авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 31 |

«ВВЕДЕНИЕ 1. Филологическая герменевтика как деятельность Герменевтика - это деятельность человека или коллектива при понимании или интерпретации текста или того, ...»

-- [ Страница 13 ] --

Как мы видим, в значащем переживании есть рефлективное отношение субъекта к непосредственно данному чувственно, тогда как эмоция - это еще слитость объекта и субъекта [Попова Л.М. 1979:66]. Подходят для эмоции и определения типа "реакция на стимул", "приспособительное действие". Эмоция вообще находится вне мира смыслов: "Эмоция представляет компенсаторный механизм, восполняющий дефицит информации, необходимой для достижения цели (удовлетворения потребности)" [Симонов 1966:32]. Сходное определение эмоции "отражение единства ощущения и потребности" [Видгоф 1974:15]. Вместе с тем, эмоция может присутствовать как фон значащего переживания: я переживаю страх персонажа романа, сам я ничего рационально при этом не боюсь, но поскольку в силу феноменологической редукции я взял за скобки свою действительность, я попадаю в действительность этого персонажа и переживаю страх вместе с ним, то есть эмпатическим образом возвращаюсь из только значащего переживания в не только значащее переживание. Упомянутый персонаж испытывает "нечеловеческий", "животный" страх, а я как будто отношусь к его ситуации осмысленно, осознанно, сознательно. Однако в этой ситуации мой смысл есть смысл не только усматриваемый, не только по-человечески переживаемый, но еще и "эмоционально чувствуемый". "Всякое сознание есть в той или иной мере сознание перцептивного" [Merleau-Ponty 1945:452]. Очевидно, общность между эмоцией и значащим переживанием может быть не только генетической (фило- и онтогенетической), но и сущностной. Однако существенно то, что и эмоция страха вторична в условиях феноменологической редукции при чтении текста о животном страхе персонажа, первичен же смысл-знание о страхе. Эмоция у действительного человека выступает и переживается всегда удвоенно - и как эмоция, и как возвышающийся над ней смысл [см. Видгоф 1982]. Кроме того, опыт эмоций может попадать в рефлективную реальность, и тогда последующие эмоциональные состояния зависят отнюдь не только от непосредственных восприятий ощущаемого.

Вообще же эмоция заслуживает внимания феноменологии, а следовательно - и филологической герменевтики, но до настоящего времени она изучалась только психологией и психофизиологией. Психологией эмоция изучается вне социального бытия рефлектирующего человеческого рассудка, вне вопроса о собственно человеческом начале в эмоции, вне смысла, вкупе с которым она занимает место в человеческом действовании, в его значащем переживании [Sartre G.

P. 1948]. Правда, в СССР всегда были психологи которые подчеркивали, что эмоции определяют саморегуляцию организма, саморегуляцию же личности определяют чувства (Платонов К.К.). Осмысленные чувства - это что угодно, но не "первичные эмоции" [Read 1958:70]. Вообще стремление выделить эмоции как нечто низшее в мире переживаемого начинаются с Р. Декарта и Д. Юма, которые отделили эмоцию от "познавательных" актов, сблизив эмоции с процедурами восприятия. В этом положении содержится нечто очень важное и еще мало оцененное: значащие переживания - это действия, тогда как эмоции - только процедуры. Действительно, у значащего переживания есть все признаки действия: они изменяют материал (человеческую душу);

они несут печать нормативности (социально одобряемые и социально неодобряемые значащие переживания - важнейшее социально-этическое противопоставление);

они рефлектируются и интендируются. У эмоций этих признаков нет, т.е. их процедурность абсолютна.

Разумеется, все эти деления не принимаются фрейдизмом: для них и сам смысл, и его переживание - лишь инобытие эмоций. Распространенность этой точки зрения обусловлена тем, что в нее "легко поверить" всякому, кто не очень глубоко задумывается о таких вопросах, как противопоставленность действия и процедуры.

Естественно, есть и крайняя антифрейдистская точка зрения: половая любовь никак не связана с половым влечением [напр., Reik 1944]. Если брать "любовные" смыслы, то эти споры ведутся давно [напр., Binet 1887:143-167]. Эти споры малоперспективны, коль скоро они остаются только в рамках психологии, не интересующейся ни различием действия и процедур в схемах смыслообразования и интендирования, ни их взаимопроникновением в биосоциальном субстрате СМД.

Очень важно и то обстоятельство (и на него мало обращают внимания), что эмоции и собственно человеческие чувства различаются по сложности [об этом писал, в частности, McDougall 1928], Главное же здесь то, что сложность переживания обусловлена сложностью и структурированностью смысла. То, что смыслообразование не только рационально, но и связано с чувствами, первым заметил Декарт - и его заслуга в том, что он первым поставил смысл в ряд с чувствами [Декарт 1970:266].

Пользование смыслами, то есть понимание, долго не попадало в поле зрения науки, пока в конце XIX века не стали известны великие учения В. Дильтея и Э.

Гуссерля. Дильтей в мире чувств и чувствований выделил переживание - "путь и способ, которым отдельный человек застает, обнаруживает и находит [одно слово vorfindet] свое присутствие в мире". [Bollnow 1936:84]. Сам Дильтей дает такое определение действия переживания (Erleben) - это по-разному характеризующийся способ, каким здесь для меня существует реальность. Дильтей противопоставлял переживание и чувству, и восприятию, над которыми оно возвышается, как впрочем, и над всеми вообще объектами, которые суть "часть переживания". Оживление термина "переживание" Дильтеем играет важную культурную роль: духовное богатство, душевное богатство, культура души, культура духовного бытия - это не только жизнедеятельность в мире смыслов, но и жизнь в мире переживаний.

Переживать можно некультурно и культурно. Обучение должно приводить человека к "богатству мыслей (смыслов) и, безусловно, к культуре переживаний". Человек для Дильтея - "единство переживаний" и совершенно ясно, что важнейшая задача обучения - сделать это "единство переживаний" каждого индивида социально адекватным. Это - личностная сторона формирования рефлективных готовностей подрастающего поколения. Дильтей дал ответ на вопрос о том, где надо искать объект совершенствования рефлексией [Дильтей 1987:117]. Этот объект внутренний мир человека, который каждый должен наполнить смыслами и при этом эти смыслы пережить.

В этой связи было бы уместно говорить о той педагогике, которая еще не создана и в системе которой интерпретационные методы, обращенные на тексты культуры и науки, а также на живой дискурс, будут играть выдающуюся роль. С точки зрения перспектив такой науки велика заслуга Дильтея, прямо указавшего, что обучение рефлексии может строиться на базе наличной рефлективной реальности, на осознании человеком собственных психических процессов, собственных переживаний как "внутреннего опыта". Дильтей пишет далее: "А поскольку все для нас существующее держится на этом внутреннем опыте, и все, что для нас обладает ценностью или является целью, дано нам как таковое только в переживании наших ощущений и движений воли, то в вышеописанной науке залегают первопринципы нашего познания, определяющие, в какой мере существует для нас природа и первопринципы наших действий, объясняющие наличие целей, интересов и ценностей - основы нашего практического общения с природой".

Вопрос об обучении рефлексии как способу вхождения в мир переживаемых смыслов перерастает здесь в вопрос о том, каков человек в его отношении к миру, к людям, к обществу - в зависимости от того, как ведется работа с переживаемыми смыслами. Именно смысл-переживание является источником творческой потенции человека: "Творчество поэта всегда и везде покоится на энергии переживания...

Переживание вполне становится нашей собственностью только тогда, когда оно вступает во внутреннюю связь с другими, обнаруживая тем самым свой смысл" [Дильтей 1987/1887:141-142].

Смыслы-переживания в основном совпадают с собственно человеческими чувствами. Определение "чувства" ["переживание отношения" - Теплов 1951:155] необходимо расширить: чувство - переживание некоторой предметности [feeling of - в противоположность feeling for - см. Laing 1976:33]. Чувство - всегда разновидность переживания, характеризующаяся наличием объекта - "сомнение в чем-то", "уверенность в чем-то". Это - интеллектуальные чувства, считавшиеся когда-то (Рибо и пр.) "слабым спутником абстрактной мысли" [см. Поплужный 1969]. В действительности эти чувства и текстовые смыслы - взаимно перевыраженные конструкты. Очень многие усмотрения смыслов выступают как чувства, само усилие мысли, даже сам интеллект могут быть чувством [Croce 1929:30]. Чувства такого рода в европейской эстетической культуре давно противопоставлены эмоциям, а чувства как выраженные в тексте значащие переживания трактуются в этой культуре в качестве надындивидуальных смыслов: "Великая поэзия может создаваться вовсе без непосредственного использования эмоций, за счет одних только чувств" [Элиот 1987/1919:173]. В чувстве соединяются многочисленные обломки других чувств и впечатлений, схваченных из рефлективной реальности, а опыт эмоционального действования бывает многократно перевыражен в опыте осмыслений к тому моменту, когда человек пользуется текстами культуры с опредмеченными в них смыслами.

В каких-то текстовых ситуациях смыслы выступают как "излияния чувств".

Смысл романтического произведения - "чувства", то есть чувства и есть смысл и метасмысл множества романтических текстов. Новалис писал: "В истинных поэмах нет другого единства, кроме единства душевного настроения" [Литературные манифесты 1980:95]. "Мысли... обозначают испытанные нами ранее чувства" [Вордсворт;

там же: 264]. Последнее положение верно применительно не только к романтической поэзии, но и к конфигурациям связей и отношений между компонентами бесчисленного множества ситуаций. В текстовых ситуациях основами такой конфигурации оказываются чувства, которые в тексте опять-таки выступают как опредмеченные смыслы. Дж. Ричардс [Richards J.A. 1939:191] говорит о смыслах как инструментах чувств, что верно, поскольку рефлексия дает здесь пробуждение собственно человеческих чувств, точнее - организованностью рефлексии здесь является комплекс чувств, а не знание истины [Richards, Ogden 1936:244]. В этот комплекс входят и ранее бывшие чувства, причем именно чувства как смыслы (Sentiments) в отличие от эмоций как не-смыслов (Emоtions). Чувство как смысл обращено не на внутреннее состояние реципиента, а на объект [Pollock 1942:205 206]. М. Дюфрен [Dufrenne 1953:II:544] пишет: "Чувствовать значит испытывать чувство не как состояние своего "Я", но как качество объекта". Можно читать о чьем то волнении, получать именно благодаря этому значащие переживания, но не волноваться: "Эмоция необходимо затрагивает личность, чувство (feeling) - нет" [Whally 1953:66]. Чувство - "это и обобщенный образ [Р/мД] эмоции, сохраняющийся в памяти... и художественный образ, ее воплощающий". П.А. Гринцер [1987:200] отмечает сходство этого взгляда с дервнеиндийской поэтикой, с категорией "весана".

Вообще сфера чувств захватывает значительную часть поля смыслов переживаний - от тональности до умонастроения - своего рода мостика между мировоззрением и настроением [Парыгин 1966]. Чем дальше от эмоции и ближе к умонастроению, тем надежнее связь смысла и значащего переживания, тем достовернее их взаимная перевыраженность и перевыразимость. При перечислении чувств мы должны помнить, что каждое из чувств может получать трактовку и только эмоций, и только смыслов, и множества переходных стадий. Один из списков чувств дал А.Н. Лук [1968:19-20]. Список дан с некоторыми модификациями, исходя из того, что для герменевтики этот список - образец категоризации понимаемых смыслов-переживаний при чтении или слушании речевых произведений:

- радость - тоска - восторг - печаль - доверие - гордость - уныние - уважение - симпатия - скука - умиление - любовь (половая) - отчаяние - благодарность - любовь (привязанность) - тревога - (не)удовлетворенность собой - умиление - обида - нежность - страх - любопытство - самодовольство - ужас - безразличие - злорадство - жалость - недоверие - чувство удовлетворенной мести - сочувствие - презрение - сожаление - отвращение - спокойная совесть - досада - разочарование - чувство облегчения - возмущение - нетерпение - чувство безопасности - ненависть - горечь - предвкушение - неприязнь - удивление - зависть - безразличие - злоба - спокойная созерцательность - (не)удовольствие - горе - восхищение - огорчение - гордость Как мы видим, выступает ли значащее переживание как состояние личности, или как чувство, или еще как-то, все же переживание смысла, переживаемый смысл это основа основ всей системы гуманистических ценностей как единиц понимаемого.

Переживание - это средство компенсации всех недостатков других способов обращения к рефлективной реальности. А.А. Салиев [1980:189], трактует переживание как особую категорию, выражающую глубокое отношение к объекту.

Первый признак переживания - обращенность сознания к объекту. При этом фиксируются важнейшие детали объекта, его качества и действия. Одновременно повышается тонус чувств. Переживание обеспечивает те связи с объектом, благодаря которым создаются условия и для собственно мышления. Таким образом, переживание способствует и взаимодействию человека со средой. Хотя смысл переживание отличается от смысла-оценки, внутри системы смыслов-переживаний также существует оценочное начало, представленное в оценочных переживаниях [Buczynska-Garewicz 1975]. Отмечают [напр., Meinong 1917], что концептуализация оценки происходит после ее чувственного усмотрения и значащего переживания. В дополнение к этому длинному описанию возможностей значащих переживаний в организации процессов смыслообразования и понимания отметим, что количество объектов переживания выходит за пределы океана смыслов. В частности, могут переживаться пропозиции, содержания, значения, знания, даже формульные записи, образы предметов и проч. Если рефлективной реальности где-то не хватает для осмысливания мира, эту работу осмысливания доделают значащие переживания.

Если лектор скажет слушателю, что "Вишневый сад" - никакой не плач по "уходящим помещичьим гнездам", то слушатель не поверит на слово, пока не перечитает текста и не переживет "скрытого сюжета" - "литературной Янусо образности" [Watts 1984]. Художник не изобразит стакана, если не переживет "объемности" как "переживания объемности". Нет выхода и к соответствующим художественным смыслам без "переживания натяженности" или "переживания шероховатости", и не случайно преподаватели школ современного искусства стремятся вывести учащихся к этим переживаниям [Collier 1967]. Вообще переживания очень разнообразны - от "и вдруг вспомнилось..." до "постоянного переживания воспоминаний о той страшной метели".

Как и смысл, переживание смысла может как осознаваться, так и не осознаваться. Второй случай более представлен в практике большинства людей. В тех же случаях, когда отчет о переживании дается осознанно, он чаще всего имеет характер метафоры. Например, переживание "близость автора к читателю", как свидетельствует О.М. Грудцова [1977:35], поэт Михаил Светлов передавал в разговоре так: "Стихи - это беседа. Писать надо так, будто ты сидишь за одним столом с читателем и разговариваешь с ним". Когда же мы слышим "Моя звезда закатилась", мы вообще ничего не формулируем, но переживаем "неприятное чувство от претенциозности и самомнения собеседника" (Кавычки поставлены потому, что здесь в кавычки ставятся именования смыслов, то есть того, что подлежит пониманию в тексте).

Значащие переживания делятся на нереференциальные ("Радость") и референциальные ("радость от х"). Референциальные переживания именую периферию, на которой они граничат или сливаются с другими значащими переживаниями [Spiegelberg 1975:179], что и создает:

1) некоторую расплывчатость переживания, 2) трудность сознательного отчета о переживании, 3) оспоримость любой точной формулировки при интерпретации текста как источника значащих переживаний, 4) одновременное интендирование не одного, а многих топосов онтологической конструкции.

Далее, возможна таксономизация значащих переживаний по критерию ограниченности/ неограниченности референциальности: "Я боюсь тебя" ограниченная референциальность (некто боится Петрова, а о других ничего не сказано);

"Я боюсь высоты" - здесь неограниченная референциальность [Lirie 1979:241-257].

2. Переживание категоризованных смыслов Независимо от того, категоризован ли смысл "естественным" путем простого обобщения, или же "искусственным" осознанно-логическим путем, - все равно этот категоризованный смысл будет переживаться. Поэтому даже те тексты, смыслы которых конструируются по заданной программе, могут вызывать переживания смыслов. Я.Н. Любарский [1978:208] показал, что, например, уже византийские писатели сначала подводили характер персонажа под родовое понятие (такой-то благочестив), а затем раскрывали понятие как некоторый тезис, становящийся доступным при использовании примеров и фигур.

Тем более переживаемыми оказываются те смыслы, которые возникают из категоризации как действительного усилия мысли. Существенно, что самые предельные категоризации смыслов, предложенные И. Кантом, являются непосредственно переживаемыми. Это - 12 категорий, "покрывающих" все вообще смыслы:

I. Количество: единство, множественность, цельность.

II. Качество: реальность, отрицание, ограничение.

III. Отношение: между субстанцией и свойством, между причиной и действием, взаимодействие.

IV.

одальности: возможность - невозможность, существование - несуществование, необходимость - случайность.

Все смыслы могут быть подведены под эти категории, и все эти подводимые смыслы переживаемы, но переживаемы и все подводящие, категоризованные смыслы. Эти переживания категоризованных смыслов являются ведущими, организующими другие переживания, создающими доминирующий фон. Отрицание "единства" в одном из вариантов дает "отчужденность", а "отчужденность" также есть категориальный смысл, покрывающий смыслы "одиночество", "недоверие", "отсутствие друзей" и пр. Все эти смыслы переживаются в нечеткой форме при действовании со смыслом "отчужденность", а при переживании смысла "отсутствие друзей" есть своеобразное "предчувствие" более категориального смысла "отчужденность". Категориальный смысл "множественность" в такой же степени является переживаемым, как и "единство" или "не-единство". Не переживаемы только сами предельные категории: я не переживаю ничего общего между "множественностью" и "отчужденностью", хотя они и подчинены у Канта общей категории "количество".

Еще одна категоризационная система восходит к античности, а в наше время к ней прибавили четвертую категорию - "эстетикос" [Smith R.G. 1970:162]. Эта категоризация важна для филолога: предложенные категории характеризуют убеждающую речь, стимулирующую переживание читателем или слушателем категоризованных смыслов:

1. Логос (предметная сторона сообщения): малоценное - ценно(стно)е, незначимое - значимое, отрицательное - положительное.

2. Пафос (чувствуемая сторона сообщения): мучительное - приятное, напряженное - расслабленное.

3. Этос (переживание нравственно релевантного): нечестное - честное, ложное - правдивое.

4. Эстетическое (эстетически переживаемое): безобразное - прекрасное, огорчающее - радующее.

Все способы категоризации смыслов и, соответственно, переживаний лежат в разных плоскостях деятельности, поэтому при разных деятельностных установках переживаются разные метасмыслы. При этом метасмыслы обладают чрезвычайной стабильностью, что не отрицает их историчности. Они стабильнее моря эмпирических фактов. И подлость, и любовь существуют столько, сколько существуют люди как действователи с идеальным, со смыслами. Истинность метасмыслов как сущностей не опровергается историческим развитием;

релятивизм историзма не может опровергнуть Десять Заповедей как некоторый метаметасмысл:

этот метаметасмысл не есть "отвращение к прелюбодеянию", а он есть "представление о нравственности". Признание истории метасмыслов совсем не равно признанию их исторического релятивизма. Что-то оценивалось как хорошее, то же могло позже оцениваться как плохое, но метасмысл "хорошее" или метасмысл "плохое" не релятивны сами по себе. Это - как с движение солнца и планет:

отношение к этому движению имеет историю, но само движение мало меняется.

Переживаемые категориальные смыслы достаточно широки и потому могут вмещать и "покрывать" многие частные смыслы. Так, в переживание метасмысла "неопределенность" войдут и "неизвестность длительности", "неопределенность количества" (напр., в романе "Крэнфорд" Мэри Бартон), и "желание без перспективы достижения" (опера Вагнера "Тристан и Изольда"). Переживание частных смыслов романа "Крэнфорд" само по себе не имеет ничего общего с переживаниями при рецепции оперы Вагнера, но в метасмысловой части переживания какая-то общность возможна, т.е. отвечая на вопрос о том, что же роднит эти произведения, возможен ответ: "Как-то чувствуешь, что что-то еще должно быть, даже надо, чтобы оно было, что-то". В сущности, в этом ответе содержится метаязык описания, самоотчетная рефлексия, изменяющая категориальную структуру процессов мыследеятельности [Ладенко 1981:173]. Однако при этом самоотчетность оказывается слабее переживаемости. По сути дела, именно общность при переживании метасмысла, покрывающего разные смыслы, оказывается метаязыком по отношению к разным смыслам - в большей мере чем общность описания, да и сама эта общность описания восходит к общности переживания. Частные смыслы "подминаются" метасмыслами, переживания частных смыслов "подминаются" переживанием категоризованных смыслов. Эта "подминающая", категоризующая работа идет одновременно по нескольким линиям-нитям [Богин 1989], а синхронный срез этих нитей каждый раз представляет собой схему действования при понимании и переживании текста как носителя смыслов и метасмыслов. Схема стоит "в подобии, с одной стороны, категории, с другой стороны, явления" [Кант 1964:220]. Она делает возможным применение категории к явлению. Схема - правило усмотрения.

Категоризация смысла есть динамическая категоризация, категоризация по мере развертывания схем действования при понимании текста, отсюда схемообразование и схемовосприятие оказываются процессами, текущими во времени и, следовательно, если учитывать логику Хайдеггера [см. выше], безусловно переживаемыми. Это есть переживание трансцендентального, т.е. соотносительного с частными смыслами, но качественно отличающегося от них.

Переживание частных разрозненных и отдельных смыслов - это слепое переживание, пока им не руководит переживание категоризованных смыслов.

Оптимизация переживания смыслов при понимании имеет "базу" уже в восприятии:

"Восприятие характеризуется категориальностью. Это означает, что содержание восприятия не сводится к индивидуальным признакам, а предполагает нечто общее, частным случаем которого оно является" [Бакурадзе 1984:92]. Схемы часто переживаются как лейтмотивы - например, у Достоевского [по: Гроссман 1959]. Так, периодически повторяются мотивы: Мыслители и мечтатели;

добровольный шут;

двойничество [= "опошляющее подражение, карикатурное разыгрывание чужой роли, вульгаризация героя ничтожным и преступным соглядатаем, беззаконная замена подлинного деятеля жалким подставным лицом" - там же: 401];

психология самозванства (Фома Опискин);

человек из подполья (издевается над всем, в том числе над "возвышенным");

русская широкая натура (Дмитрий Карамазов);

чистые сердцем;

лженигилисты. Это - постоянно сохраняется и задействуется в рефлективной реальности хорошего читателя Достоевского, это фонд оставшихся переживаний и одновременно антиципация переживаний дальнейших - подлинный фонд наслаждения любимым писателем.

Аналогичным образом можно анализировать ход значащих переживаний вдумчивого читателя, который уже имеет некоторый "задел" при схематизации образующихся смыслов и одновременно занят и построением схемы действования, и переживанием ее применения при использовании частных смыслов, подводимых под схему. Так, Е. Фарыно [Faryno 1987:III] показывает, что основной смысловой ход стихотворения Мандельштама "Золотистого меда струя из бутылки текла" (1917) покоится на принципе постепенного выявления присутствия эллинского начала в обыденной современности. В стихотворении 24 стиха, но оно соединяет развитие образа "реальной Тавриды" и рефлексию над мифом о Пенелопе и Одиссее, благодаря чему текст получается единым семантическим образованием [Сегал 1968:1970]. Связь тех или иных смыслов с уже схваченной схемой дополняется иногда связью тех или иных повторяющихся смыслов с будущим действующих лиц.

Таковы, например, сны в "Анне Карениной".

Вообще же переживания категоризованных смыслов разнообразны до бесконечности. Их можно сгруппировать по мыследеятельностному принципу.

Переживания, соотносительные с теми метасмыслами, которые возникают при Р/мД, образуют только две группы - представимая (такая, какую можно представить) связь и представимый образ. Например, переживается "наличное в результате вот такого-то (представленного в тексте) прошлого" [Delattre 1966]. Пример представимого образа:

по В. Вейдле [1971/1953:189] во многих рассказах И.А. Бунина, отчасти - и в "Жизни Арсеньева" - "образ сияющего полдня";

творчество этого писателя стремится "к воплощению того духовного опыта, к которому в разной мере причастны бываем и все мы в полдневный час, в расплавленном летнем мире, когда кажется, что все остановилось, кроме тяжело струящегося воздуха, когда все пронизано солнцем".

Смысл, соотносительный с Р/мД, дает у Бунина начало художественной идее "полдневная зрелость";

отчасти эта идея представлена в "Митиной любви" в переживаемом образе "Трагическое нарастание лета".

Переживания, обращенные на метасмыслы, соотносительные с Р/М-К, в отличие от переживаний, обращенных на метасмыслы, категоризующие отрефлектированные предметные представления, весьма часто имеют парадигматический характер: нечто переживается постольку, поскольку в рефлективной реальности есть некий материал для противоположного переживания.

Так, отмечают [напр., Wiener 1968:3], "непосредственность контакта" коммуниканта как некоторую противоположность "разным степеням отделения говорящего от содержания его коммуникации". Так, слово "мы" более обладает метасмыслом "непосредственность", чем "вы и я". То же можно отнести к бинарному противопоставлению категоризованного переживания переживанию типа: чувство "мы" / чувство незащищенности, изолированности, беспомощности.

Иногда парадигматика переживаний основана на противопоставлении не свойств, а эпох: метасмыслы переживаются по-разному в разное время при одном и том же способе именования. "Герой" и "героическое" в XVIII веке несли переживание "слитость героя с обществом", в XIX веке - переживание "противопоставленность обществу" [O'Faolain 1956]. Совершенно ясно, что полноценное переживание "героического, противопоставленного обществу", развертывается на фоне представления о каких-то текстах, где положение героев и героического не столь одиноко и трагично.

Переживание красоты и приятности текста представлено в парадигматичном переживании типа: "Мне приятно, что форма текста меняет мои настроения, т.е. мне нравится игра тональностей" [Dillard 1981]. Это переживание формы часто обращено на мастеров изящного письма. Возможно и переживание типа "Эта проза не привлекает меня изяществом формы, но привлекает тем, что автор все называет своими именами". Эти переживания у не-филологов не опираются обычно на серьезные интерпретационные процедуры, поэтому противоположные переживания бывают обращены на величайших мастеров формы, одни из которых кажутся работающими над формой, а другие - "calling a spade a spаde". К первым массовое переживание относит Диккенса, Мелвилла, особенно же - Пруста, Фолкнера, Беккета, В. Вулф, Кафку, Джойса. Ко вторым относят Флобера, Чехова, Тургенева, Ш.

Андерсона, Хемингуэя, Боргеса, Роб-Грийе. Во многих случаях с этими переживаниями коррелятивны "пустые разговоры": ведь категориального анализа переживаемого нет, а парадигматизация переживаемого происходит так, как будто переживаются смыслы, соотносительные с Р/М.

Среди переживаемых метасмыслов поля Р/М-К особое место занимают переживания "голосов" персонажей, способов и способностей их речемыследеятельности. Таково переживание "детскости" как метасмысла, категоризующего частные смыслы типа "тяга к сказочному", к "я теперь котик" (детская "реинкарнация") и т.п. Это переживание пробуждается множеством текстов, где о взрослой жизни говорится "голосом", пробуждающим переживание памяти о детстве (напр., начало "Белой гвардии" М.А. Булгакова). Иногда смысл "голоса" выявляется из всего текстового материала и, соответственно, переживание смысла "голоса" обращено не на персонаж, а на все произведение. В фильмах И.

Масленникова о Шерлоке Холмсе (студия "Ленфильм", 1970-1980-е годы) пробуждается рефлексия над опытом детского чтения и слушания детских пересказов о "великом сыщике Шерлоке Холмсе", отсюда - конечно, и выход в смысловые поля Р/М и Р/мД, но все же поле Р/М-К - ведущее. Сам режиссер называл это так: "Стиль повествования - некое выращенное в колбе нашего воображения и наших литературных представлений "англичанство". Разумеется, это не стиль, а смысл, момент рефлективной реальности, соотносительный со смысловыми полями детского чтения (Р/М-К), детских представлений и пр. Фильмы И. Масленникова по рефлективной потенции принадлежат к крупнейшим произведениям искусства. На основе других рефлектируемых и пробуждаемых смыслов это следует отнести и к блестящим фильмам С.А. Соловьева.

Большое место среди переживаний метасмыслов поля Р/М-К занимают оценочные переживания, обращенные на текст. Примеры оценочных переживаний в смысловом поле Р/М-К:

– "Коммуникативное напряжение", что включает в себя и частный смысл "усиленное ожидание реализации сообщения" [Тихонова 1976:79].

– "Жизненная правда", то есть сходство опредмеченных в тексте переживаний с опытом переживаний, хранящимся в рефлективной реальности реципиента.

– "Былинные сочетания представленных человеческих свойств" - как, например, у И. Бабеля: "Плохой и при этом красавец", "Хороший и при этом уродливый". Это - смысловое напоминание о былинах и сагах.

Таких оценочных переживаний, обращенных на текст как источник и вместилище метасмыслов поля Р/М-К, имеется бесконечное множество. Вместе с тем, чаще всего при чтении и слушании текстов культуры переживаются смыслы, соотносительные с Р/М - со смыслами и метасмыслами, с художественными и научными идеями, вообще со всей продукцией чистого мышления. Так, часто переживаются те же смыслы, которые могли бы быть основанием оценочного переживания, построенного по принципу "соответствие главному смыслу творчества писателя". Однако при переходе из поля Р/М-К в поле Р/М эти метасмыслы переживаются по-другому - как "великие идеи", причем идеи не науки и художества, а как "идеи вообще", "универсальные идеи" - апокалипсизм ("Двенадцать" Блока), "Мировая скорбь" ("Рене" Шатобриана) и т.п.

Другой тип переживания метасмыслов поля Р/М - переживания, соотносительные с существованием альтернативных миров. Например, встречается переживание "возможности этого содержания/смысла в случае существования данного мира из числа возможных миров" [Cresswell 1983]. Состояния мира, данные системно, также переживаются сходно с альтернативными мирами. Таково трагическое состояние мира - у Достоевского, которого трудно понимать (и трудно адекватно переживать понимаемое), коль скоро реципиент не желает сделать феноменологической редукции и "побывать" в мире, созданном Достоевским на основе категоризации трагического в мире. Аналогичным образом усмотримы:

героическое состояние мира - у Л. Толстого в "Войне и мире";

прозаическое состояние мира - у А.П. Чехова, причем переживаемый метасмысл, составляющий "мир Чехова", включает более частный метасмысл, поддающийся постоянному переживанию при чтении - "противоречие между сущностью и существованием человека". Частным случаем альтернативного мира является и планетарная значимость всего сущего - как в начале "Двенадцати" А. Блока.

Соответственно, художник А. Самохвалов [цит. по Зингер 1982:6] отметил в воспоминаниях о своем учителе Петрове-Водкине следующее. Петров-Водкин говорил, что надо определять положение любой (включая карандаш) изображаемой вещи по отношению к окружающим и прилегающим вещам, равно как и... "к мировому пространству": "Даже простой карандаш находится в сфере мирового пространства", т.е. мировое пространство переживается как место, где находятся вещи вообще, это альтернативный мир по отношению к окружающей бытовой среде.

Множество переживаний метасмыслов в поле Р/М имеет парадигматический характер: переживание метасмысла происходит "на фоне" бинарно противопоставленного смысла - переживание революционного/ консервативного начал;

переживание "движения/ покоя";

"страстное/ бесстрастное", изменчивое/ неизменное", "обычное/ особенное", "упорядоченность/ неупорядоченность", "очеловеченность/ машинообразность", "естественность/ искусственность", "обыденность/ драматизм".

Парность категорий расположена в разных плоскостях, поэтому одному и тому же переживанию противостоят в бинарных сочетаниях разные единицы.

Например: "духовное/ материальное", "духовное/ плотское", "цельное/ фрагментарное", "цельный/ рваный мир".

Парадигматическая организация переживаний свойственна и действованию каждого писателя и, соответственно, опытного читателя этого писателя. Так, у Ж.

Бернаноса - антитеза поверхности и глубины, соотношение центра и периферии, дорога как символ открытия, вообще определенное сходство с парадигматикой Г.

Башляра [Le Touze 1981]. Парадигма Чехова, если брать все творчество: пошлость действительности ("Вишневый сад") /Красота обыденного ["Степь", "Попрыгунья" см. об этом: Белкин 1973]. Иногда сам метасмысл переживаемого состоит из целой парадигмы - напр. "разноценностное бытие настоящего и минувшего времени" в живописных произведениях Н. Нестеровой, где мимо давно построенных зданий идут сегодняшние люди, делая загадочными (иногда смешными, иногда выморочными) и себя, и среду, и весь мир [Плетнева 1987:II].

Иногда мирочувствие и его смысловые черты как переживаемое при понимании текста даются косвенным, имплицированным путем, что делает и смыслы, и метасмыслы в пространстве Р/М очень сложными, что отмечал и Т.

Адорно [Adorno 1958:III:132]. Так, даже метаметасмысл "абсолютная гармония" переживается как "свидетельство о негармоничном мире": это объясняется тем что гармония и понимается, и переживается как единство (а) страдания от негармонии, (б) любви в гармонии. Даже у Гете:

Warte nur, balde Ruhest du auch.

т.е. сочетаются: красота безбрежная + мир, отказывающий в покое. Без печали нельзя сказать, что нужен покой, а покой - это уже не гармония.

Пессимистический элемент мирочувствия характеризует целые эпохи в том или ином виде искусства. Так, М.В. Алпатов [1937:16] писал о содержательности позднеантичного (фаюмского) портрета и о переживаемости этой содержательности:

"Этика стоицизма не преодолевает основ античного антропоцентризма, так как видит конечную цель в сознании человека и проповедует умерение страстей и переделку самого себя за невозможностью изменения мира. Отсюда одна из главных черт позднеантичного портрета: глубокий и безнадежный пессимизм, печатью которого отмечены все памятники императорской эпохи. Телесная индивидуальность человека - это как бы клетка, из которой личность силится, но не может вырваться". Такое мирочувствие всегда дается через импликацию мирочувствия, неявен смысл и неявна его сила, провоцирующая переживания.

Часто метасмыслы переживаются на основе рефлексии исторического характера, рефлексии над характеристикой исторической эпохи - как чувства типа "Чувствуется эпоха Хрущева" или "Пахнет временами товарища Джугашвили".

Существует также переживание метасмыслов "связь времен" и "дух времени" (Zeitgeist). Переживания типа "Дух эпохи Николая II" дополняются переживаниями типа "Дух круга Гете" [Frank M. 1980:174].

К историческим переживаниям смыслов близки переживания социальных смыслов, переживания целых программ смыслов и метасмыслов. Так, "типовой образ" (фактически переживаемый метасмысл) романа Л.Н. Толстого "Воскресение" "незаконная правильность жизни, проституированность обыденности" [Шкловский 1970:77]. "Оксюморонный" облик этих формулировок Шкловского не случаен:

подлинно читающий человек одновременно переживает и "правильность" ("устроенность") представленной жизни с точки зрения ее "общественной установленности", "понятности народу" и пр., и "незаконность" с точки зрения "собственно человеческой, нигде еще не победившей нравственности". У Достоевского - несколько другая программа читательских переживаний переживание метасмысла "отчуждение современного человека от его человеческой сущности" [Мехед 1986:77]. Социальные переживания часто окрашены политически, они могут быть переживаниями метасмыслов, представленных в тексте ради передачи какого-то отношения к таким воззрениям автора, персонажа, нации, эпохи и т.п.: жажда сильной власти, презрительное отношение к другим народам;

вера в технократизм как будущее осчастливленного человечества;

вера в тезис "Раньше было лучше";

вера в тезис "Раньше люди были лучше";

недоверие ко всякой демократии;

настроение "А нонешняя молодежь, она...";

вера во всесилие науки;

фронтальное недоверие к науке и людям науки;

национальный мессианизм;

вера в тезис "Виновато начальство, а народ всегда хороший".

Могут переживаться не только смыслы, но и отношение к смыслам.

Например, наряду с переживанием смысла "классовый характер угнетения" существует (например, у Достоевского и даже у Виктора Гюго) и совершенно другой смысл и метасмысл, согласно которому угнетенные страдают от "бесчеловечности всех времен" [Marcuse 1977:23-24]. При чтении названных писателей переживается смысл "борьба за счастье человечества как такового".

Переживание метасмыслов в поле Р/М иногда меняет отношение человека к категории бытия-времени. Это те эпистемические ситуации, в которых человек начинает усматривать "вещность вещей", каковыми являются и метасмыслы. М.

Хайдеггер [1987/1935:273] писал, что "вещность вещей" - это то обстоятельство, что "вещь покоится в самой себе". Это - "самобытная, ни к чему не знающая напора простая "вещь". Она имеет форму и вещество;

она дает усматривающему, понимающему рассудку "непосредственно доступную уразумению устроенность всякого сущего". Признак вещи - "сделанность", это ens creatum ("сотворенное").

Рядом с "вещностью вещи" - [там же: 174] "дельность изделия", "творческая суть творения" как величайшие метасмыслы, доступные усмотрению только при мобилизации всей силы переживания. Чтобы усмотреть эти метасмыслы, надо отказаться от равнодушия и "повернуться лицом к сущему" и "при этом оставить сущее покоиться в его сущности". Так, мы не можем изменить прошедшую уже историю. История давно отменила крепостное право. Написанные Салтыковым Щедриным обличения крепостного права потеряли характер политического побуждающего смысла: крепостное право лежит не в том времени, в котором побуждается человек через сто тридцать лет после его отмены. Сущее покоится в его сущности, и крепостное право находится там и тогда, где было крепостное право.

Однако при чтении Салтыкова-Щедрина переживается какой-то частью читателей этический порыв, им хочется читать об этом, потому что они повернулись лицом к этому сущему и встретились с ним и переживают его вне зависимости от обыденного представления о времени [см. Белкин 1973]. Они прорвались в прошлое благодаря силе своих переживаний сущего, причем прорвались не только к этому сущему, но и к его сути.

Аналогичным образом переживание может служить и прорывом в предстоящее. Например, Р. Роллан [1938:12] в работе о Бетховене описывает прорыв произведения Бетховена в предстоящее духовное состояние общества: "Героическая симфония" предвосхищает более чем на десять лет пробуждение германской нации".

Слушая эту симфонию, подлинно понимающий слышит и переживает метасмысл "опережение времени", "прорыв Бетховена в предстоящее". Точно так же повернувшийся лицом к сущему читатель повторит тот же поворот к сущему у авторов романа "Некуда" Лескова и романа "Преступление и наказание" Достоевского, программирующих переживание метасмысла "невозможность построения чистого нового мира, коль скоро его строят руками, покрытыми старой грязью", равно как переживание того же метасмысла в политизованной форме "несовместимость бонапартизма и социализма". Правда, Лесков и Достоевский построили программу переживаний за сто лет до распространения этих политических переживаний. Переживание категоризованных смыслов обычно сочетается с переживанием частных смыслов, не охваченных полной категоризацией. Эта необходимая неполнота категоризаций переживаемых смыслов оставляет место для техники герменевтического круга, для переходов от более общего к более частному, для переходов от Р/М к Р/мД, от умопостигаемого к чувственному. "Если под чисто умопостигаемыми предметами мы будем разуметь вещи, мыслимые посредством одних лишь категорий, без всякой чувственности, то такие вещи невозможны" [Кант 1964:331]. Кроме того, параллельно со смыслами и метасмыслами переживаются и результаты дорефлективного восприятия, и прав был Г.В.Ф. Гегель [1971:82], когда писал: "Восприятие - это смесь чувственных определений и определений рефлексии".

Вот эта смешанность категоризованных и некатегоризованных смыслов при понимании подвергается определенной несистемности переживаний, некоторой их расплывчатости. Единство в переживании категоризованных и некатегоризованных смыслов родственно единству симметрии (общеупорядоченности) и асимметрии (частной свободности) материала. Асимметрия при переживании частных смыслов индивидуализирует, симметрия - типизирует, категоризует весь мир переживаемых смыслов [см. Дорошенко 1982].

Итак, в смешении переживаний частных и категоризованных смыслов реализуется движение от части к целому, от целого к части, от одних фиксаций рефлексии к другим. В реальных схематизмах освоения смыслов эти виды движения не рядоположены, а совмещены. Частные смыслы переживаются на основе очевидности, но это переживание совмещено с переживанием неочевидных метасмыслов. Эта совмещенность еще не гарантирует и дальнейшей абсолютной категоризации частного [об этом: Husserl 1930:12]. Совмещение переживаний частных смыслов с переживанием метасмыслов дает возможность переходить в ходе понимания текста от одних конструктов к другим;

таковы переходы:

- от "человека, находящегося в мире", т.е. в мире предметных представлений - к "миру, находящемуся в человеке", т.е. к миру переживаний и чувств, знаний и суждений, имеющих парадигматическую форму, восходящую к Р/М [Dufrenne 1963:4];

- от феноменального - к ноуменальному (при этом происходит переотражение: ноуменальное начинает усматриваться в феноменальном);

- от Р/М, обращенной на одни конструкты, к Р/М, обращенной на другие конструкты, например, от "абстрактного целого" к "конкретному целому" [см.

Аббасов 1984];

- от Р/мД - к Р/М (см. выше цитату из Канта об умопостигаемых предметах).

Последний переход очень важен: смешанность переживания смыслов и метасмыслов - это пространство контакта чувственных образов с результатом категоризации, причем эти конструкты не только контактируют, но взаимно рефлектируются и перевыражаются.

Совмещение переживаний в поле Р/мД с переживаниями Р/М (причем последние соотносительны с метасмыслом) наблюдается не только в речи (дискурсе с пресуппозициями), но и в наиболее качественной художественной литературе. Так, в "Тихом Доне" акцент на пристальном внимании к каждому [Андреев Ю. А.

1983:100] дает возможность пережить множество частных смыслов из поля Р/мД, но сам роман толкает читателя по преимуществу к Р/М соотносительно с категоризованными смыслами. Характерно одновременное переживание "образа событий" и "образа производящего сообщение". Статуя Петра на Сенатской площади в Петербурге реактивирует не только метасмысл "устремленность", но и метасмысл "удаль мастера", однако при этом первый лежит в пространстве Р/М, второй в пространстве Р/М-К. Переходы от Р/М к Р/М-К дают наибольшее число незапрограммированных, непредвиденных продуцентом значащих переживаний.

Например, чем больше будет нецензурных парентез в рассказе подвыпившего родителя о "болезненности ребенка" (метасмысл), по поводу которой, как он говорит, "врачи ни х... не могут разобраться", тем больше шансов на то, что пробуждаться будет не переживание "хрупкости детства" или "борьбы старших за здоровье младших", а "слепота чадолюбия".

Вообще говоря, взаимопереходы разных конструктов при смешениях частных и категоризованных смыслов, смешениях и переходах между рефлексией при семантизирующем понимании и рефлексией при когнитивном понимании, между Р/М и Р/мД, между Р/М и Р/М-К - все это не приводит к абсолютной точности понимания или абсолютной разграниченности переживаемых смыслов. Преобладает скорее нечеткость в парадигмах смыслов, просвечивающих тем более через такую пелену, какой является вездесущее значащее переживание. Поэтому гипотеза (прагматическая теория) Серля заслуживает серьезной критики за недоучет смешанности смыслообразования и смысловосприятия, недоучет "облипания" метасмыслов самыми различными частными смыслами. Неверно, что на определенные указания накладывается "готовая парадигма". Нечеткость и смешанность смыслов усугубляются отсутствием в человеческом употреблении абсолютно формализованного языка: люди пользуются очень разными национальными языками, поэтому и парадигмы иллокуции очень различны. М.

Крекель [Kreckel 1981] даже опубликовал опровержение Серля, якобы изобретшего paradigm case for "warning".

Смешанность переживаний не только существует в каждый данный момент, эта смешенность развертывается во времени. При этом развертывании возникает соседство переживаемых метасмыслов и частных смыслов. Несмотря на соседство во времени и в логическом пространстве, несмотря даже на их взаимопереходы, переживаются они по-разному.

**** Как мы видим, не все метасмыслы успевают подмять под себя все частные смыслы, да и постоянно возникают новые частные смыслы, которым предстоит быть подмятыми, но которые еще не подмяты. Поэтому понимание вообще постоянно обогащено смешанностью смыслов, смешанностью переживаний, категоризация постоянно сплетена с эмпирией, построение метасмыслов для понимающего и переживающего субъекта постоянно прерывается семантизацией элементарных значений, совершением элементарных когнитивных актов. В этих условиях постоянно возникает и присутствует нерефлектируемый остаток в осваиваемом.

Поэтому осваиваемое может оказаться шире не только понимаемого, но и актуально переживаемого. Последующее припоминание нерефлектируемого остатка приводит к выводам типа "тогда меня осенило", "словно сердце чуяло" и проч. Очевидно, смешанный, не до конца упорядоченный характер как самих переживаемых смыслов и метасмыслов, так и переживаний этих смыслов и метасмыслов обогащает всю картину мира при понимании текстов, особенно при понимании распредмечивающем. Это положение усугубляется еще и тем, что "подминание" частных смыслов метасмыслами происходит по-разному. Одни простые единицы категоризованы так, что одна метаединица подминает всю простую единицу;

в других случаях та же простая единица бывает "захвачена" более чем одной метаединицей (случай Б):

СХЕМА: Направление подчиняющей силы метасмыслов при обращении на частные смыслы.

**** По ходу понимания текста реализуется программа схемопостроения. Частные смыслы образуют развертывающиеся нити, и сходные частные смыслы подвергаются категоризации, при этом образуются метасмыслы. Множество нитей развертываются одновременно, и вертикальный срез всех этих нитей образует для каждого данного момента схему действования при понимании. Поскольку смыслообразование можно трактовать также и как логический процесс, то не вызывает возражений мнение К.

Штирле [Stierle 1980:95], согласно которому схема строится как средство преодоления линейности простых единиц ради иерархической концептуальной организации текста. Если же мы берем роль схем действования при понимании с точки зрения богатства и обогащения в мире переживания смыслов, то мы видим, что этот мир обогащается благодаря неполной упорядоченности смыслов, неполной логизации процесса понимания, неполного подминания частного смысла под категориальный. Частные смыслы на каждой развертывающейся смысловой нити сходны, условие образования переживаемых метасмыслов - рекуррентность ноэм каждого смысла, простой и ноэмный повтор. Однако этот повтор - сам по себе огромная сила в герменевтическом процессе - не абсолютен, и среди повторяющихся частных единиц постоянно вспыхивают частные смыслы не рекуррентные, а скорее неожиданные.

Переживания, как и смыслы, теряют линейность, но не столько из-за схематизма смыслов, сколько из-за единства схематизма и противосхематизма.

Смешанность переживаний частных смыслов и переживаний категоризованных смыслов - необходимая черта человеческих значащих переживаний - существует, как легко можно увидеть, по трем основным причинам:


1. Не все частные смыслы подмяты метасмыслами.

2. Не все нити схематизации складываются таким образом, чтобы быть в состоянии подмять под себя любой частный смысл.

3. Структура динамической схемы действования при понимании может включать, наряду со смыслами, также и содержания, которые категоризуются не так как смыслы - не путем растягивания и подминания, а путем наращивания и обобщения. Содержания среди смыслов - особое явление, "референциальные окна" [Ryan M.L. 1987]. М.Л. Райен [Ryan M.L. 1982:17] еще и до этого писал о неполноте схемообразования: "Возникают новые плохо поддающиеся определению элементы.

Процесс завершения так и не может быть доведен до конца. Схематизация возможна, но она вделана также и в развертывание (необходимость растягивания), которое превращает любую конечную парадигматическую схему, замыкающую ряд, в синоптическую (конспективную) форму, неизбежно неполную и потенциально противоречивую". Появление новых неизвестно куда относимых частных смыслов в переживаемом смысловом комплексе становится тем более возможным, что частные смыслы, родственные другим, ранее встретившимся, могут "выныривать" на очень большом текстовом расстоянии от ранее встретившихся. Смешанный характер переживания, его ориентированность на частные рефлективные акты, на реминисценции и реставрации, реактивации и пр.

средства ориентировки читателя в наборе отстоящих и вновь "выныривающих" смыслов, обеспечивающее связь того, что могло бы оказаться бессвязным. На способность "образов" соотноситься друг с другом на расстоянии больших отрезков текста давно обратил внимание В.В. Виноградов [1963:119].

В целом, смешанный характер переживания смыслов при понимании возможен потому, что, в конечном счете, трансценденция типа смысл - метасмысл никогда не бывает абсолютной и "абсолютно чистой процессуально". О том же говорит и теорема Геделя, утверждающая неабсолютность любой формализации.

Неабсолютность схематизации делает переживания менее четкими, но более богатыми. Во многих случаях невозможно установить, подмята ли уже или не подмята та или иная частная единица развертывающейся схематизацией. Согласно теореме Геделя, неопределимость отнесенности элемента к системе есть "признак того, что система может растягиваться дальше" [Hofstadter 1979:222]. Это положение усугубляется в силу того, что растягивание смыслов, схемообразование ради действования при понимании и протекает и переживается одновременно в двух направлениях - и от категоризованного к частному, и от частного к категоризованному, причем оба направления мыследействования находятся в гармонии [Wolff 1986]. Двунаправленность на каждом участке растягивания смысла резко преобладает, что замечено даже применительно к случаю зрительного опознания [Шехтер 1981:249]. Это также способствует фрагментаризации и снижению определенности переживания метасмыслов, чередованию хаоса и порядка [Козачков 1973:15].

Впрочем, и неупорядоченность переживания не является абсолютной: наличие развивающегося и растягивающегося метасмысла создает у переживающего субъекта установку на достижение относительной стабилизации категоризационных процессов при образовании переживаний. Установка - "совокупная актуализация наших склонностей, взглядов и потребностей" [Lewicki 1948]. Э. Гилгард [Hilgard 1957] определял установку как "направленность на определенные объекты, понятия или ситуации или от них, а также готовность к действиям, направленным на соответствующие объекты, понятия или ситуации", причем установка может существовать и не осознаваясь.

Среди готовностей - и рефлективно обусловленная "готовность к реагированию способом, который обусловлен прошлым опытом". У. Квастгофф [Quasthoff 1973] определяет установку как позицию личности между симпатией и антипатией. Соответственно, убеждение определяется как приписывание чему-то свойств, а предрассудок - как сумма установки и убеждения. Установка, убеждение и предрассудок, вообще говоря, могут переживаться сходным образом, потому что любой из этих конструктов может выступать в форме особого переживания - пафоса, то есть идейной направленности текста.

Установка как организованность переживаний категоризованных смыслов начинается как установка авторская. В частности, она может выступать в произведении как ведущая внехудожественная идея, что-то вроде "морали" в баснях [message - см. Clay, Krempel 1967:15]. Авторская установка может выступать и как определенный набор художественных типов: ведь художественный тип - это не преобладающий численно "прототип", а тенденция подмеченного автором процесса [Лукьянов 1982]. Пафос - идейная направленность текста - еще один аспект авторской установки на единство правдивости и идейности [Руднева 1971].

Реализация авторской установки заключается в том, что под влиянием метасмыслов реципиент начинает и простые смыслы переживать как носителей "обобщенно-символического смысла" [Виноградов В.В. 1939:180]. За каждым "вдруг" у Достоевского (например, встреча произошла "вдруг") появляется готовность читателя к переживанию метасмысла "катастрофичность мироощущения" [Белкин 1973:37-39]. Как только установка задана, тот смысл, который имплицирован установкой, начинает тонироваться всем, чем только можно. В качестве примера возьмем установку на программирование переживания комического. Комическое возникает из противопоставления рефлективного начала дорефлективной стихии, "миру дураков", лишенных способности видеть самих себя, критически относиться к себе, адекватно оценивать себя и мир внешний и пр. В связи с этим реципиент фиксирует:

a) несоответствие чего-то чему-то;

единство смешного и пошлого;

b) подмену одного начала другим и разоблачение этой подмены (обычно это - пошлая подмена);

c) единство смешного и ужасного (гротеск - напр., Цахес у Гофмана, градоначальник - у Щедрина);

d) единство смешного и прекрасного (= переживание экстравагантности;

напр., при остром юморе без сатиры добавлена красивая форма);

e) единство смешного и патетического (= сарказм);

f) единство смешного и драматического (= комедийное);

g) единство смешного и низменного (= площадной смех);

h) единство смешного и красивого (= эксцентрика).

Наиболее важен в этой классификации смешного из 8 подразделений [автор Жаринов 1980] - пункт (b), связанный с переживанием подмен: "Комическое - это такой конфликт в общественной жизни, в котором одна из сторон стремится быть не тем, чем она является на самом деле" [Корниенко В.С. 1962:39]. Кроме того, комическое переживается как смешение несовместимых объемов смысла [Смирнов И.П. 1977:307]. Превращение ожидаемого в другое или ничто - также один из источников переживания комического [Любимова 1980:114]. Все эти и многие другие средства реализации установки действуют одновременно, втягивая реципиента в переживание, составляющее основу программы авторского воздействия на читателя или слушателя.

3. Переживание смыслов и метасмыслов как движение к идее В реализации установки на определенную программу переживаний смыслы и средства выступают в почти неразличимом единстве. О таком слиянии смыслов и средств в едином переживании писал и М. Хайдеггер [1987/1935:275] в связи с конструктом "сделанность". Так, "сделанность" усмотрима во всех изделиях.

Например, башмаки на картинах Ван Гога: здесь - и "сделанность", и "служебность", и "дельность", и "приверженность земле", и "жизнь в труде", и "надежность" и многое другое. Реципиент переживает сущностное и истинное: [там же: 278]: "Сущее вступает в несокрытость своего бытия". Сущее становится усмотримым: "Бытие сущего входит в постоянство своего свечения". Переживание этого единства средств и смыслов, метасредств и метасмыслов оставляет в душе след отнюдь не обязательно в виде "отражающего" предметного представления: чаще запоминается, что скульптуры и картины в храме были великолепны, а вопрос о том, изображен ли был Св. Юлиан или Св. Варфоломей, не оставляет у многих серьезного следа в рефлективной реальности. Это происходит потому, что [там же: 279] "в творении речь идет не о воспроизведении какого-либо отдельного наличного сущего, а о воспроизведении всеобщей сущности вещей". Далее [там же: 280], "художественное творение раскрывает присущим ему способом бытие сущего". Например, ведущий метасмысл у М. Пруста ("В поисках...") - это "постоянно возвращающаяся неуверенность в реальности вещей" [Wetherill 1974:207]. Соответственно, этот переживаемый метасмысл слит с целым набором метасредств: "Чувства, воспоминания и даже забытые вещи скользят от одного персонажа к другому" [Genette 1966:I:66-67].

Единство метасредств и метасмыслов при выполнении какой-то смысловой установки может приводить к появлению метаметаединиц, коль скоро автору удается их придумать, то есть додуматься до того, как соединить все, что входит и в метасредства и в метасмыслы, причем соединить таким образом, чтобы получилось нечто совсем новое - открытие в искусстве или науке. Такие появления инноваций называют художественными идеями и научными идеями. "Додуматься" до художественной идеи (а часто - и до научной идеи) вовсе не значит "производить анализ и синтез". Выход к идее происходит на базе переживания смыслов;

само обобщение и сама целостность как условие появления художественной идеи - это нечто почти не конструируемое. Рефлективная реальность используется в деятельности как автора, так и реципиента в форме переживания пробуждаемой (в большинстве случаев - обыденной) рефлексии над тем, что хранится в рефлективной реальности. Переживаются и интенциональный акт и интендирование, и обогащение онтологической конструкции, и растягивание смыслов при превращении их в метасмыслы, и растягивание метаединиц при превращении их в метаметаединицы, в частности - в художественную идею как "основной, обобщающий, целостный идейно-художественный смысл" [Волкова 1973:69]. Хороший читатель часто не получает ничего нового, услышав формулировку художественной идеи прочитанного текста, хотя сам он и может быть не готов к такой формулировке, с которой он обоснованно соглашается.


Концепция художественной идеи, предлагаемая сторонниками "теории отражения", исключает творческое начало из структуры художественной идеи:

писатель увидел действительность, она его взволновала, он определил смысл взволновавших его фактов - вот вам и художественная идея. Е.Я. Лену [1978:6] так и пишет: "Идея произведения - тот смысл, который писатель открывает во взволновавших его впечатлениях от действительности". Ускользает не только созданность художественной идеи человеческим разумом и талантом: ускользает даже многосоставность художественной идеи как результат категоризации. Между тем, уже И. Кант [1966:333], еще не различая смысла и значения и оба именуя словом "понятие", уже сознавал, сколь множественны и акты Р/мД ("частичные представления"), и акты Р/М-К ("выражение...") и акты Р/М ("определенное понятие" = смысл). Канту принадлежит также мысль о роли недискурсивного начала в художественной идее, необходимость переживания смыслов и категоризаций ("много неизреченного"). Вот это гениальное определение Канта: "Эстетическая идея есть присоединенное к данному понятию представление воображения, связанного в своем свободном применении с таким многообразием частичных представлений, что для него нельзя найти ни одного выражения, которое обозначило бы определенное понятие и которое, следовательно, позволяет мысленно прибавить к этому понятию много неизреченного..." Единство образа и смысла - характерная черта художественной идеи [Асмус 1973:508], причем это - переживаемое единство.

Художественная идея есть не только в каждом произведении, но и в каждом эпизоде, в каждой дроби художественного текста. Это делает литературу идейной, но идея это не мораль, вытекающая из сюжета, поэтому выражения "идейная литература", "театр с идеями" и т.д. очень двусмысленны, и критики и публика обычно довольно справедливо высмеивают то художественное производство, в котором идея не возникает, а "дана заранее". Реципиент хочет самостоятельно выйти к идее - и как категоризации внутренней стороны совокупного художественного образа, и как к соответствующему моральному или политическому суждению - опираясь на свою собственную рефлексию над средствами при получении смыслов и метасмыслов [Pavis 1980:244], сам хочет пережить все эти переходы частного в категоризованное, средства - в смысл и пр. Действительно, художественная идея не существует первоначально как постулат, формулируемый абстрактно. Она существует процессуально, она создается [Лiгачова 1983:134], причем создается по ходу переживания, и лишь создавшись, оказывается моментом субстанциальной стороны понимания. Поэтому текст с абстрактной префеноменальной или эпифеноменальной идеей может оказаться безыдейным. В этом случае читатель либо ничего не переживает, либо переживает только в ходе рефлексии, пробужденной плохим беллетристическим текстом таким образом, что пробужденная рефлексия фиксируется либо только в поясе Р/мД, либо только в поясе Р/М-К, либо в обоих, но так, что Р/мД и Р/М-К не стоят в отношении взаимной перевыраженности.

Действительная художественная идея, возникая в схемообразующей рефлексии, фиксируемой одновременно во всех трех поясах СМД, не равна поэтому идеям научным, нравственным, политическим и пр., хотя и родственна им. Это отмечал Кант [1966:330]: эстетическая идея - "то представление воображения, которое дает повод много думать, причем, однако, никакая определенная мысль, т.е. никакое понятие (никакой частный смысл) не может быть адекватно ему и, следовательно, никакой язык не в состоянии полностью достигнуть его и сделать его понятным".

Добавим к этому, что для Канта "воображение" - не фантазия, а способность видеть то, что находится перед глазами. Перед глазами человека, усматривающего и переживающего художественную идею, оказывается не только метаединица, но и множество элементов опыта предметных представлений - опыта, закрепленного в рефлективной реальности человека. У развитого читателя в этот опыт входит и опыт переживания художественных идей, и опыт переживания смыслов и метасмыслов, и опыт переживания содержаний и сюжетов;

все эти компоненты рефлективной реальности основательно переплетены. Поэтому и переживание художественной идеи очень синтетично, да к тому же оно всегда несколько различается между разными людьми, а иногда при сходстве формулировок художественной идеи (при интерпретации) текущие переживания могут быть очень разными. Специфика переживания художественной идеи имеет ряд особенностей:

1. Постоянное чувство типа "Я могу выразить это в виде нормального предложения", т.е. переживание готовности к предицированию при описании своего переживания художественной идеи.

2. Переживание новизны этой идеи.

3. Проецирование своего переживания (в том числе и оценочного) на человеческого индивида (героя, автора, рассказчика, реального автора как историческую личность и т.п.).

4. Развиваемость художественной идеи через композицию, т.е. по ходу чтения томов, глав, эпизодов (дробей текста), абзацев, предложений, словосочетаний, знаменательных слов.

5. Переживаемость формальных средств текстопостроения, опредмечивающих художественную идею.

6. Отнесенность переживания к индивидуализированному материалу повествования, описания, диалога.

7. Переживание общественной значимости того, что категоризовано в художественной идее.

8. Разложимость переживания художественной идеи на переживание частных смыслов и даже ноэм.

9. Общность всех смыслов и их взаимопереходы и взаимоперевыражения в ходе переживания художественной идеи.

10. Сходство переживаемой общности с общностью, выявляемой в ходе дискурсивной высказанной рефлексии при интерпретации текста.

Художественная идея - это метаметасмысл текста, смысл всех смыслов, самая широкая конфигурация всех связей и отношений в представленной текстом действительности бытия, коммуникации, чистого мышления. Идея возникает из схемообразующей рефлексии надо всем, что есть в тексте и что есть у реципиента "за душой". Художественная идея - руководящая динамическая схема действования при понимании текста. Зависимость этой схемы от рефлексии Р/мД+(М-К)+М делает ее исключительно сильным средством освоения мира: без нее человек часто бывает не в состоянии заметить многое из того, что существует в мире, но "не дается в руки" и поэтому не осваивается. Художественная идея в силу своего органического родства с рефлексией Р/мД+М преодолевает то же противоречие, с которым сталкивается субъект при восхождении от абстрактного к конкретному - противоречие между одноплоскостным расположением непосредственно усмотримого и трансценденцией, которая при восхождении есть понятие, мысль, при распредмечивающем понимании опредмеченного - метаметасмысл. В наборе рефлективных актов, фиксация которых интегрируется в художественную идею, рефлексия принадлежит к определенному историческому типу - либо онтологизму, либо гносеологизму, либо методологизму.

Полнота и глубина усмотрения художественной идеи зависит не только от меры фиксации рефлексии во всех поясах мыследеятельности, но и от того, какой исторический тип рефлексии преобладает в действовании [Юдин Э.Г. 1978].

Переживание рефлексии разных исторических типов также протекает по-разному:

1. Рефлексия онтологического типа, став схемообразующей, заставляет реципиента переживать художественную идею как перевыражение идеи нравственной, политической, научной, аксиологической и пр. Например, говорят, "Я читал Драйзера, его Трагедию. Все понял, а Клайда как жалко, через бабу погиб".

2. Схемообразующая рефлексия гносеологического типа приводит к когнитивному переживанию, заставляя вникать в "диалектику души" персонажей, переживать переживания других людей так, как если бы они реально существовали.

3. Лишь рефлексия методологического типа превращает переживание художественной идеи в социально и экзистенциально существенное новое переживание. Рефлексия, равно как и переживание в качестве организованности рефлексии, не просто помогает прирастить знание (это дает уже онтологизм);

она не просто помогает увидеть, как чье-то знание, понимание или переживание относится к действительности (это дает уже гносеологизм);

она вооружает реципиента "инструментами" для познания, понимания и переживания того, что еще только предстоит познать, понять и пережить. Это - подготовка не только состава рефлективной реальности, сколько пространств для бесконечного числа этих составов. И если переживание, рождающееся как организованность рефлексии типа методологизма, сопровождает и антиципирует превращение смыслов в метасмыслы, а метасмыслов - в художественные и иные идеи, то выход реципиента к этим идеям, способность их освоить и пережить превращается в важнейшее открытие для каждого человеческого индивида, способного делать это. Это открытие имеет не только социальную и экзистенциальную значимость, но и - и это важнее всего - значимость педагогическую. Переживание, рождающееся из фиксации рефлексии во всех трех поясах СМД, причем переживание, выступающее как организованность рефлексии методологического типа, в условиях преобладания распредмечивающего понимания над когнитивным - это действительная сила человека, изменяющего мир и способного изменяться самому в ходе этого изменения мира.

Приведем несколько примеров таких художественных идей. Е.В. Завадская [1983:124] приводит пример поисков метаметасмысла "Истинная природа вещей" китайскими художниками Средних веков;

отсюда, например такая художественная идея: "Крупица пыли" - это "такая крупица пыли, в которой пребывает весь мир". У Эль Греко [см. Долгополов И.В. 1982:I:135] художественная идея тесно связана с развитием метафоризации;

эта идея представлена в предицирующем переживании "Чудо есть реальность". Одна из ведущих художественных идей европейского романа XVIII-XIX веков "отчужденная душа", "отчужденная субъективность" [Lowe 1982:75]. Таковы и "Новая Элоиза" Руссо (1761), и "Здравый смысл и чувствительность" Джейн Остин (1811), и "Пармский монастырь" Стендаля (1839), и романы Диккенса и Бальзака. Эта переживаемая развитым читателем идея получает разные дополнения и детализации и в работе разных писателей, и в рецепции разных читателей, но все же ведущее переживание - это переживание отчужденности человеческой души от духа общества как организованного множества людей.

Художественные идеи могут обладать чрезвычайной сложностью. Сложен даже основной переживаемый метаметасмысл у Гоголя (позже - у Булгакова, в фильме Тенгиза Абуладзе "Покаяние") - "Мир, существующий только как пародия на самого себя". Иногда переживание художественной идеи имеет общее имя с переживанием идей нравственных и политических, что приводит к тому, что в упрощенном отчете о переживании реципиент "говорит одно и то же" - о "борьбе за идеал" и "борьбе против зла". В этой связи П.В. Палиевский [1987] отмечает реальное различие художественных идей такого рода у разных писателей причем реально этот исследователь скорее описывает свое экзистенциальное переживание, стимулируемое текстом, поскольку нет никакого другого экспертного способа исторически адекватно, социально адекватно и эстетически адекватно говорить о художественной идее целой творческой жизни того или иного образцового писателя.

Так, Гоголь хочет зло "связать, заклясть и покорить";

Л. Толстой хочет зло "раздвинуть изнутри добром и отбросить";

Достоевский - принять зло в себя и "растворить";

Чехов же [там же: 191] в качестве способа борьбы против зла видел "устранение взаимной слепоты...;

исключительно тонкое, как никогда раньше, распознание лжи". Очень интересны и художественные идеи Льва Толстого, постоянно реактивирующего в рефлективной реальности читателя того "внутреннего человека", который многими людьми переживается как "судья" (Р/мД) - типичное предметное представление в сознании (а иногда - и в сновидении) не слишком самоуверенных людей. Появление этого предметного представления, его слияние с представлением о его речи (Р/М-К) и о его нравственной или социальной парадигме (Р/М) привязано к тем моментам экзистенции, в которых происходит интенциональное усмотрение разницы между добром и злом, их аксиологическое переживание. Это переживание имеет форму предикации: "Надо жить, но как надо жить?" В ходе переживания оно начинает подкрепляться частными смыслами или даже ноэмами того или иного рода, способными это исходное переживание "задумчивости о жизни" превратить в метасмысл или даже художественную идею.

Русская литературная классика изобилует оригинальными художественными идеями, открывающимися лишь внимательному читателю, поэтому не случайно то обстоятельство, что в числе лучших интерпретаторов художественных идей и переживаний этих идей оказываются актеры и режиссеры, равно как и исследователи драматургии и театральных постановок. Так, знаменитый актер В.Р. Гардин [1952:II:111], исполнявший в кино роль Иудушки Головлева, отметил, что художественная идея Салтыкова-Щедрина при репрезентации Иудушки "своеобразная нормальность (непатологичность) ужасного". Пакостность Иудушки это норма его бытия. Переживается "нормальность ненормального";

существенно, что для автора романа "Господа Головлевы" это было не только переживанием и не только художественной, но и когнитивной идеей. Аналогичным будет отчет читателя и о "Бесприданнице" А.Н. Островского, хотя здесь есть и проблема понимания и переживания этой пьесы, поскольку замысел автора был достаточно сложен. Как отмечает Г.В. Макаровская [1973]: "Уже одно то обстоятельство, что на героиню посягает будничность и тривиальность, существенно изменило авторскую концепцию жизни в целом. Построенная на свойственной всей драматургии Островского антитезе - жертва и ее враги - "Бесприданница" "показывала и такую степень обыкновенности зла, для осуществления которого в данных условиях жизни не нужно злой воли". Такая художественная идея запрограммирована здесь Островским, хотя программа эта осуществляется не только не всеми читателями, но и не всеми режиссерами. Многим кажется, что в "Бесприданнице" суть такова:

"Паратов обманул, Карандышев застрелил". Дело однако, в том, что "обыкновенность зла" как подлежащая переживанию художественная идея включает в себя и противопоставление "идеала" как метасмысла другому метасмыслу "всеобщий поиск выгоды". Поэтому Карандышев, Кнуров, Паратов - все "обращают к Ларисе свое лучшее". Но чем полнее, до дна, обнаруживаются все благие побуждения, на которые способны окружающие Ларису люди, тем с большей неопровержимостью доказывается полная невозможность счастья" [Макаровская 1973:38-39].

Переживание "Ни туда, ни сюда" как перевыражение художественной идеи пьесы М. Горького "Мещане" отмечает Г.А. Товстоногов [1967:72] - постановщик, полностью подчинивший этой идее все компоненты спектакля по этой пьесе. Идее "Человек - это и есть свобода" подчинена постановка американского фильма "Полет над гнездом кукушки". "Несвободность человека в психушке" - важный метасмысл и одновременно важное метасредство (сюжет фильма), но все же лишь один из метасмыслов, подобно тому как "зависимость каждого пациента психушки" - лишь один из частных смыслов. Это - далеко еще не то, что составляет запрограммированную для переживания художественную идею, хотя именно это часто и принимают за "идею". Здесь мы имеем тот случай, когда художественная идея совпадает с идеей философии (и данном случае - философии Кьеркегора).

"Человеческое как свобода", "Свобода как тайна индивидуального бытия" - таковы идеи этой философии, превратившиеся в фильме в пронзительно переживаемую художественную идею - "свобода - это не то, что мы имеем, а то, что мы есть" [Molina 1962:14];

или, в другой формулировке другого интерпретатора Кьеркегора:

"Человек и есть свобода, то есть власть над статусом бытия самим-собой" [Elrod J.W.

1975:60-61]: С. Кьекегор [Kierkegaard 1946:127] приводил такой пример в защиту своей концепции свободы: Иов доказал, что отнять у человека можно все, но нельзя уничтожить его свободу, даже Бог этого не может, поскольку свобода - не выбор варианта, а выбор самого себя. Именно таким образом пронзительно переживается художественная идея зрителями фильма "Полет над гнездом кукушки" - независимо от того, знакомы ли они с философией Кьеркегора, но в несомненной зависимости от того, насколько они способны интендировать на основе своей рефлективной реальности тот топос своей онтологической конструкции, в котором перевыражено представление о свободе, весь опыт речемыследейсвования людей на темы свободы, самое существование свободы как конструкта чистого мышления. Если зритель обладает этими качествами, то ноэмы на базе рефлективной реальности дадут такой или сходный эффект интендирования.

Яркие художественные идеи созданы и русскими писателями советского периода. Например, у Леонида Мартынова ведущая идея всего творчества, программируемая для читательского переживания - "Мир нов" [Паперный 1983:121].

Переживаемая художественная идея пассажей "Мастера и Маргариты" М.А.

Булгакова, посвященных Воланду - "Работа его разрушительна - но только среди совершившегося уже распада" [Палиевский 1969:117]. У А. Платонова в "Чевенгуре" и "Котловане" - "Тождественность Города Солнца и Страны Мертвых". Среди более частных переживаемых метасмыслов и сюжетных метасредств - "сплошь" "заорганизованная" жизнь начинает функционировать исключительно по закону пародийного самоповторения, без движения к серьезной, реально достижимой цели.

Процесс организовывания всех и вся замыкается на самом себе, приобретает бессмысленно-абсурдистский характер. Сплошная организация оборачивается сплошной дезорганизацией, всеобщим хаосом - подобно тому как дом-башня оказывается бездной котлована" [Пискунова, Пискунов 1989:25]. Эта художественная идея близка идее научной: "Социалистический идеал - один из человеческих идеалов, но методы осуществления этого идеала стоят в противоречии к его сущности".

Соответственно художественный метасмысл "Всеобщая заорганизованность как источник пародийного самоповторения" дополняется научным метасмыслом "Универсальная регламентация социального бытия как источник анархии" [см. Верин 1988:4]. Комплексное переживание художественных и теоретических идей представляет для реципиента определенную трудность.

Разумеется, когда историю литературы трактуют как "историю идей" типа "Толстой в своем эпосе высказал ту идею, что русский народ всегда бил своих противников в войнах", достигается запрограммированная фальшь и не более того:

ведь эта "идея" существовала и до Толстого, додуматься до нее легко могут все желающие. Вместе с тем, коль скоро в художественной литературе есть какие-то средства пробудить рефлексию, обеспечивающую в качестве своей организованности переживание категоризованных смыслов и метасмыслов, то литература оказывается и историей художественных идей, и в той или иной степени историей идей внехудожественных. Это касается множества идей религиозных, нравственных, эстетических, политических. Множество людей переживают их на основе рецепции текстов культуры, где эти идеи опредмечены, а вовсе не на основе знания научных формулировок этих идей, эстетических или религиозных манифестов с этими идеями и пр. [Hazard 1946].



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 31 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.