авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |

«Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software For evaluation only. Э.А. ПОЗДНЯКОВ ФИЛОСОФИЯ ПОЗНАНИЯ (исправленное и дополненное ...»

-- [ Страница 6 ] --

«Удалите знаки из арифметики и алгебры, и, пожалуйста, что же останется? Это чисто вербальные и совершенно бесполезные для практики человеческих обществ науки. В них нет ни спекулятивного знания, ни сопоставления идей»86. И там же: «Математика трактует о количестве, не обращая внимания на то, какие другие чувственные качества связаны с ним, так как последние являются совершенно безразличными для их доказательств»87.

Той же точки зрения в принципе придерживался и Шопенгауэр, и для ее подкрепления ссылался в своем главном труде на некоего В. Гамильтона, считавшим, что «математика имеет только опосредованное значение, – именно исключительно в применении к тем целям, которые могут быть достигнуты только через нее. Сама же по себе математика оставляет ум там, где его и находит, и ни в каком случае она не содействует общему образованию и развитию интеллекта;

скорее она в этом отношении прямо вредна. Этот вывод подтверждается не только основательным теоретическим исследованием форм математической умственной деятельности, но даже научным подбором примеров и авторитетных мнений. Единственная непосредственная польза математики заключается в том, что она может приучить рассеянный и легкомысленный ум сосредоточивать свое внимание. Точно так же думал о математике и Декарт, сам знаменитый математик… Собственный опыт убедил его в том, что математика мало полезна, в особенности, когда ею занимаются только ради нее самой;

он не видел ничего менее серьезного, чем занятие простыми цифрами и воображаемыми фигурами»88.

Рассматривать математику как чуть ли не высшее достижение человеческого ума кажется мне по-детски наивным, даже если оно присуще таким гигантам мысли, как Кант. Я скорее соглашусь с Гегелем, который не без сарказма писал, что «нефилософское», т.е. обыденное, знание «рассматривает математику как идеал, к достижению коего философия должна-де стремится, но до сих пор стремилась тщетно»89. Но в то же время нельзя не отметить то, что математика действительно является специфическим проявлением безграничных возможностей человеческого разума и его изощренной творческой потенции. Она как бы концентрированно и наиболее наглядно выражает присущую человеку способность творческого воображения.

Однако спустимся с абстрактных высот чистой математики с ее особым языком символов к обычному языку с его эмпирическими понятиями и знаниями, к обычной жизни и ее заботам, выражать которые он так хорошо приспособлен. Вот мы говорим, что язык есть средство познания и даже само знание, что он есть система слов-знаков и т.д. Но все это чисто формальные определения языка, ничего не говорящие о глубинной его сущности и природе. Всякую мысль мы выражаем в словах, говорим ли мы вслух или думаем про себя. Но что значит мысль, даже самая простая? Она ведь есть не какой-то бессвязный или механический набор слов, а представляет собой содержательную конструкцию из слов и понятий, выражающую некоторую идею и несущую определенную информацию.

А что, в свою очередь, означают понятие «конструкция» и глагол «конструировать»? Конструировать – значит, создавать, творить. Конструкция, соответственно, – это создание, творение мысленное или материальное. Любым Беркли Дж. Указ соч., с. 12.

Там же, с. 248.

Цит. по: Шопенгауэр А. Мир как воля и представление, с. 156.

Гегель Феноменология духа. Соч. т. IV. М., 1959, с. 20.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 106 материальным творениям человека всегда предшествует мысль – мысль как идея.

Вспомним еще раз в этой связи сравнение Маркса архитектора с пчелой. Работу пчелы мы не можем назвать творением в истинном значении этого слова. Эта работа есть простое выражение инстинкта без какой-либо даже самой малой доли творчества.

Человек, наоборот, выступает творцом даже в самом, казалось бы, ничтожном и малозначащем деле. Простейшая мысль, простейшая, элементарная идея есть уже акт творчества, и в его основе лежит присущая только человеку способность творческого воображения. Сам язык, а значит, все, что с ним связано, – априорность понятий и категорий, мышление, процесс познания, знание в целом и, конечно, память, – все это совершенно неотделимо от творческого воображения: язык и воображение обусловливают друг друга и могут действовать только совместно. Вот этого не увидели ни Кант, ни многие другие философы, и вот почему все их теории познания оказались по сути дела бессодержательными. Ну а теперь поговорим подробнее о том, какова Роль творческого воображения в познании На протяжении почти всех предшествующих страниц я только и говорю что о воображении, его сущности, природе и роли. Притом речь идет не просто о воображении, а воображении творческом. Тема эта поистине неисчерпаема, поскольку неразрывно связана со всеми сторонами жизни человека как такового. Хотя, думаю, вам в основном все ясно, но все-таки остановимся на этой теме еще немного.

Кант – мой главный философский оппонент, не увидел и не понял подлинной роли воображения в познании. Он отвел ему второстепенную, своего рода техническую роль с задачей – готовить материал для работы рассудка, который уже каким-то непонятным образом вырабатывает свои хитроумные суждения. На этот счет у Канта нет даже самого малого намека или предположения. Рассудок у него просто обрабатывает материал чувственных представлений. Каким образом обрабатывает, почему именно он обрабатывает – об этом «ни слова, ни вздоха».

Логика Канта в целом такова: пространство и время как чистые априорные созерцания уже как бы содержат в себе восприятие многообразия мира. Однако ввиду того, что мышление человека имеет, по Канту, спонтанный, т.е. случайный, неорганизованный, беспорядочный характер, необходимо, чтобы это многообразие восприятия было каким-то образом организовано для получения из него знания. Такой процесс организации Кант называет синтезом.

«Под синтезом в самом широком смысле,– пишет он, – я разумею присоединение различных представлений друг к другу и понимание их многообразия в едином акте познания... Синтез многообразного (будь оно дано эмпирически или a priori) порождает прежде всего знание, которое первоначально может быть еще грубым и неясным и потому нуждается в анализе;

тем не менее именно синтез есть то, что, собственно, составляет из элементов знание и объединяет их в определенное содержание. Поэтому синтез есть первое, на что мы должны обратить внимание, если хотим судить о происхождении наших знаний. Синтез вообще… есть исключительное действие способности воображения, слепой, хотя и необходимой функции души;

без этой функции мы не имели бы никакого знания, хотя мы и редко осознаем ее. Однако задача свести этот синтез к понятиям есть функция рассудка, лишь благодаря которой он доставляет нам знание в собственном смысле этого слова»90 (курсив мой – Э.П.).

Обращу прежде всего внимание на то, что за ширмой вычурных словосочетаний скрывается на удивление примитивное механистическое представление философа о сущности процесса познания как соединения (синтеза) якобы разрозненных, отрывочных представлений в какую-то более или менее связную картину. По Канту, мышление как некая функция разума по своему характеру спонтанно, а потому не Кант И. Указ. соч., т. 3, с. 173.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 107 способно охватить в целом все многообразие воспринимаемого мира. Для этого «охвата», считает он, имеется уже специальная «функция души» – воображение. На чувственном уровне оно «слепо» производит синтез впечатлений и в обобщенном виде переправляет их рассудку, который непонятным образом сводит полученный синтез к понятиям. Вот благодаря такому процессу мы якобы в итоге приобретаем знание.

Если вы внимательно ознакомились с тем, что я говорил выше относительно природы знания, то без труда поймете, что вся схема Канта не просто надуманна, а буквально высосана из пальца – настолько она далека от реальности. В самом деле, из этой схемы получается, что мышление мыслит без понятий;

воображение тоже работает без понятий, а потому порождает некое «грубое и неясное» знание, хотя мы уже усвоили, что каким бы грубым ни было знание, оно всегда основано на каких-то понятиях и идеях, и без них его просто нет. Рассуждения Канта служат примером странного для философа такого ранга непонимания природы знания и принижения функции воображения не только в процессе познания, но и в работе мышления в целом.

Эта функция рассматривается им как побочная и даже в некотором роде вредная, мешающая якобы разуму выводить свои безошибочные суждения, и в этом смысле она отождествляется с пустыми фантазиями и мечтаниями. А ведь тот же Кант, говоря о сферах применения разума, одной из главных называет «конструирование понятий»91.

Конструирование же, как мы выяснили, есть сотворение чего-то нового на основе уже имеющегося материала. Ведь даже для того чтобы ребенку построить дом из песка, нужна уйма воображения, не меньшая, чем архитектору. Что же тогда говорить о конструировании понятий? Впрочем, их по большей части и не надо конструировать, поскольку они содержатся в самом языке. Если же требуется ввести новое понятие, то и это делается опять-таки на основе существующего языка.

Каким образом Кант оценивает роль воображения, видно из следующего отрывка из его сочинения.

«Воображению, – пишет он снисходительно, – пожалуй, можно простить, если оно иногда замечтается, т.е. неосмотрительно выйдет за пределы опыта;

ведь таким свободным взлетом оно по крайней мере оживляется и укрепляется, и всегда легче бывает сдержать его смелость, чем превозмочь его вялость. Но когда рассудок, вместо того чтобы мыслить, мечтает, – этого нельзя простить уже потому, что от него одного зависят все средства для ограничения, где нужно, мечтательности воображения»92.

Мне очень нравятся слова: «Когда рассудок, вместо того чтобы мыслить, мечтает…».

Тут сам собой напрашивается вывод, что мечтание не имеет к мышлению никакого отношения, оно вроде какого-то паразита, живущего в рассудке и время от времени отвлекающего его от плодотворной созидательной работы. А разве, спросим, можно мечтать, не мысля? Мне, лично, такое не известно.

Значительно ближе к верному пониманию роли и места воображения суждения Фейербаха. В его «Сущности христианства» находим такие рассуждения:

«Творение есть изреченное слово божие, слово творческое, слово внутреннее, тождественное с мыслью. Изречение есть акт воли, следовательно, творение есть продукт воли. Человек… в творении утверждает божественность воли и при этом не воли разума, а воли воображения, воли абсолютно субъективной и неограниченной. Творение из ничего есть вершина начала субъективности… Творение из ничего есть высшее выражение всемогущества. Но всемогущество есть не что иное, как субъективность, отрешенная от всех объективных определений и ограничений и прославляющая свою свободу как наивысшую власть и сущность.

Мощь есть способность полагать субъективно все действительное как недействительное, все представляемое как возможное;

она есть сила воображения или сила воли, тождественная с силой воображения сила произвола… Творение из ничего, как акт всемогущей воли, относится поэтому к категории чудес, или, вернее, оно есть первое чудо не только по времени, но и по См. там же, с. 607.

Кант И. Пролегомены… // Указ. соч., т. 4, ч. 1, § 35.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 108 значению – принцип, из которого сами собой вытекают все дальнейшие чудеса... Но чудо... есть только дело и предмет воображения, следовательно, также творение из ничего…»93.

По-моему, замечательные рассуждения, бьющие прямо в точку. Ценность их и в том, что они связывают свободу и произвол в целом именно с силой воображения, о чем говорилось подробно в первом разделе. Творение, в самом деле, есть чудо, и это чудо повседневно совершает человек тем, что создает мир вещей как мысленных, так и материальных, или, другими словами, создает нечто из ничего. Вот это и есть в полном смысле слова акт познания.

Фейербах прав, утверждая, что «созидание есть истинно и глубоко человеческое понятие. Природа родит, производит, человек созидает»94. Но ведь, созидая, человек тем самым тоже родит и производит. Здесь он уподобляется природе и богу.

Позволю себе привести еще один отрывок из сочинения Фейербаха.

«…Человек создает вещи, существующие вне его, – пишет он, – им предшествует в человеке мысль о них, набросок, понятие, и в основе их лежит намерение, цель… Вообще человек есть существо, действующее согласно известным целям;

он ничего не делает без цели.

Но цель есть, вообще говоря, не что иное, как волевое представление – представление, которое не должно остаться представлением или мыслью и которое я поэтому реализую, то есть осуществляю, при посредстве инструментов своего тела. Короче говоря, человек создает если не из своего духа, то, во всяком случае, при помощи своего духа, если не из своих мыслей, то, во всяком случае, при помощи своих мыслей и согласно им, вещи, которые именно поэтому даже внешним образом имеют на себе печать намеренности, планомерности и целесообразности»95.

Последний пассаж важен для нас тем, что он прямо относится к пониманию сути опыта и познания в целом. Здесь человек представлен как активный деятель, созидатель, творец в отличие от кантовского пассивного созерцателя, который лишь реагирует на воздействующие на него извне незнакомые предметы. Жаль только, что Фейербах не развил до конца эти верные мысли, и они носят по преимуществу эмоциональный, а не строго концептуальный характер. К слову, философии Фейербаха вообще свойственна повышенная эмоциональность, и это резко отличает ее от сухих и темных сочинений Канта или Гегеля.

Хочу обратить особое внимание на концовку цитаты, где Фейербах указывает на ту главную особенность человека, что тот силой духа или, точнее, силой воображения создает вещи, т.е. выступает как их творец, подобно богу, которого он сам же и создал силой того же воображения, создал по своему образу и подобию. Этого мнения, кстати, придерживались некоторые философы античности. Древнегреческий поэт Ксенофан, к примеру, так изъяснялся в своих стихах: «Если бы птицы создали себе бога, он имел бы крылья;

бог лошадей был бы четвероногим».

Сотворение человеком бога имеет прямое отношение к проблеме познания.

Человек создает вещный мир, наделяя окружающие его предметы свойствами и именами. Но физический мир, который он воспринимает своими чувствами и переживает своим умом и воображением настолько превосходит его человеческие силы и возможности, настолько он полон для него загадок и тайн (хотя сами эти загадки и тайны тоже плод его воображения), настолько он представляется ему несоизмеримым с создаваемым им миром вещей, что он не может отделаться от мысли, что существует высшее существо – творец Вселенной в целом. Силой того же воображения он наделяет это высшее существо своими собственными качествами и способностями, но, соответственно, в бесконечно больших размерах и свободными от человеческих слабостей, пороков и ограничений.

Этот факт лишний раз свидетельствует о безграничности человеческого воображения, а тем самым и безграничности его познания. Одну из главных задач Фейербах Л. Избр. филос. произв. в 2 т., т. II, с. 133.

Там же, с. 256-257.

Фейербах Л. Лекции о сущности христианства. // Там же, с. 629-630.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 109 своей «Критики чистого разума» Кант видел как раз в том, чтобы поставить пределы деятельности разума, так сказать, обуздать его. Задача, прямо скажем, более чем странная, если не сказать нелепая для философа, тем более философа, который, судя по всему, не сомневался в безграничных возможностях собственного разума. Думается, она обязана своим появлением, с одной стороны, недооценке Кантом роли и места творческого воображения не только в процессе познания, но и в обычной деятельности человеческого разума, и с другой, – непониманию роли языка в познании. Ведь именно благодаря языку происходит познание, и тот же язык ставит ему границы.

Помнится, я уже упоминал о странной метаморфозе, происшедшей с Кантом в период между первым и вторым изданиями его «Критики чистого разума». Если в первом издании он отдал должное работе воображения в процессе познания и достаточно четко определил его место и роль в нем, то во втором – по каким-то непостижимым причинам все это исчезло.

В первом издании философ исходил из предпосылки, что возможность всякой связи многообразного в эмпирическом восприятии происходит благодаря так называемому чистому синтезу воображения, который он называл репродуктивным и который опирался на условия опыта. Репродуктивный синтез – это фактически то, что можно назвать другими словами, синтезом отображения, синтезом, основанном на чувственном восприятии и дающем целостную картину воспринимаемого. Такой синтез присущ всем живым существам в границах их родовых особенностей. Но a priori происходит, по Канту, уже продуктивный синтез воображения. Вот он-то и составляет основание возможности всякого знания96.

То, что Кант называет продуктивным синтезом воображения, есть не что иное как творческое воображение, и оно действительно лежит в основе не только всякого знания, но и мышления в целом, а следовательно, и языка. Хотя до этого вывода сам Кант не дошел, но тем не менее обозначил для него важные предпосылки, которыми сам, увы, не воспользовался.

Своим деление воображения на продуктивное, или творящее, и репродуктивное – отображающее, Кант, сам того не осознавая, фактически провел разграничительную линию между человеком и остальными животными. В самом деле, можно сказать, что последние обладают репродуктивным воображением, но лишены воображения продуктивного, или созидательного, которым владеет только человек.

Во втором издании мы, однако, уже не встречаем этого деления и самого термина «продуктивное воображение». Оно целиком растворилось в понятиях «рассудок» и «разум», отчего последние потеряли живую жизненную силу и подлинный свой двигатель и превратились в какие-то части механизма под названием «человек». А ведь если бы Кант развил идею продуктивного воображения до логического конца, ему не понадобилось бы наклеивать на свою философию давно вышедший из употребления термин «трансцендентальный» и вносить тем самым излишнюю сложность в понимание своей концепции.

Сам термин «трансцендентальный», как я уже где-то отмечал, фактически означает не что иное как «порожденный воображением». Однако в трактовке Канта он приобрел иное, искаженное значение, что внесло сложность и путаницу не только в его собственную философию, но и надолго вовлекло в пустые и бесплодные споры следующие поколения философов. В основном именно по этой причине Кант был выбран мной главной мишенью критики. Чтобы создать адекватную теорию познания, необходимо было решительно отмежеваться от его взглядов. В то же время то, что предлагается на страницах данной книги, я не стал бы называть теорией познания. Оно См. Кант И. Указ. соч., т. 3, с. 712.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 110 скорее ближе к философии познания, притом философии не в ее казенном академическом смысле, а в смысле свободного рассуждения на выбранную тему, рассуждения, ни к чему не обязывающего и не претендующего на то, чтобы войти в официальные университетские курсы. Именно такой была философия на заре своей жизни. Если данное сочинение на что-нибудь и претендует, то лишь на поиск того, что кажется автору более правдоподобным и стоящим ближе к действительному положению вещей.

Познание как активный творческий процесс Этот подраздел подытоживает и обобщает все, что было сказано о сути процесса познания выше, поэтому вам придется смириться с некоторыми повторами. Начну с главной своей предпосылки, из которой логически следует все остальное: процесс познания идет в направлении от человек, как активного, творческого, наделенного мышлением, воображением и волей существа, к предметам. В ходе и в результате этой активной творческой деятельности и на основе языка как системы знаний человек создает собственный мир вещей, который и есть для него единственно подлинный и реальный мир.

Как мы помним, материализм рассматривает познаваемый человеком мир как объективную реальность, существующую вне и независимо от сознания. Эта материалистическая «истина» есть не более чем вера, и к ней нужно именно так и относиться. Вера же, как мы знаем, может носить самый диковинный характер.

Надеюсь, мне удалось показать, что основания, на которых держится, материализм как философское направление весьма шатки и не выдерживают серьезной критики.

Условно независимым от познающего субъекта можно с натяжкой назвать чувственно воспринимаемый физический мир, т.е. тот мир, сталкиваясь с которым, мы, образно говоря, разбиваем себе носы, царапаем руки и ноги и вообще испытываем всякого рода чувственные ощущения как приятные, так и неприятные. Я говорю «условно независимым», потому что даже этот мир мы знаем опять-таки только на основании наших чувств и мысленных представлений.

Как мы помним, согласно материализму, как и учению Канта, исходные знания о мире мы получаем посредством чувственных ощущений и представлений. Такого нельзя сказать даже о пчеле, да что там о пчеле – о комаре, об инфузории. Если и не знания, поскольку знания имеют место лишь там, где есть его основа – язык, то, по крайней мере, исходные представления о мире заложены у этих достопочтенных насекомых и существ в инстинкте, а потому им не требуется проходить никакого, даже начального курса обучения. То же имеет место и у человека, только в более ослабленной форме. Если, скажем, его оставить с рождения среди животных, то он, если останется в живых, усвоит навыки среды обитания, потому что природа все же не обделила его основным инстинктом – инстинктом самосохранения, а вместе с ними и соответствующими исходными данными. Помимо того присущая природе человека способность подражания, которой лишены остальные животные, служит быстрому его приспособлению к различным внешним условиям и среде обитания. Я где-то выше упоминал об этой удивительной способности. Она действительно такова и, на мой взгляд, лишний раз свидетельствует о внеземном происхождении человека. В ее основе лежит, думается, все та же способность к творчеству, которая потенциально заложена в человеке и которая по-разному проявляет себя в зависимости от обстоятельств. Что же касается знания об окружающем мире, то его предпосылки именно как знания, а не чувственных представлений, содержатся в языке, только в языке и нигде, кроме языка.

Никаких знаний в восприятии глаз, носа, кожи, органов слуха и вкуса нет, а есть только Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 111 соответствующие чувственные ощущения, приобретающие в мозгу вид каких-то образов. Поэтому повторю еще раз, что знаменитый принцип Локка: nihil est intellectu, quod non ante fuerit in sensu, что на простом русском языке означает: «нет ничего в сознании, чего раньше не было бы в чувственных ощущениях», совершенно ошибочен.

Принцип этот свидетельствует о полном непонимании природы человеческого познания, о которой я толкую уж на многих страницах.

Вот, скажем, В.И. Ленин объяснял движение процесса познания так: «от живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике – таков диалектический путь познания истины, познания объективной реальности»97. Вы уже должны понимать, что никакое, даже самое живое созерцание неспособно само по себе перейти к абстрактном мышлению. Если бы дело обстояло так, то многие животные переплюнули бы человека по части абстрактного мышления. Абстрактное мышление – это и есть язык в полном своем объеме и великолепии, потому что любое слово, любое понятие уже есть абстракция. И не надо понимать под абстрактным мышлением одни только темные рассуждения философов. Всякое мышление, поскольку его единственным основанием является язык, есть процесс манипулирования абстрактными символами и знаками, из которых, собственно, и состоит язык. Самая простая фраза, типа «это – красная роза» есть абстракция. Но, как я уже не раз говорил, построить эту, да и любую другую, фразу на одном лишь живом чувственном созерцании попросту невозможно. Само созерцание становится живым, или осмысленным, только при наличии мыслящего, а значит, творческого разума.

Следовательно, процесс познания начинается не с живого созерцания, а с живого мышления, мышления творческого, созидательного. В этом случае и само созерцание становится осмысленным, т.е. целенаправленным и приносящим в копилку знания новые прибавления. Поэтому положение Ленина переделаем так: процесс познания идет от мыслящего разума к живому осмысленному созерцанию, от них к целенаправленной практике и к определению истины. На мой взгляд, в таком виде оно ближе к этой самой «истине». Что такое сама истина, попытаюсь объяснить ниже.

Поскольку я затронул вопрос о сути познания, как она понимается разными школами и авторами, то обращусь все-таки еще раз к определению познания, которое дает «Краткая философская энциклопедия» ввиду его определенной курьезности.

Познание, пишется в ней, есть «усвоение чувственного содержания переживаемого, или испытываемого, положения вещей, состояний, процессов с целью нахождения истины».

Замечательная абракадабра! Данное определение, скорее, напоминает процесс поглощения и усвоения организмом пищи с конечным результатом в виде шлаков, из которых, надо полагать, и формируется «истина».

Заканчивается определение странной смесью кантианства с материализмом.

«Объект, – резюмируется в нем, – независим от субъекта… Наряду с бытием объекта в качестве предмета он обладает и бытием-в-себе… Бытие-в-себе объекта означает, что наряду с познаваемым в объекте остается еще не познанный остаток». «Непознанный остаток» объекта – это, образно говоря, «огрызок» кантовской вещи в себе, а утверждение, что объект независим от субъекта – это уже чистый материализм. Вот такая эклектическая манная кашка для беззубых младенцев, намеревающихся познать азы философии.

Но вернемся к нашему предмету. Как я уже упоминал, Кант в своей «Критике чистого разума» выдвинул две проблемы, или вопроса, которые он намеревался решить: «как возможна чистая математика?» и «как возможно чистое естествознание?».

Ленин В.И. Указ. соч., т. 29, с. 152-153.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 112 Удивительно здесь, собственно, то, что вне поля его внимания осталась добрая дюжина подобных же вопросов: как возможны «чистая» поэзия, живопись, музыка, техническое творчество и изобретательство и т.п. Чем в этом смысле «2 х 2 = 4» отличается, скажем, от бумеранга, лука со стрелами, колесницы, фуги Баха, живописи абстракционистов и т.д.? Ничто из перечисленного и многое из неперечисленного нельзя обнаружить ни в каком эмпирическом опыте – все они плоды разума. Я уже не говорю о том, что Канту не пришел в голову вопрос, прямо относящийся к нему и его творчеству, а именно, как возможны все его философские сочинения, как возможна его небулярная теория, не имеющая никакого отношения к эмпирическому опыту и являющаяся чистым плодом его богатого воображения.

Да что там небулярная теория или «Критика чистого разума»! Самый простой взгляд из окна, любование открывающимся в нем пейзажем, разнообразной красотой, как и наоборот, отвращение ко всякому уродству, дисгармонии и т.д.– все это опять же плоды творческого воображения, или творения созидающего разума. Пространство, время, движение, сила, энергия, взаимодействие, отношение, причина и т.д. и т.п. – ничего этого нет самого по себе вне зависимости от творящего человеческого разума.

Все перечисленное суть оценки (или идеи) наблюдателя, обладающего языком и творческим воображением. Не существует ничего, на что человек смотрел бы просто так, как пассивный созерцатель. Что бы он ни воспринимал своими чувствами, он тут же оценивает это, всему дает имя, определяет свойства, или, другими словами, творит.

У Фейербаха в его «Сущности христианства» есть фраза: «Мыслить мир – значит творить мир». Именно так: мыслить – значит творить. Речь в данном случае идет, конечно, о сотворении вещного мира, или мира вещей, как путем наделения наблюдаемых предметов свойствами, так и путем прямого сотворения вещей – предметов быта, орудий, приборов, машин, духовной продукции и т.д.

Не помню уже, обращал ли я внимание на тот удивительный факт, что ни Канту, ни какому другому философу не пришло в голову выразить свое отношение к тем вещам, которые человек создает сам и которых не только нет в созерцаемой им природе, но нет даже близких им аналогов. К какой отнести их категории – к объектам, предметам или просто вещам? Они и те, и другие, и третьи сразу, и это лишний раз доказывает, что не существует независимого от человеческого сознания мира ни в каком виде. Все бесчисленное число всевозможных, искусственно созданных человеком вещей, суть чистые плоды человеческого творческого воображения, плоды его разума и умения. Созданы же они на основе знания им многих вещей, свойства которых он сам же и определил в процессе активного познания. Вот почему совершенно невозможно понять, как этот момент выпал из поля внимания философов.

Ведь сколько ни созерцай, сколько ни предавайся опыту в кантовском понимании, в чувственно созерцаемом мире нет ничего близкого тому, что создает человек. Вы, конечно, помните библейский эпизод, когда Адам и Ева после вкушения от древа познания устыдились своей наготы и сделали себе опоясания для ее прикрытия. Вот вам первый зафиксированный историей человека акт сотворения материальной вещи, которой нет в природе. Собственно, весь быт человека, начиная от одежды, мебели, всякой утвари, бумаги, чернил и ручки, на которых и которыми создаются бессмертные философские произведения, профессорские кафедры и бог знает что еще – всё это суть творения разума человека. Он живет в мире, целиком созданном им самим.

Окружающий человека физический мир природы служит ему лишь средством в его творческой деятельности. В этом смысле он как художник, для которого кисти, краски, холсты, картоны, подрамники и прочие принадлежности суть лишь средства для создания собственного мира. Он не может обойтись без них, но не они составляют цель и содержание его жизни и творчества. Они же – в непрерывном процессе его Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 113 созидательной деятельности* как свободного, наделенного волей и желаниями существа.

По сути дела, для человека как творца важна не цель творчества, хотя он всегда ее ставит пред собой, а сам творческий процесс. Цель и стремление к ее достижению – главные показатели наличия у него свободы воли. Однако, достигнув намеченной цели и испытав на миг мимолетное чувство удовлетворения, которое человек называет счастьем, он уже теряет к ней интерес и ищет чего-то нового, к чему он мог бы приложить свою неизбывную творческую энергию. В этом смысле был прав известный германский социал-демократ Бернштейн, приобретший в марксистских кругах дурную кличку «ревизионист» за то, что выдвинул формулу: «Цель – ничто, движение – всё».

Процесс становления, созидания, творения – вот что важно для человека. Достигнутая же цель есть тормоз этому непрерывному процессу.

Да, человек есть единственный творец мира вещей, тем не менее и как ни странно он, начиная с младенческих лет своей истории, непрерывно и мучительно ищет творца этого мира вне самого себя. Се человек! Простые и лежащие перед самым его носом решения никогда не устраивали его. А может быть, ему мешает здесь свойственная ему скромность? Вы так не думаете?

Итак, не предметный мир раскрывается перед нами посредством воздействия на наши органы чувств, а мы раскрываем его по мере активной его утилизации в ходе индивидуального опыта и общественной практики. В то же время, наделяя предметы свойствами, связывая их пространственными, временными, причинно-следственными и иными отношениями, мы одновременно объективируем их в нашем сознании, т.е.

полагаем, что они принадлежат самим вещам как их объективные и не зависимые от нас свойства. То же самое происходит и с так называемыми законами природы, которые суть продукты нашего сознания, мышления, творческого воображения. Это естественно: объективируя вещи, мы одновременно объективируем и связываемые их отношения, которые мы тем самым считаем законами природы.

Человек и созданный им мир вещей неразделимы ни во времени, ни в пространстве. Человек не мог существовать раньше созданных им вещей, как и вещи – до человека и без него. Созданный им мир вещей полностью соответствует его природе: как его совершенства, так и несовершенства, как дурные, так и хорошие его стороны – все это суть выражения той же его двойственной природы и особенностей его творящего разума. Прав был Спиноза, отмечая, что «порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей… Так что, будем ли мы представлять природу под атрибутом протяжения, или под атрибутом мышления, или под каким-либо иным атрибутом, мы во всех случаях найдем один и тот же порядок, иными словами, одну и ту же связь причин…»98. Хотя Спиноза просто констатирует данный факт, не объясняя его, он верно подметил, что суть не меняется, назовем ли мы вещи идеями или объектами (вспомним в этой связи Беркли). Не меняется же она, добавлю от себя, по той причине, что в том и другом случае эти вещи – плоды человеческого творящего разума. Как посредством мысленного, так и фактического, материального создания вещей человек вводит их в реальное бытие, делает не просто существующими, но необходимо существующими.

Вот, пожалуй, и все, что я хотел сказать относительно процесса познания и его сущности. Повторю, главный вывод из сказанного состоит в том, что познание есть * Ошибочно понимать созидательную деятельность только в позитивном смысле. Такое понимание является морализирующим и обывательским. Созидательная деятельность имеет и обратную сторону, и обе ее стороны столь же неразрывны, как добро и зло. В этом смысле деятельность Герострата тоже была созидательной – созидательной в смысле творческой, осмысленной, целенаправленной.

Спиноза Б. Этика. // Избр. произв. в 2 тт., т. 1, с. 407-408.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 114 активный творческий процесс, в ходе которого человек творит свой собственный мир вещей. Не бог, не еще какое-нибудь сверхъестественное существо, а именно человек.

Уберите его, и все превратится в пустоту: «ни тебе аванса, ни пивной – пустота…», как говорил наш великий поэт. В основе же познания лежит язык как априорная система знаний и способность творческого воображения человека, как основа созидательной познавательной активности.

Да, признаю, что путь к этому простому, в общем-то, выводу был излишне длинен, не гладок, со многими повторами, избытком цитат и выдержек из сочинений именитых философов, отклонениями в сторону и т.п. Во всем этом отчасти проявляется характер автора, который, как известно, изменить нельзя. Я хорошо сознаю свойственные мне недостатки, но изменить или исправить их не в моих силах, да и не в моих желаниях. Если бы даже я собрал всю свою волю и сделал это, все стало бы много хуже. Поэтому пусть все останется так, как есть. Для кого тема данного сочинения не интересна, тому все равно, как она раскрыта и изложена. Для кого же она представляет интерес, думаю, мой стиль и моя манера излагать материал только помогут лучше ее понять и прочувствовать.

Под конец в качестве некоторого назидания приведу один отрывок из священных буддийских книг, рассказывающий о разговоре между умирающим Буддой и Брахмой*. Будда обращается к Брахме со многими вопросами и, в частности, с вопросом о том, не он ли, Брахма, создал мир и все вещи со всеми их свойствами, не он ли производит различные перевороты, разрушающие или восстанавливающие мир?

Брахма отвечает на все эти вопросы отрицательно и говорит, что ничего подобного не совершал. В конце беседы, уже сам Брахма начинает спрашивать Будду о том, как произошел мир и кто создал его. Разговор завершается тем, что оба признают, что все в мире обязано деяниям наделенных нравственным сознанием существ, т.е. людей, и что все в мире только иллюзия. Брахма, наставленный учением Будды, сам становится его последователем.

Ну, а на «десерт» поговорим о том, Что есть истина?

Ставя этот вопрос, на память невольно приходит известная картина русского художника Николая Ге, что висит в Третьяковке под таким же названием. Картина наглядно демонстрирует нам, что истина, по меньшей мере, носит относительный характер. Относительная природа истины заявляет о себе тем, что изображенные на картине Христос и Понтий Пилат явно придерживаются противоположного взгляда на нее. Более того, понимание истины каждым из них носит, надо думать, абсолютный характер. Для Христа абсолютна истина его учения, для Пилата – истина политики, морали и религии Римской империи, интересы которой он представлял в Иудее. Но это взгляд на истину со стороны искусства. Проблема же истины в философии сводится к ее определению, т.е. к раскрытию сущности данного понятия, и к выяснению вопроса, существует ли абсолютная истина или же она всегда относительна;

объективна истина или же субъективна. Вот и попробуем со всем этим разобраться.

По установившейся уже традиции начнем с того, что предлагают нам соответствующие философско-справочные издания. Здесь, как вы можете догадаться, нас не ждут какие-либо открытия или неожиданности, и определение истины дается в * Согласно древнеиндийским религиозным представлениям, Брахма – безличное абсолютное духовное начало, существующее вне времени и пространства. Именно из него возникает мир со всем, что в нем находится, и в нем же он растворяется при разрушении.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 115 принципе в том же виде, в котором оно существует со времен Аристотеля – этого скучного древнегреческого систематика, педанта в духе классного наставника.

В самом деле, истина, говорит нам «Краткая философская энциклопедия», есть правильное адекватное отражение предметов и явлений действительности познающим субъектом.

Отражение, притом правильное, да еще вдобавок и адекватное – все эти прилагательные понадобились, видно, для того, чтобы у читателей энциклопедии не возникало никаких сомнений как в верности определения, так и в природе самой истины. В общем, неплохо сказано для тех, кто даже минуты не хочет подумать о том, что выходит из его пера. Помните, как А.С. Пушкин писал об умственных терзаниях Онегина в деревне, который тоже хотел писать, но «ничего не вышло из пера его». Так примерно и здесь. Что же касается приведенного энциклопедического определения, то это примитивное изложение материалистической теории отражения, больше ничего. Не хочется даже тратить время на его разбор. Поэтому двинемся дальше.

Истина, сообщает нам уже «Философский энциклопедический словарь», есть адекватное отражение объекта познающим субъектом, воспроизведение его так, как он существует сам по себе, вне и независимо от человека и его сознания. Не будучи, видимо, уверенной в своем понимании объективной истины, энциклопедия ссылается на В.И. Ленина. Тот разъясняет, что объективная истина есть такое содержание представлений, «которое не зависит от субъекта, не зависит ни от человека, ни от человечества».

В первом и втором случаях истина преподносится как отражение, правда, второе определение пошло несколько дальше первого, но не в прояснении рассматриваемого понятия, а наоборот, в его затемнении и запутывании. Оно зависло где-то между кантианством и материализмом.

Попрошу вас: вдумайтесь хорошенько в слова определения, что истина есть отражение объекта познающим субъектом так, как сей объект существует сам по себе независимо от субъекта. Здесь авторы впадают в густую смолу противоречий, из которой нет никакой возможности выбраться. В самом деле, каким образом субъект может познавать независимо от самого себя хотя бы что-нибудь? Тем более что, как говорит сам словарь, истина есть отражение объекта субъектом. Значит, если нет субъекта, то не может быть и никакого отражения. Добавим к этому, что даже если встать на точку зрения диалектического материализма, отражение в любом случае есть только обусловленный спецификой чувственных и мысленных восприятий человека образ объекта, а не сам объект. Потому полагать, что может существовать полное сходство между одним и другим, значит, впадать в какую-то мистику и фантазии. Кант, признавая существование объектов как вещей в себе, был хотя бы последователен в том смысле, что считал их непознаваемыми. Философский материализм, отвергая учение Канта, но, в то же время признавая существование познаваемых вещей в себе, впадает в худшую форму идеализма, в идеализм мечтательный с примесью мистики.

Я уже не раз приводил слова того же Канта о том, что свойства предметов не могут перейти сами собой в нашу голову. Это при условии, что мы признаём, что вещи в себе обладают какими-то присущими им свойствами, которые нам не дано познать.

Согласно же данному выше словарному определению, некие объективные свойства предметов каким-то волшебным образом переходят в наше сознание. Мы же уяснили для себя, что свойства – это идеи, и как таковые они не могут содержаться в предметах, поскольку их место в голове и идут они от головы к предметам, а не наоборот.

Здесь, как я вижу, придется опять коснуться вопроса о сути познания, хотя он и был достаточно освещен выше. Надеюсь, вы отнесетесь к этому повтору с пониманием и не осудите меня. В самом деле, говоря об истине как определенном итоге познания, Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 116 нельзя вовсе не касаться сути самого познания. Так что еще немного терпения, которым, обещаю, я не стану злоупотреблять.

В большинстве встречающихся в философской литературе определений, истина выступает как нечто, что скрывается каким-то образом в познаваемых человеком предметах и объектах, и задача познания состоит в том, чтобы эту истину каким-либо образом извлечь из них. Вот характерное в этом смысле суждение Юма.

«…Если даже истина вообще доступна человеческому пониманию, она, несомненно, должна скрываться в очень большой и туманной глубине;

и надеяться на то, что мы достигнем ее без всяких стараний, тогда как величайшим гениям это не удавалось с помощью крайних усилий, было бы, признаться порядочным тщеславием и самонадеянностью»99.

Ох уж мне эти гении! Ссылаться на них как на непререкаемые авторитеты, значит, расписываться в собственной умственной импотенции. Да и что такое гений? Это – существо, у которого какая-то одна извилина в мозгу искривлена немного больше, чем у других, тогда как остальные извилины, наоборот, спрямлены в большей степени, чем требуется. Вот почему всякий гений всегда сверх меры односторонен и зациклен на чем-то одном. Впрочем, оставлю этот предмет, иначе он меня сильно уведет в сторону от нашей темы.

Обратим лучше взор на «туманные глубины», где, по Юму, скрывается истина.

Если бы Юм имел в виду под ними глубины человеческого разума, то был бы прав. Но он-то говорит о темных глубинах предметов внешнего мира, в которые человек якобы силится проникнуть, и вот здесь уже он совсем неправ, поскольку сами эти глубины определяются глубиной человеческого разума и больше ничем.

Что понимается под истиной с формальной точки зрения? Это, прежде всего, суждение о чем-либо – и не просто суждение, а суждение, относящееся исключительно к миру вещей, поскольку только относительно него возможны содержательные суждения. Обиталищем же всякого суждения, как вы давно уже поняли, является человеческий мозг, или иначе, мыслящий разум. Оно, т.е. суждение, есть одновременно и плод этого самого мыслящего разума. Потому-то скрываться истина может только в одном-единственном месте, т.е. в разуме и нигде больше. В этом смысле больше прав Лоренцо Валла, считая, что выражения «истинно» или «истина» есть в собственном смысле слова знание или понятие о какой-либо вещи». И затем он пишет:

«…Если в нас должно быть заблуждение, то почему не быть истине? Действительно, если мы утверждаем относительно чего-нибудь, что оно есть истинное или ложное, то это именно в душе говорящего, относительно которой в нем должна заключаться истина или ложность. …В нас, т.е.

в нашем разуме заключается истина и ложность…»100.

Именно так: истина и ложность заключены в нашем разуме, а не в предметах, или объектах, поскольку та и другая суть оценочные понятия.

В принципе то же самое утверждал и Кант. Истина и ошибка, вводящая в заблуждение, имеют место только в суждении, т.е. только в отношении предмета к нашему рассудку. Но если Валла просто констатировал этот факт, то Кант ставит вопрос о критерии, с помощью которого можно было бы отличать истинное суждение от ложного. Вот здесь Кант уже допускает ошибку в своих рассуждениях. Он считает, что в знании, полностью согласующемся с законами рассудка, не бывает никакого заблуждения. В то же время он указывает на то, что и в чувствах не может быть заблуждения, так как они вообще не содержат суждения. Поэтому, выходит, ни рассудок сам по себе, ни чувства сами по себе заблуждаться не могут. На этом основании Кант приходит к такому выводу: поскольку, считает он, «у нас нет иного источника знания, кроме этих двух, то отсюда следует, что заблуждение происходит только от незаметного влияния чувственности на рассудок, вследствие чего Юм Д. Трактат о человеческой природе. // Указ. соч., т. 1, с. 80.

Валла Лоренцо. Об истинном и ложном благе. М., «Наука», 1989, с. 305-306.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 117 субъективные основания суждения соединяются с объективными и отклоняют их от их назначения подобно тому, как движущееся тело само по себе всегда продолжало бы двигаться в одном и том же направлении по прямой линии», не будь какого-либо внешнего воздействия, отклоняющего его от этого направления101.

“Poor Reason!” – так по-гамлетовски можно было бы воскликнуть в этом драматическом месте. Не будь чувств, какие блестящие истины, надо думать, выдавал бы нам разум! «Слава богу, что есть чувства», – в свою очередь заметил бы я. Не будь их, человечество давно бы пришло к какому-нибудь ужасающему своему финалу.

Неправ Кант, совсем неправ. Выше, если вы помните, я с гораздо большим основанием доказал противоположное, а именно, что источником всех без исключений заблуждений является исключительно разум, потому что любое заблуждение, как и любая истина, всегда суть суждения, а значит, – продукты творческого воображения.

Последнее же по природе своей прихотливо, изменчиво, капризно, непостоянно.

Таковы же, соответственно, и его плоды.

Согласно номинальной дефиниции, которой, кстати, придерживаются многие философы, включая Канта, и которая берет свое начало в философии Аристотеля, истина есть соответствие знания с его предметом. Однако это определение не снимает вопроса о критерии истины, так как в нем самом он не содержится.

Хочу обратить внимание на бросающееся в глаза различие между номинальными определениями истины, которые дают цитируемые выше справочными изданиями, и определением Канта. Истина как адекватное отражение объекта и истина как соответствие знания с его предметом – два разных по своей сути определения. В более точном втором определении нет никакого отражения, а есть лишь соответствие, и это соответствие идет не от предмета к субъекту, а, наоборот, – от субъекта к предмету.

Если истина лежит в соответствии знания с предметом то, как должно быть понятно, знание можно назвать ложным, если такого соответствия нет, и истинным – при наличии соответствия. Так, скажем, если я, указывая на розу, говорю, что это василек, то мое суждение при всех прочих равных условиях, т.е. что я не спятил, не пьян, не дальтоник и не шучу, является ложным. Если бы соответствие шло в обратном направлении – от предмета к субъекту (теория отражения), то в принципе не могло бы быть никакой уверенности в верности такого соответствия, т.е. в том, что мы правильно отражаем объекты. И здесь был бы вполне уместен и правомерен вопрос, который ставит Спиноза: «Откуда кто-либо может наверное знать, что он имеет идеи, согласные с их объектами?»102. В теории отражения, как я уже не раз отмечал, и лежат корни скептицизма, поскольку никто не может быть уверенным в том, что получаемое отражение соответствует отражаемому предмету.

Совсем иное дело в случае обратной связи, т.е. когда познание имеет направление от человека к предмету и рассматривается как активная творческая деятельность человека, который сам является творцом вещей. Та же роза не потому роза, что мои чувства и разум верно ее отразили, она роза потому, что я как мыслящий наблюдатель отличил ее от других растений тем, что наделил ее соответствующими свойствами и дал ей имя. Потому-то всякий, кто знает эти свойства, знает, к какому предмету они относятся. Согласно этим свойствам он верно определяет вещь, а значит, владеет истинным знанием.


Но возникает вопрос: существует ли какой-то всеобщий критерий истины? Тот же Кант отвечает на этот вопрос отрицательно. «…Всеобщим критерием истины, – считает он, – был бы лишь такой критерий, который был бы правилен в отношении всех знаний, безразлично, каковы их предметы. Но так как, пользуясь таким критерием, Кант И. Указ. соч., т. 3, с. 337.

Спиноза Б. Этика // Указ. соч., теорема 43, схолия.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 118 мы отвлекаемся от всякого содержания знания… между тем как истина касается именно этого содержания, то отсюда ясно, что совершенно невозможно и нелепо спрашивать о признаке истинности этого содержания знаний и что достаточный и в то же время всеобщий признак истины не может быть дан. (Отсюда)… требовать всеобщего признака истинности знания в отношении материи нельзя, так как это требование заключает в себе противоречие».

«Что же касается познания в отношении одной лишь формы… то ясно, – продолжает Кант, – что логика…должна дать критерий истины именно в (своих формальных. – Э.П.) правилах.

Однако… знание, вполне сообразное с логической формой… тем не менее может противоречить предмету. Итак, один лишь логический критерий истины… есть, правда, негативное условие всякой истины, но дальше этого логика не может идти, и никаким критерием она не в состоянии обнаружить заблуждение, касающееся не формы, а содержания»103.

Нельзя не согласиться с Кантом относительно того, что всеобщего критерия истины не существует, поскольку всякая сфера знания имеет свой собственный критерий, соответствующий содержанию ее предмета. Ни одна из существующих номинальных дефиниций истины не может служить в качестве таковой, поскольку они настолько общи, что не имеют ни практического, ни познавательного значения. Логическое понимание истины относится исключительно к форме суждения. То или иное суждение может быть совершенно бессмысленным с содержательной точки зрения и в то же время отвечать всем правилам логики. Я могу, к примеру, сказать: «Селедка с небрежно наброшенной на плечи оранжевой накидкой, пристроившись на полке с философскими сочинениями, беспрестанно выкрикивала здравицу в честь трансцендентального идеализма». С точки зрения формальной логики данное утверждение вполне соответствует правилам. О содержании судите сами.

Надо заметить, что понятие «содержание» – вещь очень тонкая, как и сама истина. Истина, по Канту, заключена в содержании. Согласимся с этим. Но кто может судить и вправе судить, что данное содержание соответствует истине? Многое здесь зависит от различных обстоятельств как внутреннего, так и внешнего характера. Нам хорошо известно, что за одно и то же содержательное суждение в одно время сжигали на костре или сажали в «психушку», в другое – присваивали всякие нобелевские премии. Вот вам, пожалуйста, еще один критерий истины: исторические обстоятельства, в которых она высказывается.

Другой, не менее важный критерий истины – лицо, которое ее высказывает.

Одно дело, когда ее выразитель – какой-нибудь уважаемый и занимающий видное положение в обществе и науке человек, совсем другое – человек, никому неизвестный, как говорится, без роду и племени, без чинов и званий, из какого-нибудь захолустья.

Помните замечательную фразу из Евангелия в адрес Христа: «Что доброго может выйти из Назарета?». Чтобы люди поняли, что из Назарета тоже может выйти что-то доброе, выходцу из него пришлось испытать осмеяние, поругание и, наконец, распятие.

Помню, была книга под названием «Герои и мученики науки», в которой наглядно описывается, каким образом и какими затратами человеческого материала устанавливалась среди людей истина. Нужно какое-то необычайное счастливое стечение обстоятельств, чтобы истину узнавали, принимали и радовались ей прямо при рождении. В истории человечества такие случаи крайне редки.

Самый же главный критерий истины, который вбирает в себя все остальные и служит как бы ее окончательным оформлением как таковой, является общепризнанность того или иного суждения, положения, идеи, теории, открытия, закрытия и т.п. Этот критерий так или иначе упоминался Кантом, Гегелем и другими видными философами. Гегель, к примеру, считал, что «то, что общезначимо, то и имеет Кант И. Указ. соч., т. 3, с. 159, 160.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 119 всеобщую силу;

то, что должно быть, то и на деле есть;

а то, что только должно быть, но не есть, не обладает истиной»104. Другими словами, помимо общезначимости истина, по Гегелю, должна быть еще и конкретной.

Что это именно так, свидетельствует, собственно, вся история развития человеческой мысли. Истинной, т.е. общепризнанной, была геоцентрическая система Птолемея, пока не без труда и сопротивления со стороны разных сил, она не была заменена гелиоцентрической системой Коперника. Дарвиновская теория происхождения человека от обезьяны считалась (и, кажется, многими считается по сию пору) истинной для очень многих людей на протяжении полутора столетий, хотя она есть плод чистой фантазии естествоиспытателя из туманного Альбиона с присущим его жителям чувством юмора. Примеров, подтверждающих верность данного критерия, можно найти массу. Под общепризнанностью не нужно, конечно, понимать общепризнанность в планетарном масштабе: она может ограничиваться отдельной страной, обществом, родом или всякой иной общностью людей. Вот почему в этом смысле истина имеет, так сказать, родовой характер. Марксистское учение, скажем, считалось непререкаемой истиной в годы советской власти;

для мусульманских общин такой непререкаемой истиной являются положения Корана и т.д. Когда то или иное суждение получает общее признание, а тем самым и значение истины, то в силу одного лишь этого факта, оно становится объективным, поскольку все остальные взгляды, претендующие на истину, отвергаются как ему противоречащие. Посмотрим в этой связи, что понимали под объективной истиной различные мыслители.

В.И. Ленин озаглавил один из параграфов своего философского сочинения так:

«Существует ли объективная истина?». Дискутируя все с тем же Богдановым относительно объективной истины, Ленин полагает, что здесь нужно различать два вопроса:

«1) Существует ли объективная истина, т.е. может ли в человеческих представлениях быть такое содержание, которое не зависит от субъекта, не зависит ни от человека, ни от человечества? 2) Если да, то могут ли человеческие представления, выражающие объективную истину, выражать ее сразу, целиком, безусловно, абсолютно или же только приблизительно, относительно? Этот второй вопрос есть вопрос о соотношении истины абсолютной и относительной»105.

В свою очередь, Богданов считал, что объективной истины не существует, истина, по его мнению, есть идеологическая форма – организующая форма человеческого опыта.

На это Ленин отвечает так:

«…Если истина есть только идеологическая форма, то, значит, не может быть истины, независящей от субъекта, от человечества, ибо иной идеологии, кроме человеческой, мы с Богдановым не знаем. И еще… если истина есть форма человеческого опыта, то, значит, не может быть истины, независящей от человечества, не может быть объективной истины.

…Утверждение естествознания, что Земля существовала до человека, есть объективная истина»106.

В чем Ленин прав и в чем не прав? Вы должны бы, вообще-то, сами ответить на этот вопрос, если поняли то, о чем говорилось выше. Но я все-таки подскажу вам. Ленин безусловно прав, настаивая на том, что объективная истина существует. К примеру, утверждение, что Земля существовала до человека, есть объективная истина. Но все дело в том, что она является таковой не потому, что она независима от человека, как считал Ленин, а как раз наоборот. Она объективна исключительно в силу сложившихся представлений человека об окружающем его мире, превратившихся в убеждения, и его твердой веры в существование Земли до него и вообще до всего живого. Она является таковой благодаря своей общезначимости, но не более того. Ее объективность в тех же пределах, в каких находится наше убеждение в том, что сутки содержат двадцать Гегель. Феноменология духа // Указ. соч., т. IV, с. 134.

Ленин В.И. Указ. соч., т. 18, с. 123.

Там же, с. 124.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 120 четыре часа. Не прав же Ленин, как и в других аналогичных случаях в том, что считает, что вот это самое убеждение человека в существовании Земли до него совершенно не зависит от его сознания (как и те же двадцать четыре часа). Вот это упорное нежелание признать, что независимых от человека суждений не может быть в принципе, не находит у меня каких-либо рациональных объяснений.

Теперь относительно критерия общезначимости. Ни Ленин, ни Богданов не прошли мимо него. Для Ленина такого критерия нет и быть не может, и он с чувством негодования цитирует Богданова, утверждающего, что таковой имеет место быть.

Богданов пишет по этому поводу, что основа объективности «должна лежать в сфере коллективного опыта».

«Объективными мы называем те данные опыта, которые имеют одинаковое жизненное значение для нас и для других людей, те данные, на которых не только мы без противоречия строим свою деятельность, но на которых должны, по нашему убеждению, основываться и другие люди, чтобы не прийти к противоречию. Объективный характер физического мира заключается в том, что он существует не для меня лично, а для всех и для всех имеет определенное значение… Объективность физического ряда – это его общезначимость…»107.

Здесь, конечно, Богданова можно было бы упрекнуть за непоследовательность его суждений: он то отрицает существование объективной истины, то признает ее.


Впрочем, он отрицал объективность истины в ленинском понимании этого слова, и в этом был прав.

Отвлекаясь от содержания рассуждений Ленина, скажу только, что мне импонирует его искренность, напористость и убежденность в своей правоте, т.е. опять же вера в истинность своих взглядов. В этом смысле он напоминает мне Мартина Лютера в его споре с интеллигентом Эразмом Роттердамским. Но, видимо, такая черта присуща всем убежденным революционерам.

Да, кстати, чтобы не забыть, добавлю к списку критериев истины еще один:

истина, как правило, носит партийный характер. Это частный случай родового характера истины. Будучи одним из видов принципиальных суждений, она обычно выражает взгляды той или иной группы людей, притом не обязательно политически организованной. Это может быть группа научная, литературная, религиозная и т.п.

Иначе не может и быть, если мы согласны с тем, что истина – это общезначимое суждение или точка зрения. Потому-то на свете так много истин и потому истина, как правило, не объединяет, а разъединяет людей, как разъединяют их и интересы. Если истина объединяет, то лишь тех, кто придерживается одних убеждений.

У вас может возникнуть вопрос, можно ли считать истиной, притом истиной объективной, открытие какого-нибудь ученого, полученное им на основании опытных данных и существующих выводов науки, даже если оно не получило всеобщего признания. Отвечаю: нет, нельзя, и нельзя именно на основании критерия общезначимости. Вот когда эта истина станет общезначимой, она станет объективной, а до сей счастливой поры она будет оставаться индивидуальным мнением или суждением, или просто верой в собственную правоту. Чтобы сделать ее истиной в полном смысле этого слова, нужно многократно ободрать себе бока, подойти к грани сумасшествия, а для полного ее торжества лучше всего умереть, – мертвым легче прощают обладание истиной, чем живым. Точнее, живым его вообще не прощают. Но об этом, кажется, я уже говорил выше.

Перейдем теперь к вопросу о том, существует ли абсолютная истина? Интересно бы знать, что вы, уважаемый читатель, думаете по этому поводу? Вот Ленин считает, что «человеческое мышление по природе своей способно давать и дает нам абсолютную истину, которая складывается из суммы относительных истин»108.

См. там же, с. 125.

Ленин В.И. Указ. соч., с. 137.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 121 Ну, что тут скажешь! Концовкой фразы Ленин полностью смазал справедливость первой ее половины. Есть, есть абсолютная истина, можете не сомневаться. Только складывается она вовсе не из суммы относительных истин, да и вообще не является никакой суммой. То, что абсолютная истина должна существовать, вытекает уже из сущности процесса познания, как он показан на предыдущих страницах данного труда. Человек сам творит мир вещей, в котором живет, а потому его оценки этого мира не могут не носить для него абсолютного характера. Но Ленин, конечно, имел в виду под абсолютной истиной нечто совсем другое. У Платона на сей счет есть верное суждение. Если, говорил он, мы признаем относительное, то должны признать и абсолютное, так как они корреляты. В нашем случае, если мы признаем мир вещей относительным, то абсолютным по отношению к нему будет только человеческий разум, который создает этот относительный мир.

И здесь, думается, совершенно неуместно и ошибочно относить к категории истин, тем более истин абсолютных, некоторые самоочевидные факты, которыми полна жизнь человека. Делать это, значит, не понимать сути понятия абсолютной истины.

Истина, в том числе и та, которую мы называем абсолютной, всегда связана с системой ценностей, с мировоззрением, с принципиальной позицией. В этом смысле истина сродни понятию «принцип». Как верно говорится, принципы потому и называются принципами, что не терпят смены. Истина тоже ее не терпит. Поэтому не согласимся с Энгельсом, который в «Анти-Дюринге» пишет:

«…Существуют же истины, настолько твердо установленные, что всякое сомнение в них представляется нам равнозначащим сумасшествию? Например, что дважды два четыре, сумма углов треугольника равна двум прямым, что Париж находится во Франции… и т.д.? Значит, существуют все-таки вечные истины, окончательные истины в последней инстанции?»109.

А если, скажем, завтра процесс интеграции в Европе зайдет так далеко, что самостоятельные государства, включая и Францию, перестанут существовать, и в этой или иной связи Париж переименуют, как это нередко случается в практике человека, – что станет с этой вечной истиной? Нет мелко, мелко судит Энгельс.

Кстати, тот же Ленин, возражая Богданову, высмеявшему взгляды Энгельса относительно вечных, т.е. абсолютных, истин, и беря его под защиту, отвечает ему таким образом: «Пример, взятый Энгельсом, весьма элементарен, и всякий без труда придумает десятки подобных примеров истин, которые являются вечными, абсолютными, сомневаться в которых позволительно только сумасшедшим»110. А что же тогда, спросим мы, делать с утверждением того же Ленина о том, что абсолютная истина есть сумма истин относительных? Ведь в приведенных примерах никакой суммой даже и не пахнет? Но это просто придирка. Принципиальная же ошибка и Энгельса, и Ленина, помимо всего прочего, состоит в том, что они обыденные факты человеческой жизни, притом факты сугубо условные типа дат, географических названий, математической символики, принимают за абсолютные истины. В самом деле, как можно называть абсолютной истиной утверждения типа: «лошади едят овес», «Волга впадает в Каспийское море», «Париж – столица Франции»? Это не истины, а физиологически-географически-математические факты, носящие совершенно банальный характер. За истину люди идут на смерть, а кто же отдаст жизнь за «2 х 2 = 4»? Хотя Альбер Камю как-то сказал, что бывают в истории моменты, когда за утверждение, что дважды два четыре можно поплатиться жизнью. Но ведь это поплатиться, а не отдать ее! Поплатиться жизнью можно и за одно неосторожно сказанное слово, притом во всякий период человеческой истории.

Маркс К и Энгельс Ф. Соч. т. 20, с. 88.

Ленин В.И. Указ. соч., т. 18, с. 134.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 122 Да, Ленин несомненно прав в том, что человеческое мышление по природе своей способно давать абсолютную истину, но вот природу эту он не понял, вернее, природу познания человеком мира и самого себя. Хотя, несмотря на это, утверждение Ленина можно тоже признать в качестве абсолютной истины хотя бы потому, что никто, кроме человека, не способен высказывать ни относительных, ни абсолютных истин. Если бы существовали другие разумные, вернее, мыслящие существа, то ни о какой абсолютной истине не могло бы вообще быть речи.

Истина в полном значении этого слова есть кредо, или символ веры. То, во что человек глубоко и искренне верит, то и есть истина в ее абсолютном смысле. И такую истину не составишь из суммы истин относительных. Для того же Ленина такой истиной было учение Маркса и вера в возможность построения коммунизма в отдельно взятой стране. Будь это иначе, разве можно было браться за такое грандиозное и страшное дело, как революция, притом революция в России, в которой на карту были поставлены миллионы человеческих жизней и судьба страны в целом!

Человек есть единственный творец вещного мира и неотрывного от него мира идей. Истина, что бы мы ни понимали под ней, как бы ее ни толковали, есть неотъемлемая часть этого мира идей. Добавлю к сказанному, что истина как суждение, в справедливости и верности которого человек убежден, присуща не просто человеческому мышлению, но природе самого человека как существа, обладающего свободой и волей.

Вопрос другой: почему истина понимается и толкуется по-разному, да и не только она, а все, что подлежит толкованию вообще? Речь об этом пойдет в следующем коротком и заключительном параграфе.

Диалектическая природа человеческого мышления Последний вопрос предыдущего параграфа, в общем-то, имеет аналогичный ответ:

истина толкуется по-разному потому, что понимать и толковать всё различным образом также свойственно как природе человеческого мышления, так и человеку как существу, обладающему свободой. Притом свои собственные понимание и толкование чего бы то ни было человек, как правило, склонен рассматривать как единственно истинные.

Еще Кант отмечал, что есть что-то соблазнительное в обладании, как он говорил, «мнимым искусством» придавать любым суждениям форму достоверного знания. Искусство это называется издавна диалектикой. «Хотя, – пишет Кант, – древние пользовались этим названием науки или искусства в весьма различных значениях, тем не менее из действительного применения его легко заключить, что она была у них не чем иным, как логикой видимости. Это было софистическое искусство придавать своему незнанию или даже преднамеренному обману вид истины, подражая основательному методу, предписываемому вообще логикой… для прикрытия всяких пустых утверждений»111.

Кант, конечно, прав в том, что логика может служить и часто служит средством прикрытия пустых утверждений, даже явного обмана, и нередко употребляется во зло.

Лучшим тому свидетельством является деятельность цеха стряпчих, то бишь адвокатов, и, разумеется, политиков всех рангов. Здесь софистика – главное средство. Но и философам софистика не только не чужда, но служит для них очень часто главным средством доказательства своих сомнительных выводов и суждений. Что же касается употребления во зло, то человек, творя или говоря что-то, никогда не может знать наперед, какое употребление найдут его творения и слова. Увы, чаще они Кант И. Указ. соч., т. 3, с. 161.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 123 употребляются во зло, если даже нацелены на добро. Об это, однако, говорилось в первом разделе.

Кант проводит различие между логической и трансцендентальной видимостью (диалектикой), которая возникает в процессе познания. Трансцендентальная диалектика, считает он, неизбежна: она коренится в самой природе разума, которая побуждает человека постоянно устремляться в непознаваемое, т.е. в мир вещей в себе.

Следствием этого являются «фатальные иллюзии». Источник этих иллюзий, разъясняет Кант, – это априорные основоположения, или идеи, разума, которые не заимствованы из чувств или рассудка, а составляют его собственную природу, из которой проистекает его стремление к познанию абсолютного, неизбежно приводящие его к неразрешимым противоречиям. Эта собственная природа разума, которую Кант назвал и обозначил, но не разъяснил, основана, как вы должны уже понимать, на владении языком и творческом воображении.

«Существует естественная и неизбежная диалектика чистого разума, – продолжает он, – не такая, в которой какой-нибудь простак запутывается сам по недостатку знаний или которую искусственно создает какой-нибудь софист, чтобы сбить с толку разумных людей, а такая, которая неотъемлемо присуща человеческому разуму и не перестает обольщать его даже после того, как мы раскрыли ее ложный блеск, и постоянно вводит его в минутные заблуждения, которые необходимо все вновь и вновь устранять»112.

Приведенные рассуждения содержат в себе изрядную порцию ошибок, свойственных кантовской философии познания, которая основывается на делении познаваемого мира на мир вещей в себе и мир явлений, а также делении единой познавательной способности человека на разные части со своими особыми функциями: рассудок, разум, воображение. Выше я достаточно подробно анализировал суть этих ошибок.

Добавлю только, что те же рассудок и разум, которые философы искусственно отделяют от воображения, на самом деле суть концентрированное выражение деятельной функции воображения. Другими словами, разум и рассудок – это как бы «застывший» плод живого воображения, то, что сделалось «ставшим». Само же воображение есть вечно «становящееся», непрекращающееся даже во сне движение мысли. Разум и рассудок – это штампы, стереотипы, формулы, предрассудки, в том числе и научные, и т.п. Творческое воображение есть то, что все это ломает и меняет.

Этого совершенно не поняли философы и, прежде всего, философы-рационалисты – все эти Декарты, Спинозы, Лейбницы, включая и Канта.

Что же касается деления мира на мир вещей в себе и мир явлений, то будь это так, познание вообще было бы невозможно: человек на каждом шагу натыкался бы на неразрешимые проблемы и бесконечные сомнения по поводу верности своего восприятия внешнего мира. Подтверждением тому служит философия самого Канта – этого главного адепта существования вещи в себе.

Узость и ошибочность взглядов Канта в вопросах диалектики, понимания истины и природы разума наглядно проявились в его отношении к основным положениям философии Лейбница и Вольфа, против которой и были главным образом направлены критические стрелы его «Критики чистого разума». Очень коротко задержимся на сути этого спора, так как он весьма поучителен для лучшего понимания не столько ошибок Канта, что для нас не главное, сколько сути познания.

Напомню, что лейбницевско-вольфовская философия делилась на три дисциплины: рациональную психологию (учение о душе), рациональную космологию (учение о мире как целом) и рациональную теологию (учение о боге). Кант направил всю силу своего незаурядного метафизического таланта на то, чтобы доказать принципиальную несостоятельность вышеуказанных дисциплин. Он считал, что ни Там же, с. 339-340.

Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 124 одна из них не является научной и не может доказать то, что утверждает, поскольку в основе каждой из них лежит «диалектическое умозаключение», неизбежно приводящее к неразрешимым противоречиям. Так, к примеру, «рациональная психология», исходя из представлений о мыслящем субъекте, приходит к выводу, что душа есть простая субстанция, не имеющая частей и в силу этого неразрушимая. Она нематериальна, бессмертна и образует в своем тождестве личность и в то же время независима от человеческого тела.

Кант отрицает все эти положения, считая, что они порождены постоянным стремлением разума перейти границу между условным и безусловным, что, в свою очередь, обязано диалектической природе разума. При этом сам Кант не желает замечать, что вся его собственная философия с ее выводами и системой доказательств целиком обязана именно той же диалектической природе разума. Выше я попытался показать, как легко, в общем-то, разбивается цепь доказательств Канта, если к ним применить тот же метод, который он сам использовал в критике философии Лейбница и Вольфа. С точки зрения положений, которые изложены в данной книге, хорошо видно, что верна позиция именно этих философов, а не Канта. К примеру, душа, – это такая же вещь, как и все остальные. Вещью ее делает определяемая человеком совокупность свойств плюс вера в ее существование, и это единственный, притом вполне достаточный критерий бытия всякой вещи, будь она материальной или духовной, плотью или душой. О всякой же вещи мы вправе судить на основании наших собственных представлений о ней, и в этом суждении никто не может обладать монополией на истину. Понятие «душа» прочно вошло практически во все языки, и его часто применяет сам Кант. Реальность бытия души подкрепляется к тому же глубокой верой людей в ее существование, так что здесь налицо и критерий истинности вещи в виде общезначимости. То же самое можно сказать и об остальных положениях философии Лейбница и Вольфа.

Выступив под знаменем борьбы с догматическим идеализмом и материализмом, он ударился в другую крайность – в догматизм трансцендентальный, который от первых двух отличается стремлением жестко ограничить пределы деятельности разума.

Не поняв подлинной роли творческого воображения в процессе познания, которое в принципе не имеет иных границ, кроме языка, он не понял и того, что разум нельзя ограничить, указав ему: это можно, а это нельзя. Да и вообще наставнический тон философии Кант в принципе чужд всякой подлинной философии, которая больше, чем все остальные области человеческого знания, обязана своим существованием именно способности творческого воображения и неотделимой от него свободе мышления.

Следствием якобы допущенных лейбницевско-вольфовской философией вольностей и ошибок стали, по мнению Канта, так называемые антиномии, т.е. пары противоречащих и даже взаимоисключающих суждений, которые в то же время обладают одинаковой логической обоснованностью и достоверностью. Другими словами, антиномия представляет собой противоречие между тезисом (определенным утверждением) и антитезисом (его отрицанием), притом противоречие, которое не может быть разрешено через их синтез – именно в этом состоит главная особенность антиномий.

Четырем классам категорий рассудка, по Канту, соответствуют и четыре антиномии чистого разума. В первой антиномии тезис представляет собой утверждение, что мир имеет начало во времени и ограничен в пространстве;

антитезис – отрицание этого положения. Тезис второй антиномии утверждает, что все сложное состоит из простых неделимых частей;

антитезис, напротив, гласит: в мире нет ничего простого. Согласно тезису третьей антиномии, для объяснения явлений природы необходимо допустить наряду с существованием законов природы свободную Generated by Foxit PDF Creator © Foxit Software http://www.foxitsoftware.com For evaluation only.

- 125 причинность;

антитезис утверждает, что никакой свободы не существует и все совершается в полном соответствии с законами природы. Четвертый тезис доказывает существование в мире «абсолютно необходимой сущности», т.е. бога;

антитезис полностью отрицает это утверждение. Кант показывает, что как тезис, так и антитезис одинаково доказуемы, а потому, в частности, теолог никогда не сумеет опровергнуть атеиста и наоборот.

Кант ограничил число антиномий четырьмя и был неправ. Если соглашаться с тем, что разум по своей природе диалектичен, – а это именно так и есть, – то следует признать, что число антиномий бесконечно, поскольку всякий тезис непременно должен иметь свой антитезис. Эта ошибка Канта носит тем более странный характер, что он утверждал, что «спекулятивный разум в своем трансцендентальном применении сам по себе диалектичен»113. Это именно так, если вспомнить, что понятие «трансцендентальный» в скрытой, неявной форме означает ту же способность воображения, которую Кант, так сказать, выгнал в дверь, а она незаметно для него вошла в окно, прикрывшись термином «трансцендентальный». Диалектичность разума обязана исключительно способности воображения.

Кант считает, что разлад в мышлении получается в том случае, если рассматривать предмет с двух точек зрения. Но он не сказал при этом, что рассматривать предмет с разных точек зрения и есть главное свойство, или особенность, разума, которая и называется диалектичностью. Правда, он признает, что возражения, которые вызывают наши предположения, гипотезы и идеи в целом, заложены в нас самих. Это признание очень важно, так как косвенно подтверждает высказанную выше мысль, что понятие «трансцендентальный» адекватен, по сути своей, понятию «воображаемый», или «представляемый».

Кант не был бы Кантом, если бы не присовокупил к суждению о диалектичной природе разума – этом источнике споров, разногласий и противоречий, якобы отвлекающем «чистый» разум от его задачи, негативную оценку данного феномена.

Для покоя, пишет он, было бы «необходимо истребить самый источник споров, заложенный в природе человеческого разума;

но каким образом можем мы искоренить его, если не даем ему свободы… вырастить сорную траву, чтобы она тем самым обнаружила себя, и затем вырвать ее с корнем?»114.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.