авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |

«Оглавление СОЗДАЙ САМОГО СЕБЯ..., С. М. МАЛКОВ.................................................................................................. 2 ...»

-- [ Страница 6 ] --

стр. -гимном уровнях, проявляется как опознание в себе своего Другого - внутреннего человека (синоним духовного саморазвития) и становится своеобразным "инструментом" самопознания и самочувствия. Именно через исповедальность начинается процесс внутреннего преображения и перерождения, как правило, основанный на конфликте, борьбе и противоречиях с самим собой и окружающим миром.

С самого начала Толстой формировался и развивался в исповедальном пространстве своих романов, дневников, писем, воспоминаний, ведя непрерывный внутренний диалог с собой и миром. Уже первые его повести имеют автобиографический характер. Как отмечал проф. В. В. Сиповский "перед нами "исповедь" самого Толстого, который пожелал, как Ж.

- Ж. Руссо, как Гете... дать себе отчет о том, какими психическими процессами в первые годы его сознательной жизни обусловливалось его мировоззрение"1. Толстой открыл исповедальность как начало, исключающее какую бы то ни было надуманность, искусственность, требующее не только жесточайшего самоанализа, но и самообновления, предлагая интимную форму творческой и жизненной самореализации.

Исповедь, воспринимаемая как церковное таинство, имеющее место не только в литургической практике, но и как особая форма самовыражения и самопознания, в которой проявляется вся полнота творческого начала человека. Сложная, неоднозначная психологическая и интеллектуальная наполняемость этого понятия позволяет выделить в его структуре три ключевых элемента:

* "Исповедальность" как особое неустойчивое психологическое (критическое) состояние личности, наступающее в непрограммируемое время, которое можно назвать "временем исповеди"/"исповедальным временем";

* "Исповедальное начало" как некий универсальный творческий или духовный способ воплощения этого состояния;

* "Исповедь как текст", сочетающий в себе самые разнообразные жанровые формы - от исповедального плача и писем до психологического дневника, и шире - понимаемый как текст жизни.

Теперь чуть подробнее о каждом из них.

Исповедальность - промежуточное (не жизнь и не смерть или между жизнью и смертью), амбивалентное по своей природе психоэмоциональное состояние, которое одновременно включает в себя душевную потерянность, разлад с самим собой, трагическую внутреннюю раздвоенность, отсутствие целостности и неистребимую жажду (страсть) самообретения, колоссальную интеллектуальную напряженность и устремленность в поиске устойчивых жизнетворяших доминант. Это состояние наступает в особое время - духовного кризиса, "остановки жизни" (Л. Н. Толстой), перестройки внутренней жизни, перехода из одного состояния в другое. Это время предельной искреннос Сиповский В. В. История русской словесности. Ч. III. Вып. 2. СПб., 1912. С. 259;

Журнал уже обращался к этой теме. См., напр.: Неретина С. С. Познание самого себя как богопознание. 1995. N 3.

стр. ти и правды, когда человек мучительно пытается сказать самому себе - кто он, зачем живет, в чем смысл его существования. В. Л. Рабинович называет это время "бытийственным мигом", когда "миг объемлется вечностью. Вечность полнится мигом.

Но мигом особым: "обращения, покаяния, смерти, мигом, в котором прозревается посмертное воздаяние..."2. Этот миг фокусирует всю силу и полноту человеческого самопознания. Об этом времени в разных историко-культурных контекстах рассуждают и Августин Блаженный, и Н. В. Гоголь, и Л. Н. Толстой.

Августин Блаженный "Исповедь": "И вот пришел день, когда я встал обнаженным перед самим собой, и совесть моя завопила...";

"И чем ближе придвигалось то мгновение, когда я стану другим, тем больший ужас вселяло оно во мне, но я не отступал назад, не отворачивался, я замер на месте"3.

Н. В. Гоголь "Авторская исповедь": "Все более или менее согласились называть нынешнее время переходным. Все, более чем когда-либо прежде, ныне чувствуют, что мир в дороге, а не у пристани, не на ночлеге, не на временной станции или на отдыхе. Все чего-то ищут, ищут уже не вне, а внутри себя... Всяк более или менее чувствует, что он не находится в том именно состоянии своем, в каком должен быть, хотя и не знает, в чем именно должно состоять это желанное состояние..."4.

Л. Н. Толстой "Исповедь": "Так я жил, но пять лет тому назад со мной стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние";

"Жизнь остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать, и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать;

но жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным"5.

Остановка ли это или тревожное движение, но в любом случае - это время пристального вглядывания в самого себя и строгого анализа собственной души, время поиска и обретения спасительной веры.

Исповедальное начало традиционно ассоциируется, прежде всего, с автобиографизмом и той долей искренности (принцип искренности - основополагающий), с которой автор повествует (вспоминает) о своей жизни, а также с глубиной и серьезностью сопутствующего психологического анализа.

Действительно, нет ни одного исповедального текста без автобиографической основы. И все же, является ли автобиографизм единственным критерием, определяющим исповедальное начало? Если говорить о писательской автобиографии, то необходимо учитывать зыбкую грань между авторской литературно-художественной интерпретацией собственной жизни и документальной автобиографией. Сочетать автобиографизм, даже основанный на достоверных фактах, с исповедальностью, не впадая в сочинительство, "литературность", необыкновенно трудно, так как исповедь предполагает не просто некий уро Рабинович В. Л. Урок Августина: жизни - текст // Августин Аврелий. Исповедь. Петр Абеляр. История моих бедствий. М., 1992. С. 249.

Августин Аврелий. Исповедь // Там же. С. 107, 110.

Гоголь Н. В. Авторская исповедь // Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М., 1984. С. 453 - 454.

Толстой Л. Н. Исповедь // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т., юбил. изд-е. Т. 23. М. -Л., 1928 - 1958. С. 11, 123.

стр. вень самообнажения ("и без кожи и в коже", как у Ж. -Ж. Руссо), но и мучительный процесс самообновления, самосозидания, обретения потерянной целостности. "Искание истины" (Л. Н. Толстой) и искание самого себя в исповедальном тексте совпадают.

Автобиографический же экскурс, столь важный для структуры исповеди, скорее всего, является подходом, своего рода фундаментом для исповедальности. Важно, "чтобы ретроспектива стала перспективой созидания самого себя из себя же самого"6.

Собственно исповедальный текст словно "зависает" между прожитой жизнью и ее переосмыслением, между неправедностью (неправильностью) былого и праведностью искомого нового Смысла, нового Слова о себе и о жизни. Исповедь - роковой "промежуток", заполненный судьбоносными вопросами и ответами, вопрошаниями об утерянном, но еще не обретенном смысле бытия. Исповедальное начало становится универсальным "способом прояснения человеком своего бытия", опытом вопросов и ответов о смысле бытия. По сути, исповедальное начало и есть творимый на наших глазах диалог о смысле жизни, а исповедальное Слово - творящее, созидающее это диалогическое, полное сомнений, борьбы, самоанализа, становящееся пространство.

В исповеди как изначально творческом пространстве неизменно предполагается наличие Другого, собеседника (умозрительного, метафизического, подсознательного, реального).

Исповедь начинается с "великого спора во внутреннем дому" (Августин Блаженный).

Исповедь многосоставна по своему жанровому наполнению. Анализируя "Исповедь" Августина Блаженного, В. Л. Рабинович увидел в ее авторе парадоксальное сочетание и ученого-лирика, и учителя-псалмопевца, и поэта-гимнотворца. Ученый проявляет в классической исповеди наличие и сложное сочетание разных жанров: исповедального плача, который превращает исповедь в "поэму плача", учительскую проповедь, дневник одинокой, уникальной души, научный педагогико-религиозный трактат и одновременно автопортрет поэта. Великое лирическое "Я" Августина сполна вмещает слово об этом многоликом "Я". Истоком самообретения становится ""исповедание себя перед самим собой", "общение с собой, как с Другим", умение "высветлять - мастерить себя в качестве себя - чужого объекта""7. Феномен исповеди заключается в том, что она фиксирует, запечатлевает самый процесс творческого мышления как творчества (В.С. Библер).

Продуктивным движущим началом исповеди становится не только способность взглянуть на себя со стороны, объективировать самого себя, но и вступить в диалог-спор с самим собой. "Спор этот шел в сердце моем: обо мне самом и против меня самого"8. Затем этот внутренний диалог "обрастает" голосами (небес или земли, мудреца или обывателя), раздающимися извне, в какой-то момент становится полилогом, объектом осмысления, сопережи Рабинович В. Л. Указ. соч. С. 257.

Там же. С. 236, 257.

Августин Аврелий. Указ. соч. С. 111.

стр. вания, отторжения или принятия другими - всем миром. В этот момент исповедь становится текстом.

Исповедальный текст - поистине словотворческая лаборатория, в которой внутренний человек обретает себя в Слове и через Слово. Исповедь наполняется назидательным, учительским, проповедническим пафосом, а найденное, спасительное Слово становится активным, действенным. Густая жанровая наполняемость исповедального текста весьма показательна и свидетельствует об особом исповедальном языковом синтезе, способном к разнообразным трансформациям и проявлениям в отдельных литературных и рубежных жанрах - письмах, дневниках, автобиографиях, воспоминаниях. Многообразная целостность исповедального текста подобна самой жизни.

Исповедальное начало с наибольшей интенсивностью проявляется в русской литературе вслед за европейской лишь в конце XVIII века, и происходит это прежде всего в так называемых "пограничных видах литературы - в письмах, дневниках, мемуарах, автобиографиях"9.

Тенденция развития исповедального начала - от документальных жанров к собственно художественной психологической прозе - чрезвычайно важна. Подчеркнем, что эта тенденция характерна не только для европейской, но и для отечественной традиции.

Знакомство с сочинениями Ж. -Ж. Руссо, с европейскими сочинениями исповедального типа, с "Исповедью" Августина Блаженного только усилило и углубило те процессы, которые постепенно складывались в недрах русской литературы. "Романами" называли свою переписку, восходящую к литературе, питающуюся ею, люди XVIII века, чьи письма, не переставая быть средством связи, документом частной жизни, превращались в форму самопознания, самовыражения личности, форму освоения действительности 10.

Теперь "литературность" обволакивает переписку, превращая ее в подобие литературной игры, а исповедальность облекается в форму художественных упражнений, становится "книжным" способом чувствования и самовыражения. Исповедальность, подчиненная литературной моде, становится предметом пародирования. Ярким примером может служить "Моя исповедь" Н. М. Карамзина, который подвергает сомнению важнейший принцип исповеди - предельную искренность. Вместе с тем опыт дружеской переписки оказывается уникальным, ничем не заменимым способом самопознания. Без дружеской переписки трудно представить дальнейшее развитие русской психологической литературы с ее философской глубиной и всепроникающей исповедальностью. Мода на нее не смогла поглотить неистребимую потребность "объяснять себя", раскрывать, распахивать душу перед сочувствующим, понимающим Собеседником.

Размышляя об исповедальности в целом, остановимся на ее "вызревании" в ходе переписки Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым, ставшей эпистолярным опытом подготовки к толстовской Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л., 1971. С. 76.

Лазарчук Р. Л. Переписка Л. Н. Толстого с Т.А. Ергольской и А. А. Толстой // Л. Н. Толстой и русская литературно-общественная мысль. Л., 1979. С. 86.

стр. "Исповеди". Их переписка может быть расценена как уникальный жизнетворческий документ, текст, запечатлевший процесс внутренних изменений, непосредственный духовный рост обоих и отразивший комплекс творческих запросов. Исповедальное начало здесь - отнюдь не фон в переписке, но скорее необходимый, сцепляющий первоэлемент столь разнообразного по наполнению творческого диалога, который стал одновременно формой самовыражения и средством самоопределения;

способом философствования и методом самопознания;

традиционным общением и не укладывающимся в эпистолярную традицию путем самореализации;

вполне литературным и отвергающим литературность текстом. В этом диалогически свободном пространстве взаимопонимания открывались новые, неклассические формы творческого мышления, новые горизонты слова, его экзистенциальные возможности. В какой-то момент это взаимопонимание перерастает в дружеское откровение, раскрывается как взаимное исповедание. Исповедальность, столь естественная для субъективиста Толстого и не свойственная объективному мыслителю Страхову, тем не менее становится не только лакмусовой бумагой, проявляющей индивидуальность того и другого, но и своего рода движущей силой, выстраивающей всю драматургию переписки.

Переписка Л. Н. Толстого и Н. Н. Страхова продолжалась двадцать шесть лет и насчитывала 467 писем. Абсолютная непохожесть Толстого и Страхова не только не мешала диалогическим отношениям, но стала питательной почвой для их плодотворного развития. Структура переписки прозрачна и сложна одновременно. Ее внешняя канва, несмотря на многоаспектную насыщенность и разноплановость, может рассматриваться с точки зрения разных эпистолярных уровней, которые формируются и развиваются по ходу жизненных обстоятельств и отражают не только личные, творческие контакты Толстого и Страхова, но и эпохальные перипетии. Переписка носила одновременно и деловой, и информационно-публицистический, и глубоко дружеский характер. Каждый из модусов, безусловно, заслуживает отдельного исследования. В определенный момент доверительности Толстой и Страхов оказались перед необходимостью "взаимного исповедания". Уникальность переписки в том, что она запечатлела не только толстовский путь к "Исповеди", но и "исповедальное развитие" Страхова. Но если для Толстого это был имманентный процесс всей жизни и творчества, то для Страхова призыв "исповедоваться" оказался суровым испытанием. Исповедание превращает внутреннюю жизнь каждого: и Толстого, и Страхова, в психологическое зеркало, что порождает неистребимую потребность в самоанализе, в окончательной самопроверке и самоопределении. Именно поэтому Толстому 70-х годов нужен не только Страхов проникновенный слушатель и умнейший собеседник, но и Страхов - исповедально откровенный.

стр. Остановимся лишь на одном фрагменте. Прежде чем определиться по отношению к окружающему миру, к науке, философии, искусству, религии, необходимо самоопределиться, и этому самоопределению способствует "погружение" в Другого.

Толстой считал, что Страхову "недостает толчка веры в себя, в важность дела, недостает энергии заблуждения, земной стихийной энергии, которую выдумать нельзя"11. Писатель всячески подталкивает колеблющегося Страхова на исповедальное слово. Страхов прислушивается к его совету, "подумывает" и "укрепляется в мысли" написать не биографию, но что-то подобное исповеди. "Напишу Вместо исповеди и посвящу Вам.

Боюсь, что разыграются дурные чувства, которых так много возбуждает в нас наше милое Я"12, - не без иронии замечает Страхов. "Истинно радуюсь и горжусь тем, что мой совет писать свою жизнь, занял вас"13, отвечал Толстой, ожидая многого от страховской исповеди. В это время Толстой сам пишет набросок под заглавием "Моя жизнь", начатый еще в 1878 году, который стал прелюдией к "Исповеди".

Толстой, по сути, инициирует страховское исповедальное саморазоблачение и становится его "исповедником". Именно перед ним абсолютно не сосредоточенный на себе Страхов "омывает свою душу" и считает Толстого "судьей, перед которым ни за что не хотелось бы провиниться"14. Страхов в своем исповедальном письме отмечал: "Присматриваясь к людям, я наконец замечаю и то, что в них много тех самых черт, которые я готов был считать своею особенностью, и тогда, рассматривая себя в них (курсив мой. - И. С.), начинаю смотреть на себя иначе, чем в том хаотическом и печальном "свете", в котором обыкновенно созерцаю собственную фигуру"15. Здесь Страхов определяет "механизм" творческих диалогических отношений: необходимость взглянуть на себя, самоопределиться через призму Другого;

увидеть себя в Другом, чтобы вернуться к себе, чтобы окончательно ощутить свою самобытность.

Страхов понял "состояние исповедания" как самобичевание или самоуничижения, что было немедленно понято и отвергнуто Толстым. Когда страховская исповедь, полная горечи саморазоблачения и неверия в себя, все же прозвучала в письме от 17 ноября года, Толстой резко и безапелляционно ответил: "И вам писать свою жизнь нельзя. Вы не знаете, что хорошо, что дурно было в ней. А надо знать". Судя по тону советов, которые далее дает Толстой, он сам уже переступил через черту сомнений, его устами заговорил проповедник: "Верьте, перенесите центр тяжести в мир духовный, все цели вашей жизни, все желания ваши выходили бы из него, и тогда вы найдете покой в жизни. Делайте дела Божии, исполняйте Волю Отца, и тогда вы увидите свет и поймете"16. Однако исповедальные признания не превращают мягкого и податливого, на первый взгляд, Страхова в марионетку в "руках" мятущегося, мощно преображающего себя и окружающее, Толстого, но в определенном смысле укреп Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов. Полное собрание переписки. Т. 1 - 2. М., Оттава. 2003. Т. 1. С. 423.

Там же. С. 458.

Там же. С. 462.

Там же. Т. 2. С. 775.

Там же. С. 543.

Там же. С. 545.

стр. ляют его духовно, помогают обрести внутреннее самостояние. В этом, думается, и заключается благотворная сила и тайна творческих диалогических отношений, столь ярко проявляющихся именно в переписке.

Так зачем же Толстому понадобилась исповедь Страхова? Думал ли он помочь другу, приобщить его к собственному опыту самопознания, который был уже выстрадан. А может он "примеривался" к Страхову как художник, видя в нем прототип одного из своих литературных героев. Образ профессора Кознышева в "Анне Карениной" вольно или невольно наводит на эту мысль. Скорее всего, исповедь Страхова послужила для него толчком к окончательному преодолению своего всепоглощающего Я, движению к новому качеству исповедального слова, обращенного не к себе, но ко всем, публичной исповеди, наполненной теперь общечеловеческим смыслом.

Вместе с тем исповедальный опыт помог и Страхову не только "сбросить мундир и ордена", но и окончательно уяснить свое истинное предназначение. "Об Вашем совете я прилежно думал и наконец сказал себе: Как странно! Они хотят, чтобы я перестал быть самим собою! Ведь моя объективность и есть выражение моего ума, моей натуры. Я не могу говорить о своих личных делах и вкусах;

мне это стыдно, стыдно заниматься собою и занимать других своею личностью"17. Он остался верен самому себе несмотря на то, что до конца дней своих продолжал исповедоваться перед Толстым. Страхов ищет "общие мерки чувств и мыслей", не выставляя "за норму, пример и закон своих мнений и волнений"18. В своем творчестве он по-прежнему старается "возводить свои мысли до общеинтересного, для всех законного и убедительного", - и только тогда уверен, что "не обманывает свойства своей души"19. Исповедальное начало переписки Толстого и Страхова не только помогает уяснить ее внутреннюю динамику, но и убедиться в том, что, двигаясь в одном направлении в постижении целостности, оба преодолевают "разговорность" в обсуждении онтологических проблем, остаются творчески независимыми собеседниками.

Таким образом, русская эпистолярная культура становится, с нашей точки зрения, тем уникальным, творческим, исповедально-диалогическим пространством, которое позволяет по-новому взглянуть на развитие не только русской художественной литературы, но и отечественной философской мысли в целом.

"Исповедь" Толстого интересна не только как автосвидетельство его духовного "переворота", не только как первая религиозно-философская книга, но и как своеобразный творческий эксперимент. Двойственная природа толстовской мысли в "Исповеди" приводит к тому, что в определенный момент аналитическое начало оборачивается образной органикой, а исповедующийся автор при очередном переключении мысли вдруг обретает статус исследуемого объекта. Собственное "Я" Толсто Там же. С. 909.

Там же. С. 909 - 910.

Там же. С. 910.

стр. го - одновременно и повествующий субъект, напрямую обращающийся к читателю, и объект его же творческого постижения. Психологический момент трагической раздвоенности (состояние исповедальности) становится отправным и универсальным.

Толстой-аналитик пытается объяснить и преодолеть это состояние, Толстой-художник вновь и вновь возвращается к нему. Разнообразные по своему эмоциональному и стилистическому наполнению диалоги "Исповеди" в основе драматургичны, так как каждый раз - это диалог с воображаемым собеседником, оппонентом - литератором, ученым, мудрецом, обывателем, дьяволом, Богом. Другими словами: вступая в диалог с самим собой, исповедующийся Толстой перевоплощается, выступает в разных жизненных ролях и позициях. Созвучная состоянию раздвоенности диалогичность "Исповеди" позволяет автору не только последовательно выстраивать материал собственной жизни, подвергая его жесточайшей критике, но и сводить, "сопрягать" воедино все то, что собственно анализу не подлежит и требует другого, нового Слова, отражающего вновь обретаемый религиозный опыт. Литературно-художественное слово становится действенным, жизнетворящим Словом. Нельзя не согласиться с Н. Н. Страховым, который считал, что "Исповедь" Толстого - это живая речь "человека, откровение его сердца, живущего тем самым, что он говорит. Тут все новое, потому что все живое"20.

Страхов Н. Н. Толки о Л. Н. Толстом // Русские мыслители о Льве Толстом. Тула, 2002.

стр. Заглавие статьи ПРЕДТЕЧА (ПЕРЕД ЗАКАТОМ ЖИЗНИ) Автор(ы) П. А. Сорокин Источник Человек, № 1, 2013, C. 152- ИЗ ФОНДОВ КУЛЬТУРЫ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 47.8 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ ПРЕДТЕЧА (ПЕРЕД ЗАКАТОМ ЖИЗНИ), П. А. Сорокин Роман Третья часть* ПОЛДЕНЬ Глава Большой конференц-зал Академии в половине восьмого был полон. Смутные и неясные слухи об изобретении Никуличева и Колыбина уже неслись по городу. Возбуждала интерес и сама тема доклада. Явились академики и все специалисты, работавшие в тех областях, которых касались темы доклада. Немало помог стечению публики и академик Караказов, с одной стороны, с другой - Воеводский, пригласивший видных сторонников гуманизма для того, чтобы провалить доклад и тем уничтожить партию, стоявшую позади Никуличева.

За одним из длинных столов, покрытых зеленым сукном, сидел знаменитый историк Востока Календарев1 - высокий, сухой старик с маленькой бородой и с синими, еще юными глазами. Он вел беседу с академиком Журавлевым - умным и приятным стариком хохлом, на лице которого всегда лежала приветливая улыбка.

Недалеко от них академик Ширинский сердито разговаривал о чем-то с высокой дамой.

Он был известным криминалистом, приобретшим славу своей работой об алкоголизме и его влиянии на преступность2. Об его специальности говорил также и красновато-сизый нос, свидетельствовавший практическое знакомство академика с алкоголем. По его недовольному лицу, по трясущейся бородке, по резким жестам, можно было бы подумать, что он за что-то отчаянно распекает свою собеседницу. Между тем разговор у них шел самый мирный о самых простых вещах.

В конце стола сидел и оглядывал публику знаменитый психофизиолог, академик Пастухов, недавно получивший за свои работы Нобелевскую премию3. Облокотившись на стол, он спокойно осматривал публику и, казалось, ни о чем не думал.

* Начало см.: Человек. 2012. N 1,2, 4,5.

Прообразом Каленарева послужил, возможно, востоковед Борис Александродвич Тураев (1868 - 1920), автор "Истории Древнего Востока" (ч. 1 - 1, 1913).

Статью "Алкоголизм и преступность" (Журнал Министерства Юстиции. 1908, N 6) написал Евгений Никитич Тарновский (1859 - 1936), юрист и уголовный статистик, заведовавший статистическим отделом Министерства юстиции в дореволюционной России и в первые годы Советской власти.

Прообразом Пастухова, несомненно, послужил, академик Иван Петрович Павлов (1849 - 1936), получивший Нобелевскую премию в 1904 г.

стр. Постепенно места за столами все более и более заполнялись. Явились представители кафедр социологии, психологии, морали, философии, физиологии и медицины. Рядом с ними мелькали сюртуки видных публицистов, кое-кого из депутатов, в том числи лидера социалистов Поленова 4. В местах для публики виднелись студенты, курсистки, модно разряженные дамы, ряд репортеров, короче - вся та публика, которую можно встретить на всяких торжественных заседаниях.

Тут же сидела и Елизавета Александровна Воеводская. Она то и дело раскланивалась со своими знакомыми, то издали приветствовавшими ее, то подходившими к ней и целовавшими руку. Воеводский в стороне о чем-то беседовал с группой лиц, в которой можно было заметить и Синицина, и Пришвина, и Хлебникова, и Рабиновича и других лидеров партии гуманистов5.

Ярко горели люстры. Недвижно смотрели портреты великих людей на волнующуюся публику.

Из неясного гула толпы время от времени выделялись обрывки фраз.

- Здравствуйте.

- Спасибо.

- Кто он такой?

- Не знаю. Какой то молодой изобретатель.

- Где он?

- Любопытно.

- Вероятно, дутая штука.

- Пуф.

- Кто это?

- Смотри, милая. Вон-вон он.

- Душечка Воеводский.

- А это кто?

Фразы рождались и таяли.

В восемь часов раскрылись двери и ряд академиков во главе с президентом вошел в зал. За ними показались Никуличев, Колыбин, Витя, Ваня и Алеша - ученики ученых. Позади их два служителя несли кипу книг и стали раскладывать их по столам перед сидящими академиками.

Президент занял свое место и позвонил. Пока тишина водворялась в зале, Никуличев обежал глазами публику. Направо от себя он увидел Лену, мило беседовавшую с банкиром Шахматовым. Тот раскланялся и дружески кивнул ему головой.

В толпе взгляд его заметил еще ряд знакомых лиц и, скользнув по ним, остановился на Воеводской. Взгляды их встретились. Краска быстро вспыхнула на лице княгини, но через минуту она приняла любезный вид и деланно улыбнулась. Никуличев холодно кивнул головой. В зале стало тихо.

"Объявляю соединенное заседание социально-философского и медицинского отделов Академии Наук открытым. Сло Вероятнее всего, это Г. В. Плеханов (1856 - 1918), лидер меньшевизма, с которым Сорокин был лично знаком.

Под партией "гуманистов", скорее всего, подразумевается партия кадетов.

стр. во принадлежит Д. Н. Никуличеву", - провозгласил президент. Никуличев поднялся и прошел на кафедру.

Лицо его было спокойно, но бледно. Глаза горели обычным холодным блеском. Без видимого волнения он разложил листки бумаги, раскрыл свою книгу и начал.

- Милостивые государыни и Милостивые государи. Человеческий ум со времени своего появления направил свое внимание на познание закономерности окружающих его явлений. В пестром и разноцветном потоке событий он пытался уловить законы, управляющие ими, подметить причинные связи, познать отношения, диктуемые необходимостью. Медленно, с ошибками и заблуждениями, но эта задача постепенно выполнялась им. Мир из нестройного и непонятного хаоса событий превращался мало помалу в один связный и стройный механизм, подчиненный великому року. Весь умственный прогресс с этой точки зрения есть постепенная замена случая и чуда необходимостью и механизмом. К нашему времени расшифрована механика физических и химических событий, проведены ясные линии в сложном узоре явлений жизни. Остался лишь один человек. Несмотря на ряд попыток, до сих пор не удавалось разложить его поведение на составные части и дать формулу, определяющую его механизм. Неудача этих попыток привела даже к тому, что на него стали смотреть как на исключение, как на существо, неподчиненное законам необходимости, а обладающее свободной волей, стоящей выше требований неизбежности. Человек - царство свободы и носитель великого Духа. Так говорили и говорят нам. Попытка отрицать правильность этих положений не нова. Но эти голые отрицания бесполезны. Для достижения указанных целей, подсказанных невежеством, умственной ленью их адептов, мало голого отрицания.

Нужны доказательства вещественные. Нужно фактическое разложение человеческого механизма на части, изучение сил, толкающих его на те или иные поступки, словом, нужно неоспоримое и несомненное доказательство, что человек - та же машина. И вот я утверждаю:

Человек - машина, но машина, снабженная несколько отличным "мотором", чем вещи неорганического и вещи биологического мира. Этот мотор - мотор психический. Понять человека - значит изучить закономерность самой психики и ее формы.

Этому и была посвящена наша совместная с доктором Колыбиным работа. Начав изучение с поведения простейших - амеб и инфузорий, мы постепенно усложняли наши опыты, вводя ряд новых реактивов и более сложных организмов.

Я не буду приводить подробно ход этих работ и те формы поведения, которым подчиняются поступки этих организмов, начиная низшим и кончая высшими. Их вы найдете в лежащих перед вами томах моей книги и книги Колыбина.

стр. Здесь я дам только голый вывод, касающийся непосредственно человека. Нашими исследованиями установлено, что человек есть продукт двух условий: наследственности и среды, в которой он живет.

Первый фактор снабжает его рядом свойств, передаваемых механически: таковы анатомо физиологическая структура человека, потребности питания, размножения, самозащиты.

Эти силы мы называли абсолютными рефлексами. Все остальное есть результат среды, которая окружает каждого человека с первого дня его рождения. Это она выводит те узоры, которые вычерчивает человек в течение своей жизни. Это ей каждый обязан своим характером, умом и глупостью, добром и злом, красотой и безобразием. Но сказать просто это - мало. Очень мало. Нужно было исследовать составные части среды, ее формы и тот механизм, которым она действует, иначе говоря, установить отношения между тем или иным раздражителем и тем эффектом, который он вызывает.

В этих целях мы разделили ее на среду космическую, биологическую и социологическую.

Каждую из них разложили на составные части и изучали эффекты каждого фактора. Тут Никуличев сжато сформулировал ряд теорем, как влияют отдельные факторы каждой категории и какие эффекты в поведении человека вызывают они: например, колебания температуры, конфигурация земной поверхности, характер флоры и фауны, смена времен года, рефлексы питания, размножения и самосохранения, борьба и наследственность, и наконец, социальные факторы: знание, религия, искусство, нравственность.

Голос его звучал ясно и спокойно. Жесты были математически размерены, лицо оставалось холодным, и только глаза горели ярче, чем обычно. Они ровно переходили с одного лица на другое, и каждый, на ком они останавливались, чувствовал какой-то ток, исходивший от них и связывавший его нитью с докладчиком. Казалось, докладчик впивался глазами в душу слушателя, приковывал ее к себе и связывал всех множеством нитей, сходившихся в нем одном.

Высказывая свои формулы, он писал их на доске и, когда кончил изложение сил и факторов, управляющих поведением человека, он продолжал. "Теперь соедините все эти частные формулы в одну, и вы получите формулу всего человека, определяющую весь механизм его поведения. Эта формула такова", - и он спокойным движением резко и ясно написал формулу, объединяющую все предыдущие. "Поставьте теперь на место каждого значка то, что он выражает, и вы поймете всю сложную машину, называемую человеком, весь механизм общественной жизни, и всю историю. Нет в ней ни тайн, ни чудес, ни случайности, ни провидения, а царит одна великая необходимость, властная и всесильная", - падали ровные, отчетливые слова. Казалось, говорил сам рок, своими ус стр. тами. В зале было тихо. Человек, стоявший на кафедре, захватил внимание людей и без пафоса, без фраз, крепко держал его в своих руках. Слушатели были прикованы к нему.

Каждому из них он раскрывал душу, вонзал в нее свой анализирующий скальпель, умело разлагал на части сложный клубок души, как машинист разбирает машину на колеса и винтики. С каждой формулой этот механизм делался яснее и яснее, непонятное становилось понятным, и чудесное - закономерным.

Слова текли и... душа человеческая распадалась на свои винтики и колеса, общественная жизнь входила в каналы необходимости, а история человечества становилась понятной каждому географической картой.

- Вот, в кратких чертах, те основные формулы, которые выведены нами. В интересах человечества нужно было пустить их в ход, сделать практической силой - и мы в дальнейшем перешли к этой задаче.

Все из вас знают, что четырехлетний Джон Стюарт Милль писал стихи на греческом и латинском, в 10 - 12 лет он знал то, что знают современные студенты. Известно также вам, что история знает ряд таких вундеркиндов. Не так давно вы все с удивлением видели 8 летнего мальчика, превосходно дирижировавшего громадными оркестрами и знавшего наизусть партитуры симфоний, не запоминаемых знаменитыми взрослыми дирижерами.

Все вы помните недавнего вундеркинда, без бумаги и чернил свободно оперировавшего миллионными цифрами, превосходно излагавшего высшую математику со сложнейшими формулами интегралов, дифференциалов и теории вероятности.

Подобные факты остановили на себе наше внимание. Другое, что поразило нас - это явление, во-первых, "неисправимых" преступников и лиц, с испорченностью которых бессильны бороться все меры, во-вторых, исключительные случаи внезапного раскаяния и исправления самых закоренелых преступников и испорченных людей. Отдельные случаи вам известны. Раскройте историю и, хотя бы Четьи-Минеи, и вы найдете их сколько угодно. Приходится удивляться, почему эти факты не обратили на себя внимание гораздо раньше. Когда вы говорите о них, вы отделываетесь пустыми фразами, что это "чудо", "случайность", "Рука провидения", "мистический факт" и т. д. Фразы, изобретенные ленивым и близоруким умом. Вместо того, чтобы изучить их, господа учителя и педагоги занимались ненужными переливаниями из пустого в порожнее, а господа криминалисты, ничего не знающие и ни к чему не способные, успокоились на открытии неисправимых преступников и исправляли их гильотиной, виселицей и тюрьмами.. О, великая и непроходимая человеческая глупость! - голос Никуличева дрогнул и зазвучал резко. На лице заиграла саркастическая улыбка.

стр. - Вместо знания - подносились фразы, вместо обучения - ученики глупели и после 15 - лет учения выходили такими же глупцами, какими и были. Воспитатели, сами не умевшие отличить правой руки от левой, окончательно портили воспитываемых и коверкали их жизнь. В то время как господа народные пастыри и криминалисты измышляли свои теории о различии умысла и неосторожности и спорили о том, пятнадцатью или двадцатью годами каторги следует наказывать убийцу, там, в тюрьмах и на эшафоте, гибли сотни тысяч людей, расплачивавшихся своей жизнью за ученые измышления хорошо упитанных невежд. С этой точки зрения, вся история человечества есть сплошная история глупости, где одна несуразность громоздится на другой и уступает место еще большей глупости.

Между тем в указанных мною "чудесных случаях" крылся весь секрет воспитания и обучения. Стоило их понять, терпеливо изучить - и разрешение чудес были бы достигнуто. Так мы и сделали с доктором Колыбиным.

Пользуясь общей формулой человеческого поведения, мы обратили наше внимание на эти факты и приступили к опытам. Каковы были итоги этой долгой работы - я не буду говорить. Вместо этого я вам представлю своих учеников: десятилетнего Витю, пятилетнего Ваню и семилетнего Алешу, с одной стороны, и бывшего неисправимого преступника, вора-рецидивиста и алкоголика Петра Николаевича Никуличева - моего брата, Григория Ивановича Попова, бывшего каторжника, и ряд официально засвидетельствованных документов. Первый из детей - специалист по истории и праву, второй - математик, знающий курс высшей математики в объеме высших учебных заведений, третий - лингвист-филолог и философ.

Что же касается моего брата, то г. Президент огласит сведения касающиеся его.

- На основании данных, сообщенных прокуратурой, П. Н. Никуличев, - начал Президент, семь раз судился за кражу, четыре раза за грабеж, два раза за побои и нанесение ран. Был опасным вором-рецидивистом и привычным алкоголиком. Последние два года работал на фабрике Рябушкина, и по отзыву администрации является образцовым механиком, усердным работником, не пьющим, трудолюбивым, всегда исправным и вполне честным.

Такое же свидетельство прочел он и относительно Попова и ряда других лиц, переделанных в лаборатории Никуличева. Пока президент оглашал документы, Никуличев взглянул на Воеводского и Воеводскую. Первый был красен и нервно теребил свою роскошную бороду, а вторая была бледна и с каким-то удивлением и испугом смотрела на Никуличева. Когда он взглянул - краска мгновенно зажгла ее щеки, а на устах обрисовалась беспомощная полустрадальческая улыбка.

стр. Взгляд Никуличева, пронзающий, холодный, ироничный, впивался в ее душу. Улыбка княгини делалась грустнее и грустнее, глаза - печальнее, казалось - вот- вот она расплачется. По лицу прошла маленькая судорога, и рука бессильно поднялась и снова упала. Никуличеву стало жаль ее. Он вдруг взглянул на Воеводскую иначе, тепло и горячо, - так, как глядел на нее раньше, в давно ушедшие и забытые времена.

Президент оглашал документы, и удивление аудитории росло. Когда кончилось чтение, Никуличев продолжал:

- Из приведенных опытов, надеюсь, вам ясно теперь, что проблема воспитания нами разрешена. Человек-машина в нашей власти, и я смело заявляю: дайте нам любого человека, и через некоторое времени мы переделаем его в любом направлении: из преступника можем сделать святого и обратно.

Теперь, чтобы показать вам, что достигнуто нами в интеллектуальном отношении, я предложил бы господам специалистам здесь же, публично, проэкзаменовать любого из моих учеников, видя в них не детей и не студентов, а своего рода коллег, или начинающих доцентов.

В аудитории пронесся шепот изумления.

- Витя, пожалуйте на кафедру, а вас, многоуважаемый Алексей Степанович, - обратился Никуличев к Календареву, - прошу предложить ему вопросы в объеме, каком вы предлагаете их магистрантам.

Календарев улыбнулся и добродушно спросил:

- Ну, что вы можете сказать о "Священных книгах Востока"?

- Господа, - торжественно начал Витя, - отвечая на поставленный вопрос, я сделаю маленькую оговорку: все источники нам еще не известны, многое вызывает сомнение, поэтому, в тех вопросах, где нет общего мнения, я изложу все главные теории.

После этого Витя спокойно и тоном знатока начал излагать содержание и историю Вед, Зенд-Авесты, учреждений Вишну, Законов Ману, учреждений Нарады, Брихаспати6 и т. д.

Говорил он ясно и вдумчиво. Изложив содержание источников, он начал сопоставлять его с тем бытом, который сохранился еще и теперь. Упомянул новейшие работы по религии Вед и Авесте, по социальной организации кастового строя и затем, обратившись к Календареву, он заметил:

- Я лично не могу согласиться со многими тезисами вашей работы о кастах древней Индии. Вы кладете в основу вашей кастовой классификации данные Ману, а между тем, как показали исследования Лайеля, Крукса и Рисслэ7 - они совершенно неверны.

- Достаточно с вас, - остановил его Календарев, - вы превосходно выдержали экзамен и, если бы это было в моей власти, я завтра же назначил бы вас приват-доцентом.

Веды (санскр. - знание) - древнейшие литературно-религиозные памятники Северной Индии, "священное писание" индуистов;

пураны - сборники преданий и сказаний о богах, героях и мудрецах, содержащие разнообразные легенды о далеком прошлом, генеалогию богов, династические списки, рассказы о сотворении Вселенной и повествования о народах, племенах, государствах;

Авеста - собрание священных книг зороастрийской религии на авестийском языке;

Зенд-Авеста - комментированный перевод Авесты на среднеперсидский язык;

Законы Ману (Ману - в индийской традиции мифический прародитель людей) - сборник предписаний, определяющих поведение индийца в частной и общественной жизни, содержит 2650 двустиший, разбитых на 12 глав;

Нарада (Narada) (IV-VI вв.), индийский мудрец-брахман, составитель древнеиндийских сборников наставлений и обычного права (Нарадасшрити - Законы Нарады).

Альфред Лайелл (Layall;

1835 - 1911), английский государственный деятель, поэт, историк, автор книги "Asiatic Studies" [Азиатские очерки]. London, 1882. Герберт Рисли (Risley;

1851 - 1911), английский антрополог, автор книг: "Genera! Report of the Census of India, 1901" [Общий отчет о переписи в Индии в 1901 г.]. Calcutta, 1901 1904, vol. I-VI;

"The tribes and castes of Bengal" [Племена и касты стр. Позвольте пожать вам руку, дорогой коллега, - улыбаясь доброй улыбкой, но совершенно серьезно, протянул он Вите руку.

- Очень рад познакомиться с вами, - спокойно пожал руку последний.

Пока читал Витя, на лицах публики то и дело сменялись изумление, восхищение и улыбки... Нельзя было не улыбаться, видя перед собой маленького мальчика, смешно сидевшего на высоком стуле и серьезно читавшего ученую лекцию. Когда он кончил, гром аплодисментов потряс залу и взрыв смеха пронесся по аудитории. Какая-то дама вскочила с места, бросилась к Вите, обняла его и поцеловала. Витя сконфузился, покраснел и смешно замахал ручками: "Не надо, ну что вы".

Когда аудитория успокоилась, знаменитый математик предложил 5-летнему Ване вывести сложную формулу из области дифференциального исчисления. Мальчик взобрался на стул, взял мел и начал писать, выводя сложные цифры и комментируя их. Через 3 - минут формула была выведена.

Профессор встал, подошел к кафедре, взял Ваню в руки, поднял его и объявил:

- Господа, родился новый Ньютон.

Ваня весело расхохотался:

- Ну, нельзя же так обращаться с коллегой.

Державший опустил его и пожал руку. Взрыв аплодисментов снова потряс залу. Такая же история произошла и при экзамене Пети. Когда волнение улеглось, Никуличев снова взошел на кафедру и продолжал:

- Из виденного вы убедились, господа, что нами сделано.

Надеюсь, не сочтете теперь дерзостью, если я скажу: отныне задача обучения и воспитания нами, т. е. доктором Колыбиным и мной - разрешена. Нет больше дураков, глупых и невежд. Умственный прогресс отныне пойдет в сотни раз скорее. Нет также отныне тюрем и преступников. Машина разгадана и найдены средства.

Голос его звучал, как и раньше, спокойно. Глаза аудитории не то с испугом, не то с восхищением были устремлены на бледного кудесника.

- Вот кратко итоги. Подробности узнаете из книги, выходящей завтра. Свой доклад я позволю закончить пожеланиями: для блага человека, народа, и человечества государство должно уничтожить школы и ввести новые, устроенные по нашей системе! Обучение в них должно быть бесплатным и доступным для всех, тюрьмы должны быть уничтожены, уголовные законы - сожжены и заменены новыми, преступники - выпущены на свободу.

Отныне не должно быть наказаний. Должен быть выработан список запрещенных деяний, и их совершители должны вместо наказаний отсылаться в лаборатории для исправления.

Человеческий ум разрешил свою последнюю зада в Бенгалии]. Calcutta, 1891 - 1892. Уильям Крукс (Crookes;

1832 - 1919), английскии физик и химик.

стр. чу, и отныне человек-машина владеет мировой машиной и самим собой.

С этими словами он сошел с кафедры.

Рукоплескания наполнили зал. Даже многие из почтенных академиков степенно аплодировали, некоторые радушно улыбались, а другие с серьезным лицом смотрели на Никуличева. Вслед за ним Колыбин сделал краткое сообщение о своем умороде, скрыв однако его состав и точный химический анализ.

После докладов объявлен был 10-минутный перерыв. Академики одни за другими вставали со своих мест и пожимали руку молодым ученым. Подходили публицисты, ученые, профессора и простые смертные, благодарили за блестящий и небывалый доклад, пожимали руки, приглашали к себе и вручали карточки, молодые девушки улыбчиво заглядывали в глаза, а дамы многозначительно делали глазки, таяли и просили бывать у них на журфиксах, приезжать запросто и не забывать.

- Здравствуйте, Дмитрий Николаевич, - раздалось рядом с ним. Никуличев поднял глаза.

Перед ним стояла Воеводская.

- Благодарю вас за прекрасный доклад и поздравляю вас с заслуженным успехом.

- Очень благодарен вам, Елизавета Александровна. Очень рад вас видеть, - пожимая протянутую руку, ответил он. - Давно мы с вами не виделись.

- Не моя вина. Вы куда-то пропали и не показывались, видно, бойкотировали нас.

- Ну, что вы, Елизавета Александровна. Просто был завален работой. Впрочем, я при последней встрече, кажется, обещал увидеть вас года через два, через три и, как видите, слово сдержал, - многозначительно, но равнодушно промолвил он. - Вот и увиделись.

Воеводская почувствовала скрытую насмешку и сухо ответила:

- Я любезнее вас, видите, я захотела повидать вас, а не вы меня. Это невежливо.

- Вы правы, - любезно заметил Никуличев. - Я виноват, но у меня были обстоятельства, смягчающие вину.

- Какие?

- Много работы, во-первых, рознь моего и вашего социального положения, во-вторых, а в третьих... Вы знаете, я не из тех, которые просят милостыню и довольствуются подачками.

- Это намек?

- Если угодно, да.

- Совершенно напрасно. Вы же знаете, что я всегда была рада видеть вас.

- Для того, чтобы бросить кроху своей доброты на мой нищенский стол?

стр. - Как вам не стыдно, Дмитрий Николаевич!

- Нет, не стыдно, - спокойно ответил он. - Говоря это... Тр-р-р... задребезжал звонок.

- Ну, надо на место, - протянул он руку и быстро пошел к столу.

- Слово принадлежит профессору, князю Воеводскому, - провозгласил президент.

Воеводский в прекрасно сшитом сюртуке, стройный и прямой, поднялся на кафедру.

Нельзя было не залюбоваться его видом. Большой открытый лоб, окаймленный длинными вьющимися волосами, волнистая борода и усы, свежий тон кожи и большие глаза, темно карие, огненно-живые, временами вспыхивавшие ярким светом, делали его похожим на Иисуса Назорея или апостола. Недаром он имел множество поклонников и поклонниц. В целом он представлял полный контраст Никуличеву. Высокий и тонкий, с четырехугольной головой, с прямым носом, с размеренными жестами и спокойным блеском вольтовых глаз, Никуличев был воплощением математики и механики.

Воеводский же представлял живого носителя порывов, бессознательно-мистических тайн и религиозных исканий. Волнистые волосы, борода и огненные глаза напоминали пророка, сошедшего с иконы. Недаром в шутку прозвали его "духовидцем".

- Милостивые государыни и милостивые государи, - начал Воеводский. - Выслушанный доклад - неординарен. Он исключителен по своей ценности. Он ярок и многоцветен.

Работа, сделанная учеными, сизифова работа. Их вклад в Пантеон великих ценностей не мал. Но, позвольте спросить вас, приемлем ли тот путь, который предлагают нам его авторы? Не нужно ли его отвергнуть, как Карамазов отверг мир и возвратил Богу билет для входа в рай? Во имя вечных ценностей, свободы человеческого духа, царства человека над миром, во имя правды, красоты и добра я отвергаю этот путь, пусть даже он правилен, путь Мамоны и Сатаны, низводящий человеко-бога до скота, абсолют - до машины, первопотенциал - до механизма!

Голос звучал мощно и страстно. Жесты были ярки и могучи, а глаза горели фанатизмом богоборца.

- Что нам предлагает г. Никуличев? Предлагает спуститься до степени бездушного механизма. Он выбросил из человека все святое, лишил его божественной печати, того света, который является символом его сверхвещественности и его духовности.

Пусть он искусно в лаборатории готовит ученых детей. Пусть он стирает человеческую душу, вырывая семена дьявола и засевая ее семенами добра! Но разве это люди? Разве это не манекены? Те мальчики, которые тут выступали перед нами, разве это люди? Разве это не восковые модели или напетые стр. граммофонные пластинки? Мне жаль их - этих детей, лишенных души и превращенных в пластинки. Разве у них есть что-нибудь свое? Разве у них есть нутро, то невидимое я, то бестелесное дуновение вечного духа, которое делает человека человеком? Нет, нет и нет!

Души их пусты, как опустошенные цветники, жестокая рука ученого смяла эти цветы, истоптала их и заменила механизмом. А кто знает, какие, быть может, сокровища таились в них? Быть может, эти детские души расцвели бы такими своеобразными цветами, были бы так многогранны и солнечны, что явили бы миру новую грань великих ценностей? И их теперь нет. Они вырваны и уничтожены. Кем? Ученым, сознательно растоптавшим их неведомо во имя кого и чего, и считающим, по-видимому, этот грабеж заслугой. А я считаю его не заслугой, а величайшим из преступлений. Это живое воплощение старых сказаний о дьяволе, похищающем души. Поэтому пусть его положения верны - они должны быть отброшены. Я не приемлю их и не могу принять.


Мало того. Он думает, что разум - все, холодный разум, на мертвые куски разлагающий всю нетленную и целокупную форму бытия и по кускам вновь создающий ее. Какой обман! Какое восхваление разума и игнорирование остальных святынь!

Разве не ведомо г. докладчику, что абсолютное не познаваемо разумом, что он скользит лишь по поверхности явлений, бессильный познать вещи в себе, Первоначало, Божество?

Какая жалкая ошибка! Разве не ведомо ему, что только интуитивно-мистическим вчувствованием мы проникаем в подлинно сущее, в истинно реальное, в великий первопотенциал? Слепой, закрывший глаза на все, кроме механического ratio, забывший про все остальные ценности, он возвел эту машину на трон и низвергнул всех остальных властелинов. Раб и слуга стал царем, а цари рабами. Это ли не ошибка! Это ли не слепота!

Мудрено ли поэтому, что и в человеке он не увидел ничего, кроме машины. Пусть сложной, пусть обладающей психическим мотором (одно словечко чего стоит), но лишенной печати святого Духа, Бога Отца и Сына, рожденной от Духа, сопричастной Божеству и свободной, подобно ему!

Нет, г. докладчик. Ваше покушение на все ценности - неугодно. Ни мы, ни человечество никогда не примем его! Лучше отчаянный, но естественный преступник, чем ваш бездушный добродетельный автомат! Пусть лучше глупыми останутся люди, но пусть они будут людьми, а не манекенами, каких выставляют в витринах магазинов. Не смейте больше опустошать человеческие души и грабить их по наваждению Вельзевула. Человек был братом Бога, свободным, самоопределяющимся и самоответственным. Пусть он им остается! Ваши же манекены должны быть решительно отметены! - Этими словами Воеводский закончил свою речь.

стр. Прекрасные жесты, одухотворенное лицо, горящие глаза и темпераментность речи подействовали на публику. Ей казалось, что это говорил воин Божий, разящий пылающим мечем змия, сына дьявола, холодного и спокойно улыбающегося. Никуличев действительно во время речи саркастически улыбался и играл карандашом, с той же улыбкой поглядывая на Воеводскую. К концу речи Воеводский завладел неученой половиной аудитории и когда кончил ее, она неистово захлопала... Хлопали главным образом дамы и курсистки. Ученые академики сидели молча. Только некоторые из них лениво ударяли кончиками пальцев рука об руку.

- Слово принадлежит академику Пастухову.

Знаменитый психо-физиолог взошел на кафедру и начал.

- Я буду, господа, краток. Одновременно и с большой радостью и, буду откровенен, с тайной грустью, я слушал доклады Никуличева и Колыбина. Радовался я тому грандиозному открытию, которое сделано этими молодыми учеными. Похвалы здесь излишни... Критика излишня, ибо факты и опыты, демонстрированные перед нами, говорят сами за себя... Повторяю, дело, сделанное ими, составляет целую эпоху, и последствия его, как в теории, так и в практике, пока трудно представимы.

Грустно же было мне, господа, потому, простите меня за эту откровенность, непосредственно не относящуюся к делу, что я увидел, как далеко опередили и меня и моих коллег глубокоуважаемые докладчики. Я занимался теми же проблемами, что и они.

Я думал, что уже далеко подвинулся в своих изысканиях, и, увы, оказалось, что я стою только у начала пути, успешно пройденного гг. Никуличевым и Колыбиным. Я уже, господа, стар, и не мне тягаться с ними. Так, на старости лет приходится снова убеждаться в истине, что старое старится, а молодое растет и обгоняет старое. Но, господа, сказанное не убавляет моей радости и не мешает мне пожелать талантливым ученым дальнейших успехов в их работе. Не место личным маленьким чувствам и тщеславию там, где дело идет об интересах науки и человечества. Да и здесь есть немалое утешение для меня.

Принципы, из которых исходили ученые, были мои принципы;

первый решительный толчок, натолкнувший их на исследование вопросов, изложенных нам здесь, произошел не без моего участия, как об этом заявили они и в докладе, и в этой книге, лежащей предо мною. Кроме того, г. Колыбин мой ученик и немалое число месяцев работал у меня в лаборатории. Значит, моя жизнь и мои работы не пропали даром, значит, есть и капля моего ума в добытых ими результатах. А этого, господа, достаточно для удовлетворения маленького человеческого тщеславия. Я горжусь моими учениками, далеко обогнавшими учителя, и кончаю свою речь искренним выражением моего глубокого восхищения и изумления перед учеными, стр. выполнившими необычно-великую задачу. - С этими словами он скромно сел на свое место.

В лице, в жестах и в голосе Пастухова чувствовалось какая-то целомудренность... Не обычная фарисейская скромность. Нет, именно, целомудренность. Седой, со строгим, но милым лицом, с большими карими глазами, смотревшими из-под ресниц, он невольно вызывал уважение и представление о нем как о человеке науки. Долголетние ли занятия в лаборатории и в кабинете, отрешенность ли от злобы дня и интересов момента, исключительное ли служение науке - наложили на весь его облик печать какой-то особой интеллигентности и духовности. Смотря на него, и слушая его, каждый думал: "Да, это истинный ученый! Да, это не шарлатан, а не научный авантюрист!" Простые и искренние слова знаменитого ученого вызвали в пестрой аудитории горячие аплодисменты. После него выступил академик Ширинский. Известный криминалист - он был в то же время и главою реакционеров, их теоретиком, вдохновителем и лидером. Для своего времени он был тем же, чем в прошлые времена Катков и Победоносцев. Происходя из старого дворянского рода, он твердо хранил его традиции и был непримиримым врагом всяких либерально-демократических стремлений. И что всего удивительнее - он был искренен в своей политике. Его слова и действия не давали повода заподозрить в нем лицемера. Это был прирожденный охранитель, представитель старого порядка.

Логически проводя свою кастовую теорию "прирожденных господ и рабов", он не останавливался на полдороге, а шел до конца. Если нужны были жестокости - он их рекомендовал, если нужны были кары - он щедро их допускал. До сих пор еще помнят его знаменитое выступление и в печати, и в парламенте в пользу смертной казни и изувечивающих кар по отношению к преступникам... Его фраза: "Смертная казнь и изувечивающие наказания - это благодетельные лекарства, просто и дешево избавляющие общество от вредных и опасных отбросов" - вошла в поговорку. Он же во время последнего народного движения встал во главе правительства и своими жестокими мерами прославился на всю Россию...

Весь красный, тряся бородой и живо размахивая руками, он не взошел, а скорее вбежал на кафедру.

- Господа! - начал он, - Меня не останавливает ни высокое собрание академиков, ни почтенный академик Пастухов от того, чтобы не выразить свое удивление не столько докладу, сколько тому, что такой доклад (к-х-а, к-х-а... закашлялся он) был допущен и выслушан в собрании академии, в учреждении государственном. Понимаете ли вы его?

Видите ли его скрытые пружины и цели, к которым он ведет? Ведь здесь нам изложили ни больше, ни меньше, как систему коренной ломки существующего строя. Ведь задача этих господ - возведение черни на место избранной расы и решительное подведение стр. всех под один масштаб. Мало того, эти милосердные господа позаботились даже о преступниках. Они не прочь уничтожить правосудие, суды, тюрьмы, виселицы и дома заключения и не прочь выпустить банду разбойников, воров и насильников на улицу.

"Свобода" - вот один их лозунг. Во имя ее они говорят: "Убивайте, грабьте и насилуйте".

"Равенство" - другой их клич. Во имя его они готовы низвергнуть всю историю, уравнять идиотов с гениями, избранных с чернью, высшие касты - с общественными отбросами.

Это, господа, не куцый и слюнявый либерализм. Это и не утопическая Апельсиния социализма. Это куда более опасный методический заговор против всех святынь и устоев общества и государства. И такой доклад допускается, где? - в Академии. И этот подкоп ведется в столице империи в течение ряда лет, на виду у всех, в специальном здании, называемом лабораторией? Разве это не удивительно! Бог знает, что там делалось и делается! Быть может, во имя интересов науки (ироничная улыбка) не одна душа там кончила дни.

- Я бы попросил вас быть более корректным, - деликатно прервал его председатель.

- И прокурорский надзор ни разу не заглянул туда? Полиция ни разу ни позаботилась узнать, что там делается? И, наконец, здесь они свободно излагают план своего подкопа под общество и их не останавливают, а меня прерывают? Господа! Или я начинаю ничего не понимать или же действительно настают времена антихриста. По-моему, здесь нет места прениям, а нужны меры, меры ясные и простые, в корне пресекающие этот опаснейший заговор. Вместо ученых здесь должна выступить прокуратура! Вместо прений - судебное следствие! Таким ученым место не в лаборатории, а в тюрьме или на виселице!

Неясное шиканье здесь приняло общий и отчетливый характер. Раздались возгласы негодования и свистки.

- Я вас лишаю слова, - резко прервал его председатель.

- Как, меня?

- Да, вас, - ваши слова не относятся к делу. Ваши меры вы можете предлагать в другом учреждении, а не на научном заседании. Слово принадлежит члену парламента, г.

Поленову!

Ширинский, еще более красный, что-то пытался произнести, но раздалось еще более громкое шиканье.

- Слезайте, палач!

- Инквизитор...

- Дубовая голова!

- Ученый жандарм!

Ширинский с бешенством на лице продолжал стоять на кафедре. В это время Поленов корректно поднялся туда и с изысканной любезностью поклонился ему.

- Будьте добры, уступите мне ваше место, - с усмешкой проговорил он.

стр. Ширинский нелепо махнул рукой и быстро пошел к выходу.

- Либеральные тупицы! - расслышали ближайшие ряды... Скандал мало-помалу был ликвидирован и публика успокоилась...


- Я не ученый-специалист и если выступаю сейчас, то только для того, чтобы приветствовать и поблагодарить докладчиков за их блестящий доклад. Я кончил!

Очевидно, это была демонстрация со стороны Поленова. И публика ее поняла. Она громкими аплодисментами присоединилась к оратору.

После Поленова говорило еще несколько лиц. Некоторые из них касались отдельных положений по существу, другие же ограничивались общими местами.

В конце заседания слово было предоставлено докладчикам. Колыбин отказался.

- Так как критики моих положений не было, то мне нечего отвечать. Что же касается общих принципов нашей системы, то Дмитрий Николаевич ответит за нас обоих.

- Я буду краток. Прежде всего, поблагодарю всех присутствующих и выступавших оппонентов за их внимание и внимательное отношение к докладу, - начал спокойно Никуличев. - В особенности, благодарен я вам, глубокоуважаемый Иван Павлович, обратился он к Пастухову, - ваши работы были теми дорожками, которые указывали нам путь исследования и его первые шаги. Позвольте же здесь, от души поблагодарить вас за это. Второй, кому я лично обязан немалым - это вы, Михаил Михайлович, - обратился он к Каракозову. - Это вы протягивали нам руку, когда мы уставали. Вы же поддерживали нас и в те минуты сомнений, которые неизбежны в жизни каждого работника науки. Есть здесь и третье лицо, без помощи которого мы едва бы довели до конца наши опыты. Это С. Н. Шахматов, бескорыстно предоставивший нам деньги, необходимые для работы и опытов. Теперь я перейду к моим критикам и остановлюсь прежде всего на г.

Воеводском...

Спокойный тон начал постепенно повышаться. Метроном становился менее ровным.

Воеводский сидел с гордо поднятой головой, а глаза Елизаветы Александровны с любопытством были устремлены на говорившего.

- Вы много говорили, князь, говорили красиво, вдохновенно, но... позвольте спросить Вас, к чему Вы говорили все это? Коснулись ли Вы хоть одного из моих положений? Нет. Опровергли ли хотя бы один из тезисов? - Нет... Привели ли обратные факты? - Нет.

Подвергли ли сомнению один из моих опытов и выводов? - Нет.

- В силу этого, я мог бы спокойно пройти мимо ваших слов и сказать просто: они меня не касаются. Но я знаю, на что рассчитывали вы, и потому остановлюсь на самой сути стр. ваших - о, очень красивых, но, простите, пустых фраз. Вы немало и увлекательно защищали самоценность "нутра" (усмешка), самобытность души человека;

требовали ее свободы;

клеймили преступлением механизирование души, обуздывали разум и восхваляли мистическую интуицию, Великий абсолют и божество... Что ж, это было бы хорошо, если бы это было возможно... Но, увы! Эта свобода - утопия. Разница между вашей свободой души и моим механизированием ее - не разница свободы и принуждения, а различие бессознательного, слепого и в общем скверного воздействия на нее среды и воздействия планомерного, сознательного, целевого. Никакой свободы нет, и на вас же самих можно в этом убедиться. Разве то, что вы говорили ваше "нутро"? - Полноте, князь.

Ведь всю вашу речь, если разложить на ее элементы, можно выразить такой формулой:

Икс процентов от Гегеля, Икс от спиритуалистов и Вл. Соловьева, и по крайней мере, процентов - от Бергсона, взятых напрокат, без наименования автора. Вот вам диагноз того, какие влияния воздействовали на вас. Где же свобода и "нутро" - самобытное, почвенное и красочное?..

- Но счастлив ваш Бог, что эти влияния не так плохо отразились на вас. Бывает еще хуже и гораздо хуже... Мой же оппонент, г. Ширинский, может заверить вас в этом. Возьмите приведенные им статистические данные и проследите влияние среды алкоголиков и преступников на их детей. Не наследственность причина того, что преступники и алкоголики дают и детей таких же, а среда. Да к чему мне настаивать на этом трюизме! Не ясно ли после этого, что ваши "свободно распускающиеся души" - суть души, отданные во власть слепого случая. Вот что собственно отстаиваете вы... Что же, по отношению к себе вы это вольны делать! Но меня интересует человечество, а не вы. Для вас лучше самобытный преступник, чем добродетельный автомат. О, я понимаю вас! Закоренелый каторжник может доставить немало эстетических переживаний. Но, князь, я думаю, вы иначе бы стали думать, если бы эта дилемма касалась, ну хотя бы ваших детей. Тут бы вы, пожалуй, иначе выбрали.

Елизавета Александровна покраснела и потупила глаза...

- Для меня - все человечество - те же дети. А потому я говорю: пора положить конец игре стихии и власти слепого случая. Довольно пустых фраз, слишком дорого стоящих сотням тысяч людей. Кровью, страданиями и жизнью они расплачиваются за эти фразы...

- Видали ли вы, князь, тысячи исковерканных душ? Боюсь, что нет. Сидели ли вы в тюрьмах? - Нет. А видели ли вы подлинное человеческое горе? Нет. Вы были счастливы.

Вы были баловнем, но немногим достается эта доля. А я видел этого больше, чем нужно, а потому и выводы у меня, князь, иные. И не пугают и не остановят меня ваши страшные слова, стр. как не пугают и слова г. Ширинского... Вы в сущности сходитесь с ним, боретесь за одно и боретесь одними и теми же средствами.

- Браво! - раздалось из публики и послышались аплодисменты. Воеводский нервно пожал плечами и нервно начал теребить свою бороду.

- Случайно или нет, но вы, гуманный солидарист, оказались согласным с реакционером, которого вы сторонитесь, боясь запятнать свою репутацию, - насмешливо продолжал Никуличев. - Под вашим красивым словесным винегретом, если поскоблить его, окажется "нутро" г. Ширинского, то "дикое мясо", как окрестили его вы же, которое он откровенно защищал здесь... Ну, что же, скатертью дорога... Идите своим путем, а я пойду моим. Есть и другая разница между нами. Вы бессильны, вы, кроме слов и тайных или явных надежд на предержащую власть - ничего не имеете.

Я же владею секретом Богов и могу по желанию запирать и отпирать человеческие души, в том числе и вашу. И от этой силы вас, эстетов и идеологов прошлого, не спасут ни заборы, ни рвы, ни замки, ни ключи, ни молитвы церквей, ни мечи...

Буря аплодисментов покрыла последние слова оратора, сказанные горячо и дышавшие непоколебимой верой и силой... Здесь он изменил свой убийственно-ироничный тон, с которым характеризовал взгляды Воеводского и сопоставлял их с убеждениями Ширинского...

Это сопоставление всего более задело Воеводского. Он сидел и нервно теребил свою пышную бороду. Он чувствовал, что это сильный удар по его позициям, и удар не беспочвенный. Плохо ли, хорошо ли, но отныне это сближение войдет в обиход и испортит решительно обаяние его взглядов и его мировоззрения. Этот бывший соперник, о котором уже забыли, вдруг всплыл и встал на его дороге. И встал фигурой мощной и могучей. За его последней фразой чувствовалась сила подлинного властителя... И вместе с горечью поражения всплыло опасение за жену... "Ведь она когда-то любила его. Что, если теперь снова оживет старое чувство?" - и он украдкой поглядывал на Елизавету Александровну. А та сидела неподвижная, не сводя глаз с Никуличева. Временами краска покрывала ее лицо, иногда чуть-чуть вздрагивала ее верхняя губка. По неподвижности ее взгляда можно было догадаться, что она смотрит и думает о чем-то другом... Не пробегала ли она мысленно прошлое? Не вспоминала ли этого человека, когда-то ей близкого, искреннего, горячего, а теперь страшно спокойного и невозмутимого, с холодными глазами и с горько-ироничной складкой в углу рта? Быть может, в ее душу проник яд сожаления? Быть может, загорелось старое пламя? Кто это знает? Быть может, было так, быть может, иначе.

- Ну, дорогая, пойдем.

стр. Воеводская взглянула на мужа глазами неожиданно разбуженного человека и встала.

- Хорошо. Сейчас, только я попрощаюсь с Никуличевым.

- Вот оно, началось... - мелькнуло у Воеводского, но он не подал вида и спокойно сказал. Хорошо, я буду ждать тебя внизу...

Вокруг Никуличева и Колыбина, как около артистов, толпилась публика. Поздравляли, пожимали руки, благодарили, приглашали посещать и не забывать, репортеры спрашивали, когда можно будет их видеть и т. д.

Никуличев машинально пожимал руки и торопился к выходу.

- Скорее, дети, одевайтесь и домой. Лена, помогите им. Ну, Иван идем.

- Дмитрий Николаевич, - окликнула его Воеводская, - Во-первых, от души поздравляю вас с успехом, а во-вторых, я не отпущу вас, пока не обещаете побывать у нас. Назначайте время сами. Я хочу видеть вас и более подробно поболтать с вами, как со старым другом.

По-прежнему, помните?.. - Голос был мягкий, теплый и искренний.

- Благодарю вас, Елизавета Александровна. Но я тороплюсь домой. - И добавил холодно, старое прошло и невозвратимо, а насчет свидания напомню вам ваши же слова: "Видеться нам незачем!! Прощайте"... - и направился вниз...

Верхняя губка Воеводской дрогнула и на лице мелькнуло что-то грустно-пугливое. Она как будто хотела еще сказать что-то, но Никуличев был уже внизу, и она тихо стала спускаться по лестнице...

(Продолжение следует) Примечания и комментарии В. В. САПОВА стр. Заглавие статьи МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ. ИВАН ГЕОРГИЕВИЧ ПЕТРОВСКИЙ Автор(ы) К. М. Долгов Источник Человек, № 1, 2013, C. 170- АРХИВ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 12.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ. ИВАН ГЕОРГИЕВИЧ ПЕТРОВСКИЙ, К. М. Долгов Об Иване Георгиевиче Петровском (1901 - 1973), ректоре МГУ им. М. В. Ломоносова в 1951 - 1973 годах, я всегда вспоминаю с огромным уважением и благодарностью. По праву его можно назвать выдающимся советским математиком - еще в 1930-е годы он получил фундаментальные результаты в различных областях математики: в алгебраической геометрии, теории вероятностей, теории обыкновенных дифференциальных уравнений, математической физике, теории уравнений с частными производными.

На посту ректора МГУ Иван Георгиевич руководил строительством главного здания университета на Ленинских горах, занимался кадровыми вопросами и при этом уделял внимание проблемам довузовского математического образования. Будучи большим ученым и руководителем Петровский оставался доступным и чутким наставником молодежи, что особенно важно для ректора самого знаменитого университета Советского Союза, в котором обучались десятки тысяч студентов. Об этой стороне его личности я и хочу рассказать, поскольку Иван Георгиевич пришел мне на помощь в один из самых трудных моментов моей учебы в университете.

После окончания 4-го курса все студенты МГУ завершают курс военной подготовки в специальных военных лагерях, где на практике закрепляются знания, полученные от преподавателей военных кафедр. Так и нас, студентов философского факультета, после 4 го курса направили в один из военных лагерей в верховьях Волги. Там мы жили в палатках и были необычайно довольны своей "военной службой": свежий воздух, сосновый лес, Волга. Для нас, месяцами сидевших в библиотеках, такая жизнь была раздольем, каким-то подарком свыше. Однажды во время игры в волейбол я подвернул ногу, порвал связки и практически не мог ходить. В это время нам предстояло выполнить целый ряд учебно-боевых заданий, в том числе пробежать кросс с полной амуницией на пять или десять километров. Военный врач освободил меня от всех занятий, но начальство считало, Долгов Константин Михайлович - доктор философских наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, главный научный сотрудник Института философии РАН. В журнале "Человек" опубликовал статью "Две встречи с Д. С. Лихачевым" (2011, N6) стр. что я намеренно нанес себе травму, чтобы уклониться от военной подготовки, о чем было сказано в довольно грубой форме. Мне становилось все хуже и хуже, я вынужден был покинуть лагерь, вернуться в университет, а затем уехать домой к матери, на Украину, чтобы подлечиться.

В сентябре я вернулся в университет. На военной кафедре мне заявили, что я не прошел военную подготовку и потому не могу быть аттестован. Я, конечно, был очень удивлен и обратился к декану факультета профессору В.С. Молодцову, который обещал во всем разобраться. Погрузившись в учебу, я забыл об этом инциденте. Через некоторое время меня вызвали на прием к ректору академику И. Г. Петровскому. В ожидании я все время размышлял, зачем меня, студента, вызывает ректор, но ничего придумать не мог.

В назначенное время я пришел к его кабинету, представился, секретарь попросил подождать. Через несколько минут открылась дверь, и вышел сам ректор, приглашая меня пройти в свой кабинет. "Вы, наверное, не догадываетесь, зачем я вас вызвал", - сказал он и продолжил: "У меня лежат документы с ходатайством военной кафедры об исключении вас из университета. Здесь написано о причинах, но я хочу услышать от вас, что произошло на самом деле". Я рассказал ему об этом инциденте в военном лагере, а также о том, что я пять с лишним лет служил в военно-морском флоте и, в отличие от студентов, которые поступили в университет со школьной скамьи, прошел довольно серьезную военную подготовку. На самих занятиях я часто задавал такие вопросы, на которые наши преподаватели затруднялись ответить. Естественно, это вызывало их недовольство, они отказались меня аттестовать и написали ходатайство об исключении из университета. Я, конечно, был удивлен тому, что и руководство факультета пошло на это, хотя декан обещал мне во всем объективно разобраться.

Иван Георгиевич опять взял папку с документами и сказал: "Я ознакомился со всем, что здесь написано, в том числе с вашей успеваемостью. У вас отличные оценки практически по всем предметам, в том числе и по естественным наукам. Если мы будем исключать таких студентов из университета, то с кем стр. же мы будем работать, кого будем выпускать? Знаете, что я хочу вам сказать? Они от вас теперь не отстанут - и военная кафедра, и факультет, - поэтому я советую: переходите к нам на мехмат, мы вам поможем быстро догнать нашу программу, и через несколько лет вы станете прекрасным математиком".

Для меня его предложение было совершенно неожиданным со всех точек зрения. Ректор такого университета мог просто подписать документ, направленный военной кафедрой и руководством философского факультета, но он вызвал меня для беседы, чтобы действительно разобраться в этой ситуации, да еще предложил перейти учиться на его факультет. Я даже не знал, что ему ответить, таково было мое удивление и замешательство. Затем я как-то собрался, поблагодарил его и попросил время на размышление. Он с этим согласился: "Хорошо, подумайте и позвоните мне, только никому особенно не рассказывайте о нашей беседе". При мне он порвал какую-то бумагу.

Затем он встал, протянул мне руку и сказал: "Желаю вам всего хорошего, а главное, продолжайте также учиться". Я опять поблагодарил его и вышел из кабинета.

Несколько дней я ломал голову над тем, что мне делать: переходить на мехмат или завершать образование на философском факультете. Посоветоваться было не с кем, поскольку я помнил просьбу ректора о молчании. После тяжелых раздумий я все-таки пришел к выводу, что надо закончить философский факультет, а затем переходить на мехмат, где либо продолжать учебу студентом и получить второе, математическое образование, либо сразу поступать в аспирантуру по философским вопросам математики.

Я предполагал, что после нашей беседы Петровский дал какие-то указания и военной кафедре, и руководству философского факультета относительно моего дальнейшего пребывания в университете, но точно этого не знал. Через несколько дней я позвонил Ивану Георгиевичу, меня сразу с ним соединили. Я сказал, что пришел к выводу, что надо сначала закончить философский факультет, а потом переходить на механико математический. Он мне ответил: "Ну что же, хорошо, желаю вам успехов. Мое предложение остается в силе, но вы не забывайте, что на философском факультете у вас будут трудности".

Трудности, о которых говорил ректор, не замедлили последовать. На зимней сессии, и особенно на государственных экзаменах, я ощутил предвзятое отношение ко мне со стороны ряда профессоров и преподавателей факультета. Так, на выпускном государственном экзамене по философии комиссия, состоявшая из девяти человек, долго не могла решить, какую оценку мне поставить. Мои недоброжелатели настаивали на тройке или даже на двойке, другие, напротив, считали, что я отвечал на "отлично". После долгих споров победила объективная точка зрения, и мне поставили отличную оценку.

Более того, я был рекомендован ученым советом философского факультета для поступления в аспирантуру Института философии АН СССР стр. как получивший диплом с отличием (видимо, они не хотели принимать меня в аспирантуру философского факультета).

Однако на этом мои злоключения не кончились. Я подал документы в аспирантуру Института философии, все вступительные экзамены сдал на "отлично", но меня не приняли, хотя среди поступавших много было тех, кто сдал все на тройки. Я зашел к ученому секретарю Института философии Геннадию Васильевичу Осипову, в то время уже блестящему ученому, написавшему ряд работ о научно-технической революции, и спросил о причинах отказа. Он ответил, что на меня поступило много жалоб от профессоров философского факультета МГУ и посоветовал зайти к директору института, члену-корреспонденту Академии наук П. Н. Федосееву. На мои вопросы Петр Николаевич ответил, что действительно пришло несколько писем от профессоров философского факультета, и я могу с ними ознакомиться. Оказалось, что против меня выступили профессора В. И. Черкесов, Н. Н. Алексеев, И. Я. Щипанов. Они обвиняли меня в антимарксистских выступлениях, критике политики нашего руководства, защите ошибочных идеологических позиций, в том числе некоторых философов, объявленных у нас ревизионистами (например, Лукача).

Прочитав письма, я спросил: "Неужели вы верите, что я действительно антимарксист и антисоветчик, каким меня описывают профессора?" Петр Николаевич ответил: "Да, я не верю, хотя допускаю, что вы как студент в своих выступлениях могли высказывать какие то ошибочные мнения". На мой вопрос о защите своей чести в суде он улыбнулся и посоветовал не терять времени. Федосеев предложил мне поступать в заочную аспирантуру. Поскольку я блестяще сдал экзамены и написал прекрасный реферат, через год руководство Института философии готово автоматически перевести меня в очную аспирантуру. Это позволит разрядить обстановку и избежать скандала.

Я уехал на Украину, в Харьков, с большим трудом устроился на ассистентом на кафедру марксизма-ленинизма в автодорожном институте. Однако трудности продолжали множиться. Для зачисления в заочную аспирантуру необходимо было сразу указать научного руководителя, который должен был одобрить тему диссертации. Но стать моим научным руководителем никто не соглашался, зная о письмах некоторых профессоров МГУ. И только член-корреспондент Академии наук Бонифатий Михайлович Кедров, в то время заведовавший сектором диалектической логики в Институте истории естествознания и техники АН СССР, сам предложил свое руководство. К чести П. Н.

Федосеева, на следующий год я был автоматически переведен в очную аспирантуру Института философии АН СССР.

Признаюсь, что я неоднократно сожалел о том, что не воспользовался предложением Ивана Георгиевича Петровского перейти на механико-математический факультет, поскольку еще в школе математика была моим самым любимым предметом.

стр. Если бы я тогда последовал его совету и стал математиком, моя судьба была бы совсем другой. Наверно, меня бы никогда не исключали из партии, не снимали с работы... (В году по указанию Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева я как плохой коммунист был исключен из партии и снят с работы председателя Всесоюзного агентства по авторским правам).



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.