авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |

«Оглавление СОЗДАЙ САМОГО СЕБЯ..., С. М. МАЛКОВ.................................................................................................. 2 ...»

-- [ Страница 2 ] --

Механизмы схождения с исторической арены могут быть прописаны в разных логиках. В настоящей работе автор исходит из общеэволюционных представлений: любая устойчивая целостность, любая структура конечна. Она способна к саморазвитию, пределом которого являются границы системного качества. Конечности социокультурных организмов соположена логическая бесконечность эволюции человечества. Внешний по отношению к данной целостности контекст радикально изменяется и требует соответствующих изменений, на которые данная социокультурная целостность не способна в принципе. Как срабатывает эта закономерность, мы попытались рассмотреть выше.

Возможны и другие рационализации процессов старения и схождения с исторической арены. Так, в рамках смыслогенетической культурологии 7 предлагается следующая модель: исходная структурная конфигурация несет в себе присущий ей одной механизм разворачивания смысловых потенциалов. Этот процесс реализуется в различных пространствах (знаково-символическом, предметном, технологическом и т.д.).

Разворачивание смысловых потенциалов идет через человеческие практики. Заданное исходной конфигурацией культурное творчество мотивируется потребностью в трансцендировании, обеспечивает выход из погруженности сознания в сиюминутную повседневность с целью обретения истины и смысла бытия.

Однако рано или поздно заданное исходной структурой пространство смыслов исчерпывается. Сфера культурного творчества мелеет. Возможность создавать новые смыслы сходит на нет. Культура окостеневает. Исчерпанность пространства саморазворачивания культурной матрицы возможна как в целом, так и в отдельных подсистемах культуры. Сначала исчерпанность культурной матрицы сказывается в отдельных См.: Пелипенко А. А., Яковенко И. Г. Культура как система. М., 1998;

Пелипенко А. А. Постижение культуры.

Ч. I. Культура и смысл. М., 2012.

стр. сферах и подсистемах (искусство, социальные практики). Далее ситуация исчерпанности потенциала развития охватывает все измерения социокультурного универсума.

Культурная традиция останавливается в своем развитии. Разворачивается непреодолимый конфликт между исчерпавшей себя культурой и сообществом ее носителей. Культурная парадигма окостеневает. Наиболее яркие носители творческого потенциала двигаются к иным берегам. Культурная инерция обеспечивает возможность рутинного существования, но не дает ответов на вызовы истории.

Легко заметить, что смыслогенетическая интерпретация кризиса исторического снятия культурной традиции не противоречит предложенной автором модели, но разворачивает природу механизмов, задающих исчерпанность исходной конфигурации. Культура конечна не только в силу того, что окружающий ее мир постоянно и неуклонно изменяется, но и в силу того, что природа ее собственного бытия с необходимостью предполагает завершение жизненного цикла.

И последнее: понятие "исторического тупика" соотносимо с понятием кризиса. Между тем кризисы различаются своим рангом. Природа локальной цивилизации такова, что допускает существование нескольких модальностей, которые могут последовательно реализоваться в ходе исторического развития. Большие культурные традиции могут переживать радикальное переструктурирование и переходить от одной модальности к другой. Самый наглядный пример - модальное преобразование российской цивилизации в XX веке. Советский этап российской истории характеризуется созданием особой модальности идеократического общества, которая выступает частным вариантом цивилизационной целостности России.

Таким образом, исторические тупики фиксируют два типа кризисов, различающихся своим рангом: кризис перехода от одной модальности к другой и кризис исторического снятия большой культурной традиции. Наше рассмотрение проблематики исторического тупика пренебрегало этой дистинкцией. Мы фиксировались на общих моментах и механизмах кризиса, поскольку изживание модальности и историческое снятие происходит по одним и тем же механизмам. Однако рассматривая ситуации исторических тупиков, следует, по возможности, различать, с каким из этих кризисов мы имеем дело.

стр. Заглавие статьи ЖИЗНЬ И ПОЗНАНИЕ. Из цикла "Философские беседы" Автор(ы) Г. Л. БЕЛКИНА Источник Человек, № 1, 2013, C. 31- ПЕРСПЕКТИВЫ ГУМАНИЗМА Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 37.2 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ ЖИЗНЬ И ПОЗНАНИЕ. Из цикла "Философские беседы", Г. Л. БЕЛКИНА Журнал продолжает публиковать стенограммы передач из цикла "Философские беседы", которые в 1987 - 1989 годах вел на Центральном телевидении академик Иван Тимофеевич Фролов. К сожалению, в начале 1990-х годов записи всего цикла были уничтожены за исключением нескольких телевизионных бесед, которые в конце 1980-х годов удалось выкупить и включить в личный архив И. Т. Фролова.

"Беседы" (как сохранившиеся, так и утраченные) представляют большой интерес для истории отечественной философии и культуры. Они не только передают дух времени, но и раскрывают истоки формирования "нового мышления" вне зависимости от отношения к этому понятию, предложенного М. С. Горбачевым. Стенограммы "Бесед" наглядно демонстрируют, как в процессе дискуссии возникали новые социально-гуманитарные идеи, которые благодаря телевидению достигали широкой аудитории.

История биологической науки в стране, ее трагические страницы достаточно подробно изучены, существует более чем солидная традиция исследований проблем генной инженерии и биомедицинской этики, входящих в более широкую область этики науки. Но именно в середине 1980-х годов эти темы были открыты для широкого научного и общественного обсуждения. "Беседы" в данном случае сыграли немаловажную роль.

стр. К настоящему времени опубликованы записи четырех бесед1. Теперь предлагаем вниманию читателей пятую - "Жизнь и познание", тема которой является одной из ключевых для И. Т. Фролова, поскольку под таким же названием в 1970-е годы были опубликованы его главный труд и серия статей. В дискуссии, представленной на станицах нашего журнала, участвовали академики А. А. Баев, Р. В. Петров, А. С. Спирин и писатель В. Д. Дудинцев, автор очень популярного тогда романа "Белые одежды", посвященного перипетиям жизни научно-биологического сообщества в 1940 - 1950-е годы. В материал включены фрагменты телеинтервью зоолога-дарвиниста, члена-корреспондента АН СССР Ю. И. Полянского, декана биологического факультета Ленинградского университета в 1940-х годах, писателя Д. А. Гранина. Их выступления представляли собой отклики на "Беседы". Приводится также закадровый комментарий редактора, озвученный диктором и характеризующий интеллектуально-культурный фон эпохи.

И. Т. Фролов: Здравствуйте, товарищи. Мы начинаем нашу очередную беседу на очень острую и, я бы сказал, истинно философскую тему. Мы озаглавили ее "Жизнь и познание". Возможно, точнее было бы сказать "Загадки жизни, парадоксы См. Человек. 2001. N 2. О смысле жизни;

2007. N 6. Институт человека. "Очевидное-невероятное";

2010. N 1.

Шаги к человеку;

2012. N 2. Экология и новое мышление.

стр. познания, поскольку о некоторых парадоксах познания, о том, как складывается наука, о формировании на этом фоне человеческих отношений, мы и будем сегодня говорить.

Современная биологическая наука действительно выходит на передовые рубежи научного познания. Произошла и происходит революция в биологии. Что это такое? С чем она связана? По мнению большинства ученых, человечество вступает в "век биологии", когда наука о жизни становится лидером всего человеческого познания, она начинает определять основную проблематику исследований. Развитие биологии ставит очень много философских, мировоззренческих, этических, даже человеческих проблем, что вполне объяснимо. Стремительное развитие биологического познания связано со все более широкомасштабными исследованиями человека, а это ведет к вопросам допустимости или недопустимости, скажем, определенных экспериментов на человеке, приложениям технологических результатов, к примеру, биологических открытий в генной инженерии, хирургии генов, к человеку, и осознанию их возможных последствий. Здесь возникает масса благоприятных условий для лечения наследственных заболеваний человека. Но, в то же время, есть опасности манипулирования генами, возрождаются так называемые неоевгенические проекты, когда предлагается с помощью генной инженерии решать многие социальные и индивидуальные человеческие проблемы. Это очень тонкий новый вопрос, но в то же время очень серьезный. Дело дошло до того, что в свое время был объявлен мораторий на ряд направлений генетических исследований. Потом он был снят, но существует широкое движение ученых, ратующих не столько за запрет некоторых направлений исследований, сколько за их приостановку на данном этапе, так как могут быть обнаружены очень серьезные негативные последствия для человека и его наследственности. Проводится сравнение с развитием атомной энергетики и полагается при этом, что мы были слишком неосторожны на определенных этапах, что и дало такие отрицательные эффекты в виде Чернобыльской аварии и т.д. Общество вправе требовать от ученых, чтобы они реагировали на такие возможные негативные явления, связанные с прогрессом, в частности в биологии, и не постфактум, а заранее. Это требует определенных капиталовложений в исследования возможных негативных направлений развития научно-технического прогресса. Однако они составляют ничтожную часть тех материальных затрат, на которые потом приходится идти человечеству, ликвидируя эти опасности. Я уже не говорю о чисто человеческих аспектах всей этой деятельности. Мало внимания уделяется ряду новейших направлений развития современного биологического познания, что требует обсуждения, так как мы видим более концентрированные, более, я бы сказал, массированные атаки и на отдельных участках, и по всему фронту биологического познания во многих развитых капита стр. листических странах. Почему получилось так, что у нас в стране не наблюдается такого энергичного продвижения вперед? С чем это связано в социальном плане? Возможно, причины объясняются историей развития нашей биологии, в том числе и генетики.

Трагической ее историей.

Диктор: Мушка дрозофила, львиная пасть, мышь, опять мушка. Формула расщепления.

Обсуждение скрещивания длинных с короткими, желтых с зелеными, рубиновых глаз со слоновыми, скрещивание брата с сестрой, сестры с отцом и отца с гибридной внучкой.

Точнейшие чертежи, карты хромосом с тысячами зачатков в них - так гигантским пустоцветом выросла и разветвилась наследница зародышевого вещества Вейсмана и гороховых законов Менделя - наука генетика. Чудовищный фантом, зловеще повисший над разумом и научной совестью человечества!

- Откуда эта чушь ?

- Из для детей сорок восьмого года!

- Забавно...

И. Ф.: Нет ли здесь преувеличений? Может, мы свою леность объясняем тем, что нам кто то мешает или мешал. Надо в этом тоже разобраться. Можем ли мы все отнести к тому, что связано с лысенкоизмом, феноменом Лысенко. Можем ли мы все это связать напрямую только, скажем, с неумелыми, а во многих случаях просто вредоносными действиями многих людей, которые руководили и нашей наукой, и нашей страной.

Ответственность с них, безусловно, не снимается. Но как это все реально происходило и почему так много лет спустя мы еще ощущаем результаты этого негативного воздействия?

Вероятно, причины этого положения лежат в прошлом, как в далеком, так и совсем недавнем. Почему стали возможны переходы этих стереотипов из одной эпохи в другую, вплоть до наших дней? Это очень большая философская проблема - изменение стиля мышления, в том числе и в науке. Тут очень важно распознать эти взаимосвязи философии, идеологии, политики. Где в этой цепочке заключены возможности негативного развития? Что здесь было нарушено? Что нарушается до сих пор? Ну и совершенно очевидно, что перестройка требует от нас беспощадного анализа и существенного продвижения вперед. Что нам нужно сейчас, кроме каких-то материальных предпосылок, хотя они очень важны? Что нам нужно для того, чтобы действительно создать новую атмосферу в нашей науке, создать все условия для энергичного продвижения исследований? Ваша позиция и ваше мнение очень важны.

Р. В. Петров: В вашем выступлении я обратил внимание на еще одно слово "образование" этой цепочки явлений, которые чрезвычайно важны. В истории нашей биологии то, что теперь мы называем лысенкоизмом, явилось гигантской трагедией для общества и для всей нашей науки. По моему мнению, сейчас в биологии работают три категории людей. Первая - те, кто учились до насильственной интродукции лы стр. сенкоизма в образование и так или иначе пережили это время. Многие из них стояли за правду насмерть, другие - как-то приспособились или предали науку, но все они знали исходную позицию.

Вторая категория - активно работающие люди, родившиеся в 1930-х годах, вроде вас, меня и Александра Сергеевича Спирина, которые учились в период насаждения лысенкоизма. Я поступил в институт в 1948 году и окончил в 1953, то есть во времена выхолащивания умов у молодых людей. И они тоже знают всю историю, и каждый из них потом должен был или совершить свой индивидуальный гражданский подвиг, чтобы отойти от того, что им вбивали в голову, найти правильные пути, или им по роду занятий это было не нужно, поэтому они до сих пор существуют в категориях тех знаний, которые получили. Наконец, третья категория людей, которые учились после года и знают эту трагическую историю только из книг или рассказов. Для них это некое ужасное прошлое, которое их не затронуло, оставило их, так сказать, вне той борьбы. Это та категория людей, которые сразу получали нормальное образование.

Поднимаемые вами философские вопросы для этих трех категорий людей, для их судеб, для их работы имеют очень разное значение. Вы прекрасно представляете эту атмосферу и проблемы нашего образования. Мы сейчас привыкли, мы требуем плюрализма мнений во всем. А ведь тогда не было никакого плюрализма обучения. Вот что мне кажется ужасным, и от чего нужно окончательно отойти. Была одна программа на основе учения Лысенко, другой просто не существовало, поскольку все остальное считалось мракобесием.

Диктор: Состоявшаяся в Москве сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина явилась исторической вехой в развитии биологии. С докладом о положении в биологической науке выступил президент академии Трофим Денисович Лысенко. Этот доклад был одобрен Центральным Комитетом партии.

Ю. И. Полянский: Методы работы в те времена были совершенно определенными: снять, изъять, вон. Вот приказ министра высшего образования СССР СВ. Кафтанова от августа 1948 года: "Освободить от работы проводивших активную борьбу против мичуринцев и мичуринского учения и не обеспечивших воспитания советской молодежи в духе передовой мичуринской биологии: в Московском университете - заведующего кафедрой дарвинизма академика И. И. Шмальгаузе стр. на, заведующего кафедрой динамики развития организмов профессора М. М.

Завадовского, заведующего кафедрой физиологии растений профессора Т. Д. Сабинина, декана биологического факультета доцента С. Д. Юдинцева, доцентов биологического факультета С. И. Алиханяна, А. Л. Зеликмана, З. И. Бермана, М. И. Шапиро;

в Ленинградском университете - проректора университета и профессора кафедры зоологии беспозвоночных Ю. И. Полянского, декана биологического факультета М. Е. Лобашова, заведующего кафедрой экспериментальной зоологии и генетики животных профессора П.

Г. Светлова, доцентов биологического факультета Д. А. Новикова, Арапетянца", ну и так далее. Выгнать всех - вот метод научной борьбы. Слава Богу, что на другой день не посадили.

Однажды вечером раздается звонок - говорит заместитель министра В. И. Светлов: "Юрий Иванович, как вы себя чувствуете?" Я отвечаю: "Странный вопрос! Как я себя чувствую?

Неважно я себя чувствую". "Юрий Иванович, а вы хотите, чтобы все вернулось, и кафедра, и лаборатория?" Я говорю: "Тоже странный вопрос, почему же мне этого не хотеть..." "Вы являетесь одним из лидеров антилысенковского направления в Ленинграде.

Нам нужна с вашей стороны большая принципиальная статья для "Правды", восхваляющая Лысенко. Когда вы ее напишите?" В комнате находилась моя жена, поэтому я не мог ответить ему по-русски, понимаете? Как надо в таких случаях отвечать человеку, который мне предлагает изменить всему! Ну, я ему кое-что все же сказал и повесил трубку... Вот этот эпизод понравился Гранину... Ну а как надо было иначе поступить, чтобы потом самому себе не плевать всю жизнь в физиономию?!

стр. Р. П.: Теперь на минуту представим себе такую ситуацию, что этого не было... Ну, хорошо, где-то преподавали бы лысенкоизм, где-то - менделизм... В третьем учреждении третье учение. Тогда не страшно, если что-то окажется неправильным, поскольку при таком многообразии видов обучения не только фактам, но осмыслению фактов формировались бы другие группы людей с правильным образованием. Ведь учили нас очень просто: лысенкоизм - это хорошо, все остальное - мракобесие. Жизнь показала, что мракобесием как раз и является учение Лысенко. Но никаких других основ людям не дали, и каждый выплывал по-своему. Перед нами один из тех факторов познания, за которые всем надо бороться, - за многообразие форм обучения людей.

А. А. Баев: В нашей стране не всегда осуществлялось давление в области образования и научных исследований. В 1922 году я поступил на естественное отделение физико математического факультета Казанского университета, и там спокойно преподавали хромосомную теорию наследственности и опыты Менделя. Это была основа, на которой формировалось наше мировоззрение в то время. И страшным мне кажется, знаете ли, государственное и партийное давление на науку. Я, хотя сам член партии, но считаю, что на науку партия не должна давить, какими бы мотивами это не оправдывалось. Трагедия советской биологии в значительной мере объясняется тем, что Лысенко пользовался государственной, а вследствие этого и партийной поддержкой. И мне думается, что та ситуация, которая формируется и уже в значительной мере сформировалась в нашей стране, то есть обстановка гласности и демократии, конечно, является лучшей гарантией того, что лысенкоизм не повторится.

И. Ф.: Сейчас вышло несколько книг по истории генетики, но я должен добавить, что они в основном были написаны после XX съезда. Сейчас пока нет работ, в том числе по истории биологии и генетике, которые объективно и всесторонне освещали бы историю генетики, чем более ранние.

В. Д. Дудинцев: Я читал вашу книгу, там свет пролит на многие вещи...

И. Ф.: В этой связи хотел бы вспомнить, что мне недавно присылали на рецензию книгу, которая в свое время у нас не была опубликована, что потом имело негативные последствия для автора. Я дал настоятельную рекомендацию - опубликовать. Я имею в виду книгу Жореса Александровича Медведева. Уж если мы ведем такой философский разговор, то я должен также напомнить: философов очень много ругают и чуть ли не делают виновниками того, что произошло, хотя я считаю, что это несправедливо.

А. С. Спирин: Они большую отрицательную роль сыграли...

И. Ф.: Очень большую отрицательную роль... Но мало кто одновременно указывает, что философы первые затеяли дис стр. куссию о генетике, и критика Лысенко появилась еще в 1957, потом в 1958 годах. Она очень активно публиковалась в журнале "Вопросы философии". Правда, в то время была такая тактика: публиковалась статья с критикой Лысенко и в тот же номер ставилась статья одного из сторонников Лысенко.

А. С.: Это был передовой журнал.

В. Д.: Люблю философию, особенно ее этический раздел, я совершенно им покорен. Так вот я говорю, что виноват не философ, а зло этого времени, избравшее в качестве своего удобнейшего тактического оружия философию. А философия сама по себе - это большая наука, которая послужила, как вы правильно сказали, и для формирования положительного течения в нашей жизни. И я лично, когда писал роман, базировался целиком на философии, отвергая М. Б. Митина совершенно, начисто, разоблачая его полное непонимание этики, - непонимание, что такое добро и зло. Но он назывался философом и принимал активное участие в гонениях против классической генетики.

Р. П.: Так же нельзя обвинять генетику за то, что в ней возник Лысенко. Если он вообще в ней был.

В. Д.: Точно!

А. С.: Да, но мы обвиняем не философию, а философов, ряд философов, которые, не зная сути дела, включились в эту трагическую ситуацию...

И. Ф.: Лысенко призвал некоторых философов, вроде Митина, которые сделали это дело.

А. С.: Но многие сами активно становились под это знамя, чтобы потом делать карьеру.

И. Ф.: Сейчас это большая проблема для нас. Однако в наше время растут и функционируют такие философы (многие - мои друзья), которые занимаются очень интересными и важными философскими проблемами. Возникает следующий вопрос, который имеет и практическое значение. Возьмем современные направления развития генетики: геном человека или шире - генную инженерию. Возникает в данном случае необходимость обсуждения каких-то общих философских вопросов и проблем? Или наука и ученые могут обойтись и без этого?

А. Б.: Хочу сказать о генной инженерии и той новой эпохе, которая возникла в связи с вторжением в биологию методов рекомбинантных ДНК. Большинство биологов, но далеко не все, стоят на следующей точке зрения: манипулирование зародышевыми клетками человека недопустимо. Недопустимо, прежде всего биологически, потому, что у нас нет возможности гарантированно поместить пересаживаемый ген в надлежащее место хромосомы. У нас гораздо больше шансов получить урода, чем более совершенного человека. Так что здесь вопрос, мне кажется, совершенно однозначен: манипулировать зародышевыми клетками человека мы пока не имеем ни права, стр. ни фактической возможности. Но совершенно другое дело - область медицинской генетики, к которой относятся диагностика наследственных заболеваний и различные генетико-инженерные манипуляции, которые бы позволили ввести здоровый ген в организм человека, - не в зародышевую клетку, а в организм, который бы восполнил ту функцию, которую не может нести ген поврежденный, и поэтому дающий патологические последствия. Это вопрос абсолютно другой.

И. Ф.: Тут, безусловно, возникают этические проблемы, которые следует обсудить.

А. Б.: Здесь мы сталкиваемся с биологическими и этическими проблемами. Насколько можно оправдать стремление генетическим путем получить более совершенного человека? В первую очередь мы не знаем, что такое совершенный человек. Начнем, собственно, с этого. Мы не знаем, что биолог должен сделать для получения совершенного человека. Словом, мы сталкиваемся с такой бездной незнания, что вопрос об этом не может быть поставлен чисто по биологическим причинам. Существуют этические, юридические и социальные проблемы, которые вовсе не решены и вовсе не однозначны. И все они свидетельствуют против какого-либо целенаправленного вмешательства в генетическую конституцию.

Р. П.: Вы затронули вопрос о возможности генетической трагедии, генетической катастрофы в будущем. Она возможна, но причиной будут не действия ученых, которые начнут манипулировать с генами, и в итоге родится целый клон каких-то, скажем, уродов или людей с отрицательными качествами, что приведет к катастрофе. Мне кажется, что мы уже вступили в пору, когда генетическая катастрофа уже началась, но не вследствие научного манипулирования генами, а из-за экологических проблем, когда в атмосфере нарастает количество мутагенов, различных вредных химических веществ, которые могут привести к накоплению нежелательных последствий. Статистические выкладки уже показывают рост того или иного аномального гена в популяции... Если в норме он встречается в случаях один на миллион, поэтому возникает мутация, то под влиянием радиации или химических агентов он будет возникать два раза на миллион или пять на миллион, то есть незаметный, на первый взгляд, рост может привести к серьезным последствиям...

И. Ф.: А вот в Академии наук занимаются этими вопросами? Я знаю, что в ее составе нет Института экологии или Института генетики человека. Сейчас создали Центр наук о человеке и Институт человека, там генетическая и экологическая компонента будет присутствовать.

А. С.: Дело в том, что мы здесь много говорили о философии, Иван Тимофеевич. Вы поставили вопрос: нужна ли философия? Не следует понимать мою реплику относительно помощи философов Лысенко в качестве выступления против фило стр. софии. Я глубоко уважаю эту науку и считаю ее самостоятельной дисциплиной. Более того, философия - одна из самых древних наук, отражение одной из самых ранних потребностей человека. Но нельзя, как раньше, философам давать рецепты биологам, как и что делать...

Диктор: Сталин не любил гениев. Ему, сыну сапожника, желанней была мысль, что талант можно воспитать, вырастить из кого угодно, и что гены тут особой роли не играют. Поэтому и сама генетика с ее теорией наследственности была ему чужда и непонятна. Лысенко провидчески угадал, что может понравиться Хозяину, и уже в году, на II съезде колхозников-ударников заговорил о врагах, мешающих ему досыта накормить страну:

- Какой век! Век социализма! Век колхозов, век строительства колхозов. Что же не понятно? Ведь быть ученым в это время - почет, а ученые у нас становятся на сторону буржуазии...

В числе врагов Лысенко назвал Вавилова. Сообщение о врагах Хозяину понравилось. И травля вавиловцев началась. И здесь на сцену выходит новое лицо, без которого Лысенко обойтись не мог, - профессор философии И. И. Презент, который прекрасно знал: чтобы свалить противника, надо любыми способами доказать его политическую неблагонадежность, нужно изгнать из институтов и станций методы "буржуазной науки ", которые всячески культивировались "врагами народа ". "За это не может не нести ответственность академик Вавилов. Тимирязева, Мичурина для Бухарина не существует, зато Бухарину очень нравится закон гомологических рядов Вавилова ", язвительно пишет Презент в редактируемом им журнале "Яровизация " и намеренно подтягивает Вавилова к бухаринскому блоку. Поливает Вавилова грязью и бывший аспирант Конь, выгнанный из вавиловского института за профнепригодность.

Сотрудник ВИРа2 Герман Шлыков свой донос пишет уже прямо в НКВД: "Трудно представить, чтобы реставраторы капитализма прошли мимо такой авторитетной фигуры, как Вавилов! Не допускаю мысли, чтобы он как человек хорошо известных им правых убеждений, выходец из среды миллионеров, не был приобщен к их общей организации ". Лысенко навязал Вавилову дискуссию о генетике. На IV сессии ВАСХНИЛ разгорелись баталии, но лагерь вавиловцев был еще силен, и задуманного Лысенко разгрома генетики не получилось.

Всесоюзный институт растениеводства АН СССР.

стр. В 37-ом в Москве должен был состояться международный генетический конгресс. Но проводить конгресс в Москве Молотов запретил, его перенесли в Эдинбург. Президентом был избран Вавилов. Травля вавиловцев усиливалась. Яков Яковлев, заведующий сельхозотделом ЦК ВКП(б) назвал в "Правде " генетику "служанкой ведомства Геббельса ". В 38-ом, как выполнившего свой долг, Яковлева расстреляли. А Вавилова в Эдинбург не пустили. Открывая конгресс, профессор Крю сказал: "Вы пригласили меня играть роль, которую так украсил бы Вавилов. Вы надеваете его мантию на мои не желающие этого плечи. И если я буду выглядеть неуклюже, то вы не должны забывать:

эта мантия сшита для более крупного человека ".

А. С.: Фактически ведь что происходило? Высказывалось априорное утверждение, которое надо было доказывать экспериментально. Вот в чем состояла, так сказать, основная ошибка в методологическом смысле. Действительно, после всех этих ошибок отношение людей и ученых к философии стало таким настороженным. Поэтому я бы предоставил ученым полную свободу и не давал бы никаких рецептов. Не заставлял бы биологов заниматься философией, и наоборот.

Теперь вернемся, наверное, к проблеме генома человека3. В этом проекте, если рассматривать его чисто российскую реализацию, главная беда состоит в том, что требуются колоссальные средства. В то же время этот проект в основном технический, он базируется на тех научных достижениях, которые уже есть: способы секвенирования ДНК, способы расположения оснований. Главная опасность этого проекта, мне кажется, состоит в том, что из наших скромных средств, а у нас очень скромное по сравнению с американцами субсидирование науки, мы потратим значительную часть, но не вытянем проект, поскольку у нас не тот потенциал. Кроме того, мы отвлечем значительную часть молодежи, которая будет думать, что это - наука. Вот почему я выступал против этого проекта у нас в Советском Союзе.

Р. П.: В первом его варианте...

А. С.: В первом варианте. Я предложил альтернативный вариант, вернее, так сказать, исправленный вариант, в котором предполагалось не заниматься тотальной расшифровкой генов, а направленно заняться интересными генами в сочетании с их Журнал многократно обращался к проекту "Геном человека". См.: Баев А. А. Ключи от шифра (о программе "Геном человека"). 1990. N 1;

Баев А. А. "Геном человека": некоторые этико-правовые проблемы настоящего и будущего. 1995. N 2;

Чумаков П. М. Выход за пределы возможного: проект "Геном человека". 2012. N 1;

Махиянова Е. Б. Проект "Геном человека": научно-административные аспекты. 2012. N 1.

стр. функцией. Такие гены можно искать целенаправленно. Для этого следует изучать не только гены, но способы их реализации вплоть до белкового синтеза и реализации функций. Насколько я знаю, в нынешнем проекте этому вопросу уделяется мало внимания, и данное направление мало поддерживается финансово. Так что я действительно был оппонентом проекта. И, кроме того, здесь есть этическая сторона. Я считаю, что любые эксперименты с человеком аморальны.

А. Б.: Проект "Геном человека" мы рассматриваем как развитие молекулярной генетики.

Это, прежде всего. Почему взят в качестве объекта изучения человек? Геном человека в своей совокупности состоит из трех миллиардов нуклеотидных пар. Если перевести это на популярный язык информатики, в этом генетическом тексте содержится три миллиарда букв. Конечная задача проекта - прочтение всего этого генетического текста. Дело в том, что геному человека в нашей стране до сих пор уделяли очень мало внимания. Вот статистика за пять лет, включая 1987 год: в мире было опубликовано 1800 работ по геному человека, из них 42% - это американские работы, и только 3% принадлежит ученым Советского Союза и всех социалистических стран. Явный показатель нашей отсталости в этой области. Мы собираемся изучать белки и сопоставлять их с геномом.

Таким образом, задача, которую мы сейчас будем решать, заключается в инвентаризации генов и белков человека, что подразумевает выход на прикладные направления, в частности, медицинские. И я полагаю, что наука, вообще говоря, должна руководствоваться следующим принципом: если начинать дело, которое кажется почти невыполнимым при существовании каких-либо предпосылок в одной области, то за решение задачи именно в ней и нужно браться, не откладывая.

А. С.: Александр Александрович, она не кажется невыполнимой или трудновыполнимой, нет, она кажется всем выполнимой чисто с технической точки зрения. Наука же, в первую очередь, это все-таки творчество. А эта задача... Она, как поворот сибирских рек: она грандиозна, она впечатляет. Но, ведь задача-то, по сути, - не творческая. Это моя точка зрения. Я пока не вижу никаких серьезных возражений, к сожалению.

Р. П.: Возникает, по-видимому, очень философский вопрос: уверены ли мы, и вы, Александр Сергеевич, в том, что, накопив знания о больших участках генома человека, пусть не обо всех, но об ответственных, у нас не получится нового творчества?

А. С.: Может быть...

Р. П.: Не может быть, а, наверное, так будет... Это мы не можем предсказать.

А. С.: Утверждение Александра Александровича о том, что большинство генов - не мусор, разделяется не только далеко не всеми, но меньшинством современных молекулярных генетиков, в том числе крупных. Такие, как Роберт Вайнберг, который первым начал заниматься геномом человека, считают, что стр. 90, а то и 95%, ДНК человека представляет собой, если не мусор, то, во всяком случае, нефункциональные участки. Это нужный или ненужный эволюционный материал, хранящийся в геноме.

Диктор: Нобелевские лауреаты Уотсон и Крик на квартире у Ляпунова пьют за здоровье своего научного дедушки Тимофеева -Ресовского. А Тимофеев в это время сидит в заповеднике. Молекула РНК, вышитая на галстуке нобелевского лауреата Уотсона, могла бы быть вышита на галстуке у Тимофеева. Только у него другая судьба. Тимофееву надо начинать все с начала. Когда в 37-ом году советское посольство предложило Тимофееву вернуться, то через шведское посольство Н. Н. Кольцов передал письмо со словами: "Не возвращайтесь ".

В. Д.: Что я хочу сказать? Достоевский (я его привлекаю к нашей дискуссии) еще в "Преступлении и наказании" сказал устами одного из героев такие слова: "Эти господа социалисты очень хорошо все рассчитали при помощи своих треугольников, линеек, арифметики, цифр, замечательно все! Они думают, что они все решили. Но они могут с помощью своих элементарных счетных приспособлений три-четыре случая из жизни охватить и решить. А в человеческом существе таких случаев, таких элементов миллионы.

Это человеческая натура..." И вот прошло время... Вот эти "арифметики", простите меня, вторглись в вопросы коммунизма. Они сделали очень много таких элементарных расчетов. Эти расчеты им показали, что нужно интеллигенцию всю прогнать.

Диктор: В Москве в доме ученых состоялось чествование виднейшего представителя передовой советской науки Трофима Денисовича Лысенко. Славного продолжателя мичуринского учения приветствовал президент Академии наук академик СИ. Вавилов. Он пожелал юбиляру дальнейших успехов в его самоотверженном труде на благо нашей Родины. (Сергей Иванович Вавилов приветствует убийцу своего брата и трудно сказать, у кого из братьев Вавиловых судьба трагичней.) Выступая с ответным словом, Трофим Денисович Лысенко заверил собравшихся, что он не пожалеет сил в борьбе за процветание передовой науки, достойной великой сталинской эпохи.

В. Д.: Кто такой Лысенко? Философия говорит - истина конкретна. Когда мы изучаем лысенковщину, берем ее как объект, то мы рассматриваем частный случай, частное выражение истины. Изучая лысенковщину при помощи этики, мы видим, что зло в данном случае - человек, который одержим этим злом, но он маскируется стремлением к добру.

Он забирается на "высокий берег". Если инквизиторы брали христианскую религию в качестве высокого берега, то лысенкоизм использовал марксизм. Он применял псевдомарксистскую фразеологию и с "высокого берега" с ее помощью добивался своих целей. Но это частный случай. Мы говорим: "Возможно ли возрождение лысенковщины?" Зачем ей возрождаться, если она сущест стр. вовала все это время! Только она не в биологии. На биологию мы направили так много всевозможного стрелкового оружия, что там это зло убито, оно давно перебежало на другой "высокий берег". И вот когда мы имеем дело с поворотом рек, с гибелью Арала, с гибелью Карабогаза, ни разу никто не сделал анализ: а кто этого требовал, кто домогался, кому это было нужно? И можно заранее сказать: это был человек пробивной, сильный, недалекий, очень жаждущий орденов и повышения. Его надо искать, ловить, и вот этика нам помогает это делать. Я читал недавно в "Правде" о том, что Байкал по-прежнему загрязняется и никто ничего не может с ним поделать. Нет, не с ним, а с этими тремя министрами, которые там собрались, поговорили, пообещали и ничего не сделали.

Видимо, орден, который они получат сверху, с того места, которое выше министерства, им дороже сохранения Байкала. Надо разбираться в этом деле, надо, наконец, заглянуть туда, кто же Лысенко поддерживает?

Диктор: А для этих жизнь казалось вечным праздником, они любили позировать, сниматься, быть любимцами публики (на экране - трибуна Мавзолея). Вот Берия. Он совсем не страшный, весельчак, заводила, свой парень, любит скабрезности, баб. Вот, кажется, опять кого-то заприметил. Они все верили, что обязательно воплотятся "в пароходы, в строчки и другие добрые дела ".

В. Д.: Они-то и формировали, они-то и поддерживали. Одних поддерживали, других преследовали.

И. Ф.: Я думаю, вы подняли очень интересный и истинно философский вопрос. Мы все ожидали услышать такие суждения именно от вас, потому что в своем романе вы дали такой более обобщенный и глубокий психологический анализ не только феномена лысенкоизма. Я Лысенко тоже знал и лично с ним много беседовал, и слышал его, конечно, еще больше. Здесь было невежество, замешанное на человеческом материале не без искры Божьей, это тоже надо иметь в виду. Потому что иначе непонятно: как же он мог действовать?

В. Д.: В нем была искра Божья, была...

И. Ф.: Он был самородком, но невежественным. И следствие невежества - полное растворение в той духовной атмосфере, которая навязывалась сталинизмом. Это и приводило к трагедиям.

В. Д.: Тому, кто хочет руководить, технарю, нужно изучать человековедение. Такой человек пишет в "Правде": "Человек - это человек, Байкал - это Байкал, а целлюлоза - это целлюлоза". По его мнению, целлюлоза важней! Именно его надо образовывать, чтобы в нем проснулся свет понимания... Мне кажется, у нас очень велики остаточные явления.

Лысенко посредством приказов Кафтанова выгнал три тысячи с лишним профессоров и докторов из лабораторий, из университетов, с кафедр. Он все эти образовавшиеся пустые места заполнил своими, а кто эти "свои"? Я их видел. Я учился в школе со стр. многими. Эта "Камчатка", рослые второгодники, составлявшие треть класса, которые ничего не умеют. Потом они уходят в слесаря, кто куда может... Но, понимаете ли, они уходят, но думают: мы рабочий класс, мы соль земли. Я помню лозунг: "Ударники - в литературу". "Камчаточники" идут в литературу и становятся писателями по испытанной методе. Мне кажется, что такая же точно метода была и в направлении ударников в биологическую науку. И когда Лысенко наводнил ими кафедры, то эти кафедры усиленно начали выпускать следующее поколение молодых лысенковцев, те стали срочно становиться кандидатами наук. ВАК усиленно давал их диссертациям зеленую улицу, они в свою очередь становились преподавателями. Сформировалось огромное множество таких ученых. Когда оно в биологической науке рассосется, я не знаю. Не далее как полгода назад доктор наук Атабекова, крупный генетик с мировым именем, решилась переиздавать книгу, а ее послали лысенковцу на рецензию! И он ее слегка "прирезал" с применением каких-то новых терминов. Так что, друзья, простите за фамильярность, остаточные явления чрезвычайно сильны и они не только в генетике. "Камчатка" сидит и там, где портят Байкал. Она воспользовалась временем, когда ее брали без экзаменов.

Тогда, если ты происходил из интеллигенции, то для поступления в вуз должен был сдавать экзамен, а если из рабочих, то предоставлялись льготы при поступлении. Тот же кафтановский приказ только в другом виде.

Д. Г.: Иогансен и Лобачев сейчас развили колоссальную деятельность, посылают всюду письма против "Зубра". Это, конечно, обратная сторона демократии, когда люди используют вновь открывшиеся возможности в своих корыстных личных целях, для того чтобы защитить себя, потому что "запахло жареным". Ведь могут прийти и спросить: что ты делал во время лысенковщины? В чем состоят твои научные заслуги и где научные труды? Что ты защищал? Они ищут оправдания, потому что не понимают, как можно оставаться свободным человеком, самим собой в труднейших исторических обстоятельствах.

И. Ф.: Я думаю, что нам нужна сейчас конкретная совместная работа, в том числе и в этой философской сфере, в совокупности с познанием в целом и в биологическом и генетическом плане в частности.

Предисловие и публикация Г. Л. БЕЛКИНОЙ стр. Заглавие статьи ОППОЗИЦИЯ "ДУША/ТЕЛО" В АДЫГСКОЙ ПОЭЗИИ Автор(ы) И. А. Кажарова Источник Человек, № 1, 2013, C. 46- ДАНО МНЕ ТЕЛО...

Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 40.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ ОППОЗИЦИЯ "ДУША/ТЕЛО" В АДЫГСКОЙ ПОЭЗИИ, И. А. Кажарова Сложность ценностей российской культуры XX века порождалась неровностями исторического процесса, а также тем, что все идеалы эпохи утверждались в условиях полиэтничности. Чтобы понять, насколько ярко национальная специфика проявляет себя в метафизике идеала, важно не просто сосредоточиться на том, как разные культуры на разных языках вешают об одном и том же, но увидеть, как идеал - явление абстрактное проживает индивидуальную судьбу.

Прежде чем повести разговор о явлениях, заинтересовавших нас в опыте адыгской поэзии минувшего столетия, - несколько замечаний относительно представлений, определивших наш угол зрения.

Понятие "оппозиция" в отнесении к анализу художественного произведения стало применяться сравнительно недавно, вместе с тем все традиционные противопоставления, в которых прочитываются универсалии художественного мышления, имеют под собой очень древние основания. Среди таковых - душа и тело. Эта оппозиция входит в систему других аксиологически значимых оппозиций: "жизнь-смерть", "земное-небесное", "святое грешное", "высокое-низкое", "сердце (душа)-разум", "совершенство-несовершенство", к которым апеллируют философия, социология, психология и прочие области знания. В относительно недавнем прошлом через них широко манифестировались идеи о Богочеловеке, Сверхчеловеке1 и Человекобоге2, а сегодня их отголоски слышатся в спорах об искусственном интеллекте.

В разные времена составляющие оппозиции "душа/тело" оценивались по-разному, но, наверное, не будет ошибочным утверждение, что душа в культурной рефлексии гораздо чаще оказывается "положительнее" тела, подобно тому как сердце в поэтическом преломлении чаше предстает со скрытым знаком "плюс", а разум - со скрытым знаком "минус". В недалеком прошлом гуманитарной мысли "многие отечественные философы доказывали, что биологическое в человеке - нечто Кажарова Инна Анатольевна - кандидат филологических наук,старший научный сотрудник сектора кабардинской литературы Института гуманитарных исследований Правительства Кабардино-Балкарской республики и Кабардино-Балкарского научного центра РАН. В журнале "Человек" публикуется впервые. E-mail:

barsello@ rambler.ru Статья подготовлена в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума РАН "Традиции и инновации в истории и культуре" по направлению "Механизмы преемственности в развитии литературы". Проект "Специфика актуализации культурных идеалов в кабардинской поэзии XX века".

стр. второстепенное. Оно, вообще говоря, в снятом виде присутствует в социальном.... на протяжении веков отношение к телесности человека не оставалось неизменным. Плоть восхваляли, поносили, вновь восторгались"3. Тем не менее, несмотря на такие колебания, телу всегда "везло" гораздо меньше, ведь даже его явная апология зарождалась в противодействии устойчивому представлению об обратном. Таким образом, вполне справедливо исходить из того, что оппозиция "душа-тело" не является обычным противопоставлением равноправных элементов: на разных этапах развития культуры одно часто служит всего лишь дополнением другому.

Не углубляясь в нюансировку представлений, которые раскрываются через сопоставление духовного и телесного в разных языковых картинах мира, в нашем случае - русской и адыгской, остановимся лишь на том, что составляет наиболее резкие отличия и что поможет наиболее рельефно представить явления, о которых пойдет речь дальше.

Весьма существенно в плане определения культурной специфики то, что в представлении адыгов о теле маркируется его составленность из частей. Слово /эпкълъэпкъ - сложное существительное, состоящее из элементов 1э 'рука' + пкъы 'остов', 'основание', 'тело' + лъэ 'нога' + пкъы 'остов', 'основание', 'тело'4. Причем здесь фиксируется не просто соположение частей, а их осязаемая структурность ('остов'). Русскоязычное же "тело" цельно, и стертость его внутренней формы только закрепляет впечатление этой цельности;

даже тогда, когда речь заходит о телах абстрактных, доминирует их целостная очерченность и явленность в пространстве. Прежде всего - это образ плоти, и надо сказать, что в образе этом структурность не является доминантой. Адыгское 1эпкълъэпкъ также подразумевает материальность, но трактуемую главным образом как устойчивость, остов, потому не случайна синонимия понятий Ъпкълъэпкъ и пкъы ('остов, каркас, корпус') и также не случайно отсутствие в кабардино-черкесском языке метафорического переноса "тела" на абстрактные понятия (типа эфирные, газообразные, небесные и т.п.

тела)5. Далее, слово Ъпкълъэпкъ никогда не употребляется в значении "труп, мертвое тело" - в данной ситуации всегда применяется конкретное слово (хьэдэ).

Относительно души - псэ - прежде всего обращает на себя внимание то, что "адыгским сознанием "псэ "не вопринимается так религиозно и идеалистически, как "душа" в русском менталитете"6. Возможно, именно это обстоятельство и обусловило невероятно высокую частотность словоупотребления "души" у адыгов - как в художественном, так и в бытовом контекстах. Для того чтобы выделить наиболее типичные контексты и определить смыслы, которым тождественно понятие "душа" в адыгской языковой картине мира, понадобилось бы отдельное исследование. Мы же укажем ее способность соот Соловьев В.С. Соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 2.

Федоров Н. Ф. Соч. / Общ. ред.: А. В. Гулыга. М., 1982.

Гуревич П. С., Шокуев К. Б. Философская антропология. Нальчик, 1996. С 89.

Карданов М. Л. Образование и функционирование анатомической номенклатуры кабардино-черкесского языка.

Нальчик, 2009. С. 99.

Адыгейский язык входит в группу абхазско-адыгских языков наряду с кабардино-черкесским.

Бижева З. Х. Адыгская языковая картина мира. Нальчик, 2000. С. 47.

стр. ветствовать тому комплексу смыслов, который в русском языке фиксируется словом "личность". При этом адыгская языковая картина не знает такого разделения, как "дух и душа".

Пытаясь конкретизировать "тип строения аксиосферы" (М. Каган) посредством художественно-эстетических характеристик оппозиции "душа-тело", важно вспомнить, что начало интенсивного формирования письменной культуры адыгов совпало с одним из переломных этапов общероссийской истории, временем, в котором жестко осуществлялась десакрализация человека, его жизни и мира его ценностей. Тоталитарный режим с неизбежностью порождает два ответвления искусства: официальное и, условно говоря, "иное", однако одной из черт истории адыгской литературы явилось то, что пласт произведений, приходящийся на время ее становления, до нас почти не дошел. Облик этого периода характеризуют фрагментарность и обрывочность. В том малом, что сохранилось до сегодняшнего дня, для нас ценно все: и то, в чем отчетливо проступает идеология, и то, что ей не ответствует.

Начало адыгской литературы являет четкий образчик того, как вторжение не только в качественные, но и в количественные пределы культуры необратимо меняет ее облик и судьбу, ведь масштабные репрессии, которым подверглась интеллигенция (в ту пору и так немногочисленная), не изменить дух культуры, не поставить под сомнение ценности эпохи не могли. Когда же наступило время "возвращенной литературы", снятия идеологических запретов, оказалось, что возвращать уже некого, целое поколение адыгских просветителей было попросту устранено физически. Крайне тяжелое впечатление оставляют биобиблиографические зарисовки о художниках слова начала XX века, размещенные в справочном издании "Писатели Кабардино-Балкарии"7: 1937 год явился датой, оборвавшей жизненный путь большинства из них. Формулировка Л.

Гумилева "конец и вновь начало", в которой начало подразумевает не столько этап эволюции, сколько автономную, качественно иную линию развития, лаконично передает смысл "преобразований" тех лет. Здесь собственный способ "ветвления" письменной культуры: не дореволюционный и послереволюционный, как, скажем, в русской литературе, прямое влияние которой обусловило многие тенденции развития литератур Северокавказского региона, а прерванный, недосказанный, и - "вновь начало" другого пути, нового и на сей раз беспрерывного.

Именно в контексте насильственно прерываемого хода культуры и воспринимаются произведения одного из ярких ее представителей - Тау-Султана Алихановича Шеретлокова (1884 - 1937), чья просветительская и художническая мысль во многом определялась под влиянием лучших образовательных традиций дореволюционной России.

Получив начальное образование в Нальчикской окружной горской школе, по инициа Писатели Кабардино-Балкарии (XIX - конец 80-х гг. XX в.). Справочное издание. Нальчик, 2003.

стр. тиве своего дяди, просветителя и мецената Владимира Николаевича Кудашева, юный Шеретлоков был отправлен в Санкт-Петербург, где продолжил учебу сначала во Втором реальном училище, а несколько позже - в университете, на факультете восточных языков.

Стихотворение "Человек" (1918)8 - одно из того немногого, что сохранилось от творческого наследия Шеретлокова.

Поэт осмысляет основные этапы становления человека в этом мире, попутно намечая ценностный модус каждого из них. Так, начало его озарено красотой и чистотой: "Человек прекрасный образом, / С душою чистой / На свет прекрасный является"9. В своей первозданности обе человеческие ипостаси равноправны. Тело заявлено на этом этапе обобщенно, че Антология ранней адыгоязычной литературы / Сост. З. М. Налоев. Нальчик, 2010. Далее тексты произведений Т.


-С. Шеретлокова цитируются по этому изданию.

Здесь и далее по тексту все переводы подстрочные. - И. К.

стр. рез слово "образ" и наделено обобщённой же эстетической оценкой.

Спроецированное на телесность человека, эстетическое измерение на следующем этапе его становления утверждается и конкретизируется: молодость самовлюбленна, говорит Шеретлоков, и "...океан приходится на уровень пальцев ее ног". В отношении удерживаемой в поле зрения телесности важно заметить, что слово "самовлюбленность" в кабардино-черкесском языке прочитывается буквально как 'украшательство своей головы'.

С годами делаясь алчным, в борьбе за материальные ценности человек "упускает жизнь".

Интересно, как в этап зрелости вступает трансформация человеческого образа: понятие алчность передается в оригинале словом "хьэсыгъэ", начальная часть которого означает 'собачий'. Иначе говоря, "неправильность" и неправедность жизненного опыта воссоздается через телесную ипостась. Но не будем забывать, что все эти нюансы в большей степени существенны для исследователей, поэт же размышляет здесь не о душе и теле, а о предназначении человека.

Итоговую мысль Шеретлоков, казалось бы, берется оформить в полном соответствии с пролетарским миропониманием, поддерживая идею о всеобщем равенстве и необходимости делиться с бедными, но вопреки тому, что в заявках подобного рода логически предугадывается путь к светлому будущему, оказывается, что это - всего лишь условие осуществления иной, высочайшей цели: "Человек, стремясь к немногому, / Если бы в щедрости своей прибавляя / С сиротами делился / От упрека Вселенной мы избавились бы, / Дорога на тот свет была бы для нас светла". Мысль о спасении, которая вознесена здесь не просто выше всех перечисленных ценностей, но, что гораздо важнее, выше ценностей эпохи, прочитывается однозначно и открыто свидетельствует о религиозной доминанте сознания автора.

Написанное годом позже стихотворение "Душа и тело" (1919), как кажется на первый взгляд, опирается на самые общие представления о статусе духовного и телесного.

Интересующая нас оппозиция осмысляется здесь отстраненно, без внедрения в нее поэтического "я". Развертывание мысли опосредствуется дуализмом как исходным и очевидным принципом сосуществования души и тела, а также привычным предугадыванием "судьбы" или, говоря иначе, "сценария" души, в котором констатируется ее превосходство над телом и временность ее пребывания на земле.

Между телом и душой нет равноправия: "страдательным" началом в этой оппозиции Шеретлоков мыслит именно тело, а не душу. Душа же - начало движущее, за чьи порывы телу всякий раз "приходится расплачиваться", а когда силы идут на убыль, его "бросая в поле,/ Душа в заоблачный мир возвращается".

стр. Можно было бы сказать, что все здесь абстрактно и традиционно, если бы не красноречивый образ пространства, символически акцентирующего аксиологию тела, которую определила ему историческая эпоха (произведение, напомним, датировано 1919 м годом). Тело это - не просто покинутое душой, а "брошенное в поле", что невольно вызывает в сознании образы тел расстрелянных или поверженных на полях сражений.

Вероятно, такую трактовку можно было бы упрекнуть в примысливании и искусственной интеллектуализации, если бы она не подтверждалась явлением, которое не так давно предоставило исследователям адыгской литературы возможность судить о духовном опыте эпохи не по фрагментам и обрывкам, а в контексте относительной целостности, утверждавшейся без оглядки на давление тоталитарного режима. Мы говорим о феномене Исмаила Батырбековича Клишбиева (1896 - 1974), сборник произведений которого, увидев свет лишь в 2009 году, сам по себе явил свидетельство той непостижимой витиеватой логики, с которой красота и справедливость торжествуют в земном мире.

Здесь мы получаем уникальную возможность наблюдать интересующую нас оппозицию в творчестве, развивавшемся в полном объеме - без идеологических ограничений, но и без надежды быть услышанным.

Когда заходит речь о системе ценностей, в качестве незыблемых и очевидных традиционно выдвигают добро, красоту, справедливость и т.п. Но парадокс состоит в том, что острее всего вопрос об их истинности встает в самые тяжелые перио стр. ды истории, а внутри ее - в пределах конкретной человеческой судьбы, и переживание "незыблемости" всегда осуществляется в мучительных колебаниях между верой и сомнением. Осмысляя судьбу российской культуры первой половины XX столетия, можно с полным основанием рассуждать о разных системах ценностей, присущих парадигме коммунистической идеологии и той, что ей противостояла, причем под знаком истинности, скорее всего, будет восприниматься последняя. Но бывают случаи гораздо сложнее и неоднозначнее, когда обе ценностные парадигмы - строителя "новой жизни" и жертвы режима - внедрены в единое сознание, проявляя себя в одной судьбе, со всеми противоречиями.

Исмаил Клишбиев, председатель организованного в 1917 году при Нальчикском реальном училище "Кружка горской молодежи", был одним из тех, кто искренне и с готовностью принял идеалы Октябрьской революции, однако, преследуемый по причине аристократического происхождения, вынужден был навсегда покинуть Кабарду. Спасая жизнь, он оказывается в Новороссийске, на родине своей супруги, Зинаиды Завельской10.

Именно там, в состоянии отстраненного существования, без надежды на отклик, в поэтических строках и запечатлевает свою историю мечущаяся в изгнании душа.

Сразу отметим, что оппозиция "душа-тело" в поэзии И. Клишбиева равнозначна оппозиции "жизнь-смерть". Душа, выступая ключевым понятием, обретает здесь высокую частотность, но вопреки ее традиционной соотнесенности с жизнью, внедрена она в поле смыслов, над которыми господствуют смерть и рок. Мотивы сопряженности души и боли, заброшенности ее в этот мир, освобождения через смерть и лишь таким путем приближения к высоким сферам добра и справедливости красноречиво свидетельствуют о доминантах, которые внедряет в поле художественности историческая ситуация.

Актуализация и онтологизация ценностей осуществляется здесь не в мире внешнем, а исключительно в мире имманентном.

Итак, о душе Клишбиев говорит очень часто. Трудно не заметить, что при этом всякий раз употребляется выражение "наша душа" (ди псэр), во многом равное по смыслу понятию "мы". "Наша душа" в его поэзии олицетворяет судьбу современников, общности, ввергнутой в гнетущую атмосферу репрессий. Складывается впечатление, что это - единая субстанция, миновавшая порог земных испытаний и пребывающая в сферах, земному миру уже не принадлежащих. Понятно, что менее всего такой образ мог бы осознаваться как носитель тела. Переживание отторженности души вызвано тем, что мир материальный к ней враждебен, мотив призрачного присутствия или же полного отсутствия "нас" в предметном мире неотступно преследует поэта: "Снова в путь / Наша душа отправляется.

/ След, что мы оставляем, / Земля забывает" ("Место, где Налоев З. М. Поэт, вернувшийся оттуда, откуда не возвращаются // Клишбиев Исмаил Батырбекович. В огне не истлевшие стихи. Нальчик, 2009.

стр. гостят ");

"Мы сном в этот мир явились, / Мы паром с земли ушли" ("Мы сном... ") почти каждое произведение вносит детали, усиливающие переживание иллюзорности земного существования. Однако перед нами далеко не вариации на вечную тему человеческого бытия (собственного предназначения), а скорее констатация отнятого права на это бытие.

Всякий раз душа оказывается задействованной в каком-то мистическом небесном сценарии, который переходит из произведения в произведение: "Из рассветного багрянца / Когда выходили мы, / От вечернего зарева когда спасались, / Ведали ли мы о том? / Ведала ли о том луна?" ("Место, где гостят ");

"Золотым солнцем / Мы закатываемся, / Золотым солнцем / Воскресаем. // Беспрерывно / Вращаемся, / Беспрерывно возвращаемся";

"Вечерней звездой / В облако вступаем / Рассветной звездой / Возвращаемся // Солнце палящее / Воздуха (да) не покинет / Жизнь души нашей / (Да) Не оборвется" ("Тайная местность, озаренная солнцем"). Но вовлечена душа в этот сценарий не по собственной воле.

Казалось бы, преодолев порог земных страданий, она, в согласии с привычными представлениями, должна обрести свободу и радость, или, по крайней мере, умиротворение. Но здесь все иначе. Душа мечется в неведении: "Где, где мы окажемся? / На что подменят нам жизнь?". Трагический парадокс такого преодоления в том, что, с одной стороны, человек у которого отнимают право на жизнь, оставляет за собой право на душу, отсюда - постоянная обращенность к вере и "водам надежды ", независимость и светозарность души ("в ночи кромешной душа сама себе светит"), порождающая невероятно насыщенное "чувство света" в поэзии Клишбиева. Но, с другой стороны, неизбывен страх перед неизвестностью, перед тьмой: "в темных закоулках я пропадаю", ведь вера в бессмертие души, из века в век подпитываемая религией и искусством, никогда не находила себе убедительного обоснования в реальности. Потому "непрерывно душа стонет тревогой", "болеет страхом", "с насилием не смиряясь, наша душа кричит".

"Как так случилось? / Как так случилось?" - вопрошает поэт - "Наша душа - тайный ориентир? / Наша душа - Светлая луна? / Сновидения зеркало? / Сновидения берег?".

Вообще форма тревожного вопрошания очень характерна для Клишбиева. Также характерны повторы, создающие необычный ритм, на стр. поминающий то ли молитву, то ли заклинание. Поразительно, но здесь ничто не подчинено поэтическому приему, вся высокая художественность его поэзии направлена на верную адекватную передачу безысходного состояния целого поколения, насильно погруженного в безмолвие. Об этом свойстве точно выразился Заур Магомедович Налоев, известный адыгский литературовед и этнограф, благодаря усилиям которого стихи Клишбиева пришли к читателю: "... документ души, документ, в котором нет измышления"11. Переживание преждевременной оттесненности души в плоскость метафизических смыслов настолько пронзительно, что традиционное понятие "лирический герой" в этом контексте начинает казаться слишком громоздким.


Возможность иметь тело равнозначна здесь возможности жить, иначе говоря, жизнь (существование) и тело синонимичны. Но при этом в клишбиевских текстах бросается в глаза "редукция" тела. Мы встречаем лишь несколько его упоминаний, среди них труп ("Душа, которую вынудили спастись бегством, / Труп оставляет..." ("Местность, на которой гостят ")) и страшный образ обтесанного тела: "Топором человека обтесывали / Без суда его голову срубали" ("Смерть ").

Хоть прямые упоминания тела и редки, косвенно акцентируется одна его часть - шея, что невозможно обойти вниманием, учитывая период, когда каноны ношения национальной одежды еще были актуальны. Неслучайно в адыгской национальной одежде, как в мужской, так и в женской, присутствует обязательный воротник-стойка (что, кстати, видно на приведенной фотографии Т. - С. Шеретлокова). Данный элемент имел не только эстетический, но и сакральный смысл. По свидетельству Мухамеда Шапарова, глубоко изучившего семантику адыгской культуры, воротник скрывал от глаз ямочку у основания ключиц - на кабардино-черкесском пеэфылъэ, что буквально переводится как 'вместилище души'. Инерция сакральности в восприятии этой области тела была настолько сильна, что даже в советской армии, когда солдату на отдыхе разрешалось расстегнуть две пуговицы воротника, солдат адыгского происхождения позволял себе расстегнуть только одну.

Как отмечалось выше, пребывание души вне тела, задействованность ее в небесном сценарии происходит не по собственной воле. За всем этим стоит невидимый распорядитель. Невидимый распорядитель, вызывающий чувство гнетущего отчаяния, обозначается в поэзии И. Клишбиева словом "1умп1ашэ", что можно перевести как "ведущий под уздцы" или же "ведущий, держа за ворот". Дело в том, что в кабардино черкесском языке "1умп1э "имеет двоякое толкование - поводья и ворот. Спорить о том, на которое из значений опирался Клишбиев, не приходится, в контексте его стихов они тесно взаимодействуют: "На землю нас приводят, / Уводят, Налоев З. М. Там же. С. 24.

стр. / Этот ведущий под уздцы (за ворот) / Никогда не задает вопросов" ("То радуемся, то плачем... "). Постоянный акцент на части одежды невольно удерживает в сознании соответствующую часть тела: "Поводья смерти / Носим мы на шее, / Ведущий под уздцы (держа за ворот) / Нас страшит" ("Поводья "). Эпизодическое упоминание других частей тела - ладоней и ног - также оказывается связано с волей невидимого распорядителя.

Невидимый распорядитель постоянно пересекается с образом, для именования которого поэт обращается к исламскому понятию "кадар". "Кадар (кадр) - один из столпов веры. По традиции на русский язык переводят как предопределение. Точнее термин Кадар можно перевести как "первоначальная осведомленность Аллаха о том, что было и что будет, и то, что добро и зло от Аллаха". Кадар основан на Всезнании Творца, не ограниченного ни временем, ни местом. Означает также, что нет ничего, что бы не происходило не по Его воле, т.е. без Его ведома"12. В сознании Клишбиева кадар, выходя за рамки понятий "судьба" и "предопределение", обретает индивидуальный смысл. Это не только высшая воля, но некая олицетворенная сущность. В ряде случаев она предстает во множественном числе - кадары и, судя по контексту, может быть отождествлена с ангелами, возвещающими судьбу: "Кадарами скрытое / Как стало явным? / Кадарами предрешенное / Почему мне доверили?" ("Зеркало ");

"Кадары светлые / О нас осведомлены" ("Непрерывно"). Однако чаще всего это какой-то зловещий носитель могущественной силы, не просто индифферентный к людским страданиям ("Кадар страшный ни одной просьбы не принимает" ("Поводья ")), а намеренно удушающий всякую радость бытия и лишающий самого этого бытия. Важно подчеркнуть, что подобное восприятие кадара сверхличностно, ибо во всех случаях пропущено через "мы". Кадар "не вызывает доверия", "страшит", "преследует", его "голос пугает", одолеть его невозможно: "Голос кадара / Тропу рассекает, / Мировым законам сообразно / Мы вращаемся. // Хоть раз кадар / Советовался? / Кого кадар / Не победил?" ("Кто справился с кадаром?").

"Ведущий под уздцы" и кадар наделены общими коннотациями - насилие и смерть.

Смерть следует за человеком с та См.: Коранический словарь. URL http://kob.su/quran/ diet (дата обращения: 23.06.2012).

стр. кой же неотступностью: "Смерть неустанно / За нами следует, / Бог кого всего лишь раз позовет, / Она ни разу не минует" ("Подобно жертвенным баранам... "). Это не просто осмысление конца, который маячит в отдаленной перспективе всякого существования, а реальность, с которой человека сближают насильно: "Принуждения сила /До чего непреклонный пастух! / Избавления от него / Никогда еще не находили" ("Тайная местность, озаренная солнцем "). В стихотворении "Поводья" "ведущий под уздцы", кадар, смерть и насилие, опосредуя друг друга, формируют целое, в котором пребывает человек с поводьями на шее и меткой смерти в ладони. Но еще раз повторим, что речь здесь идет о групповом субъекте, ибо этими знаками отмечено "мы": "поводья смерти носим мы на шее", "метка смерти в нашей ладони "... Сила, сопричастная смерти и насилию, настолько безмерна, что посягает в его сознании на вселенскую масштабность:

"Вселенная от насилия / Когда-нибудь освобождалась?" ("Насилие ");

"Дивное золотое солнце / Хоть раз с ведущим под уздцы / Расплачиваюсь?" ("То радуемся, то плачем...").

Здесь не может не встать вопрос о соотношении кадара и божественного. Безусловно, религиозные ценности занимали не последнее место в сознании И. Клишбиева.

Божественное благо и кадар значимы для него в одинаковой мере. Сказать, что он решительно разводит их по разным полюсам, было бы неверным, ведь обе категории из области религиозного переживания, и в то же время в большинстве упомянутых эпизодов они совершенно не сводимы. Слишком очевидна дистанция между ними. Божественное непостижимый верх ("мои мудрые боги неприступны"), кадар же властвует одновременно и вверху и внизу. Можно еще сказать так: существует зловещая воля кадар и параллельно существует свет божественной веры. Лишь раз в этом свете возникает образ крыльев, то ли как часть тела, то ли как атрибут божественного присутствия ("Веры нить тропу стягивает / Удивительное крыло / К Богу нас приближает" ("Место, где гостят ")). Но Божественный свет - отдаленный и непостижимый, а могущество кадара очевидно и осязаемо. Причем непостижимость божественного с годами переживается все более мучительно, символично в этой связи замеченное Зауром Налоевым исчезновение из стихов Клишбиева образа "рая как выражения устремленности к более лучшему, нежели земной, уделу"13.

Открывающаяся душе бесконечность страшна, поскольку не освящена высоким замыслом. Есть понятие бесконечности, но нет понятия бессмертия. Цикличность перемещений души от земной поверхности ввысь и обратно больше напоминает неотвязный, повторяющийся кошмар, о чем поэт говорит неоднократно. Удел души в такой бесконечности - мучиться неведением. Каков при этом верх? Священен ли он?

Судить об этом трудно, однозначно можно сказать лишь то, что он либо Налоев З. М. Поэт, вернувшийся оттуда, откуда не возвращаются // Клишбиев Исмаил Батырбекович. В огне не истлевшие стихи. Нальчик, 2009. С. 19.

стр. светел, либо расцвечен дивными красками зари, и это дает надежду на благорасположенность к человеку божественного.

Выше мы отмечали, что мир материальный душе враждебен, но он враждебен и телу, хотя в понимании материального, конечно же, есть свои ступени (звезды и солнце - тоже составляющая материального мира). Но если душа хотя бы располагает возможностью перемещаться, то тело обездвижено жесткой и непреодолимой властью невидимого распорядителя. Бездвижность и ослабленность телесного, отмеченность его роковой печатью подчеркиваются как прямо, так и на уровне внутренней формы слов: "Метка смерти / Лежит на нашей ладони" ("Поводья ");

"Тесным кандалам подобен тот, кто нас стережет / Правды ища / Наша душа кричит" ("Насилие "), где кандалы (Іэхьулъэхьу) дословно переводятся как "то, что руки-ноги опутывает". "До чего же человек немощен!" констатирует поэт, выбирая из множества слов родного языка, служащих обозначению бессилия, то, которое интерпретирует его через составляющую тела: IэщIэмащIэ 'малость тыльной стороны ладоней'. Этим же словом в тексте оригинала сосредоточен реалистичный взгляд Клишбиева на искажение этических и общественных идеалов, брезжащих сквозь ценности эпохи, - братство и светлое будущее: "Наше сердце солнечное никогда не достигает накала / Братство наше до чего же бессильно!".

Идеалы, иллюзорность которых осознана, утрачивают вдохновляющую способность.

Вроде бы размышления поэта обращены к тому, что зовется непреходящими ценностями человечность, которая "греет душу", любовь - "святой источник", стр. чистота - "место обитания прекрасного", честность - "наша высь", но всякий раз манифестация таковых осуществляется в форме риторического вопрошания. Их шаткость - не от философских сомнений автора, а от понимания тщетности и невостребованности там, где "гасят жизни солнце". В этой реальности единственная бесспорная ценность, без которой вообще теряет смысл все остальное - это Жизнь, существование. Она представлена здесь не через манифестацию, а через боль переживаемого в личностном и надличностном измерении опыта эпохи. Данное обстоятельство порождает несколько странный эффект: возможность жить в тот период истории, о котором свидетельствует поэзия Исмаила Клишбиева, проблематична настолько, что делает "оппозиционность" души и тела относительной.

*** Все смыслы, которые выстраиваются вокруг оппозиции "душа-тело" на разных этапах культурогенеза, по-разному переставляют в ней акценты. Интересно, что в образцах адыгской поэзии советского периода эта оппозиция практически не эксплицирована. В поэзии второй половины 1940-х - начала 50-х годов человека в его единичности нет, что в тематическом контексте послевоенной поры вполне закономерно. Показательно в этом плане поэтическое творчество Алима Пшемаховича Кешокова (1914 - 2001), автора, сыгравшего знаковую роль в развитии адыгской литературы XX столетия.

Сплоченное "мы", доминирующее в этот период, выступает как единство, которое делает несомненным и неизбежным преодоление слабого тела силой возвышающегося духа.

Типичный в этом отношении пример - стихотворение "Победа". Путь к победе подобен священнодействию, и в нем, казалось бы, непременно должно быть актуализировано соотношение духовной и телесной ипостасей человека. Но эстетический идеал Кешокова пребывает там, где и положено - за пределами данной ему реальности, отсюда - типичная для ранней советской поэзии апелляция к будущему, а будущее, в свою очередь, часто оказывается тождественным бессмертию. Эта закономерность также легко прослеживается в произведениях, развивающих тему собственного предназначения.

"Мост" к бессмертию перекидывает творчество, точнее, творчество подстегивает это стремление, тем самым обуславливая особенности восприятия времени и связанного с ним типа человеческой судьбы. Но, что характерно, бессмертие в творчестве А. Кешокова не сопрягается с душой, оно всегда трактуется как возвращение в земную жизнь, вернее, постоянное присутствие в ней. К бессмертию стремится личность в ее целостности и это стремление не предполагает преображения личности или переорганизации пространства, в которое она хочет вернуться.

стр. В художественном пространстве адыгской поэзии конца XX века актуализируется диалог души и тела, это реальность, в которых они, даже оспаривая свое право на главенство, все же существуют на равных условиях. Так, стихотворение "Обрыв" современного кабардинского поэта Хабаса Бештокова уже самим названием предугадывает смысловую перспективу, которая осуществляется в измерении как физическом, так и в духовном.

Душа, устремляясь вверх, ведет своего носителя к пропасти. При этом скала, к которой он оказывается "пригвожденным", мятущееся, непримиримое сердце, выступают теми атрибутами, что невольно заставляют вспомнить древнегреческого Прометея, но Прометей - титан по происхождению, титан же Х. Бештокова "вырастает" из обыкновенного человека под давлением обстоятельств, сакральный для адыгов образ гора - в этом процессе принимает всего лишь инструментальное качество. Особенность бештоковского обрыва в том, что бездна уготована и душе, и телу героя. Упав с обрыва, человек вернется на землю, познав чудовищную боль, расстанется с жизнью. Еще опаснее метафизическая бездна, ничтожность, познанная внутренним зрением. Чтобы оказаться в ней, не нужно лишаться жизни, пространство "ничто" легко обессмысливает человека, делая вопрос о физической целостности и отсутствии боли неактуальным. Лирическая ситуация в "Обрыве" разрешается духовным преодолением пропасти, но победа духа осуществляется крайне неоднозначно.

Лексика, по сути фиксирующая разграничения внутри сферы "я", выражает процесс "вырастания" из нее титана.

стр. Так, наряду с употреблением местоимения "сэ"("я"), формы 2-го лица единственного числа вместо 1-го лица того же числа, а также наряду с характерной для кабардинского языка метонимической заменой местоимения "сэ"("я") на "гу" ("сердце "), "псэ " ("душа "), отчетливо наблюдается тенденция к размежеванию человека и души, что отражается повторами- • обращениями к последней: "Говорил я тебе, душа...". Здесь воссоздается ситуация, довольно сложная даже для поэтической логики. Так, инициатива подъема принадлежит душе, а некое "я" настойчиво подчеркивает свою непричастность к ее устремлениям. Тем не менее, связанное с душой изначально, не следовать за ней оно не может. Что стоит за этим "я"? Телесная оболочка? Разум? Возможно, то и другое вместе.

В данном случае первостепенную важность имеет пусть относительная, но все же раздельность души и "я" - к этому обстоятельству подводят повторы, особенность которых в том, что они обостряют драматизм заключенной в них идеи параллельного, но противоречивого существования. Душа устремляется вверх, - вполне традиционно, ибо все духовное всегда ассоциируется с высью, то есть возвышенно. Но совершенно неожиданно то, что устанавливается динамикой повторов-обращений: "я", за которым, судя по всему, мыслится телесная ипостась, такое слабое и беспомощное, постепенно превосходит свою душу и инициатива преодоления бездны остается именно за ним. Таким образом, возвышение героя, прорыв к сверхчеловеческому, осуществляется через телесность.

Та же оппозиция любопытным образом представлена в стихотворении "Душа и тело" черкесского поэта Увжуко Тхагапсова. Здесь невольно прочитывается парафразис бештоковского "Обрыва". В максимально сжатом виде дублируются основные пространственные атрибуты - туман, исчезнувшая тропа, скала. Вместе с этим "сжатием" схематизируется и конфликт "Обрыва": парафразис совершенно стирает драматизм интересующего нас противостояния, возвращая к тривиальному представлению о возвышенности души. Драматизм дискредитируется осознанно и целенаправленно, как бы подчиняясь идее произведения. Именно по этой причине здесь оказываются вытесненными и оппозиции "жизнь-смерть", "земное-небесное" и т.п. Зато в целом ряде других его стихотворений - "Моему сердцу", "Часть, оторванная от души", "Смерть", "Жизнь", "Мысль", "Разум" оппозиция "душа-тело" предстает в свете совершенно иных настроений. Отметим, что в противостоянии жизни и смерти понятие "жизнь" соотносится здесь главным образом с телесностью. В стихотворении "Смерть" борьба жизни за свою жизнь (если возможен такой оборот) осмысляется в действиях некоего существа - вначале это обобщенный образ тела, затем образ страдающего сердца, затем - остывающих вен.

стр. В каждом случае Тхагапсов мастерски использует прием олицетворения: "Смерть тягалась с сопротивляющимся телом, / Однако надежда не отпускала жизнь. / Любя этот мир, не давая себя захватить, / Упорно ускользало от преследующей ее смерти. // Казалось сердцу, что и большие тяготы выпадали на его долю, / Отчаянно ластясь, цеплялось оно за берег жизни. / С каждым мгновением слабея, остывающие вены, / Копошась, робко жали грудь".

Каждой названной здесь части тела оказывается присущ целостный образ действий, реакций и чувств человека. Зато душа - нездешняя жительница, она, невесомая и прекрасная, "возвращается" в иные миры, претендуя на бесконечность. Душа независима, она несет печать избранничества, ведь есть сферы, к которым она принадлежит изначально, еще до встречи ее с телом: "...Покинула душа не нужное ей тело, / Порвались корни, соединяющие с миром. / Красивым белым сверкающим облаком след оставляя, / Бросив прощальный взгляд, душа вернулась в небо". Ее возвышенность имеет характер, как ни парадоксально, отрешенный от человека. А брошенное тело, такое близкое и понятное в своей борьбе и оттого в еще большей степени соотносимое с человеком, в итоге воплощает никчемность и безмерное одиночество: "Убывшая из кипящего океана капелька воды / Не способна заполнить его до краев, / Заставив тем самым пожалеть о том, что была предана забвению".

Вряд ли кто-либо примется оспаривать авторитет ценностных представлений, на которые опирается ряд представленных нами авторов. Но значимость их, тем не менее, с течением времени не остается прежней. В случае И. Клишбиева это то, что не просто апеллирует к вечности, а что составляет ценностную парадигму современной ему интеллигенции, планомерно уничтожаемой политической машиной. На совре стр. менном этапе - ценности в большей степени декларируемые. Обобщенные поэтические представления о морали, духовной стойкости, притязания души на возвышенность и бесконечность не вызываются реальными историческими причинами, точнее, реальной угрозой телу. Данное обстоятельство заставляет задуматься еще над одной проблемой:

соотношение искусства и действительности. Казалось бы, факт условности искусства настолько очевиден, что прямая параллель с реальными явлениями, да и сам разговор об этом кажется беспредметным, но в свете взаимодействия искусства с общественными идеалами не уделить отдельное внимание действительности, упрощенно говоря, пласту "жизни", невозможно. К такому подходу призывает прежде всего поэтическое наследие И.

Клишбиева: ценности и идеалы абстрактны, и эта абстрактность не удовлетворяет его поэзию, поскольку угроза жизни весьма и весьма реальна. Кстати говоря, в поэзии Т. -С.

Шеретлокова это не звучит так явственно, вернее, просто не успело прозвучать: автор был арестован по ложному доносу и тайно расстрелян в 1937 году. Также не случайно, что из поэзии послевоенных лет практически исчезает противопоставление душа-тело:

действительность, ее реалии переводят художника на новый уровень понимания души и тела, где осознание двоичности человеческой природы в данный конкретный момент мало актуально. Зато в поэзии конца XX века абстрактные противопоставления цветут буйным цветом и служат именно "искусству во имя искусства", хотя эта установка почти всегда не осознаваема. Но это не есть недостаток, а скорее закономерность.

стр. Заглавие статьи МЕГАПОЛИС: ОБИТЕЛЬ ПОТРЕБИТЕЛЯ Автор(ы) А. Г. Голова Источник Человек, № 1, 2013, C. 63- ГУМАНИТАРНАЯ ЭКСПЕРТИЗА Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 25.7 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ МЕГАПОЛИС: ОБИТЕЛЬ ПОТРЕБИТЕЛЯ, А. Г. Голова Всемирные процессы урбанизации, модернизации, глобализации захватывают российские просторы, порождают глубинные культурные трансформации, прежде всего в мегаполисах, провоцируют экологические кризисы. Энергию эти процессы черпают в сущности города как особого механизма для получения прибыли (М. Кастельс).



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.