикации. Он, кончено, догадается, что национально-социалистическая партия по своей логике действования должна была либо убить скульптора, либо запретить ему заниматься искусством. Конечно, можно сказать, что иллокутивная сила "Памяти павших" как раз и есть "проспицератив" ("вперед-смотрятив"), но ведь не все догадываются о предстоящих захватах власти такими партиями;

едва ли и сам Барлах об этом догадывался в 1931 году - стало быть, не могло у него быть в наличии "интенции" типа "сделать так, чтобы все предвидели, что автору скульптуры через некоторое время запретят заниматься искусством". На рубеже прорыва из мира ситуаций в мир ценностей заканчивается релевантность прагматики. Мы переходим из мира дискурсивных ситуаций в мир собственно текстовых смыслов.


Никто никогда этих смыслов не исчислял, нет таких красивых схем смыслообразования, как те, которые Дж. Серль построил для исчисления побуждений (отчасти и отношений) в дискурсе. Между тем, действование с текстами значительно рефлективнее, чем действование в дискурсе, причем немалую лепту в эту рефлективность вносит интертекстуальность мировой культуры. Среди таких интертекстуальных смыслов - группа "присущесть такому-то вечному образу":

"Донкихотство", "Донжуанство", "Колебания Гамлета", "Проблемы Гамлета". Сюда же относятся как источники смыслообразования Прометей, Каин, Иуда, Герострат, Эдип, Отелло, Ромео и Джульетта, Обломов, Чичиков.

Все подобные смыслы плюралистичны по существу. Например, смысл типа "хлестаковщина", "карамазовщина" имеет собственный набор ноэм в рамках каждого данного произведения литературы. Читатель всегда рефлектирует, но не всегда "отдает себе отчет" в том, "что выражается этой кличкой", хотя и понимает смысл текста [Миллер 1900:241]. Как только мы выходим за рамки данного сиюминутно читаемого текста, рефлексия становится дискурсивной и высказывается в виде интерпретаций по-разному. Например, А. Белкин [1973:102] считает, что "карамазовщина" - это "сила низости";

В. Кантор [1983:75]: видит в "карамазовщине" "злое шутовство", В.Е. Ветловская [1977:107] - "соединение шутовства и дьявольщины". Различие интерпретаций все же не лишает единства текстовой смысл, именуемый "карамазовщина".

Другая группа смыслов, соотносительных с Р/М-К - группа "смыслы реактиваторы", например, "способность услышать и передать текстовыми средствами шум морских полн" ("Улисс" Дж. Джойса, хрестоматийное место в тексте).

Некоторые смыслы, соотносительные с Р/М-К, возникают из той части рефлективной реальности, которая обязана своим происхождением не дискурсу, и не тексту, а языку как некоторой системе, хранящейся в словарях и грамматиках, а из них попадающей в развивающую (методологическую) рефлексию школьника над собственной речью. Например, А.П. Чудинов [1991:77] выявил целую группу смыслов, фактически пробуждающих Р/М-К и принадлежащих при этом общим смысловым моделям, охватывающим всю глагольную лексику:

1. Намеренность - ненамеренность;

контактность - неконтактность;

реальность - потенциальность и т.п.

2. Смыслы, связанные с более частными признаками глагола как смыслоносителя: экстенсивность - интенсивность действия.

3. Смыслы, которые вырастают из категориально-лексических признаков отдельных групп глаголов. Например, в глаголах речи возможно бинарное смысловое противопоставление "звучание" / "передача сведений".

Вообще смыслообразование, соотносительное с Р/М-К над языком, достаточно разнообразно - здесь и "воспоминание о внутренней форме слова", и "включение в смысл квазисубстанциального, вещеподобного характера слова" [Werner, Kaplan 1963] - типа "древесина - шершавое слово". Все подобные случаи случаи пробуждения не тех разделов рефлективной реальности, которые выросли из опыта действий в дискурсе или из опыта действий с текстом: здесь рефлективная реальность для рефлексии, фиксирующейся в поясе мысли-коммуникации (Р/М-К), состоит из собственно языка.

Важное место в мыследеятельностной классификации смыслов занимают смыслы, соотносительные с Р/М. Как правило, они парадигматичны: в каждой форме общественного сознания есть свой способ построения смыслов и своя система смыслов. Так, в религии это принцип "олицетворения" сверхъестественного, "вера в существование олицетворенного сверхъестественного" [Дулуман 1974:83].

Философия часто оперирует не только реальными смыслами (типа "память о столе"), но и универсалиями, т.е. смыслами, не имеющими временных характеристик [Cunningham 1976:6]. В искусстве велика роль смыслов группы "воображаемое", т.е.

"гипотеза нереального" [Sartre 1973:61]. Сартр исходит из того, что сознание интенционально и здесь - направлено на нечто, но в этом "нечто" есть какая-то доля "ничто". Этот негативный момент действия - источник образа. Это особая разновидность смысла: он имеет и предметность реального, т.е. как только смысл образ возникает, сразу перебрасывает мостик от Р/М над конструктом "нереальное" к Р/мД над предметно представимым.

В числе смыслов, соотносительных с Р/М, такие смыслы космогонического характера, как "величие мира", "значительность всего сущего". Эти смыслы опредмечены, например, в работах голландских портретистов XV века - Яна ван Эйка, Рогира ван дер Вейдена, Гуго ван дер Гуса [об этом: Гершензон-Чегодаева 1972:132]. Рядом с этой темой смыслов - идеалы вообще, эстетические, этические и политические в частности. Как правило, это непарные смыслы. Далее стоит парадигма смыслов, характеризующих социально-психологические черты человека и общества - "асоциальность", "антисоциальность", "просоциальность" [Nowakowska 1977], "способ чувствования" человека [Кант 1966:541], смыслы группы "моральное сознание" (на базе онтологических картин человеческих отношений), напр., "недопустимость посягательства на жизнь человека" и более частные "уполномоченность", "искренность", "серьезность", "последовательность", "желание убедить в своей правоте". Вокруг метасмысла "судьба" группируется ряд привычных смыслов - "власть судьбы", "перемена судьбы", "ожидание перемены судьбы".

Смыслы "истинность" и "ошибка", "предрассудок" имеют модифицирующие семы "экономический", "религиозный", "социальный", "теоретический", "эстетический".

Весьма часто эти смыслы воспринимаются читателем или слушателем как смыслы, исходящие из продуцента, из его субъективности, "души", из того, что он "хочет сказать нам". Это, если можно так выразиться, "душевные смыслы". Они часто объединяются или варьируются с модифицирующим их "модальным смыслом".

Модальности многочисленны: важно, например, удивление или сомнение по поводу производимого смысла. Уже в текстах для когнитивного понимания принципиально важно, имеем ли мы дело с сомнительным или несомненным, на что обратил внимание еще Декарт [1950:282]. Модальность "переживание автором чувства уверенности" - одна из важнейших модальностей любых выражаемых или перевыражаемых смыслов. Есть и более частные модальности, например, модальность "странности" ["отношение субъекта к ненормальному миру", к необычному - см. Малышева 1990:18]. Модальность может быть обращена не только на продуцента, но и на нечто представленное в тексте в связи с "динамикой силы" - с чем-то "причиняющим", что, в свою очередь, делится на "допускающее", "мешающее", "помогающее" [Talmy 1988].

Наиболее неявно представленные смыслы, не определенные модальностью и даже не имеющие определенного отношения к продуценту и к изображаемому, выступают в роли "настроений". Это слово имеет в некоторых языках музыковедческое происхождение [Lecke 1967], однако рефлексия, пробуждаемая смыслами-настроениями - это вовсе не Р/М-К, а именно Р/М: настроения - это момент состояний, известных нам по их сложнейшим парадигмам и известных именно благодаря чистому мышлению.

Вернее было бы говорить об имплицитно вводимых смыслах-импульсах.

Например, Шиллер не дает в своих пьесах номинации смысла "категорический императив" (по Канту), но этот смысл как-то присутствует именно благодаря Канту, хотя и в преобразованном виде. Возможно, импульс есть "теоретическое настроение" ("пахнет Кантом", "чем-то неуловимо напоминает Яна Амоса Коменского с его идеями"), т.е. это настроение возникает из единства знаний и собственно человеческих чувств. Если же мы имеем дело с "практическим настроением", то здесь уместно определение, которое дает А.Н. Лук [1968:22]: "Настроение равнодействующая многих чувств. Это состояние отличается известной длительностью, устойчивостью и служит фоном, на котором протекают все остальные элементы психической деятельности". Определение является психологическим, и это обстоятельство требует другого термина, характеризующего уже не психику человека, а его действование с текстами - отсюда весьма распространенный термин "тональность" как смысловая (Р/М) характеристика текста.

Может возникнуть вопрос: как же фиксация рефлексии в "возвышенном" поясе чистого мышления может перевыразиться в такой "низкой" "мелочи действования", каковой является тональность - перевыраженное настроение, то есть перевыраженное психическое состояние индивида. Ответ на этот вопрос заключается в том, что мыследеятельность состоит не только из упорядоченного предицирования, выводящего к понятиям, но и из смыслов-переживаний. Понимание географической карты безусловно относится к поясу чистого мышления, однако когда я беру в руки карту Рязанской области, чтобы посмотреть, какова излучина Оки у Елатьмы, я не предицирую структуру "Елатьма находится в Мещерской стороне, а Мещерская сторона находится на востоке от центра области": я чувствую, что искать надо с правой стороны, хотя я об этом не думаю. Это мое чувствование, это мое обращение к смыслу-переживанию, а не к научному понятию, во-первых, весьма парадигматично (если бы меня интересовали излучины Оки под Рязанью, я бы чувствовал, что смотреть надо не направо, а налево);

во-вторых, это чувствование обеспечивает более продуктивную работу с картой, чем при дискурсивной рефлексии над опытом распределения населения и поездок по рекам в Русском Нечерноземье.


Недискурсивность, обыденность рефлексии типа Р/М так же существенна, как всякая недискурсивность рефлексии (в Р/мД и в Р/М-К). Если описанный способ работы с географической картой методологически надежен, то не менее надежен сходный способ работы с текстом, в котором опредмечены тональности или который может пробудить какую то тональность. Усмотрение тональности - важнейшее требование при распредмечивающем понимании, а исследователь должен стремиться к исчислению тональностей. Разумеется, есть тональности более типовые, есть и менее типовые (чувство "чего-то избяного", "притупление беспокойства" и т.п., построенные на сочетании ноэм или на включении вторично-предицирующей ноэмы). Существуют исчисления тональностей текста, выполненные на национальных языках. Например, список Кэйт Хевнер:

I. Spiritual, Lofty, Aweinspiring Dignified, Sacred, Solemn, Sober, Serious II. Pathetic, Doleful, Sad, Mournful, Tragic, Melanchol, Frustrated, Depressing, Gloomy, Heavy, Dark III. Dreamy, Yielding, Tender, Sentimental, Longing, Yearning, Pleading, Plaintive IV. Lyrical, Leisurely, Satisfying, Serene, Tranquil, Quiet, Soothing V. Humorous, Playful, Whimsical, Fanciful, Quaint, Sprightly, Delicate, Light, Graceful VI. Merry, Joyous, Gay, Happy, Cheerful, Bright VII. Exhilarating, Soaring, Triumphant, Dramatic, Passionate, Sensational, Agitated, Exciting, Impetuous, Restless VIII. Vigorous, Robust, Emphatic, Martial, Ponderous, Majestic, Exalting Мы рассмотрели смыслы, соотносительные с тремя типами фиксации рефлексии - Р/мД, Р/М-К, Р/М. Типология фиксаций рефлексии при этом выступала как классификационный признак. К этому надо добавить, что независимо от типа фиксации рефлексии все смыслы поддаются если не классификации, то хотя бы различению по "способу данности", по "тетической характеристике". Гуссерль [Husserl 1950:133] вообще считал, что ноэма - это предложение, пропозиция, стоящая из двух частей: "тетический компонент" + ядро. Так, читая стихотворение Трефолева "Ямщик", читатель может встретиться со смыслом (построить смысл, выйти к смыслу, восстановить смысл, придумать смысл...) "Я вижу простор" или "я вспоминаю простор". Когда я характеризую стихотворение Трефолева и говорю, что я вижу простор, я этими знаками "я", "вижу", "простор" обозначаю себя и мною видимое. Но при наличии ноэматических кавычек 'Я вижу простор' это уже знаки не меня и не простора. Это знаки ноэматического смыслообразования в той форме, в какой оно доступно всем представителям человеческого рода. Это - "Простора усмотрение", имеющее еще и способ данности "Я вижу" плюс ноэматическую характеристику "форма вторичной предикации": "Субъект видит простор", то есть:

Субъект + способ данности + переживание. Эти семиотические особенности отмечал уже У. Куайн [Quine 1940], применительно к смыслам - Д. Каплан [Kaplan 1968].

С точки зрения способа данности, т.е. по "тетическому показателю" можно по разному проводить таксономизации. Вот одна из них:

1. Семантический способ данности - тетические характеристики типа "усмотримости", "видимости", "слышимости". Это составляет около 60% всех способов данности - во всяком случае, не меньше половины случаев, связанных с пониманием текстов культуры.

2. Прагматический способ данности (для текстов культуры): "Он хочет сказать мне";

"Этот автор презирает меня, читателя";

"Автор учит, велит, прощает, заботится...". Таких способов данности в текстах культуры - около 10%.

Совершенно ясно, что в устном дискурсе диалогического или полилогического характера доля таких способов данности может резко повышаться - до 50%, а в разговоре на тему "Ты меня Уважаешь?" - до 100%.

3. Интротекстуальные смыслы - "та именно темпоральность", "та именно локальность", "тот именно Воланд", т.е. способы данности, отсылающие к рефлексии над ранее воспринятым куском текста. Сюда же относятся жанроуказующие способы данности ("А вот здесь надо читать внимательнее" и т.п.). Всего этот таксон охватывает около 10% всех способов данности (применительно к текстам культуры).

4. Феноменологические способы данности, т.е. способы, ориентированные на интендирование топосов онтологической конструкции субъекта: "Я переживаю Х", "Я переживаю У", "Чтение вызвало у меня слезы жалости". Это составляет около 20% способов данности, но играет при понимании особую роль. Если типы (1), (2) и (3) совмещаются лишь спорадически, то тип (4), занимая относительно скромное самостоятельное место среди способов данности, все же присутствует почти всегда и при других (доминирующих) способах данности. Поэтому вопрос о значащих переживаниях заслуживает особого рассмотрения.

Другая таксономизация способов данности - разделение смыслов на высказанные и невысказанные. Невысказанное - "не данное знанию", по причине:

a) непрезентированности смысла сознанию;

b) неполноты данных о ситуации, представленной в тексте;

c) предоставления решения о смысле нам, реципиентам;

d) отказа автора от решения.

Здесь возникает импликационность смысла: "невысказанный смысл" дается как нечто:

1) доступное для реципиента, если он хочет понять (так писали Ибсен, Чехов);

2) перевыражающее социальное отчуждение, например, в известной драме Бюхнера "Воццек" одноименный герой говорит не свое, а чужое, скрывая свой смысл;

3) перевыражающее неадекватность человеческого общения (Беккет, Мрожек, А. Блок).

Еще одна таксономия смыслов по способу данности:

А. Смысл для реципиента:

1) усматриваемый и переживаемый [напр. "раса" в индийской поэтике см. Алиханова 1964:26];

2) усматриваемый, но не переживаемый (при этом реципиент может знать, что кто-то другой это переживает, и стараться понимать дальше "по эмпатии", как бы "получая указания" от того "более чувствительного", который не только знает, что можно или нужно переживать, но и действительно переживает. Это - особый тип рефлексии, играющий огромную роль при чтении старых текстов, когда-то провоцировавших сильные переживания);

3) переживаемый, но не усматриваемый (Можно так и умереть, не объяснив, почему у тебя "мурашки по спине" от Тулуз-Лотрека, "что ты там такого нашел").

Б. Смысл для продуцента:

1) Опредмеченный и названный, 2) Названный, но не опредмеченный, 3) Опредмеченный, но не названный.

Поскольку называние (именование) делает нечто предметом сознания (совместного знания), можно неименованные (и плохо поддающиеся именованию) имплицированные смыслы рассматривать как (хотя бы в некоторых случаях) используемые, но не осознаваемые. Тогда все смыслы по их данности будут разделены так:

1) осознаваемые и переживаемые;

2) осознаваемые и не переживаемые;

3) не осознаваемые и при этом все же переживаемые.

Существуют и более частные проявления способа данности смысла.

Классифицируя смыслы, Н.Л. Галеева в своей кандидатской диссертации [1991] построила такую таксономию: смысл-оценка, смысл-переживание, смысл ретроспекция, смысл-побуждение, смысл-знание. Фактически это не столько классификация смыслов, сколько классификация способов их данности, т.е. не только смысловая, но и тетическая классификация. Добавим к этому, что могут быть и более мелкие способы данности: смысл-ценность, смысл-сущность, смысл характеристика (людей, вещей, свойств, состояний, готовностей, отношений), смысл прогноз, смысл-напоминание, смысл-способ (методологическая рефлексия).

Каждый способ данности может варьироваться по модальностям этого способа данности. Например, смысл-знание меняется в зависимости от того, какая модальность сопровождает способ данности смысла: категоричность, уверенность, предположительность, неуверенность, сомнение.

Все эти смыслы, взятые в любой классификации - это смыслы переживаемые, что и накладывает отпечаток на весь мир смыслов. Мир смыслов - это мир значащих переживаний, и от этого зависит и интенциональность, и интендирование, и все бытие человека.

Глава VI.

МИР СМЫСЛОВ И МЕТАСМЫСЛОВ КАК ПРОСТРАНСТВО ЗНАЧАЩИХ ПЕРЕЖИВАНИЙ 1. Переживание частных смыслов Переживание - непосредственно данная чувству форма данности субъекту компонентов его сознания. Если добавить к этому, что в сознание входит и то, что может актуально не осознаваться, с этим определением можно будет согласиться.

Эмоциональное начало переживании вторично. Переживаемый смысл как феноменологический конструкт может трактоваться как значащее переживание, но вовсе не как эмоция. В отличие от эмоций значащие переживания имеют мыследеятельностный источник. Смысл - это то, что понимается при восстановлении связей и отношений, образующих конфигурацию осваиваемой ситуации. При этом восстановлении смысл может формулироваться или не формулироваться, но даже в тех случаях, когда он формулируется, значащее переживание предшествует всякой формулировке и может не зависеть от нее. Очевидно, значащее переживание - одна из организованностей рефлексии и - одновременно - субъективное инобыие ноэматического процесса от момента появления ноэм до момента интендирования топоса духа (онтологической конструкции человека).

Переживание - не побочное явление при смыслообразовании, а явление универсальное, и только непонимание феноменологии может служить объяснением того, что слово например, experience у нас десятилетиями во всех контекстах переводили словом "опыт". Ошибка эта не очень понятна носителю английского языка, для которого опыт и есть пережитое, в русской же традиции опытом называют "основанное на практике опытно-эмпирическое познание действительности, единство знаний и умений, навыков" [Панов 1974:464]. - Кстати, переживания в Большой Советской энциклопедии просто не упоминаются. Правда, в томе 19, 1975 г.

издания, на с. 379 между "Передовыми методами труда" и "Пережитками" сказано, что переживание - это "способность актера переживать чувства и мысли изображаемого персонаж при каждом исполнении роли;

творческая основа системы К. С. Станиславского";

очевидно, представители остальных профессий заменяют переживание передовыми методами труда и борьбой с пережитками. Фразы типа "религиозный опыт" вместо "религиозное переживание" мы находим даже в фундаментальной работе об американской психологии религии [Попова М.А. 1972].

Между тем, в русском языке постепенно сложилось у слова "переживание" то же значение, какое давно известно в немецком слове "Erlebnis", которое, кстати, никто не переводит словом "опыт". Значение слова "переживание" связано с характеристикой состояний субъективности индивида в условиях действования. При этом переживание выступает как отнесенность смысла действования к субъективности определенной личности, что с психологической точки зрения трактуется как "психическое, принадлежащее некоторому "ему" [Шорохова 1961:256]. Переживаются знание, отношение, оценка, в том числе и смысл-знание, и смысл-отношение, и смысл-воспоминание, и смысл-оценка.

Когда нечто пере-живается, оно как бы про-живается. Эти глаголы не случайно связаны этимологически: быть в ситуации, пере-живать ее - это и есть про живать в течение какого-то времени. Именно единство бытия (в том числе присутствия и отсутствия) и времени - источник переживаний и переживаемости смыслов. Если человек принимает свое собственное человеческое бытие, он его принимает как проживаемое время, а если он этого не делает, то он - уже (или еще) не человек. Как отмечает М. Хайдеггер, бытие ("присутствие") есть дар [1991:90], и "если бы этот дар не был получен, не только бытие оставалось бы потаенным и запертым, но и человек оказался бы вне простирания протянутой сферы "дано бытие". Человек не был бы человеком". Человек не думает о том, что бытие, жизнь есть присутствие во времени, но живет именно так, тем более что и отсутствующее способно присутствовать и проживаться. Время при этом не сводится к калькуляции времени, оно есть бытие, точнее - дано как бытие, причем человеческое. Именно о таком времени идет речь, когда говорится, что "времени нет без человека" [там же:

93].

Почему опредмеченное значащее переживание скрывает в себе смысл, почему смыслы непременно или почти непременно переживаются? - На эти вопросы ответом служит положение о единстве бытия и времени. Живя, жизне- и мыследействуя, человек живет в ситуациях этого жизнедействования и мыследействования, равно как и речедействования. При этом возникает необходимость осваивать эти ситуации, то есть восстанавливать конфигурации многих связей и отношений в этих ситуациях.

Восстановление конфигурации многих элементов ситуации или ситуаций, как и всякое вообще распредмечивание (восстановление действования продуцента, а если восстановление не получается, то и придумывание этого действования), непременно даст смысл. Это и будет смысл-переживание, восходящий к проживанию времени, в котором и возникают все ситуации, которые надо прожить, пережить, восстановить или объяснить (хотя бы путем выдумок и мифов).

По Хайдеггеру, бытие есть присутствие, а время есть череда моментов этого присутствия, то есть мера жизне- (а для кого-то и мысле-) деятельности. Для человека сущее должно выступить как целое. Как отмечает М. Хайдеггер [1991:20], "согласованность, т.е. экзистентный момент выхода в сущее как целое, может "переживаться" и "чувствоваться" только потому, что "переживающий" человек, не имея никакого понятия о согласованности в каждый такой момент, уже допущен в сферу согласованности, раскрывающей сущее как целое. Всякое отношение исторического человека, подчеркнуто оно или нет, постигнуто или не постигнуто, всегда согласовано и этой согласованностью включено в сущее в целом".

Переживание сущего выступает как переживание целого, то есть как овладение всей связью вещей и всеми их отношениями.

Вслед за Гуссерлем М. Хайдеггер считает, что такой статус переживаемого обусловлен его "непосредственной понятностью". Последняя же предполагает, что такая понятность есть, а поэтому не надо никаких "требований" в отношении этой понятности. Переживание же неизбежно потому, что время и бытие неразрывны, быть - это "проживать", а потому и "переживать". "Бытие как присутствие определяется через время" [там же: 81]. "Бытие и время определяются взаимно, однако так: о бытии нельзя говорить как о временном, а о времени нельзя говорить как о сущем" [там же: 82]. Сущее и время - неразрывно связанные стороны любой ситуации, освоить ситуацию можно только путем ее проживания, что для субъективности как души дает переживание, причем это и переживание ситуации, и переживание смыслопостроения, и переживание рефлективной реальности как источника дальнейшего действования, и переживание интендирования (одновременно с интендированием переживаний), и переживание сущего по частям, и переживание сущего как целого, и переживание убегающего времени, и переживание себя как переживающего, и переживание всех других актов рефлектирования, включая акты фиксации по поясам.

Позитивизм (иногда под названием диалектического материализма) обычно не прибегает к термину "переживание", поскольку здесь дело касается некоторого идеального, зато термин "эмоция" является излюбленным и как бы "заменяет" переживание, поскольку ведь еще существуют и "эмоциональные состояния". Между тем значащие переживания - как раз не эмоции, а если значащие переживания соотносительны с какими-то состояниями человека, то только с такими, которые в отчете человека перед собой или перед другими выступают как текст или его часть, имеющая смысл и имя, имя и смысл. Это единство имени и смысла сближает значащие переживания со всем другим осмысленным (текстовым или текстоподобным) материалом, поддающимся описанию в виде значений. Человек плачет - это значит, что... - так же как фраза "Плач человека" значит, что... Поэтому мы и имеем здесь дело со значащими переживаниями: ведь если переживаются состояния, то только осмысленные, то есть такие, которые что-то "значат".

Состояния бывают без смысла (состояние боли при ожоге) и со смыслом (состояние обиды из-за подлости друга, причем эта подлость имеет тот же смысл, что и слово "подлость", и оба эти смысла имеют основание быть, если нужно, описанными в словаре в виде значения или значений "низость, бесчестность", "нечто грязное и презренное", "заведомая безнравственность поступков и дел, лишающая уважения", "готовность достигать своих целей, унижаясь перед сильными и унижая слабых", "отсутствие чести и самоуважения". Одни и те же имена обозначают интенциональные состояния (значащие переживания), представленные в тексте смыслы и фиксированные в словаре значения. Очевидно, рассматриваемый тип переживаний является значащим потому, что соотносится с некоторым предметом так же, как значение соотносится со своим референтом. Разница заключается в том, что словарь (лексикографическое пособие) обслуживает рассудок, а переживание дано сразу и чувству и рассудку.

Если "образ" (предметное представление) есть реактивация и переживание того, что есть в рефлективной реальности (а там есть и рожденное из дорефлективного опыта, и рожденное из отрефлектированного опыта), то смысл есть названность или готовность к называнию этого переживания: ведь в конфигурацию, восстанавливаемую при выходе к пониманию, входят и имена того, что составляет связи и отношения восстанавливаемой конфигурации. Именно способность иметь имя или неявное наличие имени у переживания (как и у "образа"), делает переживание собственно человеческим значащим переживанием. Значимость сущего есть для всех животных, но значение и смысл есть только у того, кто владеет языком - у человека. Человек не только владеет языком, пригодным для называния переживаемого, но он еще и живет в мире переживаемых смыслов, в "жизненном мире", состоящем из смыслов, данных его субъективности ("душе") в виде значащих переживаний.

Сказанное не следует трактовать так, что человек всегда актуально готов назвать свои переживания, вербально отчитаться о них. Лишь какая-то доля значащих переживаний выступает для того или иного индивида как осознанные и обозначаемые словами. Значительно чаще встречается в жизни индивида и не обозначенное, актуально не осознанное переживание, но при этом оно интенционально, направлено на некоторый топос духа (онтологической конструкции как высшего проявления субъективности). Вместе с тем нет такого переживания у индивида, которое, будучи опредмечено в слове, не поддавалось бы интерпретации как высказанной рефлексии какого-то другого человека, который стал в исследовательскую позицию и желает описать значащие переживания человеческого рода.

Эмоция тоже может именоваться, но она отличается от значащего переживания дорефлективностью и неинтенциональностью. Значащие переживания инобытия смыслов, тогда как эмоции не являются инобытиями смыслов. Значащие переживания в несравненно большей степени, чем эмоции, являются ценностями, представленными в тексте, причем текст, произведение речи, может стоять в разных отношениях к значащему переживанию - манифестировать его;

комментировать и объяснять его;

рефлективно обрабатывать его в условиях распредмечивания;

способствовать его интенциональности;

упорядоченно репрезентировать его;

вести с ним борьбу - как в церковной проповеди, направленной против переживания безнравственных смыслов [об этом: Fiehler 1986].



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 31 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.