авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |

«ИЗДАТЕЛЬСТВО «КНИГА» ПИСАТЕЛИ О ПИСАТЕЛЯХ Дж. Д. КАРР ЖИЗНЬ СЭРА АРТУРА КОНАН ДОЙЛА X. ПИРСОН КОНАН ДОЙЛ. ЕГО ЖИЗНЬ И ...»

-- [ Страница 6 ] --

Они были искренне тронуты. Они ожидали лишь холодной офици­ альности, если не скрытой враждебности. А тут, у ворот Андершо, где над вершинами деревьев растянулся плакат "Bienvenue" **, стоял дород­ ный мужчина с усами наполеоновских времен, одетый по-домашнему, в крошечной соломенной шляпе. Над теннисными кортами был раскинут большой тент, украшенный флагами. И между очарованными гостями замелькали женщины в белоснежных одеяниях с пышными рукавами и белыми зонтиками, и надо всем этим царил их радушный хозяин.

Они все более и более убеждались, что он был как раз тем самым од ним-единственным неофициальным англичанином.

"Во время всего визита, — писала "Кроникл" после ухода эскад­ ры, — французы пристально следили за всяким проявлением симпатий к немцам. Они видят в "антанте" залог мира для Франции. Они увидели в нас людей, беззаботно относящихся к германской угрозе".

Да, это было очень близко к истине;

кое-кто мог бы, пожалуй, сказать, что англичане вели себя уж чересчур весело и беззаботно, ведь, побывав в Берлине, можно было явственно услышать треск пулеме­ тов на закрытых стрельбищах. Но в самой Англии царил политический хаос, отвлекавший от заморских проблем. Что же касается Конан Дойла, то разве несколько лет назад не зарекся он вмешиваться в политику?

"Если бы вы выставляли свою кандидатуру в парламент, — спро­ сил его репортер, — то от какой партии?" "Такая партия еще не придумана", — ответил он.

И только под влиянием старинного друга и руководителя Джозефа Чемберлена решился он нарушить этот обет. Чемберлен, уже переступив­ ший за шестой десяток, все еще воинственно поблескивая своим моно­ клем, развернул кампанию — и невольно расколол собственную пар­ тию — в пользу протекционистской политики. Вкратце его взгляды можно выразить так:

"Дайте колониям предпочтение в торговых отношениях с нами!

* Великолепно! (фр.).

** Добро пожаловать (фр.).

Установите тариф на импорт из зарубежных стран;

пусть свободная беспошлинная торговля производится с колониями: это в будущем окупится сторицей. Лелейте колонии, сплачивайтесь с колониями;

мыслите имперски, в противном случае и сама Империя не устоит!" Такую же позицию занимал и Конан Дойл, который вновь выставил свою кандидатуру в парламент в той бурной кампании, закончившейся достопамятными всеобщими выборами 1906 года. И снова это было в Шотландии, в Приграничных городах Ховик, Селкирк и Галашилс. И снова он потерпел поражение. Правительство, юнионисты, консервато­ ры — все уступили в этих выборах либералам.

"Мой друг, что за странные у Вас вкусы! — печалился Уильям Гил летт. — К чему вся эта активность? Не лучше ли, как я, — ни о чем не заботиться?" Но Конан Дойл так не мог. И зная, как он идеализировал женщин, легко понять, что он не мог не реагировать на все растущее движение суфражисток.

"Собирается ли кандидат даровать всеобщее право выборов жен­ щинам?" — «Нет, не собираюсь. (Возгласы: О-о!)» «Не объяснит ли кандидат, почему? (Крики.)» — «Извольте. Когда мужчина возвращает­ ся домой после целого дня работы, я не думаю, что он мечтает встре­ тить у своего очага политика в юбке. (Крики, свист, общий шум.)" "Общий шум" сопровождает большинство отчетов прессы о его выступлениях. Он не мог убедить своих избирателей, чьи дела стра­ дали от иностранной конкуренции, в том, что налог на иностранные товары окупится. Но капитан Иннес Дойл, приехавший в Ховик в по­ следние два дня кампании и не слышавший публичных выступлений своего брата со времен американского турне 1894 года, — капитан Иннес Дойл был потрясен. "В Америке, — писал он Лотти, — старина Артур был очень даже неплох, но сейчас — Бог свидетель!" Он был под таким впечатлением, что не мог удержаться, и в ночь на 17 января в их комнате в отеле он заговорил об этом с братом.

— Знаешь, Артур! А что, если твое настоящее призвание не лите­ ратура, а политика?

Брат, писавший письмо, не поднимая головы, ответил:

— Ни то, ни другое. Религия.

— Религия?

Тут Конан Дойл резко вскочил на ноги и уставился на брата с та­ ким очевидным недоумением, что оба расхохотались.

С чего вдруг — сам поражался он — сказал он такую нелепость?

Он не собирался говорить ничего подобного, даже в шутку. Слова сами слетели с языка. Какова бы ни была его карьера, за одно он мог по­ ручиться: она могла быть связана с чем угодно, только не с религией.

В религии, при всем его интересе к спиритизму, он по-прежнему натыкался на глухую стену. Как и в Саутси, Конан Дойл увлекался спиритизмом потому, что он вмещал всевозможные вероисповедания.

Спиритизм не расточал проклятий направо и налево, не внушал чело­ веку, что душа его загублена из-за того или иного прегрешения против доктрины. Религиозная нетерпимость, которую он с детства возненави дел инстинктивно, теперь была столь же ненавистна его разуму. Но одного интереса недостаточно, увлеченность не доказательство.

И, как он сообщал друзьям в 1901 году, к их немалому удивлению, он верил, что в исследованиях Крукса, Майерза и Лоджа и в работах Альфреда Рассела Уоллеса, которые он читал в Саутси, много справед­ ливого. Это все были люди науки, и пользовались они научными мето­ дами. И если их аргументы нельзя принимать на веру лишь благодаря их выдающимся именам, то факт остается фактом: они провели глубо­ кие исследования, тогда как их оппоненты не сделали в сравнений с ними ничего.

"Лорд Амберли, — отметил он в своей записной книжке, — разу­ верился в спиритизме после пяти сеансов. Тиндал — уже после первого.

Хаксли заявил, что этот вопрос его не интересует. Можно спорить, если угодно, но зачем же закрывать глаза!" Книга Фредерика Майерза "Человеческая личность и ее дальнейшая жизнь после телесной смерти", опубликованная после смерти самого автора в 1901 году, произвела на него сильнейшее впечатление. Как Майерз и Лодж, он попробовал сам ставить эксперименты. Он устраи­ вал сеансы столовращения, вступал в контакт с медиумами. И в резуль­ тате...

Итак! Бесспорно, существует некий феномен. В этом он убежден.

Существуют "силы", или называйте это как угодно, выходящие за пределы нормального;

и силы эти существуют, какие бы усилия во избежание трюка и обмана вы не предприняли. Но где подтверждение тому, что вести приходят именно оттуда, с той стороны гробового свода?

Они могут иметь вовсе не бесплотное происхождение. Они могут иметь вполне научное, пусть и сверхъестественное, объяснение, кото¬ рое мир пока еще не способен понять. К тому же (и это его более всего удручало) при самом пристальном анализе феномен этот оказывается до смешного малым, ничтожным. Вертящийся стол, летающий бубен — можно ли предположить, что спиритические силы заняты этими дет­ скими забавами? И если их проявление не несет духовного предназна­ чения, то тогда какой в них смысл?

Не имея ответа на эти вопросы, он не мог делать дальнейших вы­ водов. Но в тот январский вечер 1906 года, когда Иннес вдруг заго­ ворил о его призвании, он достиг в своих размышлениях именно этой точки.

"Ни то, ни другое. Религия".

Откуда такая нелепость? Видимо, решил он, — от усталости. Наут­ ро, под градом и дождем, они с Иннесом пошли посмотреть, как голо­ сующие стекаются к избирательным участкам. Радикалы вновь одер­ жали верх в Приграничных городах. Собственное поражение (всего голоса против его 2444) скорее удручило, чем удивило его. Но он уже с нетерпением ждал лета, когда в июльском номере "Стрэнда" должны были появиться первые части его нового романа "Сэр Найджел".

Для него "Сэр Найджел" означал больше, чем просто "новый ро­ ман". Это была та самая книга, та самая мечта, та самая надежда раз­ веять абсурдное представление о нем как о создателе Шерлока Холмса в первую голову и занять подобающее ему место среди истинных пи­ сателей. "Сэр Найджел" — книга-спутник "Белого отряда" — вернула его к копьям и рыцарским знаменам.

Уже в начале 1904 года приступил он к изучению исторического фонда, исписывая мелким, четким почерком пухлые записные книжки.

Летом 1905 года он начал писать. Стремительно закончив роман к концу 1905 года — как раз накануне поездки на выборы в Приграничные горо­ да, когда Эдинбургский университет присвоил ему звание доктора пра­ ва, — он написал матушке :

«„Сэр Найджел", Dei gratia *, закончен! 132 тыс. слов. Это моя аб­ солютная вершина!» И можно легко представить его состояние, когда он в волнении поздно вечером опускал в ящик открытку.

Роман, появившийся отдельной книжкой в декабре 1906 года, был чем-то вроде продолжения, обращенного вспять, — хронологически действие в нем происходит раньше, чем действие в "Белом отряде".

Мы видим Найджела Лоринга еще мальчиком, он из древнего рода, но нищ, как Лазарь;

он горит желанием совершить великие подвиги, но не имеет даже доспехов;

он преисполнен гордого упрямства и живет в доме (без земель, которые у него украдены) вдвоем с бабушкой, величественной старой дамой Эрментруд.

Понятно, почему книга была так близка автору, понятно, почему юный Найджел Лоринг обучался геральдике, впитывал в себя рыцар­ ский дух, преисполнился веры и надежды, сидя у очага и внимая на­ ставлениям Эрментруд. Ведь Найджел Лоринг — это он сам, а госпожа Эрментруд — его матушка.

Нам, уже достаточно знакомым с матушкой, это может показать­ ся смешным: мы видели ее крутой нрав, чтобы не сказать раздражи­ тельность, — ее ирландские черты. Но убрать все ирландское — и на нас взглянет суровая старая дама, соединяющая в себе практичность с идеализмом, с благоговейным трепетом относящаяся к генеалогии и вполне серьезно писавшая сыну: "Рука Конана тверда, а ко­ пье — метко", — в точности так могла бы сказать госпожа Эр ментруд.

Подвиги Найджела Лоринга, который отправляется искать славы и, чтобы заслужить руку своей дамы, дает обет совершить три великих подвига, пронизаны все той же тонкой нитью романтических символов.

Прошло семнадцать лет с тех пор, как Конан Дойл описал времена Эдуарда Третьего. Теперь, с возросшим мастерством и неослабевшим духом, описывал он морской бой в Ла-Манше, осаду замка Батчер, атаку в битве при Пуатье — сцены, ничуть не теряющие от сравнения с "Белым отрядом".

И все же, когда "Сэр Найджел" увидел свет, автор испытал горькое разочарование.

Здесь, однако, нам следует разобраться в причинах его разочаро­ вания. Многих комментаторов сбило с толку утверждение, сделанное автором много лет спустя в его "Автобиографии": "Он ("Сэр Найд­ жел") не был по-настоящему замечен ни критикой, ни читателями".

* Слава богу (лат.).

На этом построены разнообразные детски наивные теории, как, на­ пример, теория о том, что вкусы читающей публики изменились и исто­ рические романы оказались не нужны.

Беда этих умозаключений в том, что они не верны по сути. В одной из его папок, с наклейкой "Отзывы о сэре Найджеле", можно найти шестьдесят пять вырезок из хвалебной прессы. А данные о продаже тиража книги говорят, что она была бестселлером рождественского сезона.

"Весь вчерашний вечер, — писал Редьярд Киплинг из Бариша в Су­ ссексе, — читал запоем сэра Найджела. Я прочел его от корки до корки и все же не утолил жажды". Объяснение недоразумения, вызванного позднейшим замечанием Конан Дойла, не в том, что он сказал, а в том, что он под этим имел в виду.

Он мечтал и надеялся, что эта книга вместе с "Белым отрядом" будет считаться его шедевром, по которому следует судить об авторе.

Он страстно ждал появления подобных отзывов: "Эта книга — ожив­ шая история;

она воспроизводит средневековье во всем его готичес­ ком великолепии". И некоторые журналы, как, скажем, "Спектейтор" или "Атенеум", именно так о книге и говорили. Но в большинстве случаев ей оказывался прием тот же, что некогда "Белому отряду":

"Что за грандиозный клубок приключений!" И хотя его ворчание и брюз­ жание могут показаться неблагодарностью, но, увы, все это он уже когда-то слышал.

А критика "Сэра Найджела" была направлена как раз на то, чего он стремился достичь. Он слишком заботится, говорили одни, об истори­ ческой достоверности. Он упивается цветом, атмосферой и историчес­ ким фоном. Иногда он сам врывается в разгар сражения, чтобы объ­ яснить, чего ради это сражение ведется.

Однако прелесть исторической прозы именно в раскраске, атмо­ сфере и фоне. Удалите эти детали из "Генри Эсмонда" или "Собора Парижской богоматери" — и вы умертвите самый дух, их создавший.

Истинная же причина критики кроется в ином. "Белый отряд", в свое время воспринятый лишь как увлекательное чтение, сейчас, наверное, мог бы быть признан величайшим историческим романом. Но это уже этап пройденный, и автору нельзя переписать книгу еще раз, даже если это получится много лучше, чем в первый. Слава, которую снискала, пусть и не по существу, первая книга, несла в себе гибель его новому творению прежде, чем он за него взялся.

Впрочем, появление романа было еще впереди, а пока, весной, увлекся он серией статей в форме непринужденных бесед о книгах, озаглавленной "Через магическую дверь", для журнала "Касселз мэ гэзин", всколыхнувшей в памяти давно минувшие дни жизни в Саут си, с их подвижничеством, потрепанными книжками на видавших виды полках. Жарким летом 1906 года ворвалась в его жизнь трагедия.

Туи умирала.

И хотя это было неотвратимо, и прошло уже 13 лет с тех самых пор, как д-р Дальтон дал ей всего лишь несколько месяцев жизни, конец так долго оттягивался, что реальность — ее полное осознание — явилась шоком. Луиза Конан Дойл, самая жизнерадостная и непри­ тязательная из всех, кого Артуру приходилось в жизни встречать, вы­ глядела чуть более изнуренной — и только. Муж ее заподозрил нелад­ ное как-то ночью в июне, когда Туи впала в беспамятство. Специалис­ ты из Лондона приехали на следующее утро.

Модель монорельса затихла. Затихло стрельбище. У Иннеса Дойла, находившегося в Штабном колледже в Бедфорде, хранилась связка писем, которые писал ему брат в течение всего месяца, когда Туи ста­ новилось то лучше, то хуже. Это краткие сообщения в одну, от силы две строчки. Сначала они были обнадеживающими: "Туи держится хорошо", "Туи лучше", "Лучше;

встает к чаю;

надеюсь на лучшее".

Но вот, 30 июня:

"Счет идет на дни, — писал он, — или недели, но конец теперь не­ отвратим. Она не ощущает телесной боли и беспокойства, относясь ко всему с обычным своим тихим и смиренным равнодушием. Соз­ нание ее затуманено, но по временам наступают просветления и она способна с интересом следить за письмами о свадьбе Клэр, которые я ей читаю".

Смерть уже стояла у порога. В тот же день было еще две открыт­ ки. Одна утром: "Все так же". Другая вечером: "Ничего хорошего — слабеет". Миссис Хокинз, жившая неподалеку, сидела у ее постели.

Супруг Туи был тут же и держал в своих ладонях ее хрупкую руку.

5 июля в газетах появилось краткое сообщение.

"Леди Конан Дойл, жена сэра Артура Конан Дойла, писателя, скон­ чалась вчера в три часа ночи в Андершо, Хайндхед. Покойная, кото­ рой было 49 лет от роду, уже несколько лет серьезно болела. Она была младшей дочерью мистера Дж. Хокинза и вышла замуж в 1885 году".

Это был самый черный день в жизни ее супруга. Хотя его чувст­ во нельзя было назвать любовью, но он питал к ней такую нежность, какую никогда не испытывал ни к кому другому. Что бы ни происходило с ним в тот год, он неизбежно возвращался мыслями к давно минувшим дням.

Он вспоминал то суровое, полунищенское существование в Саут си и Туи, веселую и преданную Туи, сумевшую сохранить веселость и преданность все эти долгие тринадцать лет болезни. В связке писем, хранившихся у Иннеса, есть одно, последнее послание. Оно в траурной кайме, написано после похорон, и к нему вряд ли можно что-нибудь добавить.

"Спасибо тебе, старина, за участие, что так меня поддержало. Я сей­ час иду к ней с цветами".

Туи была похоронена в Хайндхеде. Над ее могилой воздвигнут мраморный крест. О его душевном состоянии в это время можно су­ дить по тому, что с ним происходило в последующие месяцы. Он, ни­ когда не страдавший ничем, кроме зубной боли или легкого несва­ рения, — серьезно занемог. "Никаких симптомов болезни нет, только слабость". Чарльз Гиббз, консультировавший его еще с южноафри­ канских времен, был тут бессилен. Это был нервный срыв. Вернулась бессонница, еще более жестокая, чем прежде. "Я старался, — писал он матушке, — никогда не доставлять Туи ни минуты горечи, отдавать ей все свое внимание, окружать ее заботой. Удалось ли мне это? Думаю, да.

Я очень на это надеюсь, Бог свидетель".

Каждый человек на этом свете в скорбную минуту спрашивает себя:

"Сделал ли я все, что мог? Был ли я достаточно хорош?" Он, стремив­ шийся к идеалу почти недостижимому, мучился тем же вопросом. Но тени рассеиваются, на то они и тени. И все же осень успела сменить лето, а зима — осень, прежде чем он сбросил с себя болезнь и утомление, ее сопровождавшее.

И тогда, как раз под Рождество, он воспрянул духом.

Его корреспонденцией, которая составляла в среднем по 60 писем в день и с которой по большей части он справлялся сам, во время болез­ ни занимался его секретарь. Но если Альфред Вуд находил среди писем что-нибудь достойное внимания Конан Дойла, он отбирал это и оставлял на рабочем столе.

Как-то раз Конан Дойл выудил среди кучи писем конверт, содер­ жавший газетные вырезки об одном уголовном деле трехлетней дав­ ности. Поначалу он стал их лениво перелистывать. Дело вырисовывалось загадочное, волнующее, запутанное ложными следственными выводами, будто его собственные детективные рассказы. Но не это было важно для него. Письмо с мольбой о помощи было послано человеком, заме­ шанным в деле.

Если утверждения этого человека правда, а ему показалось, они звучали правдоподобно, тогда, безусловно, дело требует дополнитель­ ного расследования. Расследования кропотливого, чтобы исправить чудовищную судебную несправедливость.

В следующей главе мы собираемся раскрыть подробности тех дав­ них событий, ибо Артур Конан Дойл не на бумаге, а на деле взялся за решение детективной загадки.

ГЛАВА XV СЫЩИК:

ЗАГАДКА ГРЕЙТ-УИРЛИ По всему Стаффордширу, от "Гончарен" на севере до горняцких райо­ нов юга, в это туманное августовское утро люди стекались на работу.

Деревня Грейт-Уирли, менее чем в двадцати милях от Бирмингема, располагалась в местности наполовину земледельческой, наполовину шахтерской. Угольные копи Грейт-Уирли, где утренняя смена начина­ лась в шесть утра, лежали несколько поодаль, среди полей и холмов отработанной породы.

Предыдущая ночь была ненастной, Потоки дождя хлынули за пол­ часа до полуночи и не прекращались до самого рассвета. В полях вбли­ зи копей земля — красновато-желтая смесь из глины и песка — превра­ тилась в хлюпающую трясину. Первым обнаружил, что случилось в полях этой ночью, молодой шахтер по имени Генри Гаррет.

В луже крови, еще живой, лежал пони с соседней шахты.

Его брюхо было рассечено каким-то острым предметом, но разрез, 11— хотя и довольно глубокий, не проникал в брюшную полость. Пони слабо вздрагивал, и кровь еще струилась из раны.

"Рана, — как свидетельствовал потом Генри Гаррет, — здорово кро­ воточила".

Он стал звать на помощь. На его крик сбежались несколько шах­ теров, которым хотелось посмотреть на раненого пони. Явилась и поли­ ция. Два десятка полицейских в форме и в штатском, собранных из раз­ ных округов графства в эту ночь — как и каждую ночь в последнее вре­ мя, — патрулировали окрестность. Это был уже восьмой случай нанесе­ ния увечий животному за шесть месяцев.

Между февралем и августом 1903 года лошади, коровы и овцы гибли от руки ловкого маньяка, остававшегося для всех невидимкой.

За это же время местная полиция получила целую гору издевательских писем. Под ними стояли вымышленные или поддельные подписи. Те из писем, которые представляли наибольший интерес и о которых еще пой­ дет речь, были подписаны именем одного ученика Уолсоллской гимна­ зии;

мальчик этот, как выяснилось, был к ним совершенно непричастен.

Анонимные письма были чтением не из приятных. Больше всего в них отталкивало какое-то маниакальное кривляние. В одном письме автор не без волнения несколько раз упоминает о море и тут же с изу­ верским сладострастием смакует подробности насилия над животными.

О себе он говорил как о члене банды, среди участников которой называл многих явно безвинных людей, и рассказывал, как они развлекаются, калеча животных. Одного из сообщников он изображал так: "У него орлиное зрение и острый, как бритва, слух, а походка быстрая и бес­ шумная, как у лисы, и он подкрадывается на четвереньках к несчаст­ ным тварям..." А вот в другом месте, будто давясь от смеха: "То-то будет весело в Уирли в ноябре, когда мы возьмемся за маленьких де­ вочек и к марту отделаем штук двадцать, как отделали лошадок".

Эта угроза повергла в ужас возмущенное общество. И вот утром 18 августа был найден в поле умирающий пони. Неизвестный снова сделал свое дело под носом у двадцати полицейских, наблюдавших за окрестностью, причем трое из них следили непосредственно за местом происшествия.

Это был какой-то деревенский Джек Потрошитель, знающий, как, не вспугнув, подойти к животному, чтоб нанести удар. Инспектор Кемп белл из полицейского управления графства Стаффордшир осмотрел пони и сделал для себя некоторые выводы.

Инспектор Кемпбелл, как и все его коллеги вплоть до начальника полиции графства, совершенно искренне верил, что знает виновного.

Он считал, что знал его с самого начала. В полумиле от места происшест­ вия, за насыпью лондонской Северо-Западной железной дороги, стоял дом местного священника. Инспектор Кемпбелл со своими людьми отправился туда. Он был готов, обнаружив малейшую улику, аресто­ вать сына священника.

Дело в том, что преподобный Шапурджи Идалджи, более тридцати лет служивший приходским священником, был парс, то есть проис­ ходил из индийской секты. Выражаясь языком просторечным, он был просто "цветным", а значит, чуждым и подозрительным. Как парс сде­ лался священником англиканской церкви, никто не знал, но он был женат на англичанке, Шарлотте Стунмэн, и старшим из троих детей был двадцатисемилетний Джордж Идалджи.

Джордж Идалджи, смуглый молодой человек с как будто удивлен­ ными, чуть навыкате глазами, служил юрисконсультом в Бирмингеме.

Каждое утро он садился на поезд 7.20, направляясь в свою контору, и каждый вечер возвращался домой в половине седьмого. Джордж был юношей низкорослым и хрупким, нервным и застенчивым, с незау­ рядными способностями. В Мейсон-колледже, а затем и в Бирмингем­ ском университете он с отличием выдержал экзамены, не раз получал призы от Общества юристов и составил известный справочник по желез­ нодорожному праву. Но даже достоинства этого "цветного" юноши с глазами гнома делали его существом, вселявшим еще больший ужас, чем его отец.

"Чудной он, — говаривали про него. — Не пьет, не курит. Может смотреть на тебя в упор и не замечать. А в последнее время..."

Это-то "последнее время" и вызывало все толки.

За несколько лет до того, в период между 1892 и концом года, когда Джордж был еще школьником, в тех же местах возникло какое-то поветрие скверного толка розыгрышей и анонимных писем.

Кое-что из этих выходок было направлено на людей посторонних, в том числе на директора Уолсоллской гимназии. Но основным объектом травли стал преподобный Шапурджи Идалджи. Письма, порочащие его жену, дочь и в особенности старшего сына, подсовывались под двери и забрасывались в окна его дома. Донимали священника и всевозмож­ ными мистификациями.

Ложные объявления помещались от его имени в газетах. Открыт­ ки, также носящие его имя, рассылались другим священникам. Один священник в далеком Эссексе не знал, что и думать, получив от Ш. Идалд жи следующее послание :

"Если вы незамедлительно — телеграммой — не принесете изви­ нений за те возмутительные намеки относительно моего целомудрия, которые вы себе позволяете в своих проповедях, я предам гласности разврат и насилие, коим вы предаетесь".

Все это могло бы показаться попросту забавным. Однако аноним­ ное злотворство редко забавляет того, кто испытывает его на себе.

Под покровом темноты кто-то усеял лужайку перед домом священ­ ника старыми ножами, ложками и прочим хламом. Как-то раз на порог дома был подброшен большой ключ, украденный из Уолсоллской гим­ назии. Подобные злонамеренные забавы продолжались более трех лет.

Но начальник Стаффордширской полиции достопочтенный капитан Джордж Александр Ансон взирал на это бесстрастно. Капитан Ансон был из тех людей, для которых "цветной" хуже скотины. Капитан Ансон говорил, что злоумышленником был не кто иной, как юный Джордж Идалджи, терзающий собственную семью. Священник возражал, что это явная нелепица: ведь письма подметывались под дверь, когда Джордж (мать и отец видели это собственными глазами) был дома.

11* Начальник полиции стоял на своем. О ключе, найденном на пороге, он писал: "Я могу сразу же заявить, что не намерен слушать никаких уверений в непричастности, какие может дать ваш сын по поводу ключа".

Позже Ансон заявлял, что надеется добиться для преступника годика другого каторжных работ". А глумливые выходки все продолжались.

И вдруг в конце декабря 1895 года травля прекратилась. Последнее подложное объявление от имени Ш. Идалджи появилось в одной Блэк пулской газете. Вслед за тем в Грейт-Уирли на целых семь лет, вплоть до 1903 года, воцарился целительный покой.

А потом кто-то стал увечить скотину. Каждой жертве наносилась длинная узкая рана, вызывающая сильное кровотечение, но не прони­ кавшая во внутренности животного. Кто же нападал на скот?

— Джордж Идалджи, — считали власти. Всю округу взял под конт­ роль специальный отряд полиции. По инструкции капитана Ансона констебли должны были следить за домом священника и подмечать, не выходит ли из него кто-нибудь по ночам. Они приступили к слежке еще до появления второй серии анонимок, в одной из которых и была фраза об "орлином зрении и остром, как бритва, слухе". В довершение всего эти письма неизменно указывали на Джорджа Идалджи как на главаря "скотобойной" банды.

"Мистер Идалджи отправился в Брам... обстряпать свои делишки под носом у всех этих полицейских, и я уверен, что теперь коров кокнут не ночью, а средь бела дня".

Кто же, по мнению начальника полиции, писал эти письма?

"Мистер Идалджи самолично". (Ему, как видно, захотелось соб­ ственными руками погубить свою карьеру юриста.) Так обстояли дела к утру 18 августа, когда, осмотрев изувечен­ ное животное, инспектор Кемпбелл направился в дом священника.

Инспектор с несколькими констеблями прибыл туда в восемь утра.

Джордж Идалджи уже уехал на работу в Бирмингем. Но его мать и сестру инспектор застал в столовой за завтраком. Едва только тени полицейских промелькнули за цветными стеклами входной двери, миссис Идалджи и ее дочь уже поняли, какой оборот принимает дело.

— Я вынужден просить вас, — сказал инспектор Кемпбелл, — по­ казать мне одежду вашего сына (на ней, полагал он, наверняка будут обширные пятна крови).

— А также, — продолжал он, — всякое оружие, которое могло бы послужить преступнику.

Полиция не нашла ничего, что могло бы сойти за оружие, кроме футляра с четырьмя бритвами, принадлежавшего священнику;

хими­ ческий анализ бритв показал, что на них нет следов крови несчастного пони. Но была найдена пара ботинок Джорджа Идалджи, мокрых и вымазанных черной грязью. Нашли также пару синих саржевых брюк, запачканных черной грязью по обшлагам. Нашли еще старую домашнюю куртку с белесыми и темными пятнами на рукаве, которые могли оказаться слюной и кровью умирающего пони.

— Куртка мокрая, — заявил инспектор Кемпбелл.

Священник, к тому времени уже присоединившийся к остальным в своем кабинете на первом этаже, провел по куртке рукой и сказал, что она ничуть не мокрая. Инспектор сказал, что заметил прилипшие к кур­ тке конские волосы. Шапурджи Идалджи, поднеся куртку к самому ок­ ну, возразил, что не видит никаких волос, и предложил своему собесед­ нику продемонстрировать хоть один. Об этом же в один голос твердили миссис Идалджи и мисс Мод Идалджи.

— Это просто нитка, — воскликнула девушка, взглянув на куртку.

— Ну конечно, это просто нитка вытянулась из ткани!

Во всяком случае, как заметил впоследствии сэр Артур Конан Дойл, полиция не собрала образцов конского волоса и не запечатала их, как полагается, в конверт. Зато куртку вместе с жилетом поли­ цейские без дальнейших объяснений унесли с собой. Тем временем, чтобы избавить его от мучений, был умерщвлен пони. Из его шкуры вырезали полоску и — мягко говоря, весьма неосмотрительно — упако­ вали в один сверток с одеждой Джорджа Идалджи. Лишь около четырех часов дня ее взялся осматривать беспристрастный свидетель — поли­ цейский врач д-р Баттер. Независимо от того, были конские волосы на одежде раньше или нет, теперь-то они наверняка должны были там обнаружиться. Доктор Баттер насчитал их 29 на куртке и 5 на жилете.

Это была козырная улика, тем более, что другие улики заметно потеряли в весе. Доктор Баттер заключил, что белесые и темные пят­ на на одежде — пищевого происхождения, за одним только исключе­ нием. На правом манжете куртки было два пятна, "каждое размером с трехпенсовую монету", в которых обнаружились следы крови млекопитающего. Это могла быть кровь пони, но с тем же успе­ хом — брызги крови из ростбифа. Во всяком случае, пятна не были свежими.

Джордж Идалджи был арестован вечером того же дня в своей кон­ торе;

полицию он встретил со страдальческим видом. Сознавая свою физическую слабость, Идалджи чувствовал себя загнанным в угол. Он то резко огрызался, то впадал в крайнее отчаяние.

— Я не удивлен, — сказал он по пути в полицейский участок. — С некоторых пор я ждал этого.

Эти слова были тут же записаны и потом использованы на суде как подтверждение нечистой совести обвиняемого.

"Можете ли вы рассказать, что вы делали вечером 17 и в ночь на 18 августа, когда был изувечен пони?" Показания Идалджи, данные тогда же и впоследствии, вкратце сводятся к следующему.

"Я вернулся домой из конторы в половине седьмого вечера. Дома я немного поработал. Потом отправился по шоссе к сапожнику в Бридж­ таун и добрался туда чуть позже половины десятого. На мне был си­ ний саржевый плащ". Это подтвердил и сапожник Джон Хэнд. "Ужин должны были подать не раньше половины десятого, и я некоторое вре­ мя просто гулял. Меня, должно быть, заметили несколько человек.

Весь день шел дождь, но в то время дождя не было".

(Итак, замечает Конан Дойл, — вот объяснение грязи на штанах и мокрых ботинок. Это была черная дорожная слякоть. Конечно, без труда можно было отличить черную слякоть сельской дороги от рыжей смеси песка и глины с окрестных полей!) Но обратимся к показаниям Идалджи.

"Я вернулся домой, — утверждал он, — в девять тридцать. Поужинал и лег в постель. Я сплю в одной комнате с отцом вот уже семнадцать лет.

Я не выходил из спальни до двадцати минут седьмого следующего утра".

Ночь с 17 на 18 августа была ненастной, дождь не прекращался до самого рассвета. Шапурджи Идалджи, вообще спящий очень чутко, в эту ночь, томимый неясными предчувствиями и болями в пояснице, спал особенно беспокойно. "Я всегда, — подчеркнул он, — запираю дверь спальни. Если бы сын ночью выходил, я бы знал об этом. Но он не выходил".

Когда распространилась весть об аресте Джорджа Идалджи — после стольких месяцев ночных злодеяний, — негодование местных жителей вырвалось наружу. Над "цветным" юношей нависла угроза линчевания.

Когда полиция везла его в магистратский суд в закрытой карете, улич­ ная толпа набросилась на карету и сорвала дверцу с петель.

"В местной пивной, — писал репортер бирмингемской газеты "Экс­ пресс энд стар", — мне довелось услышать множество теорий, одна другой замечательней, насчет того, зачем Идалджи выходил по ночам убивать скотину;

большинство, однако, сходилось на том, что он при­ носил жертву своим богам".

20 октября 1903 года Идалджи предстал перед судом. Слушалось дело в так называемом суде квартальных сессий, и местный судья ока­ зался настолько невежественным в правовых вопросах, что ему приш­ лось нанять советника из адвокатов. Но и обвинение на суде совершен­ но переменило тактику.

Первоначальная версия в том виде, в каком она была представле­ на магистратскому суду в Кэнноке, состояла в том, что Идалджи совер­ шил преступление между 8.00 и 9.30 вечера, то есть тогда, когда он был у сапожника и потом прогуливался перед ужином. Но в этой вер­ сии обнаружились прорехи. Нашлись свидетели, видевшие Джорджа во время прогулки. Рана, нанесенная пони, утром следующего дня еще сильно кровоточила, и ветеринар, осмотревший пони, засвидетель­ ствовал, что эта вполне еще свежая рана не могла быть нанесена ранее половины третьего ночи.

И вот вся история была преподнесена присяжным в совершенно переиначенном виде. Идалджи, как утверждалось, совершил преступ­ ление между 2.00 и 3.00 часами ночи. Он украдкой выбрался из спальни священника. И затем под проливным дождем, ускользнув от внимания полицейского патруля, он отшагал полмили, перебрался через огражден­ ные железнодорожные пути, изувечил пони и вернулся домой еще более кружным путем через поля, изгороди и канавы.

Но разве полиция не наблюдала за домом священника в ночь со­ вершения преступления?

Ответ полиции был, по существу, таков: "И да, и нет". В преды­ дущую ночь, как показал сержант Робинсон, в дозоре было шесть че­ ловек, но о роковой ночи наверняка того же не скажешь. Специального приказа следить за домом священника не было;

было лишь то, что можно назвать общим указанием. Зато огромное впечатление на присяж­ ных произвели улики (не упоминавшиеся в магистратском суде): сле­ ды с места преступления.

Констебль, как утверждало обвинение, сравнил один из башмаков Джорджа Идалджи со следами, ведущими к месту, где лежал пони, и обратно. Правда, вся земля кругом была уже вдоль и поперек истоп­ тана шахтерами и другими прохожими. (Здесь автору Шерлока Холм­ са впору было взвыть.) Но констебль нашел несколько следов, схожих со следами обвиняемого. Взяв башмак Идалджи, он вдавил его в землю рядом с одним из этих следов и получил таким образом необходимый для сравнения отпечаток, и, между прочим, измазал башмак рыжей грязью. Затем он измерил оба отпечатка и нашел, что они одинаковы.

— Были ли эти следы сфотографированы?

— Нет, сэр.

— Был ли сделан с них слепок?

— Нет, сэр.

— Тогда где же улика? Почему вы не вырыли ком земли, чтобы получить хороший слепок?

— Но, сэр, земля была в одном месте слишком мягкой, а в другом — слишком твердой.

— Но как же вы измеряли следы?

— Палочками, сэр. И соломинкой.

Но довольно с нас этой судопроизводственной трагикомедии. Экс­ перт по почерку Томас Гаррин заявил под присягой, что письма, обви­ няющие Идалджи в убийстве животных, писаны рукой самого Идалд­ жи. Г-н Гаррин был тем самым экспертом, чье свидетельство уже од­ нажды помогло отправить за решетку невиновного — Адольфа Бека — в 1896 году. И в нашем случае присяжные признали Джорджа Идалджи виновным. Судья-дилетант, решительно отвергнув соображение, что в интересах правосудия было бы лучше перенести судебное разбира­ тельство в Лондон, подальше от предвзятых настроений местной пуб­ лики, приговорил Идалджи к семи годам каторжных работ.

"Господи помилуй!" — воскликнула мать осужденного.

Это произошло на исходе октября 1903 года. Правда, пока Идал­ джи находился в заключении в ожидании суда, произошел еще один случай нападения на лошадь, но представитель обвинения объяснил это проделками "Уирлиской банды", имевшими целью запутать след­ ствие. В ноябре было получено еще одно анонимное письмо и была зарезана еще одна лошадь. Идалджи канул в тюрьму, он отбывал срок сначала в Льюисе, а затем в Портленде. Здесь, кстати, можно добавить еще один случайный, но эффектный штрих в духе Анатоля Франса:

в Льюисской тюрьме Идалджи занимался тем, что кроил заготовки мешков-кормушек для лошадей.

В конце 1906 года, когда он отбыл уже три года из своего семи­ летнего срока, с ним произошло событие столь же необъяснимое, как и все в его истории. Его выпустили на свободу.

Он не был оправдан. Никто не объяснял ему, почему вдруг он был освобожден. Он оставался под полицейским надзором. Все это время, с самого начала дела Идалджи, его друзья, руководимые бывшим вер­ ховным судьей Багамских островов Р. Д. Йелвертоном, не переставали настаивать на шаткости улик против него. Когда он уже пребывал в тю­ рьме, десять тысяч человек, включая несколько сот юристов, подписали петицию в министерство внутренних дел о пересмотре дела. Петиция не возымела действия, и г-н Йелвертон, при мощной поддержке журнала "Truth", вновь поднял этот вопрос. Но министерство, неизвестно чем руководствуясь, избегало давать объяснения. Ворота Портленда на миг отворились — и только.

— И что же прикажете мне делать теперь? — спрашивал осужденный.

Перспективы открывались мрачные. "Меня, конечно, вычеркнули из списка юрисконсультов. Во всяком случае, я едва ли смогу занимать­ ся своим делом, находясь под надзором полиции. Но виновен я или нет? Этого мне не хотят говорить".

— Не хотят? — воскликнул Конан Дойл.

Он как раз ознакомился с этим делом по газетным материалам и перечитывал письмо от Идалджи с призывом о помощи. Делу Идалд­ жи он посвятил восемь месяцев напряженного труда, с декабря по август 1907 года, отложив собственные дела, войдя в немалые рас­ ходы и, между прочим, установив личность истинного преступника.

И отмена приговора казалась ему необходимой для соблюдения эле­ ментарной справедливости.

"Либо этот человек виновен, либо нет, — писал он. — Если вино­ вен, то должен до последнего дня отбыть все семь лет вполне заслужен­ ного приговора. Если нет, то его должны оправдать, принести изви­ нения и восстановить во всех правах".

Конан Дойл без устали собирал доказательства своей гипотезы, переписывался со всеми, кто мог дать показания по этому делу, и вы­ курил не одну унцию табаку в размышлениях над результатами своего труда, прежде чем встретиться лично с Джорджем Идалджи. В начале января 1907 года они наконец встретились в холле лондонского Гранд отеля на Чаринг-Кросс.

"Одного лишь взгляда на г-на Джорджа Идалджи достаточно...", — писал Конан Дойл в своей нашумевшей статье, появившейся неделю спустя. "Одного лишь взгляда на г-на Джорджа Идалджи достаточно, чтобы убедиться в нелепости обвинений против него и понять некоторые причины подозрений, которые он навлек на себя".

"Он пришел в отель по моему приглашению, — продолжал Конан Дойл, — но сам я запоздал, и он коротал время, читая газету. Я опоз­ нал его по смуглому лицу и стал наблюдать за ним. Он держал газету вплотную к глазам и чуть наискосок, что свидетельствовало..."

Тут, по-прежнему не спуская с Идалджи глаз, писатель пересек холл и протянул ему руку.

— Вы мистер Идалджи, — сказал он и назвал себя. — Не страдаете ли вы астигматической близорукостью?" Нам не известно, что испытал молодой юрист при таком привет­ ствии, но известна их дальнейшая беседа.

— Я когда-то учился на окулиста. Астигматизм у вас явный, и ду­ маю, что и близорукость довольно сильная. Почему же вы не носите очков?

— Я никогда их не носил, сэр Артур. Я обращался к двум офталь­ мологам, но ни один не смог мне подобрать подходящие очки. Они говорят...

— Но об этом, конечно же, упоминалось на суде?

— Сэр Артур, — проговорил Джордж с отчаянной искренностью, — я хотел пригласить окулиста в качестве свидетеля. Можете проверить.

Но мои адвокаты сказали, что улики против меня до того смехотвор­ ны, что не стоит и беспокоиться.

Идалджи, — рассуждал про себя Конан Дойл, — ничего не видит даже днем, а в сумерках, должно быть, пробирается на ощупь по любой не слишком ему знакомой местности;

ночью же — он просто беспо­ мощен. Чтобы такой человек рыскал в полях по ночам, не говоря уже о роковой ночи с проливным дождем, когда Идалджи якобы проделал кружной путь в милю, не промокнув при этом до нитки, — это, решил он, совершенная бессмыслица.

Может быть, слепота Идалджи притворная? Он не верил в это. Но проверять себя следовало на каждом шагу. Он направил Идалджи к известному специалисту по глазным болезням Кеннету Скотту, кото­ рый установил близорукость в восемь диоптрий — даже сильнее, чем предполагал Конан Дойл. Тем временем он вступил в переписку с Идал джи-отцом и побывал в Грейт-Уирли, чтобы на месте провести рассле­ дование и опросить свидетелей. И теперь у него в руках были все необ­ ходимые детали.

11 января 1907 года в "Дейли телеграф" появилась первая часть его репортажа в восемнадцать тысяч слов: "Дело Джорджа Идалджи".

Он начал с того, что, вынеся на читательский суд улики против Идалджи, одну за другой разрушил их до основания уже известными нам доводами. Затем со всей нетерпимостью, с какой он относился ко всяким предрассудкам, будь то неприязнь расовая, национальная или религиозная, выступил с обличительной речью. "Нетрудно, — писал он, — найти оправдания тем чувствам, какие должен был вызвать у не­ вежественных крестьян непривычный облик Идалджи. Но трудно оп­ равдать того английского джентльмена, начальника полиции, который лелеял свою ненависть с 1892 года и заразил ею всю полицию граф­ ства".

"Это дело, — продолжал Конан Дойл, — есть жалкое подобие дела Дрейфуса. И в том и в другом случае власти расправляются с моло­ дым интеллигентом с помощью сфабрикованной графологической экспертизы. Капитан Дрейфус во Франции стал козлом отпущения потому, что он еврей. Идалджи в Англии — потому, что он индиец. Анг­ лия — колыбель свободы — содрогнулась в ужасе, когда подобное проис­ ходило во Франции. Что же прикажете сказать сейчас, когда это слу­ чилось в нашей собственной стране?" А министерство внутренних дел? Какова была его реакция — не изменившаяся, кстати, при смене кабинета, — когда такой авторитетный правовед, как Р. Д. Йелвертон, представил доказательства несправедли­ вости вынесенного Идалджи приговора?

"Конечно, — писал с горечью Конан Дойл, — власти были сконфуже­ ны и предпочли пойти на компромисс со своей совестью". После трех лет отсидки они выпустили страдальца, но так и не оправдали его. Ничуть не стыдясь, объявили: "ты свободен", добавив при этом: "однако вино­ вен". Но с этим нельзя смириться. Кто вынес это бессмысленное реше­ ние? И на каких основаниях? Он, Артур Конан Дойл, взывает к общест­ венному мнению:

"Перед нами захлопнулись все двери, и теперь мы взываем к выс­ шему суду, к суду, который никогда не грешит против признанных фактов. Мы спрашиваем народ Великобритании: до каких пор это будет продолжаться?" Нечего и говорить — сенсация.

Джордж Идалджи за одну ночь стал притчей во языцех. Столбцы "Дейли телеграф" разбухали от самой разноречивой корреспонден­ ции. Еще один знаток права, сэр Джордж Льюис (вошедший в историю криминалистики в связи с делами об отравлении Браво и о похище­ нии бриллиантов на Хаттон-Гарден), выступил в защиту Идалджи. Все громче становился ропот: кто несет ответственность за решение "сво­ боден, но виновен"?

Министерство внутренних дел отказалось давать объяснения по этому поводу, а вернее, вообще не желало входить ни в какие объяс­ нения. Министр Герберт Гладстон, сын покойного "Великого старца", дипломатично заверил, что дело Идалджи будет досконально пересмот­ рено. Увы, это оказалось не так просто. В ту пору еще не было такого органа, как апелляционный уголовный суд, хотя вопрос о его создании рассматривался еще в связи с делом Адольфа Бека. Поэтому возникла проблема, как сызнова дать делу ход.

"Так что же, — поговаривали в пабах, — видно, приговор Идалджи останется в силе только потому, что нет такого юридического меха­ низма, который мог бы его отменить?" Что касается повторного слушания дела, то это действительно так.

Однако сейчас речь идет, не смутившись признавало министерство вну­ тренних дел, об исключительных обстоятельствах. Министерство сог­ лашалось назначить комитет из трех беспристрастных судей;

этот коми­ тет должен был изучить на закрытых заседаниях все представленные материалы и выработать рекомендаций властям относительно их ли­ нии поведения.

"Превосходно!" — сказал Конан Дойл. Его не беспокоила отсрочка, ибо он был уверен, что может назвать имя истинного преступника.

Путем обширной переписки и секретных поездок в окрестности Уирли он собирал материал, который можно было представить комитету.

"Улики против моего подозреваемого, — писал он матери еще 29 ян­ варя, — уже сейчас достаточно весомые. Но я продолжаю вести рассле­ дование по пяти различным каналам одновременно и надеюсь, что скоро добуду неопровержимые доказательства. Вот будет здорово, если мне удастся положить его на лопатки!" И тут он стал получать нелепые послания от неугомонного "шутника живодера". Они заползали в его почтовый ящик, словно змеи, чей яд уже потерял прежнюю вредоносность.

"Я узнал от одного сыщика из Скотленд-ярда, что если ты напишешь Гладстону, что виноват-таки Идалджи, то тебя в будущем году произ­ ведут в лорды. Что лучше, быть лордом или рисковать своими потро­ хами? Вспомни о кровавых делах ужасного убивца (sic!) — как бы и с тобой чего не случилось".

Не было сомнений, что эти угрозы исходили от того же самого "шутника". Не говоря уже о почерке, в этих посланиях было слишком много чисто местных подробностей, слишком часто и назойливо обра­ щался писавший к идеям, коими был одержим уже многие годы. К при­ меру:

"В Уолсолле нельзя было учиться, пока эта грязная скотина (имя­ рек) был директором гимназии. Он получил свое, когда до начальст­ ва дошли кое-какие сведения на его счет. Ха-ха".

И всюду "шутник" исступленно доказывал, что Идалджи, Идалджи, Идалджи — автор всех прежних анонимок.

"Доказательство — образец его почерка, который он поместил в газетах, когда его выпустили из тюрьмы, где бы надо ему сидеть до гроба со своим папашей и всеми другими черномордыми и желто мордыми жидами... Взгляни, дурак слепой, разве кому-нибудь подде­ лать такой почерк".

Нет, не одной лишь злобой дышали эти письма. Конан Дойл давно уже понял, что их автору место среди умалишенных. Но он дорожил каждым росчерком его пера, потому что они давали материал для срав­ нения с теми, другими, письмами, восходящими к началу всей этой истории.

Вот что писал тогда Конан Дойл:

"Исходя из анализа почерка, я пришел к определенным выводам.

Я утверждаю, что анонимные письма 1892—95 годов писали два чело­ века: один из них достаточно образован, а другой — полуграмотный мальчишка-сквернослов. И я утверждаю, что почти все письма года написаны тем же сквернословом, достигшим двадцатилетнего возраста. На основании других данных я утверждаю, что Сквернослов не только был автором этих писем, но и калечил животных.

Но с ходу выдвинуть такие утверждения — значит начать с конца.

Вернемся к началу. Обратимся к фактам в том виде, в каком они были нам представлены, и посмотрим, какие умозаключения можно из них вывести.

Прежде всего, одна деталь настолько бросается в глаза, что я удив­ лен, как можно было ее не заметить. Я имею в виду необычайно дли­ тельный перерыв между двумя потоками писем. Первая серия писем и по детски нелепых розыгрышей длилась вплоть до конца декабря 1895 го­ да. А после этого почти семь лет подряд никто в тех местах подобных оскорбительных писем не получал. Мне это говорит не о том, что винов ный внезапно изменил своим зловредным повадкам и нраву, а потом, в 1903 году, они вдруг вновь проявились, но о том, что он все это время отсутствовал;

то есть неизвестный злоумышленник просто-напросто куда-то удалился.

Но куда же? Прочтем самое первое письмо из серии 1903 года.

В нем в трех местах недвусмысленно говорится о море. Пишущий рас­ хваливает матросскую жизнь, он бредит жизнью корабельного юнги.

И ввиду его долгого отсутствия не естественно ли предположить, что он ушел в море и лишь недавно вернулся.

Заметим также, что последним издевательством над Идалджи в году было вымышленное объявление от его имени в Блэкпулской газете. Возможно, это и простое совпадение, каждый мог бы поехать отдыхать в Блэкпул;

но все же не будем забывать, что этот курорт расположен близ Ливерпуля — морского порта.

Примем эту теорию в качестве рабочей гипотезы. Где же прежде всего искать следы нашего гипотетического злоумышленника? Безу­ словно, в списках учеников Уолсоллской гимназии!

Уолсоллская гимназия — явное связующее звено между двумя потоками писем. Среди писем группы "А" есть непристойное посла­ ние тогдашнему ее директору. Большой ключ, похищенный из Уолсол лской гимназии, был подброшен на порог дома Идалджи. А некоторые из писем группы " Б " подписаны именем ученика Уолсоллской гимна­ зии. Я сам уже в 1907 году получил письмо, полное бредовых измышле­ ний о директоре, возглавлявшем гимназию пятнадцать лет назад.

Поэтому я прежде всего направился в Уолсолл. Мне нужно было выяснить, учился ли в гимназии в начале 90-х годов мальчик, а) озлоб­ ленный на директора, б) отмеченный врожденной порочностью, в) ушед­ ший впоследствии в море. Я предпринял этот естественный шаг — и сразу же напал на верный след".


Эти свои наблюдения Конан Дойл сообщил министерству внутрен­ них дел, а через некоторое время, опустив последний абзац, поместил в "Дейли телеграф".

И вот между февралем и апрелем 1907 года все пять линий рас­ следования стали сходиться в одной точке, и Конан Дойл получил возможность передать министерству подкрепленное свидетельскими показаниями досье следующего содержания:

В Уолсолле с 1890 по 1892 год учился мальчик по имени Питер Хадсон (имя это вымышленное, заимствованное из "морских" рас­ сказов Конан Дойла);

в тринадцать лет он был исключен из гимна­ зии. Уже тогда Хадсон проявлял странные пристрастия. Он, например, любил подделывать письма, причем делал это весьма неуклюже. Осо­ бую страсть он питал к ножам. В железнодорожных вагонах по дороге в школу он поднимал подушки сидений и вспарывал обивку, вывора­ чивая наружу конский волос.

Не однажды отцу Питера Хадсона приходилось платить штраф за то, что его сын срезал кожаные ремешки с вагонных окон. В Уолсолле учился мальчик по имени Фред Брукс, с которым Питер Хадсон не на шутку враждовал, так вот семья этого мальчика в 1892—95 годах была завалена анонимными письмами. После исключения Хадсона отдали в обучение к мяснику;

там он получил возможность вволю поупражнять­ ся во владении ножом на тушах животных.

В конце декабря 1895 года он нанялся юнгой на корабль. Его судно вышло в море из Ливерпуля. В начале 1903 года он окончательно сошел на берег и все то время, пока совершались нападения на животных, жил в окрестностях Грейт-Уирли.

Следует отметить, что в 1902 году он на протяжении десяти месяцев служил на судне, перевозившем скот. Там он приобрел навыки обраще­ ния с животными — навыки совершенно необходимые, подчеркнул Конан Дойл, тому, кто желает быстро и бесшумно подкрасться к жертве.

"Сравните этого человека, — писал он, — с подслеповатым интеллиген­ том Идалджи".

Однако служба Хадсона на перевозившем скот судне повлекла за собой еще одно следствие — решающую в нашем деле улику.

В июле 1903 года некая г-жа Эмили Смоллкинг навестила Питера Хадсона в его доме, стоящем на краю поля. Супруги Смоллкинг были давними друзьями семейства Хадсонов. В ту пору вся округа только и говорила, что об убийствах скота. Г-жа Смоллкинг упомянула об этом в разговоре с Питером Хадсоном, который впал вдруг в какой-то вос­ торженно-доверительный тон. Он подошел к буфету, достал огромных размеров нож из тех, какими пользуются коновалы, и поднял его над головой.

"Глядите, — сказал он, — вот чем они убивают скотину".

Г-же Смоллкинг стало не по себе. "Убери это! — сказала она. И торопливо добавила: — А то я подумаю, не ты ли это делаешь".

Питер Хадсон спрятал нож на место. Впоследствии он попал в руки Конан Дойла. Не будем задаваться вопросом, как это произошло, лучше вернемся к досье для министерства внутренних дел.

"Во всех случаях увечения скота вплоть до 18 августа, — писал Конан Дойл, — раны носили необычный характер: это были узкие раз­ резы, рассекавшие кожу и мышцы, но не проникавшие во внутрен­ ности. Если использовать режущее орудие, оно непременно в каком нибудь участке разреза войдет слишком глубоко и затронет острием или лезвием внутренности. Обратите внимание на то, как устроено лезвие этого инструмента:

— нож заточен очень остро, и все же он производит лишь поверхностный надрез. Я утверждаю, что такой нож, похищенный Питером Хадсоном на судне, — единственный инструмент, с помощью которого можно было совершить все эти преступления".

Этаж за этажом воздвигал Конан Дойл систему доводов;

он дока­ зал, что Джон Хадсон, старший брат Питера, принимал участие в написа­ нии писем 1892—95 годов и что семья Идалджи давно уже была предме­ том ненависти обоих братьев. Некоторые наиболее веские и уничтожаю­ щие доводы мы привести здесь не можем, ибо они слишком явно ука­ жут на личность Хадсона, но власти с ними ознакомились.

В ожидании отчета комитета по изучению дела Идалджи Конан Дойл все больше исполнялся уверенности, что справедливость востор­ жествует. Он был в этом убежден. Да и весь этот год складывался для него замечательно — год исполнения желаний: в сентябре он должен был обвенчаться с Джин Лекки.

"И мы, — писал он, — пригласим Идалджи на свадьбу".

В конце мая были обнародованы рекомендации комитета и решение министра внутренних дел. В правительственном заявлении, "представ­ ленном обеим палатам по указу Его Величества", излагались выводы комитета. На г-на Йелвертона, первого защитника Идалджи, они произ­ вели ошеломляющее впечатление.

Джордж Идалджи, утверждали члены комитета, был ошибочно обвинен в нападении на домашних животных;

они не могут согласить­ ся с приговором присяжных. С другой стороны, они не видят основа­ ний сомневаться в том, что Идалджи был автором анонимных писем.

"Признавая его невиновным, нужно отметить, что он до некоторой степени сам виноват в своих неприятностях". Следовательно, он будет реабилитирован, но не получит никакой компенсации за трехлетнее пребывание в тюрьме, раз он сам навлек на себя беду.

Иными словами, опять компромисс с совестью.

Это уже чересчур. В палате общин на министра внутренних дел градом отравленных стрел посыпались едкие вопросы. Общество юрис­ тов, выражая мнение коллег Идалджи, немедленно восстановило его в списке юрисконсультов с правом юридической практики. "Дейли телеграф" объявила подписку на триста фунтов стерлингов в пользу Идалджи. А доведенный до крайности Конан Дойл потребовал объяс­ нений у министерства внутренних дел.

— Вы что, считаете, — вопрошал он, — что Джордж Идалджи сумас­ шедший?

— Нет, на это не похоже.

— Может быть, когда-нибудь ранее возникали сомнения в его вме­ няемости?

— Никогда.

— Тогда как вы можете всерьез утверждать, что он послал мне семь злобных писем, угрожая расправой?

— Мы можем только посоветовать вам обратиться к отчету Коми­ тета, страница шестая. "Эти письма, — говорится там, — имеют лишь весьма отдаленное отношение к вопросу о справедливости приговора, вынесенного Идалджи в 1909 году". Весьма сожалеем, но это все.

Нет, это было не все. Конан Дойл вновь ринулся в бой на страни­ цах "Дейли телеграф" — сначала циклом статей под заголовком "Кто был автором писем?", а затем — с июня по август — собственными письмами в редакцию. "Я этого дела так не оставлю!" — писал он. Он раздобыл одному ему ведомыми способами аутентичные образцы почерка Питера и Джона Хадсонов. Эти образцы вместе с анонимными письмами он передал д-ру Линдсею Джонсону, лучшему в Европе спе­ циалисту по почеркам, которого в свое время пригласил мэтр Ла бори, адвокат Дрейфуса. Исходя из очевидного сходства почерков, подтвержденного заключением д-ра Линдсея Джонсона, Конан Дойл доказал, что Питер Хадсон являлся основным автором анонимок, а Джон Хадсон — его сообщником.

С официальной точки зрения это ничего не значило. Представители властей дружно уверяли, что, поскольку против Питера Хадсона ни­ когда не возбуждалось дело ни по обвинению в написании аноним­ ных писем, ни в калечении домашнего скота, никакое дальнейшее рас­ следование не представляется возможным. Остается только добавить, что неугомонный шутник еще в 1913 году, когда все давно уже позабыли об Идалджи, время от времени рассылал в центральных графствах письма, полные безумных угроз.

Но вот за звуками церковных гимнов, гулом органа и востор­ женными восклицаниями не стало слышно шума вокруг дела Идалд­ жи. 18 сентября 1907 года, будто единым взмахом, развернулись крас­ ный ковер в отеле "Метрополь" и газетные заголовки:

"Бракосочетание сэра Артура Конан Дойла" ("Лондон морнинг пост"). "Сэр Артур Конан Дойл женится на мисс Джин Лекки" ("Нью Йорк геральд"). "Сэр А. Конан Дойл женится" ("Манчестер гардиан").

Среди газетных вырезок в архиве Конан Дойла мы находим отклики из отдаленных краев: «„Сыщик-виртуоз" и его невеста» ("Берлинер цайтунг"), "Шерлок Холмс все-таки женился" ("Буэнос-Айрес стан­ дарт"), "Женщина-сыщик" ("Ля кроник", Брюссель). Последний заго­ ловок кажется интригующим, пока мы не обратимся к еще более пора­ зительному объяснению бельгийского репортера:

"Конан Дойл, английский писатель, создавший образ гениального сыщика Шерлока Холмса, недавно женился. По словам одного фран­ цузского журналиста, юная поклонница детективного жанра была столь очарована необычайными приключениями короля сыщиков, что всту­ пила в брак с его создателем".

Венчание совершалось в церкви св. Маргариты в Вестминстере.

Чтобы избежать толпы зевак, о которых Конан Дойл не мог помыс­ лить без отвращения, название храма не было объявлено в газетах.

Приглашены были только близкие родственники и несколько друзей.

И, когда у входа в церковь, в тихом солнечном уголке аббатства раз­ вернулся полосатый тент, — это привлекло лишь нескольких любопыт­ ных прохожих.

Первым появился жених, величаво выступавший в традиционном фраке и белом жилете, с веточкой гардении в петлице;

по словам од­ ного репортера, он являл собой "олицетворение счастья". Его сопро­ вождал в качестве шафера крайне взволнованный Иннес. За ними шест­ вовала мать жениха — седовласая, в платье из серой парчи, — а за нею шли гости. В два часа вышла из кареты, опираясь на руку отца, Джин Лекки в платье, отделанном белыми испанскими кружевами и расшитом по серебристому фону жемчугом.

Службу совершал Сирил Эйнджел, зять жениха. Пятилетний сын Сирила и Додо, одетый пажом, нес длинный шлейф невесты, когда та шла по проходу в сопровождении своих подруг, Лили Лоудер-Симондз и Лесли Роуз. В церкви было прохладно, благоухали охапки цветов и царило радостное возбуждение. Очевидец отметил, что жених отвечал на вопросы священника звонким и взволнованным голосом, ответы невесты были едва слышны".

Венчание совершалось торжественно, голоса певчих гулко звучали в полупустом храме;

на свадебном приеме в "Метрополе" все выгляде­ ло иначе. Под руку с Джин, следя, чтобы она не запуталась в длинном шлейфе, сэр Артур поднялся по застланной красным ковром лестнице туда, где в зале среди высоких пальм и белых цветов их ожидали человек гостей.


Он рад был приветствовать и д-ра Хора с супругой, у которых он служил ассистентом более двадцати пяти лет назад, и Булнуа, товари­ ща по странствиям в южных морях. Были там и Джеймс Барри, и Дже­ ром К. Джером, и Роберт Барр, который, как и встарь, ревел медве­ дем над бокалом шампанского. Были и другие друзья: сэр Гилберт Паркер, Макс Пембертон, Фрэнк Баллен, сэр Джон Лангмен, не гово­ ря уже об Арчи Лангмене, живом напоминании о бурской войне;

был и сэр Роберт Крэнстон, который руководил его избирательной кам­ панией на выборах в Эдинбурге. Когда заиграл оркестр и были открыты три корзины с поздравительными телеграммами, Конан Дойла охватило чувство, будто он листает альбом из "добрых старых времен".

И еще одному гостю обрадовались все. Это был Джордж Идал джи, который преподнес в качестве свадебного подарка однотом­ ные издания Шекспира и Теннисона. Запинаясь, пробормотал он позд­ равления и слова благодарности. Потом, за чаем, когда новобрачные прощались с гостями перед отъездом в свадебное путешествие по Ев­ ропе, Идалджи начал было снова благодарить сэра Артура. Но тот от­ ветил, что не заслуживает ничего сверх поздравлений по случаю свадьбы.

"Я очень счастлив. Я очень рад. Господь с вами", — сказал он.

В том же году, во многом благодаря делам Адольфа Бека и Джорд­ жа Идалджи, был наконец учрежден апелляционный уголовный суд.

Это событие совпало с другими знамениями нового века: Маркони соединил материки беспроволочным телеграфом, а Фарман почти час продержался в воздухе на своем биплане. Но, вспоминая дело Идалджи и ту роль, которую в нем сыграл Конан Дойл, мы не можем не задаться вопросом, ответ на который напрашивается сам:

"Кто же был истинным прототипом Шерлока Холмса?" ГЛАВА XVI ПАСТОРАЛЬ:

УИНДЛШЕМ С ТЕАТРАЛЬНЫМИ ИНТЕРМЕДИЯМИ «Будучи единственным оставшимся в живых свидетелем похорон Эдгара Аллана По, — писал мистер Элден в феврале 1909 года, — и одним из немногих, видевших его при жизни, я крайне сожалею, что мой пре­ клонный возраст и слабое здоровье не позволят мне присутствовать на юбилейном обеде, где Вы будете председательствовать.

Живя в то время в Балтиморе, моем родном городе, я часто видел мистера По;

при некоторой моей юношеской сентиментальности я был очень увлечен им самим, помимо его литературного гения.

Необычно холодным и мрачным октябрьским днем я вышел из дому, и вдруг мое внимание привлекли приближающиеся похорон­ ные дроги, за которыми тянулись два наемных экипажа, все это было весьма скромного вида. Когда я поравнялся с этой маленькой процес­ сией, что-то побудило меня обратиться к вознице : „Кого это хоронят?" К моему великому изумлению он ответил:,.Мистера По, поэта"».

12— Такие штрихи из биографии вечно голодного, изможденного гения до глубины души трогали Конан Дойла, для которого По был одним из первых его литературных кумиров. Он всегда утверждал, что Эдгар Аллан По — величайший мастер рассказа всех времен и народов. И те­ перь, занимая место во главе стола на обеде в честь столетия со дня его рождения, он вновь заговорил об этом, отдавая ему дань как изобрета­ телю детективного жанра.

Конан Дойлу недавно исполнилось пятьдесят. В волосы и усы вкра­ лись легкие нити седины. Но полнота жизни и семейное счастье гнали прочь всякую мысль о старости. Колесо судьбы сделало полный оборот, вернув его к давно минувшим добрым временам. Эти семь лет, прошед­ шие со дня женитьбы в 1907 году, были, наверное, счастливейшими в его жизни, обращавшейся сейчас вокруг жены и нового дома Уиндл шем в Кроуборо, Суссекс.

Уиндлшем, стоявший в безлюдной открытой местности, прости­ равшейся от Кроуборо-Бикона до Суссекской возвышенности, был ос­ новательно переделан, увеличен и теперь мало походил на тот невзрач­ ный деревенский дом, который он приобрел накануне свадьбы. Роди­ тели Джин уже много лет подряд проводили летние месяцы в Кроу боро, и он решил: дочь должна жить неподалеку. Этот пустынный уго­ лок Суссекса, сто лет назад населенный лишь одними цыганами, контра­ бандистами и угольщиками — цыганские черты узнаются в жителях и по сей день, — освежал его воображение не хуже бриза с морского по­ бережья.

Уиндлшем, с его пятью фронтонами, серыми стенами и белыми оконными рамами, с красной черепицей и красными же трубами, был виден издалека. Главный фасад, перед которым Джин разбила роза­ рий, выходил на юго-запад. В правой части дома, если стоять к нему лицом, размещался его кабинет.

В передней комнате сидел секретарь, Альфред Вуд, человек плот­ ного сложения, военной выправки, лет на шесть младше него. Это поме­ щение отгораживалось от следующего малиновыми шторами. Ряд окон и балкон задней комнаты кабинета выходили на то, что некогда было Эшдаунским лесом, на красные вымпелы площадки для гольфа, а даль­ ше, сколько хватало глаз, стелился багряно-желтый терновник, таяв­ ший в голубой дымке Суссекских холмов, убегающих к Проливу.

— Взгляните туда! — любил он говорить, подходя к окну и ука­ зывая вдаль. — Видите эту группу деревьев в четверти мили отсюда слева?

— Да, да. Что это?

— Это так называемый Кровавый Дол. Когда-то, во времена контра­ бандистов, там произошла жестокая стычка с таможенниками. — И он оглядывался на кожаные кресла, книжные полки, старый верный пись­ менный стол, на поверхности которого лежала большая лупа, а во внут­ реннем ящике — небольшой пистолет. "Разве здесь не должно хорошо работаться?" В первое время, однако, он работал мало. Чтобы доставить удо­ вольствие Джин, он написал еще два холмсовских рассказа — "В Сире невой Сторожке" и "Чертежи Брюса-Партингтона". И опять же в угоду Джин занялся он садоводством, да так рьяно, что ей приходилось напо­ минать, что он не землекоп, а садовник. Дом их был всегда полон гос­ тей;

два дня в неделю они совершали визиты или сами принимали в Лондоне.

Он так гордился ее обаянием — она любила одеваться в голубое, оттеняющее ее карие глаза и темно-золотистые волосы, — что даже самые тягучие приемы не угнетали его. А у Джин, при всей ее любви к музыке, животным и цветоводству, было в жизни лишь одно настоящее увлече­ ние — ее безупречный супруг. Что бы Артур ни сказал или ни сделал — он всегда прав. Однажды, после обеда, за которым лорд Китченер не сов­ сем учтиво обошелся с ее мужем, она, чисто по-женски негодуя, реши­ лась писать Китченеру о том, как должен вести себя истинный джентль­ мен. А муж ее, посмеиваясь про себя, однако весьма польщенный, сделал вид, что ничего не замечает, и не стал ей мешать.

В Уиндлшеме главную роль в их быту стала играть непомерных размеров бильярдная, связанная со столькими воспоминаниями.

Бильярдной этой — во всю ширину дома с востока на запад, с ок­ нами во всю стену по торцам, в которой, когда сворачивали ковры, могли танцевать сразу 150 пар, — Конан Дойл, перестраивая дом, отвел роль гостиной — средоточия всей жизни.

В одном ее конце, под сенью пальм, стояли рояль и арфа Джин.

В другом конце, под лампой с зеленым абажуром, — его бильярдный стол. И рояль, и бильярд в этом огромном помещении терялись, как терялись обитые парчой кресла и разостланные по полу звериные шку­ ры. Над камином висел портрет Тома Стаффорда кисти Ван-Дейка, принадлежавший его деду Джону. Над другим камином, в алькове, не уступающем размерами иной комнате, висела оленья голова в об­ рамлении патронташей — трофей из Южной Африки. По стенам, обтя­ нутым голубыми обоями, шел бордюр из оружия наполеоновских времен. И среди оружия висел его собственный портрет работы Сиднея Пейджета.

С наступлением сумерек, при свете газовых светильников, лью­ щемся сквозь розовый шелк и стекло абажуров и отраженном в на­ тертых до блеска полах, сколько голосов, сколько бесед слышали они с Джин в стенах этой самой бильярдной, где оживает для нас атмосфера довоенной эпохи.

Тут и сэр Эдвард Маршалл Холл, Великий Защитник, доказы­ вающий, что д-р Криппен мог быть оправдан. И исследователь Арктики Стефанссон, развернувший на бильярде свои географические карты.

В алькове сидит Редьярд Киплинг и, покуривая гаванскую сигару, рас­ сказывает историю об убийстве "внушением" в Индии. И Уильям Дж. Бернс, американский детектив, объясняющий действие детектофона и осаждающий хозяина вопросами о Шерлоке Холмсе. У рояля Льюис Уоллер, романтический актер, непревзойденный Генрих V;

когда он читает отрывки из своих ролей, его голос заставляет звенеть хрусталь­ ным звоном стеклянные с шелковой драпировкой абажуры.

Но для 1909 года это пока еще сцены из будущего. А обед в честь 12* По, в марте того же года, происходил незадолго до рождения их первен­ ца. И хоть отец не был новичком, его на сей раз "охватила такая тревога, что стыдно признаться". Ребенок, мальчик, появился на свет в день свя­ того Патрика. Матушка была в восторге.

"Итак, — писала она, сразу переходя к делу, — как насчет имени? — Учитывая день появления на свет, почитая дедушку и семейные тради­ ции, я склоняюсь к имени Патрик Перси Конан Дойл".

Но сами родители не испытывали склонности к этому имени, о чем и сообщили матушке. И спустя три дня тон матушкиного письма уже иной.

"Вы вольны поступать как вам угодно, — выражает матушка гордое безразличие. — Это, безусловно, ваше право". После недолгих пререка­ ний матушка, мечтавшая, что все ее отпрыски будут носить "великое древнее имя" Перси Баллинтампль "в сочетании с Конанами, как в Саль де-Шевалье на Монт-Сен-Мишель", смирилась с предложением назвать внука Денис в честь сэра Дениса Пака из рода Фоли.

Едва лишь Денис Перси Стюарт Конан Дойл был крещен, как его отец с новым пылом бросился на защиту угнетенных и беззащитных.

Теперь это было "Преступление в Конго". А мишенью его был Леопольд Второй, король Бельгии.

На "Черном континенте", на несколько тысяч квадратных миль, простиралось Свободное государство Конго, по большей части покры­ тое непролазными джунглями, в 1885 году признанное международным соглашением. Управление им возлагалось на бельгийского короля, который был призван "способствовать моральному и материальному благополучию коренного населения".

Но старый сатир, король Леопольд, сочетавший веселый нрав с хо­ лодным цинизмом, понимал благосостояние туземцев по-своему. Конго сулило Соломоновы сокровища (слоновая кость и золото), стоило толь­ ко кнутом и цепями, калеча и убивая, запрячь в работу черных. Долгие годы эти сокровища перетекали в его карманы. Он не обнародовал ни­ каких отчетов. Кроме его ближайших советников, нескольких человек в Бельгии, никто не знал, как на самом деле управляется Конго. Но постепенно, из консульских донесений и протестов миссионеров, Евро­ па уловила царящий в джунглях дух. То был дух насилия и смерти.

В 1903 году Британское правительство не из одних лишь гуманных побуждений, но и блюдя интересы свободной торговли, выступило с протестом. Росло возмущение и в Бельгии. Конан Дойл, впервые ознакомившись с подлинными фактами, просто отказывался верить.

Картина зверств, изощренного надругательства и насилия даже в наш жестокий век заставляла содрогнуться.

"Я убежден, — писал он в предисловии к "Преступлению в Конго", появившемуся в октябре 1909 года, — что причина безучастности общест­ венного мнения к вопросу о Конго в том, что эта ужасающая история не доходит до людского сознания". И поэтому цель своей новой книги, где так же, как и в "Войне в Южной Африке...", каждое утверждение тща­ тельно подкреплялось цифрами и фактами и которая не принесла ему ни пенни дохода, он видел в том, чтобы донести до людей правду о Конго.

"Я очень рад, — писал Уинстон Черчилль, тогдашний глава Министер­ ства торговли в либеральном правительстве, — что Вы обратили свой взор на Конго. Я окажу Вам посильную помощь". Руку помощи протя­ нул из Реддинга в Коннектикуте и умирающий Марк Твен.

Но... "Осторожно!" — предупреждало Министерство иностранных дел;

сэр Эдвард Грей, его глава, считал, что эта шумиха вокруг Конго угрожает европейскому миру. Впрочем, запущенная Конан Дойлом кампания уже набрала ход, в то время как он сам оказался действую­ щим лицом иной, несколько комической американской антрепризы.

4 июля в Рено должна была состояться встреча на звание чемпиона в тяжелом весе между Джимом Джефри и негритянским боксером Джеком Джонсоном, но расовая проблема мешала выбору рефери, и, если бы сэр Артур Конан Дойл соблаговолил выступить в этой роли, обе стороны были бы удовлетворены.

"Ей-богу, — говорил он, — подобного спортивного предложения мне еще не приходилось получать".

Он и сам еще не оставил занятий боксом, и каждую неделю в Уиндл шем приезжал его спарринг-партнер. Джин, хорошо его изучившая, была гораздо менее удивлена американским предложением, чем неко­ торые его друзья.

— Так ты собираешься ехать?

— Ехать? Разумеется, собираюсь! Это великая честь!

Вилли Хорнунг и даже Иннес пытались отговорить его, уверяя, что англичанин в роли судьи американского поединка с расовым подтекстом должен быть счастлив унести ноги живым. Тут-то и заключалась их тактическая ошибка. Ничто не могло бы так повлиять на его решение — он немедленно принял предложение. И если неделю спустя ему приш­ лось-таки с горечью отказаться, то лишь вняв голосу совести, преследо­ вавшей его столь же неотступно, как и матушка.

"Дело Конго только начинается, — твердила совесть. — Ты не мо­ жешь бросить все в таком виде. Просто не имеешь права! К тому же нельзя забывать о театре".

Правда, тут, в театре, он нашел себе одно слабое утешение. Задолго до 4 июля, когда Джонсон на пятнадцатом раунде разделался с Джефри, тот, кто должен был быть рефери на их поединке, стоял на галерке театра "Аделфи" и следил за боем по ходу его собственного боксерско­ го представления — пьесы "Дом Темперли".

1910 год прошел для него под знаком театра — то был год натяну­ тых до предела нервов и едва ли не провала. Точнее говоря, началось это раньше, полгода тому назад, когда пьеса "Огни судьбы" (так назы­ валась инсценировка "Трагедии в Короско" с изменениями в сюжете) была успешно поставлена в театре "Лирик".

Уже знакомый нам Льюис Уоллер играл в "Огнях судьбы" главную роль весьма юного полковника бенгальских улан. Уоллеру требовались роли блестящие — удачней всего выходил у него д'Артаньян и мосье Бокэр, он был кумиром женщин, выразителем мужественного начала, при этом подвижным и оживленным, как поющая юла;

он даже мог иг­ рать в паре с актрисой (какой актер отважился бы на такое?) выше его ростом. И уже в 1906 году, когда он некоторое время руководил Импер­ ским театром и выступал вместе с Лили Лангтри, Уоллер сыграл роль в "Бригадире Жераре".

Мы до сих пор не упоминали о "Бригадире Жераре", потому что это была далеко не лучшая пьеса Конан Дойла. Бригадиру нужны монологи, нужно, чтобы он был сам себе рассказчиком, чтобы сам себе создавал фон и бряцал оружием, то есть это была бы идеальная современная радиопостановка. Хотя автор изо всех сил пытался выжать комедию и своего хвастливого героя, почитательницы Уоллера были разочарованы и недовольны. Где берущая за душу торжественность? Где волоокий мосье Бокэр?

"Ты знаешь, — услышал Конан Дойл в фойе слова одной девушки, — были минуты, когда я едва могла удержаться от смеха". Что тут скажешь!

Но Уоллера в качестве полковника Эджертона из "Огней судьбы" выручала мелодраматичность и "нравоучительность" (как значилось в подзаголовке) пьесы. Успех, каким пользовалась постановка летом и осенью 1909 года, когда он делил расходы с Уоллером, укрепил давно зревшую в Конан Дойле уверенность, что он сможет покорить сцену, если, вопреки оценке менеджеров, возьмется поставить за свой счет "Дом Темперли".

"Дому Темперли", поначалу называвшемуся "Дни регентства", потребовалось семь актов и 43 персонажа, не говоря уже о статистах.

Конечно, ни один менеджер не прикоснулся бы к столь разорительной постановке. Но это была его старинная мечта: спектакль, зрелище, панорама спортивной жизни Англии 1812 года, которая предстанет во всех точнейших подробностях и покажет, что в профессиональном боксе нет ничего низкого, если оградить его от мошенничества. А бок­ серский поединок на сцене театра!..

Он подписал весьма рискованный контракт об аренде театра сроком на шесть месяцев. И 27 декабря 1909 года, когда в Аделфи поднялся занавес, Конан Дойл находился в ложе, тщательно укрывшись за штора­ ми и сжимая руку Джин.

В прессе уже пробежал легкий трепет перед предстоящим собы­ тием. "Уикли диспетч" послала в качестве театрального критика Фред­ ди Уэлша, чемпиона Англии в легком весе, вызвав язвительное замеча­ ние "Вестминстер газетт", что впредь обозревателями пьес о бродягах будут, по всей видимости, профессиональные взломщики. В передних рядах можно было видеть Юджина Корри, рефери национального спор­ тивного клуба, и лорда Эшера, председателя ассоциации территориаль­ ных войск Лондонского графства. Аделфи, традиционный дворец мелодрамы, был набит битком.

Зрители увидели, что "Дом Темперли" не был инсценировкой "Родни Стоуна", хотя и имел с ним много общего. Первый акт, разво­ рачивающийся в величественном поместье Темперли, был вялым и вы­ сокопарным;

в нем намечалась какая-то поверхностная любовная инт­ рига, которой никто, включая автора, заинтригован не был. Конан Дойл, ерзая в ложе, нацарапал на программе: "Слишком анемично!".

Но с первых же реплик второго действия пьеса пробудилась к жизни.

Теперь уже в партере аплодировали, а галерка ликовала. Невозмож­ но было усидеть на месте, поддавшись азарту реалистической постанов­ ки. Ибо то, что происходило на сцене, было далеко не имитацией. На­ таскивал актеров Фрэнк Биннисон, инструктор по боксу, а помогал ему сам автор, выступавший на репетициях поборником реализма.

Ничего подобного, признавала пресса на следующий день, на сцене не видывали. Там был еще эпизод военного сражения — естественно, с грохотом, разрывами снарядов и пороховым дымом. Ну да это — как впоследствии оценил его сам автор — был перебор, хотя и задевав­ ший патриотические струнки публики. Когда в одиннадцать часов за­ навес наконец опустился, ликование уже охватило партер, а галерка — та была просто вне себя от восторга.

"Когда сэр Артур вышел на поклон, — писала на следующий день "Дейли ньюс", — ему был оказан великолепный прием".

Итак, он добился своего. Он поставил на сцене боксерский пое­ динок. Публике это пришлось по душе. Он был счастлив. И все же, про­ державшись четыре месяца при все пустеющем зале, "Дом Темпер ли" сошел со сцены.

Клемент Скотт из "Джона Буля" был, видимо, единственным кри­ тиком, предрекшим такой конец. Другие обозреватели сулили спек­ таклю жизнь до Судного дня. Это была пьеса для мужчин. Но мужчи­ ны редко приходят в театр одни, без женщин, или же женщины ходят в театр сами. И хотя нельзя сказать, что в 1910 году женщины совер­ шенно игнорировали боксерские соревнования ("Лондон опинион" отмечает появление недавно вошедших в моду гофрированных пыш­ ных юбок на местах за полгинеи), но все же пьеса, не затрагивающая женских проблем, не может вызвать их сочувствия.

Можно либо развить крепкую любовную интригу, либо исполь­ зовать беспроигрышный мотив девушки в опасности, но нельзя пре­ небрегать и тем и другим вместе. Конан Дойл, терпя еженедельные убытки и имея на руках столь катастрофически расточительный театр, использовал всевозможные приемы, чтобы спасти "Темперли". Когда матушка корила его за то, что он забывает ей писать, особенно теперь, когда Иннеса недавно произвели в майоры, он не имел смелости рас­ сказать ей, что дела его очень плохи.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.