авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

Даниэль Дефо

РОБИНЗОН КРУЗО

Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо,

моряка из Йорка, прожившего двадцать восемь лет в полном

одиночестве на

необитаемом острове у берегов Америки близ

устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушени-

ем, во время которого весь экипаж корабля кроме него погиб;

с изложением его неожиданного освобождения пиратами, на-

писанные им самим

Робинзон Крузо - одна из самых знаменитых книг во всей европейской литературе. Но на десять человек, которые знают Робинзона, едва ли один знает его автора. Войдя в лите ратуру для юношества, книга эта оторвалась от своего истори ко-литературного окружения. Кроме Робинзона три книги XVII-XVIII века прочно и надолго удержались в детской лите ратуре: Дон Кихот, Гулливер и Мюнхгаузен. Судьба Мюнхга узена отличается от судьбы двух других книг. Мюнхгаузен ис черпывается тем, что в нем может найти детский читатель. Ес ли его читают в более позднем возрасте, то только как воспо минание о детстве. Никаких новых горизонтов при вторичном чтении в книге не открывается. И соответственно этому имя автора Мюнхгаузена никому неизвестно. Только специалисты библиографы знают, как его звали, когда и на каком языке он писал.

Дон Кихота и Гулливера взрослые читают совсем по иному, чем дети. Эти книги - не только любимые книги детс кой литературы, но величайшие и глубочайшие произведения мировой литературы. То, для чего дети читают Гулливера, от ходит совсем на задний план для взрослого читателя. Имена Сервантеса и Свифта занимают высокое место среди не большого числа величайших мировых гениев, а Дон Кихот и Гулливер - центральное место в их творчестве.

Робинзон во многих отношениях ближе к Мюнхгаузе ну, чем к Дон Кихоту и Гулливеру. В основном содержание его одно и то же для всех читателей, независимо от возраста.

Тема Робинзона понятна и очень юному сознанию почти во всем своем объеме, не переставая быть значительной и для зрелого человека. Эта тема не стареет.

Возраст сам по себе мало меняет отношение к ней. Обо гащает и осложняет отношение к ней не столько жизненный опыт, сколько историческое понимание, уменье в ее "общече ловеческом" содержании увидеть черты класса и притом на определенном этапе его жизни. Поэтому советский подросток может даже более "по-взрослому" подойти к Робинзону, чем буржуазный профессор литературы, так как он с детства на учается видеть то, от чего названный профессор отгорожен прочными шорами.

"Общечеловеческая" тема Робинзона - человек, остав ленный на самого себя, лицом к лицу с природой, и отрезан ный от человечества. Первое историческое осложнение темы:

человек этот вырос в цивилизованном обществе с относи тельно высокой материальной культурой, и ему удается спасти некоторое количество орудий производства и предметов пер вой необходимости. Кроме того, Робинзон обладает еще кое какими навыками и определенным уровнем понимания. Ро бинзон - не голый человек на голой земле, а осколок опреде ленного общества, отбившийся от этого общества, но, как мик рокосм, носящий его в себе.

Второе историческое осложнение: общество, микрокос мом которого Робинзон является, - общество классовое. Ро бинзон принадлежит к определенному классу - к буржуазии.

Робинзон - не просто человек и даже не просто цивилизован ный человек на необитаемом острове - он буржуа на необита емом острове. Но третье осложнение: он не буржуа вообще, а буржуа определенного времени и нации, определенной стадии истории своего класса, именно ее восходящей стадии.

Робинзон - человек на необитаемом острове и Робинзон - буржуа на необитаемом острове вот диапазон понимания, до пускаемый книгой, диапазон, гораздо более ограниченный, чем тот, который налицо между восприятием Гулливера, как сказочного рассказа о лилипутах и великанах, и восприятием его, как предельно горькой сатиры на собственническое об щество.

Свифт и Дефо были современниками. Их литературная деятельность совпадает по времени почти с полной точностью.

Судьба их знаменитых книг оказалась во многом сходной. И самые книги, из которых одна вышла всего на семь лет раньше другой (Робинзон - 1719, Гулливер - 1726), имеют многие чер ты внешнего сходства. Те же вымышленные, но с деловитой точностью рассказанные путешествия, тот же точный, чуждый украшений, строго прозаический рассказ. Но трудно предста вить больший контраст, чем между этими двумя книгами двух современников. Связанные эпохой, они резко разделены своей социальной сущностью. В Англии того времени Свифт и Дефо стояли на двух полюсах политики, культуры и социальных ин тересов. В этой Англии, ликвидировавшей уже в основном фе одальные отношения, промышленный капитал был еще далек от экономического первенства. В порядке дня стояло еще пер воначальное накопление, и соответственно этому власть была в руках аристократии, получателей капиталистической зе мельной ренты и пайщиков монополистских компаний, обога щавшихся на колониальных грабежах и национальном долге.

Ни Свифт, ни Дефо не представляли этого правящего класса.

Свифт воплотил в себе весь пессимизм, всю злобу, всю безнадежность старых разбитых классов, оттесняемых капита лом и новой обуржуазившейся аристократией. С цинизмом от чаяния он изображал нового буржуазного человека, и особен но нового буржуазного аристократа, во всем его гнусном уродстве, не мечтая ни переделать его, ни вырвать мир из-под его власти. Но, колоссально усиленная самым своим бессили ем, злоба поднимала его выше узко классовой точки зрения и превращала из обличителя буржуазной гнусности в обличите ля всего собственнического человечества и его идеологичес ких традиций. Поколением позже попав в руки первых бойцов за буржуазную - пока еще только культурную - революцию, книга Свифта становится страшным оружием в борьбе против феодализма и поповщины. Человек старой культуры, он в выс шей степени сознательный мастер. Все у него рассчитано, все заострено;

самая грубость и отвратительность выдержаны в "светском стиле", ибо нигде, как в "свете", не научаются так хорошо ранить и убивать одними словами.

Дефо стоит по другую сторону правящей аристократии.

Он сын поднимающейся плебейской буржуазии - плебей, хотя еще и не демократ. Новая аристократия давала безродному буржуа возможность наживаться сколько ему угодно, но и он должен был знать свое место и не лезть в политику. За слиш ком рьяную защиту религиозных интересов своего класса про тив аристократической церкви Дефо подвергся позорному на казанию, и это убило его политическую карьеру. Он извлек пользу от урока.

Из принципиального защитника своего класса он сде лался наемным агентом аристократических политиков. Его ху дожественные произведения лишены четкой политической направленности. Он не судит, не учит - он информирует и развлекает. Своей социальной "скромностью" он типичен для буржуазной массы своего времени. Типичен он и характером своей культуры. У него масса практических сведений, но те оретический его багаж ограничивается протестантской теоло гией. Ни классиков, ни салонов он не знает. Он пишет по край нему разумению простым, правильным, грамотным англий ским языке и без украшений и без претензий на литератур ность. Свифт тоже писал без украшений, но у него это строго рассчитанный прием. Отточенный, экономный язык Свифта совершенно противоположен свободной, гибкой, почти разго ворной прозе Дефо.

С историко-литературной точки зрения Робинзон - не центральное произведение Дефо. Серия романов, написанных непосредственно после Робинзона (в 1720-1724 гг.), обеспечи вает ему более высокое положение в истории европейского, в частности английского романа: это вехи огромного значения на пути к созданию буржуазного реализма. Главный из этих романов Молль Флендерс {См. русский перевод в издании "Academia".}. По Молль Флендерс, больше чем по Робинзону, можно судить о литературных качествах Дефо: его необыкно венной, непредвзятой, наивной жизненности, огромном мас терстве рассказа, дающего иллюзию живой речи, удиви тельной свежести и живости диалога. Идеологическая наив ность Дефо, столь выпяченная в Робинзоне, в Молль Флендерс гораздо более удачно использована как композиционный мо мент. На известном этапе эта идеологическая наивность была необходима для освоения реалистической тематики. Именно она позволяет Дефо без усилия войти во внутренний мир сво ей наивно-порочной и наивно-разумной героини. До Дефо никто не умел производить такое впечатление абсолютной жизненности. В сравнении с Молль Флендерс Робинзон тяже ловат и книжен. Но если историко-литературное значение Молль Флендерс выше, чем Робинзона, то Робинзон занимает в истории всей буржуазной культуры - в культурной "биогра фии" буржуазии - место, к которому никакая другая книга Де фо не может приблизиться.

Есть полная закономерность в том, что Робинзон сде лался книгой для юного читателя. Это - книга юности, самой ранней юности буржуазии. Она возникла, когда этот класс еще не освободился вполне от унаследованных авторитетов, но и не успел еще изолгаться в попытках доказать справедливость и естественность выгодных ему порядков. В Робинзоне Дефо ничего не доказывает, ни за что не агитирует. Он рассказыва ет, не чувствуя на себе никакой ответственности.

Рассуждения, которыми испещрен рассказ, нельзя свес ти ни в какую систему. Робинзон - наивная книга, и в этом зна чительная доля ее прелести.

Наивность делает Робинзона прежде всего правдивой книгой. Этого, конечно, не следует понимать в чисто практи ческом смысле. Дефо был прежде всего буржуазный журна лист, и о нем давно уже сказано, что его главное качество бы ло уменье "превосходно лгать". Он отлично знал, как дости гать правдоподобности. Главным его приемом была величай шая точность описаний. Что больше всего запоминается из Ро бинзона - это именно точность и практичность описания тру довых процессов делающие книгу своего рода "занимательной физикой" и особенно привлекающие юношество.

Точен Дефо всегда;

но очень часто эта точность не ос нована ни на каких сведениях. География Робинзона довольно фантастична. Описание берегов Африки между Марокко и Се негалом ровно ничему не соответствует. Климат Робинзонова острова, описанный с такой научной точностью, не только не климат острова около устьев Ориноко, но вообще климат, не существующий в природе.

Однако это мелочь. В основном книга правдива. Клас совая природа Робинзона нисколько не замазана. Он буржуа до мозга костей. Он строит свой дом, сколачивает свои запасы.

Единственный раз сердце его тронуто зрелищем окружающей его природы при мысли, что все это - его собственность. Най дя на корабле деньги, он сначала с философской иронией раз мышляет об их бесполезности в его положении: "Вся эта куча золота не стоит того, чтобы поднять ее с полу". Но это только философия. "Поразмыслив, я решил взять их с собою и завер нул все найденное в кусок парусины". И "все найденное" сох раняется в неприкосновенности в течение всех двадцати восьми лет (только - увы! - не принося сложных процентов) и затем при возвращении в Англию оказывается очень кстати.

Буржуазная природа, в нем воплощенная, еще нас только молода и близка к своим плебейским корням, что в те чение целых 24 лет Робинзон в состоянии прожить единствен но своим трудом. Однако, как только появляется возможность, он становится эксплоататором: первого же человека, который присоединяется к нему на его острове, он делает своим рабом.

Одна из самых интересных сторон Робинзона - полное отсутствие идеализации в характере героя. Правда, он "добро детельный" человек. Но его добродетели такие, которыми дей ствительно отличалась плебейская буржуазия того времени:

расчетливость, умеренность, благочестие. Но он не герой. Де фо не стесняется говорить о его трусости, о его страхах при появлении дикарей или во время бури. Робинзон - рядовой че ловек, и это появление рядового человека в качестве героя произведения - важный момент в истории буржуазной литера туры. До Робинзона в феодальной и классово-компромиссной литературе классицизма рядовой человек мог быть только ко мическим героем. Дефо сделал его "серьезным" героем, и это огромной важности этап на пути к оформлению буржуазной идеологии равенства и прав человека. Обыкновенность, неге роичность Робинзона - одно из главных условий его огромно го успеха. Каждый читатель, ставя себя на его место, мог ду мать: "И я в тех же условиях оказался бы таким же молодцом".

Но Робинзону еще далеко до "естественного человека" Руссо. У него нет никаких переживаний, кроме часто практи ческих, вызываемых требованиями его положения. Он живет чисто практической жизнью и еще не создал себе "внутренне го" мира. В этом проявляется его наивность, наивность класса, еще не вполне достигшего самосознания. Она находит яркое выражение в идеологических противоречиях книги. По су ществу Робинзон, - это гимн предприимчивости, смелости и цепкости буржуа-колонизатора и предпринимателя. Однако мысль эта не только не высказывается, но сознательно даже не подразумевается. Вопреки ей сам Робинзон еще очень не сво боден от старой гильдейско-мещанской морили. Отец осужда ет его любовь к путешествиям, и "в минуту жизни трудную" сам Робинзон начинает чувствовать, что его несчастья посла ны в наказание за то, что он ослушался родительской воли и предпочел приключения добродетельному прозябанию дома.

Наивная противоречивость Робинзона особенно сказы вается в его отношении к религии. Это отношение - смесь тра диционного преклонения перед авторитетом с практицизмом.

С одной стороны, неизвестно еще, не карает ли бог за грехи, с другой - он очень может пригодиться как утешение в нес частьи, а с третьей - когда везет, очень возможно, что это бог помогает, и его надо за это благодарить. В одном месте Робин зон обращается к богу в момент величайшей опасности, восп ринимаемой как божье наказанье, с воплями раскаяния и мольбой о пощаде. В другом - он говорит, что "к молитве больше располагает мирное настроение духа, когда мы чувст вуем признательность, любовь и умиление";

что "подавленный страхом человек так же мало расположен к подлинно молит венному настроению, как к раскаянию на смертном одре". Он колеблется между средневековой религией страха и новой буржуазной религией утешения. На своем острове он научает ся рассчитывать только на самого себя, а бога благодарит, только когда услуга оказана.

Сочетание наивного, некритического приятия традици онной мифологии с тоже еще довольно наивной, но типично буржуазной рассудочностью иногда приводит Робинзона к восхитительному простодушию: например, - когда он взвеши вает, не дьявол ли оставил человеческий след на его острове, чтобы его смутить, и решает очень серьезно, что все шансы против такого предположения.

Это же сочетание видно в любопытнейших разговорах Робинзона с Пятницей на богословские темы. Пятница никак не может понять, зачем всемогущему и всеблагому богу пона добилось создавать дьявола и заводить сложнейшую историю с "искуплением". Наивность Пятницы ставит втупик наивного Робинзона, и единственное заключение, к которому он может притти, заключается в том, что "естественного света" недоста точно для понимания этих "тайн" и без "божественного откро вения" тут не обойтись. Шаг отсюда к скептицизму и критике есть шаг от смутного сознания к ясному. Поколением позже, в романах Вольтера, такие же наивные дикари, как Пятница, бу дут ставить столь же каверзные вопросы, загоняя в тупик бо гословов;

и устами этих младенцев Вольтер будет торжество вать над несостоятельностью христианства.

Но, кроме наивности, в Робинзоне есть еще одна более ценная черта молодости класса - бодрость и жизнеспособ ность. Робинзон - несомненно самая бодрая книга во всей бур жуазной литературе, Это привлекало к ней молодую буржу азию XVIII века. Основная особенность Робинзона - именно жизнеспособность и бодрость. В своем отчаянном положении Робинзон не унывает. Сразу с неисчерпаемой энергией прини мается он осваивать свою новую среду. Дефо подчеркивает, что до своего крушения Робинзон не имел практических поз наний, никакой технической специальности: он буржуа джентльмен, и только необходимость заставляет его взяться за работу. Но он способен за нее взяться. Его класс еще здоров и жизнеспособен. У него еще большое будущее. Робинзон не имеет оснований умирать, и он не умирает.

Бодрость и жизнеспособность Робинзона привлекают к нему и читателей того класса, в котором эти черты - не приз нак преходящей молодости, а неистребимое свойство, которое он передает и создаваемому им социалистическому обществу.

Бодрость человека в борьбе с природой - вот лейтмотив Робинзона. Он искажен в нем уродливой природой собствен нического и эксплоататорского класса, - еще наивного и све жего, когда писался Робинзон, но с тех пор дожившего до бе зобразной и гнилой старости и давно лишенного всего, что привлекает в Робинзоне. Единственный наследник того, что было бодрого и здорового в Робинзоне, - строящий социализм пролетариат. В его литературном наследстве эта книга должна занять не последнее место.

Д. Мирский ОТ РЕДАКТОРА Робинзон Крузо, два века пользующийся такой широ кой популярностью у всех культурных народов, появился на свет 25-го апреля 1719 года. Книга эта была первым романом Даниэля Дефо, английского публициста, а в молодости ком мерсанта и заводчика, несмотря на то, что ее автору исполни лось тогда уже шестьдесят дет. Принимаясь за Робинзона Де фо и не помышлял написать произведение мирового значения, которое удержится в европейской - и не только европейской литературе на несколько столетий, наряду с немногими шедев рами. Задача его была гораздо более скромная. Он хотел дать английским, преимущественно лондонским купцам, лавочни кам, подмастерьям и иному мелкому люду занимательное чте ние. Вкусы этой публики он успел хорошо изучить за свою долгую деятельную жизнь и в личном общении с нею во время своих многочисленных поездок по Англии в качестве коммер санта и политического агента, и как публицист, издатель (с 1704 года) газеты Обозрение (Review), чутко прислушивав шийся к настроениям своих читателей. То была эпоха зарож дения английской колониальной империи, и представители ок репшего после кромвелевской революции третьего сословия жадно поглощали описания заморских путешествий, заманчи во изображавших неведомые страны. Но молодого английско го буржуа, прошедшего суровую практическую школу пурита низма и искавшего применения своей энергии, прельщал не вымысел, не фантастические похождения идеальных героев, а подлинные приключения заурядных людей, которые для него самого могли бы послужить назиданием. Вот почему на ибольшим спросом пользовался тот тип книг, который можно было бы назвать путевыми записками. Дефо понимал, что для успеха задуманных им вымышленных путешествий нужно об мануть публику, издать их не от своего имени, достаточно из вестного в Лондоне и большим уважением не пользовавшего ся, а от имени лица, которое могло бы их действительно совер шить. Непосредственным толчком послужило, вероятно, по явившееся в 1718-м году второе издание знаменитого Путе шествия вокруг света от 1708 до 1711 г. капитана Вудса Род жерса, в котором, среди прочих эпизодов, содержался Рассказ о том, как Александр Селькирк прожил в одиночестве четыре года и четыре месяца на необитаемом острове. Этот Селькирк, шотландец по происхождению, существовал в действи тельности и был одно время моряком. После ссоры с капита ном корабля, на котором Селькирк совершал плавание, он был высажен на безлюдный остров Тихого океана, Хуан Фурнан дес, у берегов Чили. Спустя четыре года и четыре месяца, он был подобран мореплавателем Вудсом Роджерсом в довольно жалком виде: одетый в козьи шкуры, он по внешности похо дил на зверя и настолько одичал, что почти разучился гово рить. По возвращении в Англию, Селькирк возбудил живой интерес среди лондонцев;

его посетил знаменитый публицист, Ричард Стиль, изложивший свои впечатления в журнале Анг личанин. Существует предание, впрочем, не очень достовер ное, что его видел также Даниэль Дефо. Но в ту пору - в году - автор Робинзона был поглощен другими делами и не мог уделить много внимания отшельнику с Хуан Фернандеса.

Чтобы избежать обвинения в плагиате, Дефо отнес приключе ние Робинзона к более раннему времени (в 1659 до 1687 г., тогда как Селькирк пробыл на Хуан Фернандесе с 1704 до 1709 года) и поместил необитаемый остров близ устьев реки Ориноко, тогда мало исследованных. Эта часть побережья Южной Америки давно привлекала внимание Дефо, проявляв шего большой интерес к английской колониальной политике.

Еще Вильгельму Оранскому он советовал прогнать из Гвианы испанцев и захватить в свои руки золотые россыпи. Правда, Дефо наделил остров Робинзона флорой, фауной и топографи ей Хуана Фернандеса - на самом деле острова близ устьев Ориноко низменные и болотистые, - но эти частности тогда невозможно было проверить. Предосторожности Дефо излиш ни: для обвинения его в плагиате у нас так же мало оснований, как для обвинения в плагиате греческих трагиков, Расина и Шекспира.

Итак, Дефо написал искусную подделку записок о за морском путешествии, воспользовавшись в качестве сюжета рассказом о пребывании на пустынном острове шотландского моряка (нужно заметить, впрочем, что это был не единствен ный известный Дефо случай "робинзонады": лет за двадцать до Селькирка на том же Хуан Фернандесе провел в одиночест ве три года один индеец, подобранный мореплавателем Дем пиером). Успех Робинзона превзошел всякие ожидания. Пер вое издание было раскуплено в несколько дней;

12-го мая по явилось второе издание, а 6-го июня - третье. Успех этот не был преходящим. Интерес к Робинзону не ослабевал и в пос ледующие годы;

о нем свидетельствуют многочисленные пе ределки и "пиратские" издания. Если даже допустить, что пер воначальный успех объяснялся обманом публики, то чем объяснить устойчивость этого успеха и после того как обман был разоблачен? Ссылка на занимательность романа недоста точна. Робинзон не отличается большой занимательностью;

очевидно, произведение Даниэля Дефо отвечало какой-то глу бокой общественной потребности. Как уже сказано выше, анг лийская публика предпочитала вымыслу и фантастике описа ние подлинных путешествий;

она инстинктивно тянулась к ре ализму. Но реализм бывает двоякий: реализм поверхностный, протокольная запись событий, и реализм глубокий, раскрыва ющий самое существо вещей. Если первый реализм требует, чтобы описываемое событие действительно произошло в опре деленное время и в определенном месте, и потому гонится за "мемуарностью" описаний, то подлинный реализм совсем не нуждается в такой протокольности. Он вскрывает типичное, постоянно присущее данному кругу явлений, и человек, ус мотревший это типичное, почувствовавший и переживший ею, всегда сумеет - если он художник - так воплотить его в обра зах, что у читателя - у зрителя или у слушателя - неизбежно возникает впечатление конкретности. Величие Дефо в том, что, неожиданно для самого себя, он оказался творцом англий ского реалистического романа, создателем нового литератур ного жанра, так пышно расцветшего в течение XVIII и XIX ве ков. Жанр это называется по-английски novel в отличие от ro mance - фантастического романа, существовавшего задолго до Дефо и переставшего удовлетворять потребностям читателей.

Героем реалистического романа является современный человек, его мировоззрение и чувства, его радости и горе, его комедия или трагедия. В отличие от рассказа или повести, ро ман изображает не отдельный эпизод, а целую эпоху жизни, иногда целую жизнь, или трагическую катастрофу, обнажа ющую и раскрывающую то, что нарастало и зрело долгие го ды;

отсюда значительность этого литературного жанра. Новей ший исследователь жизни и творчества Даниэля Дефо, Поль Дотен {Paul Dottin. Daniel De Foe et sea romans, - три тома. Pa ris, 1924.}, полагающий, что реалистический роман должен удовлетворять четырем условиям: обладать 1) правдоподоби ем, 2) наглядностью описаний, 3) значительностью сюжета, 4) непринужденно-естественным стилем {Т. II, p. 456-456. Мож но отрицать достаточность этих признаков, но нельзя не приз нать их необходимости (за исключением последнего, довольно расплывчатого).} - находит, что в Робинзоне Крузо соблюдены все четыре перечисленные условия.

Правдоподобие достигается в Робинзоне отожествлени ем героя с автором;

если бы Дефо был на месте Робинзона, он действовал бы так же, как его герой. Дефо наделяет Робинзона всеми своими взглядами, убеждениями, верованиями, чувства ми, предрассудками {В предисловии к третьему тому Робинзо на - Серьезным размышлениям - Дефо утверждает, - вымысел его произведения тогда был разоблачен, - что жизнь Робинзо на есть аллегорическое изображение жизни его автора.}. Ро бинзон-коммерсант: как он доволен, когда ему удается выгод но продать спасшему его португальскому капитану шкуры льва и леопарда, которые ему ничего не стоили;

какую удач ную ведет он торговлю в Бенгальском заливе, в Китае и в Си бири. Робинзон-пуританин на острове он не расстается с биб лией, которая служит ему оракулом во всех затруднительных положениях, он верит в предопределение, в дьявола, ненави дит папистов и инквизицию, сильно склонен к фарисейству.

Робинзон трезв, он не питает иллюзий насчет людской поря дочности: по ночам он тщательно запирается от преданного ему Пятницы. Робинзон спокоен и уравновешен: полное от сутствие сентиментальности;

никаких слепых увлечений, ни какой безрассудной привязанности или любви (он хладнокров но продает в рабство преданного ему мальчика Ксури;

остав ляет в Пиринеях на произвол судьбы раненого проводника;

уезжает с острова, не дождавшись возвращения испанцев, лю бит животных, так сказать, гастрономической любовью, пос кольку мясо их пригодно ему в пищу). Робинзон-собственник;

он убежден, что остров и все, что на нем, по праву безраз дельно принадлежит ему. Робинзон любит управлять и чувст вовать себя господином (Пятница, колонисты, животные). Из хозяина-собственника он легко превращается в офицера (сра жение с индейцами;

отвоевание корабля от взбунтовавшихся матросов). Но главное качество Робинзона - воля, упорство: "Я редко бросал работу, не доведя ее до конца". У Робинзона мертвая хватка бульдога. Робинзон трудолюбив;

особенный вкус он питает к разным видам ручного труда. Припадки уны ния у него очень кратковременны. Наивысшую радость Робин зон испытывает, когда усилия его увенчиваются успехом. В общем, перед нами типичная фигура англичанина с его досто инствами и недостатками, каким был - или хотел бы быть - сам Даниэль Дефо. Немудрено, что английским читателям Робин зон показался таким правдивым и таким знакомым. Остается он таким и теперь, ибо Дефо сумел подметить и изобразить са мые устойчивые черты английского характера, не претерпев шие с тех пор существенных изменений, даже напротив - во второй половине XIX века, в так называемую викторианскую эпоху или эпоху нео-пуританизма, проявившиеся с особенной выпуклостью.

Наглядность описаний, реализм обстановки обусловле ны в Робинзоне уменьем Дефо схватывать живые подробнос ти, за которыми чувствуется острый глаз репортера (Робинзон заключает о гибели своих товарищей по выброшенным на бе рег трем шляпам, одной фуражке и двум непарным башмакам;

он не ручается за точную передачу географических названий в Китае и Сибири, так как при переправе через одну речку он упал в воду, и его записная книжка подмокла);

подробными перечнями ("на обломках испанского корабля я нашел полто ры дюжины носовых платков";

подарки, которые ему делает капитан освобожденного английского корабля;

его подарки компаньону по плантации;

результаты битвы с индейцами и т.

д., и т. д.);

точными подсчетами барышей (доходы от бра зильской плантации;

сумма, вырученная в Гамбурге за прода жу приобретенных в Китае и Сибири товаров и т. д.). Впечат ление реальности достигается также несвязанностью рассказа, эпизодическим появлением многих действующих лиц, откро венным признанием в неудачах.

Значительность Робинзона проистекает от бодрого оп тимизма, от веры в продуктивность упорного, методического человеческого труда. Самой драгоценной находкой Робинзона на обломках английского корабля является ящик с плотницки ми инструментами. Никакое богатство, никакие удовольствия не могут дать человеку такого удовлетворения и радости, как успех предприятия, потребовавшего от нас много усилий. Не удача, несчастье преходящи;

к тому же, они содействуют на шему нравственному улучшению. Следует также отметить принципы терпимости и свободы, которыми руководствуется Робинзон {Реальные английские колонизаторы не обличались этими качествами. См. описание расправы английского экипа жа с туземцами на о. Мадагаскаре во второй части Робинзона, а также Свифт. Путешествия Гулливера. Лгр. 1928. Изд. "Aca demiа", стр. 628.};

ненависть к войне, важность солидарности, разделения труда и т. д. Редко в какой книге можно найти та кое богатство положительных идей.

Наконец, общее впечатление естественности и жизнен ности достигается стилем книги, стилем не пишущего, а рас сказывающего человека. Речь льется свободно, фразы растут по мере того, как в голову приходят новые мысли;

нередки синтаксические неправильности, много повторений, - один ис следователь насчитал их не менее ста пятидесяти в первом то ме;

- они отчасти объясняются спешкой Дефо, о которой будет сказано ниже. Наконец изрядное количество противоречий и нелепостей.

При всей этой беспорядочности роман не лишен компо зиции;

к наиболее важным моментам Дефо подготовляет ис подволь. Некоторые эффекты им тщательно и обдуманно раз работаны, особенно появление человеческого следа на острове после многих лет одинокой жизни Робинзона. Следует отме тить также у Дефо мастерский анализ страха и радости и опи сание их внешних проявлений (страхи, овладевающие Робин зоном после того, как он заметил отпечаток ноги на песке;

во второй части романа страх английских и голландских кораб лей, принимающих за пирата судно, на котором едет Робин зон;

радость Пятницы при встрече с отцом;

радость францу зов, спасенных с горящего корабля и т. д.). Этими описаниями Дефо стремится также к мелодраматическому эффекту, всегда нравящемуся широкой публике.

Таков Робинзон Даниэля Дефо. Заканчивая описание приключений своего героя, Дефо, в предвидении успеха, наме тил на последних страницах план второго тома. Тогда принято было давать продолжение ходких книг. Головокружительный успех Робинзона побудил и издателя всячески торопить Дефо со вторым томом. Через несколько месяцев, в августе, этот том действительно вышел под заглавием Дальнейшие приключе ния Робинзона. Робинзон обзаводится семьей в Англии, вдове ет возвращается на остров, выслушивает рассказ о событиях, происшедших в его отсутствие, устраивает колонию, наделяет ее необходимыми орудиями, покидает остров и длинным ок ружным путем - через Бразилию, Мадагаскар, Индию, Китай и Сибирь - возвращается в Англию. Хотя история этих новых приключений Робинзона занимательна, она не может, однако, по своему значению, сравниться с первой частью. Характер Робинзона мельчает, его поведение не представляет собою ни чего поучительного. Успех этой второй части тоже был очень велик, а во Франции даже превзошел успех первой части, но он не был столь устойчивым. Со второй половины XVIII века и в XIX веке Дальнейшие приключения Робинзона переизда ются сравнительно редко. И после выхода второго тома изда тель не успокоился и стал требовать третьего. Дефо не мог пустить в новые странствования семидесятилетнего старика, и потому третий том состоит из благочестивых и назидательных размышлений на разные темы: об одиночестве, о честности, о безнравственных разговорах, о современном состоянии рели гии и т. д.;

он так и озаглавлен: Серьезные размышления Ро бинзона. Дефо не был философ;

его рассуждения, которые он писал повидимому нехотя, пресны и скучны. Они не имели ни какого успеха.

Успех Робинзона был велик не только в Англии и анг ло-саксонских странах, но и на континенте, во Франции и Гер мании. Здесь, однако, произведение Дефо было воспринято несколько иначе, чем в Англии. Первоначально его успех был успехом приключенческого романа, поэтому вторая часть пользовалась даже большим спросом, чем первая. Однако, в середине XVIII века интересы публики резко меняются, и вни мание к Робинзону возрастает еще в большей степени. Винов ником этой перемены был Жан-Жак Руссо. В своем знамени том Эмиле он впервые раскрывает философский смысл произ ведения Даниэля Дефо. Руссо, ненавистник цивилизации, счи тавший, что все пороки идут от нее, по природе же человек прекрасен и добр, не мог не остановить своего внимания на Робинзоне, который на своем острове как бы начинает жизнь сызнова, освобожденный от дурных влияний испорченного че ловеческого общества. Творец наглядного метода в педагоги ке, требовавший, чтобы все обучение происходило без книг и носило практический характер, Руссо делает исключение для одного Робинзона: это единственная книга, которую разреша ется иметь Эмилю. Руссо интересуется Робинзоном как чело веком, собственным умом, на опыте, приходящим к понима нию окружающего и собственными руками устраивающим се бе материальное благополучие. По мнению Руссо, жизнь чело века наедине с природой лучший способ избавиться от пред рассудков, уродливых традиций и составить верное представ ление о вещах. Поэтому Руссо считает, что из всего романа нужно оставить лишь приключение на острове, отбросив ос тальное как ненужный балласт. Конечно, Робинзон воспринят Руссо своеобразно;

он освобожден французским философом от своей англосаксонской природы;

Руссо не замечает мещанс кого практицизма Робинзона, его черствости, его равнодушия к красотам природы, которыми герой Дефо умиляется один только раз, главным образом под влиянием сознания, что вся эта красота - его собственность;

Руссо не замечает, что Робин зон нисколько не избавился на своем острове от пуританских предрассудков, суеверий и т. д. Но такова сила таланта: после появления Эмиля вся европейская публика стала восприни мать Робинзона глазами женевского философа.

Под влиянием Руссо появились новые переделки Ро бинзона, из которых две имели огромный успех, главным об разом как педагогические книги, книги для юношества. Это Новый Робинзон немецкого педагога-филантропа Кампе и Швейцарский Робинзон пастора Висса. Новый Робинзон Кам пе, появившийся в 1779 г., написан в форме диалогов между учителем и учениками. В нем идет речь только о пребывании Робинзона на острове. В отличие от Робинзона Дефо Робинзо ну Кампе не удается запастись вещами и инструментами с об ломков корабля;

он предоставлен всецело собственным рукам и собственной изобретательности. Словом, Кампе развивает мысли Руссо: "Робинзон Крузо на своем острове, одинокий, лишенный помощи себе подобных и каких бы то ни было инструментов, добывающий однако все нужное для существо вания и создающий себе даже известное благополучие - вот те ма, интересная для всякого возраста, и можно тысячей спосо бов сделать ее увлекательной для детей". Швейцарский Робин зон изображает семью Робинзонов: Робинзон выбрасывается на пустынный остров с четырьмя сыновьями, непохожими друг на друга по характерам. Недостатком этих Робинзонов по сравнению с Робинзоном Дефо является их отвлеченность и рассудочность;

это не живые люди.

Настоящий перевод М. Шишмаревой (первая часть) и 3.

Журавской (вторая часть) просмотрен по изданию Charles'a Whibley London, Constable Company, 1925), буквально воспро изводящему текст первого издания Робинзона. В переводе произведены некоторые сокращения, очень небольшие в пер вой части и более значительные - во второй. Право на эти сок ращения дает самый характер работы Дефо. Составив план ро мана и написав затейливое заглавие в духе времени (оно восп роизводится в нашем издании на титульном листе).

Дефо явился к лондонскому издателю Тейлору, соблаз нил его будущими барышами и сговорился об условиях;

сог ласно этим условиям, книга должна была появиться через два три месяца и быть определенной длины, именно 360 стр. (16 17 печатных листов). Дефо выполнил эти условия. Робинзон был действительно написан в два-три месяца;

отсюда длинно ты, повторения и беспорядочность о которых было сказано выше. Кроме того, чтобы заполнить 360 страниц, Дефо делает многочисленные отступления, преимущественно в виде богос ловских рассуждений в пуританском духе;

это нравилось тог дашней лондонской публике, но современных читателей мож но избавить от утомительных повторений. В еще большей сте пени это касается второй части.

Вероятно первый полный перевод Робинзона (2-х час тей) на русский язык принадлежит П. Корсакову;

он вышел в С.-Петербурге в 1843 году. Для русского читателя любопытно описание путешествия Робинзона через Сибирь. Дефо, как публицист, коммерсант и политик, интересовался междуна родными отношениями, в частности проявлял большой инте рес и к России Петра I. Им написана даже (может быть в сот рудничестве с кем либо из англичан, побывавших в России) книга, посвященная деятельности Петра: Беспристрастная ис тория жизни и деятельности Петра Алексеевича, нынешнего царя московского. Мы видим, что и в Робинзоне Дефо реко мендует Петру прекратить войну с "воинственными шведами" и направить свои силы на завоевание Китая, что, по мнению Дефо, не составит большого труда;

как истый англичанин, Де фо относится к Китаю крайне пренебрежительно. Вопросу об источниках Дефо при описании Сибири посвящена статья М.

П. Алексеева Сибирь в романе Дефо, помещенная в "Литера турно-краеведческом Сборнике" (Иркутск 1923,) Отметим од ну содержащуюся там неточность. В Тобольске Дефо ведет бе седы с ссыльным русским князем, М. Алексеев полагает, буд то Дефо говорит о Головкине и будто бы во французских пере водах этот Головкин перекрещен в Голицына. На самом деле у Дефо в первом издании написано: here was the famous Prince Galliozen;

едва ли можно прочесть эту фамилию, как Годов кин;

скорее Голицын.

А. Франковский 22/XII 1928 г.

РОБИНЗОН КРУЗО.

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ* Я родился в 1632 году в городе Йорке в зажиточной семье иностранного происхождения. Мой отец был родом из Бремена и основался сначала в Гулле. Нажив торговлей хоро шее состояние, он оставил дела и переселился в Йорк. Здесь он женился на моей матери, родные которой назывались Робинзо нами - старинная фамилия в тех местах. По ним и меня назва ли Робинзоном. Фамилия отца была Крейцнер, но, по обычаю англичан коверкать иностранные слова, нас стали называть Крузо. Теперь мы и сами так произносим и пишем нашу фами лию;

так же всегда звали меня и мои знакомые.

У меня было два старших брата. Один служил во Фландрии, в английском пехотном полку, - том самом, кото рым когда то командовал знаменитый полковник Локгарт;

он дослужился до чина подполковника и был убит в сражении с испанцами под Дюнкирхеном. Что сталось со вторым моим братом - не знаю, как не знали мои отец и мать, что сталось со мной.

Так как в семье я был третьим, то меня не готовили ни к какому ремеслу, и голова моя с юных лет была набита всякими бреднями. Отец мой, который был уж очень стар, дал мне до вольно сносное образование в том объеме, в каком можно его получить, воспитываясь дома и посещая городскую школу. Он прочил меня в юристы, но я мечтал о морских путешествиях и не хотел слушать ни о чем другом. Эта страсть моя к морю так далеко меня завела, что я пошел против воли - более того: про тив прямого запрещения отца и пренебрег мольбами матери и советами друзей;

казалось, было что то роковое в ртом при родном влечении, толкавшем меня к горестной жизни, которая досталась мне в удел.

Отец мой, человек степенный и умный, догадывался о моей затее и предостерегал меня серьезно и основательно. Од нажды утром он позвал меня в свою комнату, к которой был прикован подагрой, и стал горячо меня укорять. Он спросил, какие другие причины, кроме бродяжнических наклонностей, могут быть у меня для того, чтобы покинуть отчий дом и род ную страну, где мне легко выйти в люди, где я могу прилежа нием и трудом увеличить свое состояние и жить в довольстве и с приятностью. Покидают отчизну в погоне за приключени ями, сказал он. или те, кому нечего терять, или честолюбцы, жаждущие создать себе высшее положение;

пускаясь в предп риятия, выходящие из рамок обыденной жизни, они стремятся поправить дела и покрыть славой свое имя;

но подобные вещи или мне не по силам или унизительны для меня;

мое место середина, то есть то, что можно назвать высшею ступенью скромного существования, которое, как он убедился на много летнем опыте, является для нас лучшим в мире, наиболее под ходящим для человеческого счастья, избавленным как от нуж ды и лишений, физического труда и страданий, выпадающих на долю низших классов, так и от роскоши, честолюбия, чванства и зависти высших классов. Насколько приятна такая жизнь, сказал он, я могу судить уже по тому, что все, постав ленные в иные условия, завидуют ему: даже короли нередко жалуются на горькую участь людей, рожденных для великих дел, и жалеют, что судьба не поставила их между двумя край ностями - ничтожеством и величием, да и мудрец высказыва ется в пользу середины, как меры истинного счастья, когда мо лит небо не посылать ему ни бедности, ни богатства.

Стоит мне только понаблюдать, сказал отец, и я увижу, что все жизненные невзгоды распределены между высшими и низшими классами и что меньше всего их выпадает на долю людей среднего состояния, не подверженных стольким прев ратностям судьбы, как знать и простонародье;

даже от неду гов, телесных и душевных, они застрахованы больше, чем те, у кого болезни вызываются пороками, роскошью и всякого рода излишествами, с одной стороны, тяжелым трудом, нуждой, плохим и недостаточным питанием - с другой, являясь, таким образом, естественным последствием образа жизни. Среднее состояние - наиболее благоприятное для расцвета всех добро детелей, для всех радостей бытия;

изобилие и мир - слуги его;

ему сопутствуют и благословляют его умеренность, воздер жанность, здоровье, спокойствие духа, общительность, всевоз можные приятные развлечения, всевозможные удовольствия.

Человек среднего состояния проходит свой жизненный путь тихо и гладко, не обременяя себя ни физическим, ни умствен ным непосильным трудом, не продаваясь в рабство из за куска хлеба, не мучаясь поисками выхода из запутанных положений, лишающих тело сна, а душу покоя, не снедаемый завистью, не сгорая втайне огнем честолюбия. Окруженный довольством, легко и незаметно скользит он к могиле, рассудительно вку шая сладости жизни без примеси горечи, чувствуя себя счаст ливым и научаясь каждодневным опытом понимать это все яс нее и глубже.

Затем отец настойчиво и очень благожелательно стал упрашивать меня не ребячиться, не бросаться, очертя голову, в омут нужды и страданий, от которых занимаемое мною по мо ему рождению положение в свете, казалось, должно бы огра дить меня. Он говорил, что я не поставлен в необходимость работать из за куска хлеба, что он позаботится обо мне, поста рается вывести меня на ту дорогу, которую только что совето вал мне избрать, и что если я окажусь неудачником или нес частным, то должен буду пенять лишь на злой рок или на собственную оплошность. Предостерегая меня от шага, кото рый не принесет мне ничего, кроме вреда, он исполняет таким образом свой долг и слагает с себя всякую ответственность;

словом, если я останусь дома и устрою свою жизнь согласно его указаниям, он будет мне добрым отцом, но он не приложит руку к моей погибели, поощряя меня к отъезду. В заключение он привел мне в пример моего старшего брата, которого он также настойчиво убеждал не принимать участия в нидер ландской войне, но все его уговоры оказались напрасными: ув леченный мечтами, юноша бежал в армию и был убит. И хотя (так закончил отец свою речь) он никогда не перестанет мо литься обо мне, но объявляет мне прямо, что, если я не отка жусь от своей безумной затеи, на мне не будет благословения божия. Придет время, когда я пожалею, что пренебрег его со ветом, но тогда, может статься, некому будет помочь мне исп равить сделанное зло.

Я видел, как во время последней части этой речи (кото рая была поистине пророческой, хотя, я думаю, отец мой и сам этого не подозревал) обильные слезы застроились по лицу ста рика, особенно, когда он заговорил о моем убитом брате;

а когда батюшка сказал, что для меня придет время раскаяния, но уже некому будет помочь мне, то от волнения он оборвал свою речь, заявив, что сердце его переполнено и он не может больше вымолвить ни слова.

Я был искренно растроган этой речью (да и кого бы она не тронула?) и твердо решил не думать более об отъезде в чу жие края, а основаться на родине, как того желал мой отец. Но увы! - прошло несколько дней, и от моего решения не оста лось ничего: словом, через несколько недель после моего раз говора с отцом я, во избежание новых отцовских увещаний, порешил бежать из дому тайно. Но я сдержал первый пыл сво его нетерпения и действовал не спеша: выбрав время, когда моя мать, как мне показалось, была более обыкновенного в ду хе, я отвел ее в уголок и сказал ей, что все мои помыслы до та кой степени поглощены желанием видеть чужие края, что, ес ли даже я и пристроюсь к какому нибудь делу, у меня все рав но не хватит терпения довести его до конца и что пусть лучше отец отпустит меня добровольно, так как иначе я буду вынуж ден обойтись без его разрешения. Я сказал, что мне восемнад цать лет, а в эти годы поздно учиться ремеслу, поздно гото виться в юристы. И если бы даже, допустим, я поступил пис цом к стряпчему, я знаю наперед, что убегу от своего патрона, не дотянув срока искуса, и уйду в море. Я просил мать угово рить батюшку отпустить меня путешествовать в виде опыта;

тогда, если такая жизнь мне не понравится. я ворочусь домой и больше уже не уеду;

и а давал слово наверстать удвоенным прилежанием потерянное время.

Мои слова сильно разгневали мою матушку. Она сказа ла, что бесполезно и заговаривать с отцом на эту тему, так как он слишком хорошо понимает, в чем моя польза, и не согла сится на мою просьбу. Она удивлялась, как я еще могу думать о подобных вещах после моего разговора с отцом, который убеждал меня так мягко и с такой добротой. Конечно, если я хочу себя погубить, этой беде не пособить, но я могу быть уве рен, что ни она, ни отец никогда не дадут своего согласия на мою затею;

сама же она нисколько не желает содействовать моей гибели, и я никогда не вправе буду сказать, что моя мать потакала мне, когда отец был против.

Впоследствии я узнал, что хотя матушка и отказалась ходатайствовать за меня перед отцом, однако передала ему наш разговор от слова до слова. Очень озабоченный таким оборотом дела, отец сказал ей со вздохом: "Мальчик мог бы быть счастлив, оставшись на родине, но, если он пустится в чужие края, он будет самым жалким, самым несчастным су ществом, какое когда либо рождалось на земле. Нет, я не могу на это согласиться".

Только без малого через год после описанного я выр вался на волю. В течение всего этого времени я упорно оста вался глух ко веем предложениям пристроиться к какому ни будь делу и часто укорял отца и мать за их решительное пре дубеждение против того рода жизни, к которому меня влекли мои природные наклонности. Но как то раз, во время пребыва ния моего в Гулле, куда я заехал случайно, на этот раз без вся кой мысли о побеге, один мой приятель, отправлявшийся в Лондон на корабле своего отца, стал уговаривать меня уехать с ним, пуская в ход обычную у моряков приманку, а именно, что мне ничего не будет стоить проезд. И вот, не спросившись ни у отца, ни у матери, даже не уведомив их ни одним словом, а предоставив им узнать об этом как придется, - не- испросив ни родительского, ни божьего благословения, не приняв в рас чет ни обстоятельств данной минуты, ни последствий, в не добрый - видит бог! - час, 1-го сентября 1651 года, я сел на ко рабль моего приятеля, отправлявшийся в Лондон. Никогда, я думаю, злоключения молодых искателей приключений не на чинались так рано и не продолжались так долго, как мои. Не успел наш корабль выйти из устья Гумбера, как подул ветер, и началось страшное волнение. До тех пор я никогда не бывал в море и не могу выразить, до чего мне стало плохо и как была потрясена моя душа. Только теперь я серьезно задумался над тем, что я натворил и как справедливо постигла меня небесная кара за то, что я так бессовестно покинул отчий дом и нару шил сыновний долг.


Все добрые советы моих родителей, сле зы отца, мольбы матери воскресли в моей памяти, и совесть, которая в то время еще не успела у меня окончательно очерст веть, сурово упрекала меня за пренебрежение к родительским увещаниям и за нарушение моих обязанностей к богу и отцу, Между тем ветер крепчал, и по морю ходили высокие волны, хотя эта буря не имела и подобия того, что я много раз видел потом, ни даже того, что мне пришлось увидеть спустя несколько дней. Но и этого было довольно, чтобы ошеломить такого новичка в морском деле, ничего в нем не смыслившего, каким я был тогда. С каждой новой накатывавшейся на нас волной я ожидал, что она нас поглотит, и всякий раз, когда ко рабль падал вниз, как мне казалось, в пучину или хлябь морс кую, я был уверен, что он уже не поднимется кверху. И в этой муке душевной я твердо решался и неоднократно клялся, что, если господу будет угодно пощадить на этот раз мою жизнь, если нога моя снова ступит на твердую землю, я сейчас же во рочусь домой к отцу и никогда, покуда жив, не сяду больше на корабль;

я клялся послушаться отцовского совета и никогда более не подвергать себя таким невзгодам, какие тогда пере живал. Теперь только я понял всю верность рассуждений отца насчет золотой середины;

для меня ясно стало, как мирно и приятно прожил он свою жизнь, никогда не подвергаясь бурям на море и не страдая от передряг на берегу, и я решил вер нуться в родительский дом с покаянием, как истый блудный сын.

Этих трезвых и благоразумных мыслей хватило у меня на все время, покуда продолжалась буря, и даже еще на неко торое время;

но на другое утро ветер стал стихать, волнение поулеглось, и я начал понемногу осваиваться с морем. Как бы то ни было, весь этот день я был настроен очень серьезно (впрочем, я еще не совсем оправился от морской болезни);

но к концу дня погода прояснилась, ветер прекратился, и насту пил тихий, очаровательный вечер;

солнце зашло без туч и та кое же ясное встало на другой день, и гладь морская при пол ном или почти полном безветрии, вся облитая сиянием солнца, представляла восхитительную картину, какой я никогда еще не видывал.

Ночью я отлично выспался, и от моей морской болезни не осталось и следа. Я был очень весел и с удивлением смот рел на море, которое еще вчера бушевало и грохотало и могло в такое короткое время затихнуть и принять столь привлека тельный вид. И тут то, словно для того, чтобы разрушить мои благие намерения, ко мне подошел мой приятель, сманивший меня ехать с ним, и, хлопнув меня по плечу, сказал: "Ну что, Боб, как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Пари держу, что ты испугался, - признайся: ведь испугался вчера, когда за дул ветерок?" - "Ветерок? Хорош ветерок! Я и представить се бе не мог такой ужасной бури!" - "Бури! Ах ты чудак! Так, по твоему, это буря? Что ты! Пустяки! Дай нам хорошее судно да побольше простору, гак мы такого шквалика и не заметим. Ну, да ты еще неопытный моряк, Боб. Пойдем ка лучше сварим се бе пуншу и забудем обо всем. Взгляни, какой чудесный нынче день!" Чтоб сократить эту грустную часть моей повести, скажу прямо, что дальше пошло как обыкновенно у моряков: свари ли пунш, я напился пьян и потопил в грязи этой ночи все мое раскаяние, все похвальные размышления о прошлом моем по ведении и все мои благие решения относительно будущего.

Словом, как только поверхность моря разгладилась, как только после бури восстановилась тишина, а вместе с бурей улеглись мои взбудораженные чувства, и страх быть погло щенным волнами прошел, так мысли мои потекли по старому руслу, и все мои клятвы, все обещания, которые я давал себе в минуты бедствия, были позабыты. Правда, на меня находило порой просветление, серьезные мысли еще пытались, так ска зать, воротиться, но я гнал их прочь, боролся с ними, словно с приступами болезни, и при помощи пьянства и веселой компа нии скоро восторжествовал над этими припадками, как я их называл;

в какие нибудь пять-шесть дней я одержал такую полную победу над своей совестью, какой только может поже лать себе юнец, решившийся не обращать на нее внимания. Но мне предстояло еще одно испытание: провидение, как всегда в таких случаях, хотело отнять у меня последнее оправдание;

в самом деле, если на этот раз я не понял, что был спасен им, то следующее испытание было такого рода, что тут уж и самый последний, самый отпетый негодяй из нашего экипажа не мог бы не признать как опасности, так и чудесного избавления от нее.

На шестой день по выходе в море мы пришли на яр мутский рейд. Ветер после шторма был все время противный и слабый, так что мы подвигались тихо. В Ярмуте мы были вы нуждены бросить якорь и простояли при противном, а именно юго-западном, ветре семь или восемь дней. В течение этого времени на рейд пришло из Ньюкастля очень много судов.

(Ярмутский рейд служит обычным местом стоянки для судов, которые дожидаются здесь попутного ветра, чтобы войти в Темзу).

Мы, впрочем, не простояли бы так долго и вошли бы в реку с приливом, если бы ветер не был так свеж, а дней через пять не задул еще сильнее. Однако, ярмутский рейд считается такой же хорошей стоянкой, как и гавань, а якоря и якорные канаты были у нас крепкие;

поэтому наши люди нисколько не тревожились, не ожидая опасности, и делили свой досуг меж ду отдыхом и развлечениями, по обычаю моряков. Но на восьмой день утром ветер еще посвежел, и понадобились все рабочие руки, чтоб убрать стеньги и плотно закрепить все, что нужно, чтобы судно могло безопасно держаться на рейде. К полудню развело большое волнение;

корабль стало сильно раскачивать;

он несколько раз черпнул бортом, и раза два нам показалось, что нас сорвало с якоря. Тогда капитан скомандо вал отдать шварт. Таким образом мы держались на двух яко рях против ветра, вытравив канаты до конца.

Тем временем разыгрался жесточайший шторм. Расте рянность и ужас читались теперь даже на лицах матросов. Я несколько раз слышал, как сам капитан, проходя мимо меня из своей каюты, бормотал вполголоса: "Господи, смилуйся над нами, иначе все мы погибли, всем нам пришел конец", что не мешало ему, однако, зорко наблюдать за работами по спасе нию корабля. Первые минуты переполоха оглушили меня: я неподвижно лежал в своей каюте под лестницей, и даже не знаю хорошенько, что я чувствовал. Мне было трудно вер нуться к прежнему покаянному настроению после того, как я так явно пренебрег им и так решительно разделался с ним: мне казалось, что ужасы смерти раз навсегда миновали и что эта буря окончится ничем, как и первая" Не когда сам капитан, проходя мимо, как я только что сказал, заявил, что мы все по гибнем, я страшно испугался. Я вышел из каюты на палубу:

никогда в жизни не приходилось мне видеть такой зловещей картины: по морю ходили валы вышиной с гору, и каждые три, четыре минуты на нас опрокидывалась такая гора. Когда, собравшись с духом, я оглянулся, кругом царил ужас и бедст вие. Два тяжело нагруженные судна, стоявшие на якоре непо далеку от нас, чтоб облегчить себя, обрубили все мачты. Кто то из наших матросов крикнул, что корабль, стоявший в полу миле от нас впереди, пошел ко дну. Еще два судна сорвало с якорей и унесло в открытое море на произвол судьбы, ибо ни на том, ни на другом не оставалось ни одной мачты. Мелкие суда держались лучшие других и не так страдали на море;

но два-три из них тоже унесло в море, и они промчались борт-о борт мимо нас, убрав все паруса, кроме одного кормового кли вера.

Вечером штурман и боцман приступили к капитану с просьбой позволить им срубить фок-мачту. Капитану очень этого не хотелось, но боцман стал доказывать ему, что, если фок-мачту оставить, судно затонет, и он согласился, а когда снесли фок-мачту, грот-мачта начала так качаться и так сильно раскачивать судно, что пришлось снести и ее и таким образом очистить палубу.

Можете судить, что должен был испытывать все это время я - совсем новичок в морском деле, незадолго перед тем так испугавшийся небольшого волнения. Но если после стольких лет память меня не обманывает, не смерть была мне страшна тогда: во сто крат сильнее ужасала меня мысль о том, что я изменил своему решению принести повинную отцу и вернулся к своим первоначальным проклятым химерам, и мысли эти в соединении с боязнью бури приводили меня в состояние, которого не передать никакими словами. Но самое худшее было еще впереди. Буря продолжала свирепствовать с такой силой, что, по признанию самих моряков, им никогда не случалось видеть подобной. Судно у нас было крепкое, но от большого количества груза глубоко сидело в воде, и его так качало, что на палубе поминутно слышалось: "Захлестнет, кре нит". В некотором отношении для меня было большим пре имуществом, что я не вполне понимал значение этих слов, по ка не спросил об этом. Однако, буря бушевала все с большей яростью, и я увидел - а это не часто увидишь - как капитан, боцман и еще несколько человек, у которых чувства, вероятно, не так притупились, как у остальных, молились, ежеминутно ожидая, что корабль пойдет ко дну. В довершение ужаса вдруг среди ночи один из людей, спустившись в трюм поглядеть, все ли там в порядке, закричал, что судно дало течь, другой пос ланный донес, что вода поднялась уже на четыре фута. Тогда раздалась команда;

"Всем к помпе!" Когда я услыхал эти сло ва, у меня замерло сердце, и я упал навзничь на койку, где я сидел. Но матросы растолкали меня, говоря, что если до сих пор я был бесполезен, то теперь могу работать, как и всякий другой. Тогда я встал, подошел к помпе и усердно принялся качать. В это время несколько мелких грузовых судов, будучи не в состоянии выстоять против ветра, снялись с якоря и выш ли в море. Заметив их, когда они проходили мимо, капитан приказал выпалить из пушки, чтобы дать знать о нашем бедст венном положении. Не понимая значения этого выстрела, я во образил, что судно наше разбилось или вообще случилось что нибудь ужасное, словом, я так испугался, что упал в обморок.


Но так как каждому было в пору заботиться лишь о спасении собственной жизни, то на меня не обратили внимания и не по интересовались узнать, что приключилось со мной. Другой матрос стал к помпе на мое место, оттолкнув меня ногой и ос тавив лежать, в полной уверенности, что я упал замертво;

прошло не мало времени, пока я очнулся.

Мы продолжали работать, но вода поднималась в трю ме все выше. Было очевидно, что корабль затонет, и хотя буря начинала понемногу стихать, однако не было надежды, что он сможет продержаться на воде, покуда мы войдем в гавань, и капитан продолжал палить из пушек, взывая о помощи. Нако нец, одно мелкое судно, стоявшее впереди нас, рискнуло спус тить шлюпку, чтобы подать нам помощь. С большой опас ностью шлюпка приблизилась к нам, но ни мы не могли по дойти к ней, ни шлюпка не могла причалить к нашему кораб лю, хотя люди гребли изо всех сил, рискуя своей жизнью ради спасения нашей. Наши матросы бросили им канат с буйком, вытравив его на большую длину. После долгих напрасных усилий тем удалось поймать конец каната;

мы притянули их под корму и все до одного спустились к ним в шлюпку. Нечего было и думать добраться в ней до их судна;

поэтому с общего согласия было решено грести по ветру, стараясь только дер жать по возможности к берегу. Наш капитан пообещал чужим матросам, что, если лодка их разобьется о берег, он заплатит за нее их хозяину. Таким образом, частью на веслах, частью подгоняемые ветром, мы направились к северу в сторону Вин тертон-Несса, постепенно заворачивая к земле.

Не прошло и четверти часа с той минуты, когда мы от чалили от корабля, как он стал погружаться на наших глазах.

И тут то впервые я понял, что значит "захлестнет" Должен од нако, сознаться, что я почти не имел силы взглянуть на ко рабль, услышав крики матросов, что он тонет, ибо с момента, когда я сошел или, лучше оказать, когда меня сняли в лодку, во мне словно все умерло частью от страха, частью от мыслей о еще предстоящих мне злоключениях.

Покуда люди усиленно работали веслами, чтобы напра вить лодку к берегу, мы могли видеть (ибо всякий раз, как лод ку подбрасывало волной, нам виден был берег) - мы могли ви деть, что там собралась большая толпа: все суетились и бега ли, готовясь подать нам помощь, когда мы подойдем ближе.

Но мы подвигались очень медленно и добрались до земли, только пройдя Винтертонский маяк, где между Винтертоном и Кромером береговая линия загибается к западу и где поэтому ее выступы немного умеряли силу ветра. Здесь мы пристали и, с великим трудом, но все таки благополучно выбравшись на сушу, пошли пешком в Ярмут. В Ярмуте, благодаря постигше му нас бедствию, к нам отнеслись весьма участливо: город от вел нам хорошие помещения, а частные лица - купцы и судо хозяева - снабдили нас деньгами в достаточном количестве, чтобы доехать до Лондона или до Гулля, как мы захотим.

О, почему мне не пришло тогда в голову вернуться в Гулль в родительский дом! Как бы я был счастлив! Наверно, отец мой, как в евангельской притче, заколол бы для меня от кормленного теленка, ибо он узнал о моем спасении лишь че рез много времени после того, как до него дошла весть, что судно, на котором я вышел из Гулля, погибло на ярмутском рейде.

Но моя злая судьба толкала меня все на тот ясе ги бельный путь с упорством, которому невозможно было проти виться;

и хотя в моей душе, неоднократно раздавался трезвый голос рассудка, звавший меня вернуться домой, но у меня не хватило для этого сил. Не знаю, как это назвать, и потому не буду настаивать, что нас побуждает быть орудиями собствен ной своей гибели, даже когда мы видим ее перед собой и идем к ней с открытыми глазами, тайное веление всесильного рока;

но несомненно, что только моя злосчастная судьба, которой я был не в силах избежать, заставила меня пойти наперекор трезвым доводам и внушениям лучшей части моего существа и пренебречь двумя столь наглядными уроками, которые я по лучил при первой же попытке вступить на новый путь.

Сын нашего судохозяина, мой приятель, помогший мне укрепиться в моем пагубном решении, присмирел теперь больше меня: в первый раз" как он заговорил со мной в Ярму те (что, случилось только через два или три дня, так как нам отвели разные помещения), я заметил, что тон его изменился.

Весьма сумрачно настроенный) он спросил меня, покачивая головой, как я себя чувствую. Объяснив своему отцу, кто я та кой, он рассказал, что я предпринял эту поездку в виде опыта, в будущем же намереваюсь объездить весь свет. Тогда его отец, обратившись ко мне, сказал серьезным и озабоченным тоном: "Молодой человек! Вам больше никогда не следует пускаться в море;

случившееся с нами вы должны принять за явное и несомненное знамение, что вам не суждено быть мо реплавателем". - "Почему же сэр? - возразил я. - Разве вы тоже не будете больше плавать?" - "Это другое дело, - отвечал он:

плавать - моя профессия и, следовательно, моя обязанность.

Но вы то ведь пустились в море в виде опыта. Так вот небеса и дали вам отведать то, чего вы должны ожидать, если будете упорствовать в своем решении. Быть может, все то, что с нами случилось, случилось из-за вас: быть может, вы были Ионой на нашем корабле… Пожалуйста, - прибавил он, - объясните мне толком, кто вы такой и что побудило вас предпринять это плавание?" Тогда я рассказал ему кое что о себе. Как только я кончил, он разразился страшным гневом. "Что я такое сделал, говорил он, - чем провинился, что этот жалкий отверженец ступил на палубу моего корабля! Никогда больше, ни за тыся чу фунтов не соглашусь я плыть на одном судне с тобой!" Ко нечно, все это было сказано в сердцах, человеком и без того уже взволнованным мыслью о своей потере, и в своем гневе он зашел дальше, чем следовало. Но у меня был с ним потом спокойный разговор, в котором он серьезно убеждал меня не искушать на свою погибель провидения и воротиться к отцу, говоря, что во всем случившемся я должен видеть перст бо жий. "Ах, молодой человек! - сказал он в заключение, - если вы не вернетесь домой, то - верьте мне - повсюду, куда бы вы ни поехали, вас будут преследовать несчастия и неудачи, пока над вами не сбудутся слова вашего отца".

Вскоре после того мы расстались, я не нашелся возра зить ему и больше его не видел. Куда он уехал из Ярмута - не знаю;

у меня же было немного денег, и я отправился в Лондон сухим путем. И в Лондоне и по дороге туда на меня часто на ходили минуты сомнения и раздумья насчет того, какой род жизни мне избрать и воротиться ли домой, или пуститься в но вое плавание.

Что касается возвращения в родительский дом, то стыд заглушал самые веские доводы моего разума: мне представля лось, как надо мной будут смеяться все наши соседи и как мне будет стыдно взглянуть не только на отца и на мать, но и на всех наших знакомых. С тех пор я часто замечал, до чего нело гична и непоследовательна человеческая природа, особенно в молодости;

отвергая соображения, которыми следовало бы ру ководствоваться в подобных случаях, люди стыдятся не греха, а раскаяния, стыдятся не поступков, за которые их можно по справедливости назвать безумцами, а исправления, за которое только и можно почитать их разумными.

В таком состоянии я пребывал довольно долго, не зная, что предпринять и какое избрать поприще жизни. Я не мог по бороть нежелания вернуться домой, а пока я откладывал, вос поминание о перенесенных бедствиях мало по малу изглажи валось, вместе с ним ослабевал и без того слабый голос рас судка, побуждавший меня вернуться к отцу, и кончилось тем" что я отложил всякую мысль о возвращении и стал мечтать о новом путешествии.

Та самая злая сила. которая побудила меня бежать из родительского дома, которая вовлекла меня в нелепую и необ думанную затею составить себе состояние, рыская по свету, и так крепко забила мне в голову эти бредни, что я остался глух ко всем добрым советам, к увещаниям и даже к запрету отца, эта самая сила, говорю я, какого бы ни была она рода, толкну ла меня на самое несчастное предприятие, какое только можно вообразить: я сел на корабль, отправлявшийся к берегам Аф рики или, как выражаются наши моряки на своем языке, - в Гвинею, и вновь пустился странствовать.

Большим моим несчастьем было то, что во всех этих приключениях я не нанялся простым матросом;

хотя мне пришлось бы работать немного больше, чем я привык, но зато я научился бы обязанностям и работе моряка и мог бы со вре менем сделаться штурманом или помощником капитана, если не самим капитаном. Но уж такая была моя судьба-из всех пу тей выбрал самый худший. Так поступил я и в этом случае: в кошельке у меня водились деньги, на плечах было приличное платье, и я всегда являлся на судно заправским барином, по этому я ничего там не делал и ничему не научился.

В Лондоне мне посчастливилось попасть с первых же шагов в хорошую компанию, что не часто случается с такими распущенными, сбившимися с пути юнцами, каким я был тог да, ибо дьявол не зевает и немедленно расставляет им какую нибудь ловушку. Но не так было со мной. Я познакомился с одним капитаном, который незадолго перед тем ходил к бере гам Гвинеи, и так как этот рейс был для него очень удачен, то он решил еще раз отправиться туда. Он полюбил мое общест во - я мог быть в то время приятным собеседником - и, узнав от меня, что я мечтаю повидать свет, предложил мне ехать с ним, говоря, что мне это ничего не будет стоить, что я буду его сотрапезником и другом. Если же у меня есть возможность набрать с собой товаров, то мне, может быть, повезет, и я по лучу целиком всю вырученную от торговля прибыль.

Я принял предложение;

завязав самые дружеские отно шения с этим капитаном, человеком честным и прямодушным, я отправился с ним в путь, захватив с собой небольшой груз, на котором, благодаря полной бескорыстности моего друга ка питана, сделал весьма выгодный оборот: по его указаниям я закупил на сорок фунтов стерлингов различных побрякушек и безделушек. Эти сорок фунтов я насбирал с помощью моих родственников, с которыми был в переписке и которые, как я предполагаю, убедили моего отца или, вернее, мать помочь мне хоть небольшой суммой в этом первом моем предприятии.

Это путешествие было, можно сказать, единственным удачным из всех моих похождении, чем я обязан бескорыстию и честности моего друга капитана, под руководством которого я, кроме того, приобрел изрядные сведения в математике и на вигации, научился вести корабельный журнал, делать наблю дения и вообще узнал много такого, что необходимо знать мо ряку. Ему доставляло удовольствие заниматься со мной, а мне - учиться. Одним словом, в это путешествие я сделался моря ком и купцом: я выручил за свой товар пять фунтов девять ун ций золотого песку, за который, по возвращении в Лондон, по лучил без малого триста фунтов стерлингов. Эта удача преис полнила меня честолюбивыми мечтами, которые впоследствии довершили мою гибель.

Но даже и в это путешествие на мою долю выпало не мало невзгод, и главное я все время прохворал, схватив сильнейшую тропическую лихорадку {Болезнь жаркого кли мата, которой подвержены преимущественно уроженцы более холодных стран и, следовательно, европейцы. Замечательно одно из проявлений этой болезни: больному море представля ется зеленеющим полем, и иногда случается, что, желая прой тись по этому полю, человек прыгает и воду и погибает.} вследствие чересчур жаркого климата, ибо побережье, где мы больше всего торговали, лежит между пятнадцатым градусом северной широты и экватором.

Итак, я сделался купцом, ведущим торговлю с Гвинеей.

Так как, на мое несчастье, мой друг капитан вскоре по прибы тии своем на родину умер, то я решил снова съездит", в Гви нею самостоятельно. Я отплыл из Англии на том же самом ко рабле, командование которым перешло теперь к помощнику умершего капитана. Это было самое злополучное путешест вие, какое когда либо предпринимал человек. Правда, я не взял с собой и ста фунтов из нажитого капитала, а остальные двести фунтов отдал на хранение вдове моего покойного дру га, которая распорядилась ими весьма добросовестно;

но зато меня постигли во время пути страшные беды. Началось с того, что однажды на рассвете наше судно, державшее курс на Ка нарские острова или, вернее, между Канарскими островами и Африканским материком, было застигнуто врасплох турецким корсаром из Салеха, который погнался за нами на всех пару сах. Мы тоже подняли паруса, какие могли выдержать наши реи и мачты, но, видя, что пират нас настигает и неминуемо догонит через несколько часов, мы приготовились к бою (у нас было двенадцать пушек, а у него восемнадцать). Около трех часов пополудни он нас нагнал, но по ошибке, вместо того, чтобы подойти к нам с кормы, как он намеревался, подошел с борта. Мы навели на него восемь пушек и дали по нем залп, после чего он отошел немного подальше, ответив предвари тельно на наш огонь не только пушечным, но и ружейным зал пом из двух сотен ружей, так как нл нем было до двухсот че ловек. Впрочем, у нас никого не задело: ряды наши остались сомкнутыми. Затем пират приготовился к новому нападению, а мы - к новой обороне. Подойдя к нам на этот раз с другого борта, он взял нас на абордаж: человек шестьдесят ворвалось к нам на палубу, и все первым делом бросились рубить снасти.

Мы встретили их ружейной пальбой, копьями и ручными гра натами и дважды очищали от них нашу палубу. Тем не менее, так как корабль наш был приведен в негодность и трое наших людей было убито, а восемь ранено, то в заключение (я сокра щаю эту печальную часть моего рассказа) мы принуждены бы ли сдаться, и нас отвезли в качестве пленников в Салех, морс кой порт, принадлежащий маврам.

Участь моя оказалась менее ужасной, чем я опасался в первый момент. Меня не увели, как остальных наших людей, вглубь страны ко двору султана;

капитан разбойничьего ко рабля удержал меня в качестве невольника, так как я был мо лод, ловок и подходил для него. Эта разительная перемена судьбы, превратившей меня из купца в жалкого раба, бук вально раздавила меня, и тут то мне вспомнились пророческие слова моего отца о том, что придет время, когда некому будет выручить меня из беды и утешить, - слова, которые, думалось мне, так точно сбывались теперь, когда десница божия покара ла меня и я погиб безвозвратно. Но увы! то была лишь бледная тень тех тяжелых испытаний, через которые мне предстояло пройти, как покажет продолжение моего рассказа.

Так как мой новый хозяин или точнее, господин взял меня к себе в дом, то я надеялся, что, отправляясь в следу ющее плавание, он захватит с собой меня. Я был уверен, что рано или поздно его изловит какой нибудь испанский или пор тугальский корабль, и тогда мне будет возвращена свобода. Но надежда моя скоро рассеялась, ибо, выйдя в море, он оставил меня присматривать за его садиком и вообще исполнять по хо зяйству черную работу, возлагаемую на рабов;

по возвраще нии же с крейсировки он приказал мне расположиться на суд не, в каюте, чтобы присматривать за ним.

С того дня я ни о чем не думал, кроме побега, измыш ляя способы осуществить мою мечту, но не находил ни одно го, который давал бы хоть малейшую надежду на успех. Да и трудно было предположить вероятность успеха в подобном предприятии, ибо мне некому было довериться, не у кого ис кать помощи - не было ни одного подобного мне невольника.

ни одного англичанина, ни одного ирландца или шотландца, я был совершенно одинок;

так что целых два года (хотя тече ние этого времени я часто тешился мечтами о свободе) у меня не было и тени надежды на осуществление моего плана. Но по прошествии двух лет представился один необыкновенный слу чай, ожививший в моей душе давнишнюю мою мысль о побе ге, и я вновь решил сделать попытку вырваться на волю. Как то мой хозяин сидел дома дольше обыкновенного и не снаря жал свой корабль (по случаю нужды в деньгах, как я слышал).

В этот период он постоянно, раз или два в неделю, а в хоро шую погоду и чаще, выходил в корабельном катере на взморье ловить рыбу. В каждую такую поездку он брал гребцами меня и молоденького мавра, и мы развлекали его по мере сил. А так как я, кроме того, оказался весьма искусным рыболовом, то иногда он посылал за рыбой меня с мальчиком - Мареско, как они называли его - под присмотром одного взрослого мавра, своего родственника.

И вот как то тихим утром мы вышли на взморье. Когда мы отплыли, поднялся такой густой туман, что мы потеряли берег из вида, хотя до него от нас не было и полуторы мили.

Мы стали грести наобум;

поработав веслами весь день и всю ночь, мы с наступлением утра увидели кругом открытое море, так как вместо того, чтобы взять к берегу, мы отплыли от него по меньшей мере на шесть миль. В конце концов мы добра лись до дому, хотя не без труда и с некоторой опасностью, так как с утра задул довольно свежий ветер;

все мы сильно прого лодались.

Наученный этим приключением, мой хозяин решил быть осмотрительнее на будущее время и объявил, что больше никогда не выедет на рыбную ловлю без компаса и без запаса провизии. После захвата нашего корабля он оставил себе наш баркас и теперь приказал своему корабельному плотнику, то же невольнику-англичанину, построить на этом баркасе в средней его части небольшую рубку или каюту, как на барже, позади которой оставить место для одного человека, который будет править рулем и управлять гротом, а впереди - для дво их, чтобы крепить и убирать остальные паруса, из коих кливер приходился над крышей каютки. Каютка была низенькая и очень уютная, настолько просторная, что в ней было можно спать троим и поместить стол и шкапчики для провизии, в ко торых мой хозяин держал для себя хлеб, рис, кофе и бутылки с теми напитками, какие он предполагал распивать в пути.

Мы часто ходили за рыбой на этом баркасе, и так как я был наиболее искусный рыболов, то хозяин никогда не выез жал без меня. Однажды он собрался в путь (за рыбой или просто прокатиться - уж не могу сказать) с двумя-тремя важ ными маврами, заготовив для этой поездки провизии больше обыкновенного и еще с вечера отослав ее на баркас. Кроме то го, он приказал мне взять у него на судне три ружья с необхо димым количеством пороху и зарядов, так как, помимо ловли рыбы, им хотелось еще поохотиться.

Я сделал все, как он велел, и на другой день с утра ждал на баркасе, начисто вымытом и совершенно готовом к приему гостей, с поднятыми вымпелами и флагом. Однако, хозяин пришел один и сказал, что его гости отложили поездку из за какого то неожиданно повернувшегося дела. Затем он прика зал нам троим - мне, мальчику и мавру - итти, как всегда, на взморье за рыбой, так как его друзья будут у него ужинать, и потому, как только мы наловим рыбы, я должен принести ее к нему домой. Я повиновался.

Вот тут то у меня блеснула опять моя давнишняя мысль об освобождении. Теперь в моем распоряжении было ма ленькое судно, и, как только хозяин ушел, я стал готовиться но не для рыбной ловли, а в дальнюю дорогу, хотя не только не знал, но даже и не думал о том, куда я направлю свой путь:

всякая дорога была мне хороша, лишь бы уйти из неволи.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.