авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 24 |

«ТУВИНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФГБУН ТУВИНСКИЙ ИНСТИТУТ КОМПЛЕКСНОГО ОСВОЕНИЯ ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ СО РАН Г.Н. КУРБАТСКИЙ ПО СТРАНИЦАМ ...»

-- [ Страница 19 ] --

А нас на Руси не почитают и за пса смердящаго. Отбегаем мы из того госу дарства Московского, из работы вечныя, из холопства неволнаго, от бояр и от дворян государевых...

Кому об нас там потужить? Ради[ы] там все концу нашему. А запасы к нам хлебные и выручки с Руси николи не бывали».

Но казаки — природные холопы государя Московского.

«А государство Московское многолюдно, велико и пространно, сияет свет ло посреди паче всех иных государств и орд басурманских, персидских и ел линских, аки в небе солнце».

Патриотическое чувство глубже социальной обиды. Казаки стоят за веру, за государство Московское, за царя. Хотят, чтобы распространилась их «слава вечная по всему свету».

Казаки честны в отношениях с врагом. Они взяли Азов не ночью, украдкой, а днём — «дородством своим и разумом». Хотят умереть честно. «Не в ямах», а в открытом бою.

Мира с врагами у них не может быть до тех пор, пока не прольётся кровь «бусорманская» (народная этимология).

Турки предлагали им золото и серебро за право взять трупы убитых. Казаки отказались: «Не продаём мы мертвого трупу николи». Они служат не ради зо лота. Манить их золотом «лише дни даром терять».

Ядовито смеются они над турецким султаном, который бросил против них 300 000 войска: «Где полно ваш Ибрагим турской царь ум свой дел?».

Турки зовут казаков служить их царю. Сулят им от него честь великую и богатство многое. Казаки отвечают с достоинством.

«А мы люди божии, холопи государя царя Московского, а се нарецаемся по крещению православные крестьяне. Как служить можем ему, царю турскому неверному, оставя пресветлой здешней свет и будущей?...

Будем впрямь мы ему, царю турскому, в слуги надобны, и как мы, отсидим ся от вас в Азове городе, побываем у него, царя, за морем под ево Царемгра дом, посмотрим мы Царяграда строение и красоты ево. Там с ним, царем турс ким, переговорим речь всякую, лише бы ему, царю, наша казачья речь полю билась! Станем мы служить ему, царю, пе[и]щалями казачьми, да своими са бельки вострыми. А ныне нам с вами и с пашами вашими и говорить нечево...».

(Пищаль — пушка. Здесь же — длинное и тяжёлое ружьё, заряжаемое со ствола.) Совершив подвиг, они готовы смириться, если царь турок, «собак[а]», «Азовом пожалует». Казаки наивно верят в доброго царя.

«Июня в 24 день... пришли к нам паши его под город. И крымский царь наступил на нас со всеми великими турецкими силами. Все наши поля чистыя от орды ногайския изнасеяны: где у нас была степь чистая [ровная], тут стали у нас однем часом людьми их многими, что великия и непроходимыя леса тем ныя. От силы их многие и от уристания [скакания] их конского земля у нас под Азовом потреслася и погнулася, и из реки у нас из Дону вода на береги высту пила от таких великих тягостей, и из мест своих вода на луги пошла. И почали они, турки, по полям у нас шатры свои турецкие ставить. И полатки многие, и наметы великия, и дворы большие полотняныя, яко горы высокия и страшныя забелелися».

Воинская громада в былинах изображена тоже гиперболически, хотя и ме нее выразительно.

Под ту ли под стену городовую Нагоняет тут Батыга силу сметы нет, Будто черного то лесу дремучего...

Или:

Нагнано тут силы татарския, Что мать сыра земля колыблется, Колыблется земля, погибается...

Казаки отбили 24 вражеских приступа. Турки применяли различные «при ступные мудрости». То строили высокие горы, чтобы бить казаков сверху. То вели подкопы. Казаки взрывали земляные валы, совершали открытые вылазки, прятались в траншеях подкопов.

«Дону славного рыцари знатные», «людми своими малыми» в пять тысяч держались против трёхсоттысячной рати турок. Вся надежда на свою храб рость, на «львиную ярость» да на покровительство «сил небесных».

Столкнувшись с армиями «бусурманских государств», казаки поняли, что одной неустрашимости мало. Турки искоренили христианскую веру, разорили Царьград и убили царя Константина (1453 г.). Поэтому казаки идут на при ступ с именем Бога.

«Господь, сотворитель небу и земли, не выдай нечестивым создания рук своих...».

«И мы, бедныя, не отчая [не отодвигая] от себя твоя владычняя милости, видя твоя щедроты великия, за твоею помощью божиею, за веру крестьянскую умираючи, бьемся... за церкви божии, за все государьство Московское и за имя царское».

В утопических представлениях крестьянство отождествлялось с христи анством, а крестьянский царь — с царём христианским.

Молитвословие донских казаков, в своей основе, напоминает псалом-мо литву из рукописной Псалтыри малоенисейских староверов (приложение 3).

(Хаа-Хем, Республика Тыва, из коллекции автора.) (Бий-Хем — владыка-река, старшая река по отношению ко второму истоку Улуг Хема (Енисея) — Каа-Хему, слуге-реке, реке-служке, младшей реке. См.: Ондар Б.К.

Топономический словарь Тувы. – Абакан, 2004. – С. 72, 101.

«Оскорбительно то, что священные реки Бег-Хем и Хаа-Хем неправильно называют Пий-Хем и Каа-Хем» (Кенин-Лопсан Монгуш. Ойтулааш. Классические образцы любовной лирики тувинского народа. – Кызыл: Новости Тувы, 2004. – С. 340).

Хаа-Хемский Енисей — это река-слуга, река-прислужница по отношению к Тод жинскому Енисею. Об этом писал ещё в 1963 г. Шулуу Чыргал-оолович Сат в руко писном варианте статьи о тувинских топонимах.

Написания В.В. Радлова: Ха-Кем (Хуа-Кем) и Би(Бей)-Кем. Из Сибири. – 1989. – С. 97.) Казаки хотели не только удержать за собой Азов. Но со временем проник нуть в Иерусалим и Царьград. Так как эти города были когда-то христиански ми. И если бы московский царь повелел им, они выполнили бы эту задачу. Они собрали бы легионы «государевых русских людей». Сражались бы против «бу сурманов», «аки львы яростные и неукротимые». И «не укрылся бы... Ибрагим, турской царь, от руки его государевы... Не защитило бы ево... и море Черное».

(Автор «Сказания о царстве Казанском» обосновывал взятие Казани необходимо стью возвращения «отторженной дочери».) Вступая в схватку с врагом, казаки просят у Бога милости, у пречистой Бо городицы помощи, у предтечева образа заступления.

(Предтечев образ — икона Иоанна Предтечи, которого казаки считали своим покро вителем.) «Государь-свет, помощник наш, предтеча Христов Иоанн! По твоему све тову изволению разорили мы гнездо змиева, взяли Азов град. Побили мы в нем всех христианских мучителей и идолослужителей. И твой светов дом, Никола чудотворец, очистили и украсили ваши чудотворныя образы от своих грешных и недостойных рук. Без пения у нас по се поры перед вашими образы не быва ло. Али мы вас, светов, прогневали чем, что опять хощете итти в руки бусур манския? На вас мы, светов, надеялись, в осаде в нем сидели, оставя всех сво их товарыщев. А топерво от турок видим смерть свою лютую. Поморили нас бессонием, 14 дней и 14 нощей с ними безпрестани мучимся. Уже наши ноги под нами подогнулися и руки наши оборонныя уж не служат нам, от истомы уста наши не глаголют уж, от беспрестанныя стрельбы глаза наши выжгло, в них стреляючи порохом, язык уж наш во устах наших на бусурман закричать не воротится. Такое наше бессилие — не можем в руках своих никакова ору жия держать, почитаем себя мы уже топерво за мертвый труп...».

Это молитвенная импровизация простодушно верующего. Изливающего свою душу перед всемогущим существом. Язык, рождённый наивно религиоз ным сознанием простого народа.

В том месте, где казаки жалуются на изнеможение и отчаяние, язык приоб ретает былинный склад. Вот как в былине жалуется на усталость богатырь Михайло Потык.

Мои белы ручки примахалися, Бьючись татаровей поганыих;

Мои резвы ножки прискакалися, Ясны очи помутилися...

Не могу больше служить-стоять За славен стольной Киев град.

Убедившись в тщетности своих надежд на Москву, казаки мечтают укрыть ся от житейских бурь в монастырской обители.

«Подымем мы, грешные, икону предтечеву, да пойдем с ним, светом, где нам он велит. А атамана своего поставим у ево образа, тот у нас будет игуме ном, а ясаула пострижем, тот нам будет строителем. А мы, бедные, хотя дрях лые все, а не отступим от ево предтечева образа, — помрем все тут до единова.

Будет во веки славна лавра предтечева».

Эта фантастическая лавра такая же утопия, как и единение вольного каза чества с московским самодержцем.

Когда турки начали бить прямой наводкой беспрестанно, день и ночь без передышки, а казакам «стало переменитца некем», они впали в отчаяние.

В предчувствии близкого конца стали прощаться с жизнью.

Казаки обращались к царю, духовенству и всему народу. Просили поминать их «души грешныя». Трогательно прощались с тихим Доном, колыбелью Войска Донского, со всей природой.

Желая подчеркнуть святость правого дела, автор объясняет исход битвы вмешательством божественных сил. Они будто бы являлись казакам во время сидения то в виде жены прекрасной и светлолепной в багрянице светлой. То в облике мужа «древна власата боса».

Видение было, якобы, и туркам. Ночью они вдруг увидели, как полки их покрыла великая туча. Она шла от Руси, от Московского царства. А перед нею, тучею, шли по воздуху два страшных юноши. В руках своих держали обна жённые мечи и грозились им. От того-то страшного видения турки и побежали «без пашей и царя крымского с таборов».

Вестниками победы явились казакам два старца — Иоанн Предтеча и Ни колай Чудотворец.

Но турки сняли осаду потому, что слишком много потеряли людей. Израс ходовали запасы оружия и продовольствия. Опасались осенних непогод.

Передавая драматические события осады, автор привлекает поэтические средства древних воинских повестей.

Для воинского стиля характерны яркие, красочные описания. Малочислен ное казачье войско производит губительные опустошения во вражеском лаге ре. Неприятельские трубы и барабаны шумят и гремят необычно. Доспехи во инов сияют, как небесные светила. Битва уподоблена «грозе небесной».

У осаждённых от крайней усталости и изнеможения ноги подгибаются, те ряются голос и слух.

Использованы различные «видения» и «чудеса».

Приподнятая патетика выражена через многочисленные риторические во просы и восклицания. «О, люди божия, царя небесного!» — так турки обра щаются к казакам. А они в ответ восклицают: «О, прегордыи и лютыи варва ры!». Идя в бой, казаки повторяют: «С нами Бог!». Или просят: «Государь свет, помощник наш, предтеча Христов Иоанн».

«Простите нас, леса темныя и дубравы зеленыя. Простите нас, поля чистые и тихия заводи. Простите нас, море Синее и реки быстрые...». Такая лирика прямо вытекает из характера повести в целом.

Повесть написана в форме своеобразного дневника. День за днём излагают ся драматические события осады Азова. Поэтическое изложение перемежается деловым перечислением сил турок. Обменными речами и письмами борющих ся сторон. Ироническими восклицаниями казаков. Эмоциональным обращени ем к природе. Это разнообразие форм изложения создаёт впечатление жи вости, передаёт атмосферу яростных битв. Читатель чувствует себя участ ником или свидетелем грозных событий.

В «Повести» использованы былинные составляющие. Например, диалог перебранка между врагами.

Турецкий посол обращается к казакам с «речью гладкою».

«О люди божии царя небесного! — говорит яныческий голова словами царя «турского». — Никем вы в пустынях водимы или посылаемы, яко орли паря щие без страха по воздуху летаете, и яко львы свирепыи, в пустынях рыскаете, казачество донское и вол[ь]ное и свирепое, соседи наши ближние... лукавые пустынножители, неправии убийцы, и разбойницы непощадные! Как от века не наполните своего чрева гладново? Кому приносите такие обиды великие и страшные грубости? Наступили есте вы на такую десницу высокую, на государя царя турсково. Не впрямь вы еще на Руси богатыри святорусские нарицаетесь: где вы, воры, топерво можете утечи от руки его страшные?».

(Яныческий, янычарский. Янычары — отборные привилегированные пехотные войска в султанской Турции. Первоначально комплектовались из христиан, обра щённых в детском возрасте в мусульманство.) Риторические похвалы сочетаются с упрёками и бранью. Соединённые в одной речи они образуют развёрнутую антитезу.

(Антитеза — в стилистике противопоставление противоположных мыслей или об разов с целью усиления впечатления.) Что яныческий голова называет казаков «лукавыми убийцами», «разбойни ками непощадными», — это понятно. Но когда он тут же называет их «людьми божиими царя небесного, орлами, парящими без страха по воздуху», — это алогизм. Являющийся, однако, обычным приёмом фольклорной поэтики. Ска зителей былин не смущало, что у них татарский царь Калин честит себя эпите том «собака».

В одной из былин сказывается:

Он повыскочил на гору на высокую, Посмотрел на силушку татарскую, Конца-краю силы насмотреть не мог.

В другой:

У того ли города Чернигова Нагнано-то силушки черным-черно,..............................................................

Птица черный ворон не пролётыват.

Такими же поэтическими оборотами восхваляет яныческий голова собран ную под Азовом турецкую силу.

«Не могут, чаю [надеюсь], с высоты, с города очи ваши видети другова краю сил наших. Не перелетит через силу нашу турецкую никакова птица па рящая;

устрашится людей от много множества сил наших, вся валится с высо ты на землю».

В фольклорном стиле выдержан и ответ казаков яныческому голове. На угрозы они отвечают угрозами, насмешками, ироническим подтруниванием.

Их бранный лексикон простонароден, как у былинных богатырей. Царь «турс кий» — «собака смрадная», «бусурман поганый», «худой свиной наёмник».

Казаки упрекают султана в сатанинской гордости. Он «ровен... Богу небес ному у вас в титлах пишется». За это опустит его Бог «с высоты в бездну вове ки». От казачьей «руки малыя» будет ему «срамота и стыд и укоризна вечная».

«И давно у нас, в полях наших летаючи, клехчут орлы сизые и грают воро ны черные подле Дону тихова, всегда воют звери дивии [дикие], волцы серыя, по горам у нас брешут лисицы бурые, а все то скликаючи вашего бусурманско го трупа ожидаючи. Преж сего накормили их головами вашими, как Азов взя ли, а топерво вам от нас опять хочется товож [того же], чтобы плоти вашея, мы тех зверей накормили — и то вам будет по-прежнему!».

В ответ на предложение турок служить султану, казаки заявляют: «Станем мы служить ему, царю, пищалями казачьими да своими сабельки вострыми...».

И ниже разъясняют: «Убить бы вашего Ибрагима, царя турского».

Ироническая «служба» врагу саблей — фольклорный шаблон (фольклорная формула).

Казаки говорят туркам: «Ждали мы вас в гости дни многие...». А в конце речи, продолжая этот пародийный тон «приёма гостей», добавляют: «Ради[ы] мы завтра вас подчивать, чем у нас, молодцев, Бог послал в Азове городе».

Ирония «подчивания гостей» обычна в подобных ситуациях (Робин сон А.Н.).

Казаки подобны «богатырям святорусским». Трогательно обращаются они к «тихому Дону Ивановичу». Величают его своим «государем» и «атаманом».

Это характерно для донского фольклора.

Повесть богата разнообразными поэтическими сравнениями. Казаки, «яко львы свирепыи». Людей много, «что травы в поле или песку на море». «Пита емся мы, аки птицы небесныя».

Турецкие силы — «что великие и непроходимые леса». Пушечная стрельба турок — «великая гроза». Знамёна вражеские покрывают людей, «яко тучи страшные».

Фольклорные эпитеты: море синее, дубравы зеленые, поля чистые, орлы си зые, реки быстрые, тучи черные, сабли острые.

Излюбленные образы народной поэзии — «орлы сизые клехчут», «вороны черные грают», «лисицы бурые брешут».

«Писатели демократических кругов, подъячие, писцы начали создавать свою литературную традицию, принимая за основу... формы канцелярской письменности и широко используя элементы живой речи, народной поэзии, а наряду с ними — элементы старой книжности».

Повесть — «уникальный жанр», в котором войсковая отписка поднялась «до уровня героической эпопеи» (Робинсон А.Н.).

Постепенно, с укреплением государства вольное казачество превращалось в служилое воинство московских самодержцев.

К началу XVII века «удальцы и резвецы» феодальных дружин ушли из жизни. Перестала существовать и воинская повесть.

После повести об Азове в литературе не появилось больше ни одного про изведения этого жанра.

БЕЛЛЕТРИСТИКА У ряда древнерусских памятников отсутствует «деловое» (историческое, пуб лицистическое, религиозное) назначение.

К беллетристике относятся сочинения так называемой изящной словес ности. Они прямее всего служат непосредственному эстетическому на слаждению читателей. По своему назначению и характеру повествовательная литература сходна с произведениями «народной фантазии».

Беллетристика — это, прежде всего, совокупность жанров художествен ной прозы.

Как и всякое искусство, художественная проза не ограничивается сообщени ем, информацией об окружающем мире. А воплощает его в образах, изображает.

В отличие от поэтических жанров, художественная проза сюжетна. Она по вествует об определённых событиях в жизни героя или героев.

Заведомая вымышленность действующих лиц сложилась в русской, как и в мировой беллетристике, относительно поздно.

Не будучи заведомо вымышленным, герой средневековой беллетристики был всё-таки отдалён от читателя и автора. Жил «когда-то», «где-то». И это позволяло автору выстраивать свободное повествование.

Беллетристика это и есть свободное сюжетное повествование.

Беллетрист находит художественность в самом развёртывании повествова ния, событий, действий. В создании для читателя некоторых «загадок». Их чи татель должен постепенно отгадывать, как бы опережая автора. Автор втягива ет читателя в некое сотворчество.

Нечто недоговорённое, недосказанное, как бы назаконченное побуждает читателя делать умозаключения, выводы и обобщения. Догадываться о даль нейшем ходе событий.

В XV веке на Русь проникли новые памятники переводной беллетристики («Стефанит и Ихнилат», сербская «Александрия» и другие).

Рядом с ними появляются и первые оригинальные произведения такого же характера. То есть сюжетные повествования, не имеющие «делового», церков но-служебного или светского назначения. И не предназначенные для истори ческих сводов. Это «Слово о Вавилоне», «Повесть о старце, просившем руки царской дочери», «Повесть о Дракуле» и «Повесть о Басарге».

У людей Древней Руси отсутствовал единый художественный и культур ный идеал. Это порождало различное отношение писателей и читателей к сю жетному повествованию. И даже прямую литературную борьбу.

Уже в памятниках агиографии и особенно летописания древнейшего перио да встречаются попытки «нейтрализации» (с помощью авторских разъясне ний) некоторых рассказов. Именно таких, сюжетное построение которых мог ло привести читателя к идеологически нежелательным выводам.

Ещё более выразительной оказалась обработка беллетристических памят ников, проникших на Русь в XV веке.

Но наблюдается и противоположное направление. А именно — интерес к сюжету, стремление его подчеркнуть, усилить путём сокращения дидакти ческих и риторических отступлений.

Широко распространились переводной рыцарский роман и новелла. Созда ются и русские повести-новеллы.

Чем отличается сюжетное повествование Древней Руси от современной ху дожественной прозы?

Уже древнейшие памятники беллетристики, появившиеся на Руси, отлича лись динамичностью и увлекательностью сюжета. Древние повествователи умели изображать поступки героев и передавать их психологическое состояние в наиболее острые моменты, связанные с непосредственным действием. Сильной, выразительной и правдивой оказывалась и речь героев, связанная с действием.

Но динамичность сюжета в ранних произведениях сочеталась со слабостью сюжетных мотивировок. С неизбежной примитивностью в описании психо логии героев. Тем более на сколько-нибудь значительном протяжении повест вования.

Трудно давались авторам мотивировки поведения персонажей. Особенно в тех случаях, когда такое поведение неожиданно нарушало развитие событий.

Натяжки в сюжетных мотивировках не всегда воспринимались как недоста ток. И обычно не устранялись последующими редакторами. Наивность, сла бость сюжетных мотивировок часто закреплялась. Иногда даже усиливалась.

Слабость сюжетных мотивировок была в высшей степени характерна и для романа о Бове-королевиче. Этот памятник переводной литературы проник на Русь в XVII веке и получил широчайшее, почти всенародное распространение.

В повседневной жизни люди Древней Руси отлично понимали мотивы пове дения своих ближних. Об этом постоянно свидетельствуют памятники «дело вой» литературы. В частности, летописные рассказы «неэтикетного» характера.

Убедительно мотивировано поведение действующих лиц в «Хожении за три моря» Афанасия Никитина, в «Житии» Аввакума.

Дело, очевидно, не в особой психологии людей Древней Руси. А в труд ностях, стоявших перед ранним повествовательным искусством при передаче их психологии.

Сюжет — это преобразование исходного фабульного материала под углом определённой «концепции действительности».

Русские писатели издавна умели изложить фабульный материал. «Сделать изображение воздействующим на сознание и на эмоции чтителя. Способству ющим усвоению им [читателем] авторской оценки» (Адрианова-Перетц В.П.).

Умели использовать «сильные детали» для «подсказывания» читателю сво их взглядов.

Вершиной древнерусской «литературы факта», построенной не на вымысле, а на подлинном биографическом материале, бесспорно следует считать «Жи тие» Аввакума. Это развёрнутое повествование с сознательным и продуман ным распределением исходного фабульного материала.

Некоторые особенности «Жития» позволяют находить в нём черты сходст ва с ведущей формой новой литературы — романом.

Подходя к «Житию» с «содержательной» точки зрения («странствие» гони мого героя, описание мира через судьбу отдельного человека), В.В. Кожинов сближал его с западным романом XVII века. В частности с «Дон-Кихотом».

Однако в «Житие» не было героя, которого писатель описывал со стороны.

Как описывал Сервантес своего «рыцаря печального образа».

Преобразуя факты своей биографии, чтобы «подсказать» читателю опреде лённую «концепцию действительности», Аввакум опирался не только на свой писательский талант, но и на опыт своей нелёгкой жизни.

Он не только помнил, как поступал в действительности. Но и прекрасно представлял, как мог бы в том или ином случае поступить.

Да и Иван Грозный, даже если он измышлял реплики своих персонажей, всё же отлично знал этих людей. И мог творить, так сказать, в их «образе».

Иные, несравненно более сложные задачи, стояли перед авторами бел летристических произведений.

Они не сомневались в реальном существовании Александра Македонского.

Верили, вероятно, и в историческую реальность Дракулы, Саввы Грудцына или Фрола Скобеева. Но людей этих они, в большинстве случаев, не знали и не видели.

Они имели перед собой фольклорные сюжетные схемы. Комбинировали ре альный фабульный материал. Но в остальном должны были полагаться на своё писательское воображение.

Одно дело — мотивировать поступки (подлинные или воображаемые) ре ального, знакомого лица. И совсем другое — создать такую мотивировку при конструировании литературного сюжета.

Разная степень убедительности сюжетных мотивировок отличает не только древнерусскую «литературу факта» и беллетристику. Степень эта не одинакова и в различных беллетристических памятниках. Она зависит от раз ных типов их сюжета.

Наименее определённой сюжетной формой следует считать сюжеты, при шедшие из поэтического эпоса. Эти сюжеты не имеют ясно выраженного стро ения и основного фокуса повествования. Авторы таких произведений были мало озабочены тем, чтобы донести до читателя свою «концепцию действи тельности».

Самодовлеющая «занимательность» (чаще фабульная, чем сюжетная) уже с древних времён была для такой литературы («Девгениево деяние», «Бова королевич» и подобные) важнее убедительности мотивировок.

И в новое время люди для отдыха от повседневной жизни обращаются в условный мир приключений. Но верить в его существование люди, в своём по давляющем большинстве, заведомо не собираются.

Гораздо большее значение имела убедительность митивировок для произ ведений с единой, последовательно проведённой сюжетной линией. Для одно сюжетных повествований. «Подсказывая» читателю свою «концепцию дейст вительности», писатель может предлагать ему однозначное решение сюжетной коллизии. Выражать через неё и особенно через развязку свою нравственную позицию. Это телеологический, целенаправленный сюжет.

Другой тип сюжета — амбивалентный, многозначный. Он допускает разное понимание, разную оценку созданной автором коллизии.

Между этими типами сюжетов нет непроходимых границ. Различные сю жетные типы взаимосвязаны. Возможен переход одного типа в другой.

Но различие между ними существенно. В телеологическом сюжете заметна авторская тенденция. Он легче схематизируется. И в этом случае теряет свою «суггестивность» (внушаемость, идейность).

Амбивалентный сюжет вызывает упрёки в отсутствии у автора ясной нравственной позиции.

Затруднения при обосновании сюжетных мотивировок постоянно возника ли перед средневековыми повествователями. Они усиливались, когда писатели сводили своё произведение к сугубо определённой, однозначной развязке.

Среди телеологических по сюжету житий и воинских повестей нередко встречались памятники высокого искусства. Но, по мере развития этих жанров, в них всё сильнее обнаруживались черты схематизма и повторяемости сю жетных ситуаций.

Сюжетные мотивировки в амбивалентных сюжетах («Стефанит и Их нилат», «Повесть о Дракуле») были несравненно убедительнее.

Желание создать убедительное для читателя повествование побуждало сме лых агиографов XV века вводить амбивалентные мотивы в традиционные те леологические сюжетные схемы.

Защитники господствующей идеологии резко выступали против «неполез ных повестей». То есть повестей без однозначной, идеологически безупречной «концепции действительности».

В XVI веке всякая подлинная беллетристика на Руси была запрещена. Но в XVII веке памятники сюжетного повествования появились вновь. Теперь ам бивалентные сюжеты в беллетристике явно преобладают над телеологи ческими. Они получают широкое развитие в плутовской повести-новелле.

К сожалению, древнерусская беллетристика и в XVII веке не стала «боль шой литературой». Ею не занимались писатели с «именами», с подлинной школой. Она существовала скорее как записанный фольклор.

Ревнители благочестия и даже просветители XVII века презирали «смехо творную» новеллистику. Но её амбивалентные сюжеты оказались для даль нейшего развития литературы гораздо более продуктивными, чем сюжеты те леологические.

Уже в XVIII веке и житие и религиозная легенда имели меньшее значение, чем в предшествующие века. В XIX веке эти жанры вообще вышли за пределы художественной литературы.

Писатели конца XIX века заинтересовались религиозной легендой. Они об ратились к её темам и мотивам. Используя древние памятники как материал.

Но не воскрешая их как жанр.

Иной оказалась историческая судьба светской повести и новеллы. Именно этим жанрам с их недостаточно поучительными, на первый взгляд, сюжетами принадлежало будущее. В литературе нового времени нашли себе место и но велла, и рассказ, и плутовская повесть.

Связь между новой литературой и новеллистикой Древней Руси не была прямой. Русские писатели XVIII века плохо знали повесть XVII века.

Связь эта имела более широкий характер. Русская проза XIX века склады валась как часть мировой сюжетной прозы. Во многом обязанной новеллисти ке Возрождения и позднего средневековья. К новеллистике позднего средневе ковья примыкала и русская повесть-новелла. Зародившаяся в XV веке, она по лучила широкое развитие в XVII столетии.

Наиболее «представительный» сборник переводных новелл вошёл в рус скую литературу в 1680 году. Это «Фацеции». От итальянского «фачециа» — насмешка, издёвка, острота.

«Фацеции» познакомили русского читателя с западноевропейскими новелла ми — от едва сложившегося анекдота до классической новеллы Возрождения.

Для анекдота и новеллы характерна однотемность. Фабула ограничивается одним событием. Причём конфликт предельно обнажён.

Новеллы воспроизводят бытовые коллизии, которым свойственно беско нечно повторяться. Их действие кажется читателю «недавно прошедшим».

Снимите с новеллы налёт местного колорита, замените имена. И новелла «обновится». Её художественное время станет «недавно прошедшим». Это обусловливает интернационализм новеллы, помогает ей переходить из одной литературы в другую.

Эта интернациональность осознавалась и в России XVII века. Она отмечена в заглавии сборника фацеций — «Фацецы или жарты пол[ь]скии, повести, бе седки, утешки московскии...».

Текст фацеций указывал на отличия «душеполезных» произведений от «смехотворных беседок». Главное в новелле — утверждение «смехотворства».

Утверждение благой роли смеха. Смех сам по себе может составить проти вовес дидактике(!).

Смех — это сама жизнь. Познание её осуществляется путём художествен ного исследования комических или трагикомических коллизий. А приговор не выносится вообще. Роль судьи выполняет смех.

XVII век дал первые опыты оригинальной русской новеллы. От «простых форм» до развёрнутого действия.

Трудно решить, кого осуждает, например «Повесть о Ерше Ершовиче». Де ло, по-видимому, в том, что сатирическая функция в этом и других произведе ниях переложена как раз на «стихию весёлости».

Новелле вообще чужды прямые нападки на самого отъявленного плута.

Осмеянию подвергаются неестественные жизненные отношения. Вот они-то и позволяют пороку побеждать добродетель.

В русской оригинальной новелле XVII века многие исследователи при страстно искали и находили иноязычные источники. При этом они не учитыва ли главное. В исследовании новеллистики вопросы происхождения памятни ков не имеют существенного значения. «Простые формы», из которых стро ится новелла, не могут считаться собственностью одного народа.

Разграничение оригинальных и заимствованных текстов порою затрудни тельно. А порою и бесполезно.

Новелла лишь тогда становится действительно оригинальной, когда нацио нальные реалии превращаются в неотъемлемое качество. Количественное накопление национальных реалий не главное. (По А.В. Чичерину.) БЫТОВЫЕ И САТИРИЧЕСКИЕ ПОВЕСТИ В бытовых и сатирических повестях второй половины XVII века сознательная установка на вымысел сочеталась со стремлением передать важные истори ческие события.

По мнению большинства писателей XI–XVI веков, судьба человека находи лась в зависимости от высшей силы, от провидения. В XVII веке мерой вещей, критерием истины постепенно становится человек и его разум.

Теперь всё чаще литературные произведения создают грамотные крестьяне, писцы, ремесленники, торговцы. То есть служилые и посадские люди. Как следствие — в литературу приходят герои из низов.

Бытовые и сатирические повести свидетельствуют о демократизации и об мирщении (секуляризации) литературы. Причём в бытовых повестях силён са тирический элемент.

(Секуляризация — освобождение литературы от церковного, религиозного влияния.) По народному духу, по художественной форме и языку повести близки к фольклору, особенно к сказке. Не случаен их переход в лубочную литературу.

Лубок — это липовая доска, на которой гравировалась картинка для печата ния. Картинки грубо передавали главные эпизоды. Под ними помещались со ответствующие подписи. В подписях ещё полнее, чем в повестях, использова лось народное просторечие.

Лубочная литература, примитивная по содержанию и оформлению, про свещала народ. Прививала вкус к чтению.

Бабушка моя, Томашевич Глафира Фёдоровна, первые свои 18 лет прожила в XIX веке. Батрачила на польского пана. Грамоте её выучил мальчик-сосед. За это отец мальчика прогнал, а её побил. Но писала она довольно разборчиво и складно. Постоянно переписывалась с сыном своим. В молодости читала лу бочные книжицы. И даже помнила кое-что из прочитанного.

Мы просили: «Бабушка, купи нам какой-нибудь подарочек». Она с готов ностью отвечала странным стишком: «Ладно, ладно, детки, / Дайте только срок, / Будет вам и белка, / Будет и свисток».

Конечно, она шутила. Какие тут подарки, живы — и ладно. Шла война.

Но нам не хотелось расставаться с мечтой о подарке: «Купи, бабушка!..».

И тогда она читала этот же стишок вторично. Но с ещё большим одушевлени ем. Через много лет она купила нам лото. На свои деньги.

Нас страшил стишок Пушкина: «Прибежали в избу дети, / Второпях зовут отца: / «Тятя, тятя, наши сети / Притащили мертвеца».

Когда говорили о далёких странах, она смеялась: «Поедешь в Париж — там угоришь». Это явно из «Гистории» начала XVIII века.

Вспоминала, что какие-то люди ругали Н.А. Некрасова. Вероятно, так реа гировали тогдашние книгопродавцы, а главное — власти на заветное желание поэта:

Эх! эх! придёт ли времечко, Когда (приди, желанное!..) Дадут понять крестьянину, Что розь портрет портретику, Что книга книге розь?

Когда мужик не Блюхера И не милорда глупого — Белинского и Гоголя С базара понесёт?

Ой, люди, люди русские!

Крестьяне православные!

Слыхали ли когда-нибудь Вы эти имена?

То имена великие, Носили их, прославили Заступники народные!

Вот вам бы их портретики Повесить в ваших горенках, Их книги прочитать...

(Из поэмы «Кому на Руси жить хорошо» («Сельская ярмонка»). Начата в 1863 г., осталась незаконченной.

Блюхер — генерал, командовал прусско-саксонской армией в битве при Ватерлоо (1815). «Повесть о приключениях английского милорда Георга», сочинение Матвея Комарова, 1792.) На Лубянской площади в Москве торговали лубочными книгами, портрета ми генералов, влиятельных церковников и другим. Скупив товар у купцов, мелкие торгоцы-офени разносили его по деревням.

Герои повестей заявляют о своём праве на личную жизнь. Их волнуют лю бовь, верность, коварство, измена. Их отличают трезвый расчёт, практицизм, стремление к познанию мира. Они удачливы. Добиваются успеха в жизни уже не «божьим велением», а ловкостью, находчивостью, смекалкой.

Герои напоминают персонажи новелл эпохи Возрождения и народных сказок.

Социальная характеристика подкреплена тонким психологизмом. Герой конфликтует со средой. Жалуется на свою судьбу-долю. Не приемлет общест венные порядки. Иногда не уверен в себе. Отсюда — «мольба, испуг, страх, ощущение беззащитности, вера в судьбу, в рок, тема смерти, самоубийства и первые попытки противостоять судьбе, исправить несправедливость»

(Лихачёв Д.С.).

Бытовые повести завершаются в духе старой традиционной морали. Раска явшийся герой прощён и кончает свои дни в монастыре. Добродетельный ку печеский сын получает сказочное богатство. И т. д.

Объекты сатирического изображения — судья-взяточник, богатый купец, пьяницы-монахи, иностранные купцы.

Общественно-значимые темы — неправый суд, социальное неравенство.

В повестях появляются образы бедного и богатого. Осуждаются несправедли вые действия властей и даже некоторые церковные догматы.

Критицизм стал эстетической нормой.

Появляются первые ростки реалистического изображения действительности.

Новое содержание порой смешивалось со старым. Побеждала старая рели гиозно-бытовая мораль, мораль отцов. Так было и в русской жизни XVII века.

Бытовые и сатирические повести переступают границу древней литературы.

Принадлежат не столько древней, сколько новой литературе.

ПОВЕСТЬ О ГОРЕ И ЗЛОЧАСТИИ, КАК ГОРЕ-ЗЛОЧАСТИЕ ДОВЕЛО МОЛОТ ЦА ВО ИНОЧЕСКИЙ ЧИН. Впервые опубликована Н.И. Костомаровым в жур нале «Современник» за март 1856 года. В сентябрьском номере «Современни ка» за тот же год появилась заметка А.Н. Пыпина. В ней подчёркивалась орга ническая близость «Повести» к русскому народно-поэтическому творчеству.

Начало повести погружает нас в атмосферу «Смутного времени», общест венной неурядицы, семейного разлада, всеобщего разорения.

Ино зло племя человеческо:

вначале пошло непокорливо, ко отцову учению зазорчиво...

А се роди [родившиеся] пошли слабы, добр[у] убожливи [скупы], а на безумие обратилися и учели [начали] жить в суете и в неправде...

а прямое смирение отринули.

И за то на них Бог разгневался, — положил их в напасти великия, попустил на них скорби великия, и срамныя позоры немерныя, безживотие [разорение] злое, сопостатныя [вражеские] находы, злую, немерную наготу и босоту, и бесконечную нищету и недостатки последние.

«Смута» породила множество людей деклассированных, не нашедших себе места в жизни, обездоленных горемык.

Герои предшествующих произведений — подвижники, святые, лица исто рические, страдальцы за идею. Их жизнь скорее — «житие».

Герой «Повести» впервые обыкновенный, мирской человек. С будничными волнениями, радостями и горестями. Безвестный, безымянный молодец, «доб рый молодец», «всякий человек», «рождение человеческое».

Мы не знаем, кто его родители. Не знаем многих внешних обстоятельств его жизни.

Его окружают люди без рода и племени. О них говорится неопределённо — во множественном числе. Это «други», «люди добрые», «названные браты», «перевощики».

Подобных героев до сих пор мы встречали только в устном народном твор честве.

В сложенной о себе песенке он вспоминает благосостояние и довольство своего детства.

Беспечальна мати меня породила, гребешком кудерцы [кудри] разчесывала, драгими порты меня одеяла и отшед под ручку посмотрила, «Хорошо ли мое чадо в драгих портах?

а в драгих портах чаду и цены нет!».

Даже опустившийся до голи кабацкой, обутый в лапотки и одетый в «гунку кабацкую», он производит впечатление хорошо воспитанного человека.

Достойного занимать место среди «детей гостиных [купеческих]».

(Гунька — старая, истрёпанная одежда, лохмотья.) Родители преподали ему традиционные, домостроевские нормы поведения.

В их наставлениях — основы патриархальной морали, морали отцов. Не хо дить в пиры, не бражничать. Не красть. Не обманывать, не лгать. Не иметь зла на отца и мать. Не дружить с глупыми. Не играть в кости. Не прельщаться зо лотом и серебром. Не обижать убогого.

... Не ходи, чадо, в пиры и в братчины [складчины], не садися ты на место болшее, не пей, чадо, двух чар за едину!

Ещё, чадо, не давай очам воли, — не прел[ь]щайся, чадо, на добрых красных жён, отеческия дочери!

Не ложися, чадо, в место заточное [глухое], не бойся мудра, бойся глупа, чтобы глупыя на тя не подумали да не сняли бы с тебя драгих порт...

«Не бойся мудра, бойся глупа». В быту часто вместо «мудрый» говорят «умный». Умный спокойно надеется на себя. Не надеясь на себя, глупый хит рит, изворачивается, пытается обмануть. И это ему часто удаётся. Но, однажды обманув, глупый теряет главное — уважение людей. «Глупые друг друга губят да потопляют, / умные друг друга любят да пособляют» (речение алтайских староверов).

Вообще же оппозиция «умный – глупый» неоднозначна. Вот что говорят герои Ф.М. Достоевского («Униженные и оскорблённые», ч. 3, гл. II).

Катя: «Не ум главное, а то, что направляет его, — натура, сердце, благород ные свойства, развитие». [Это соответствует пословице: «И бес умён, да что толку в нём».] Безмыгин: «Дурак, сознавшийся, что он дурак, есть уже не дурак!».

«Не глубокого ума, но здравого смысла», — говорят в народе. Здравый смысл нередко торжествует над умом, оторванным от практики. Далёкие от ре алий люди, возносясь вверх по ступенькам служебной лестницы, пытаются решать глобальные проблемы. И получается всё сикось-накось.

Философское понимание оппозиции «умный – глупый».

«Каждый ограниченный ум, каков он у человека, подвержен заблуждению.

Потому что даже самые малые предметы имеют бесконечное количество отно шений. Которые ограниченный ум не может понять. Так как охотно полагает, будто отношений, которых он не замечает, вовсе не существует» (Клод Адриан Гельвеций. Счастье. – М.: Сов. Россия, 1987. – С. 37;

пунктуация моя — Г.К.).

Даже простой предмет имеет несколько граней. Даже простая мысль много гранна.

Жизненный путь молодца оказался совсем не таким, о каком мечтали его родители.

Завечен [Задуман] я у своих родителей, что мне быти белёшенку, а что родился головёнкою!

Мечтали видеть его «белёшен[ь]ким». А на роду ему было писано стать «головёнкою», чёрной головешкою.

Произошло это потому, что изменились условия общественной жизни. Рос сия конца XVII века — накануне петровских реформ. Среди посадских и слу жилых людей рождалось в муках новое общественное сознание. Теперь судьба человека уже не определяется, как прежде, положением его рода.

Жить, как жили отцы и деды, уже нельзя. Герой повести хочет жить по своей воле.

Молодец был в то время се мал и глуп, не в полном разуме и несовершен разумом, — своему отцу стыдно покоритися и матери поклонитися, а хотел жити, как ему любо.

Но не знал, как жить. Не умел жить самостоятельно. («Если бы молодость знала. Если бы старость могла».) Молодец покидает родительский дом. Его гонят нужда, нищета. Стремле ние найти свой путь. Обрести себя самого.

Сначала дело у него вроде бы пошло на лад.

Наживал молодец пятьдесят рублёв, залез [завёл] он себе пятьдесят другов.

Честь его яко река текла;

друговя к молотцу прибивалися, в род-племя причиталися.

Один из этих «друговьёв» назывался молодцу названый брат, прельстил его речами прелестными, зазвал его на кабацкий двор... Напоил его до потери со знания и обобрал до нитки.

От сна молодец пробуждаетца, в те поры молодец озирается:

а что сняты с него драгие порты, чиры [черевички, башмаки] и чулочки — все поснимано:

рубашка и портки — все слуплено, и вся собина [собственность] у его ограблена, а кирпичек положен под буйну его голову...

Накинул на него друг «гунку кабацкую». А в ногах оставил ему «лапотки отопочки».

Стало срамно молодцу появитися к своему отцу и матери, и к своему роду и племяни, и к своим прежним милым другом.

Пошел он на чюжу страну, далну, незнаему.

Это первый образ босяка в русской литературе.

В XVII веке «царёвы кабаки», массовое пьянство стали народным бедстви ем. Сатирическая литература называла кабак «дому разоритель», «души погу битель». От горя бедняки шли в царёв кабак, чтобы там заглушить тоску. Ка бак стал вотчиной народного горя.

Все злоключения молодца — от пьяного разгула.

Всё хорошо, когда молодец живёт «умеючи», по пословице, по старинке.

Как учили родители.

А что видят молотца люди добрые, что горазд он креститися:

ведёт он все по писанному учению, — емлют [берут] его люди добрые под руки, посадили его за дубовый стол, не в болшее место, не в меншее, — садят его в место среднее, где сидят дети гостиные [купеческие].

Душеспасительные советы дают ему и пирующие.

... Не буди ты спесив на чужёй стороне, покорися ты другу и недругу, поклонися стару и молоду, а чюжих ты дел не объявливай, а что слышишь или видишь, не сказывай...

Добрые люди помогли ему стать на ноги.

И учал он жити умеючи:

от великаго разума наживал он живота болши старова;

присмотрил невесту себе по обычаю — захотелося молотцу женитися.

И вдруг страх овладел его душой. Взбрело ему в голову, что невеста обма нет его не хуже друга, «брата названого». Тогда случались покушения принево ленных к браку жён на жизнь мужей. Рассказы об этом укрепили его болез ненную насторожённость.

Во сне молотцу привидялось:

«Откажи ты, молодец, невесте своей любимой:

быть тебе от невесты истравлену, еще быть тебе от тое жены удавлену, из[-за] злата и серебра бысть убитому!

Ты пойди, молодец, на царев кабак, не жали ты, пропивай свои животы, а скинь ты платье гостиное, надежи [надень] ты на себя гунку кабацкую;

кабаком то Горе избудетца, да то злое Злочастие останетца:

за нагим то Горе не погонитца да никто к нагому не привяжетца, а нагому, босому шумить разбой!».

Говорили и так: «трын-трава».

Тому сну молодец он поверовал, сошел он пропивать свои животы [сбережения]...

Он страдает душевной раздвоенностью. В его душе звучат веления тради ционной морали. Но новая действительность отрицает их.

Подчиняясь духу времени, он стремится «жити как ему любо». Но его тре вожит мысль, что он совершил великий грех, нарушив заветы патриархальной морали.

Государи вы, люди добрые, скажу я вам про свою нужду великую, про своё ослушание родительское...

ослушался яз отца своего и матери, — благословение мне от них миновалося, Господь Бог на меня разгневался.

Душевный разлад обостряется. Теперь молодец чувствует себя не принад лежащим самому себе. Ему кажется, что он находится во власти таинственной силы в виде живого существа Горя-Злочастия (Злой участи-судьбы).

До конца XVII века древнерусская литература не знала личной судьбы. Бы ла судьба рода. Судьба, переходящая от отца к сыну, от деда к внуку. Не слу чайно древнерусская мифология знает Рода и Рожаниц. Они приставлены к че ловеку от рождения, переходят к нему от родителей.

Горе-Злочастие — это судьба индивидуальная, выбранная героем по доб рой воле. Хотя и подчинившая его себе. Неотступно следующая за ним. При лепившаяся к нему.

В общем плане Горе воплощает беспросветную людскую нищету.

Али тебе, молодец, неведома нагота и босота безмерная, легота, безпроторица великая.

Горе-Злочастие художественно олицетворяет нечистую совесть самого мо лодца. Несчастное, тёмное состояние, опустошённость души самого героя (Буслаев Ф.И.).

Горе обрекает его на горемычное существование, на постоянные скитания.

На дороге пришла ему быстра река, за рекою перевощики, а просят у него перевозного, ино дать молотцу нечево;

не везут молотца безденежно.

Седит молодец день до вечера...

Закручинился и стал говорить себе таково слово.

«Ахти мне, злочастие горинское!

До беды меня, молодца, домыкало, уморило меня, молодца, смертью голодною.

Уже три дня мне были нерадош[ст]ны, не едал я, молодец, ни полу куса хлеба!

Ино кинусь я, молодец, в быстру реку — полощь моё тело, быстра река, ино ешьте, рыбы, моё тело белое!

Ино лутче мне жития сего позорного, уйду ли я, я у горя злочастного?».

И в тот же час у быстрой реки выскочило из-за камня «серо Горе горинс кое». «Босо, наго, нет на Горе ни ниточки, ещё лычком Горе подпоясано». Буд то жалкий двойник самого несчастного молодца.

(Лыко — волокнистая древесная ткань, отделяемая непосредственно от ствола;

луб.

На лапти идёт преимущественно липовое лыко. Жгут или лоскут из этой ткани.) Горе богатырским голосом воскликало:

«Стой ты, молодец, меня, Горя, не уйдёш[ь] никуды;

не мечися в быстру реку, да не буди в горе кручиноват — а в горе жить — некручинну быть, а кручинну в горе погинути!...

Покорися мне, Горю нечистому, поклонися мне, Горю, до сыры земли, а нет меня, Горя, мудряя на сем свете!».

(Кручина — грусть, тоска, печаль.) Видит молодец — некуда ему податься. И следует этому совету.

Поклонился Горю до сыры земли.

Пошёл, поскочил добрый молодец по круту, по красну по бережку, по желтому песочику;

идёт весел, некручиноват, утешил он Горе-Злочастие, а сам идучи думу думает:

«Когда у меня нет ничево, и тужить мне не о чем!».

Да ещё молодец не кручиноват — запел он хорошую напевочку...

Услышали перевозчики молодецкую напевочку — перевезли молодца за быстру реку. И не взяли с него перевозного.

Напоили, накормили, дали ему порты крестьянские. Присоветовали пойти к любимым честным своим родителям. Взять от них благословение родительское.

Мотив переправы через реку Смерти, разъединяющую миры, отражён в сказках и авторской литературе.

В «Повести о Горе и Злочастии» уже нет «иного» мира. А есть мир истори ческий, вполне реальный. Перевозчики не символизируют «вечного перевоз чика» из жизни в смерть.

Но в «Повести» сохранены отзвуки древнего мышления. Живая жизнь — анти теза смерти. Вода — вместилище судьбы человека. Горе — испытание. Сближение горя со смертью. Утрата веры в избавление от постигшего человека несчастья.

Плата за переправу — это плата за жизнь. В жизни за всё надо платить.

И пошёл молодец рука об руку с Горем-Злочастием. А Горе научает молотца богато жить — убити и ограбить, чтобы молотца за то повесили, или с камнем в воду посадили.

Но молодец не стал разбойником. Душа его по-прежнему добра. Горе Злочастие мстит ему за «ослушание родительское».

Не захотел ты им [отцу-матери] покоритися, постыдился им поклонитися, а хотел ты жить, как тебе любо есть!

А хто родителей своих на добро учения не слушает, того выучю я, Горе злочастное.

Нельзя противиться добродетели. Молодец и хотел бы уже покориться ро дителям. Но Горе не отступает, преследует.

Полетел молодец ясным соколом, а Горе за ним белым кречатом;

молодец полетел сизым голубем, — а Горе за ним серым ястребом.

Молодец пошел в поле серым волком, а Горе за ним з борзыми вежлецы [с гончими собаками].

Молодец стал в поле ковыль трава, а Горе пришло с косою вострою.

Горе неотступно угрожает молодцу.

А кто в семью к нам примешается — ино тот между нами замучится!

Разбою молодец предпочёл монастырь — единственный «спасённый путь».

... а Горе у святых ворот оставается, к молотцу впредь не привяжетца!

Ещё недавно монашеское житие понималось как высокая форма жизни. Но молодца в монастырь привело не стремление к религиозному подвижничеству, а безысходность.


Горе-Злочастие «довело[!] молотца во иноческий чин». Ведь жизнь в монас тыре не сладкая, лишённая многих радостей мирского бытия.

Автор, конечно, не монах. Человек светский.

Какие же истины заповедует нам «Повесть»?

Человеческий грех на земле извечен. Человеческий род живёт «непокорли во», «в суете и неправде».

Человек вступает на опасный путь соблазнов не потому, что в мире су ществует зло и дьявол не дремлет. А потому, что, независимо от существова ния вне человека начал зла и добра, само человеческое сердце «несмысленно и неуимчиво». Способно свободно избирать тот или иной путь. А при «неполном уме» и «несовершенном разуме» люди неизбежно склоняются к злу, к непо корству, к соблазнам и прельщениям.

В целом развитие молодца идёт скорее к злу, чем к добру. Хотя он и явля ется в монастырь, чтобы постричься. Но постриг его вынужденный. Это не душевное возрождение к добру, а простая попытка убежать от Горя.

Горе остаётся сторожить его у ворот монастыря. И ещё неизвестно — не овладеет ли оно им вторично.

В какой-то мере, автор оценивает действия молодца с позиции религиозно этической. Но и по-человечески жалеет молодца. Сопереживает его неудачи, несчастья.

Молодец — человек эпохи перелома, «блудный сын». Он порвал со старо отеческой идеологией, со староотеческим укладом жизни. И сбился с дороги на путях к новому.

В его частной судьбе раскрывается судьба общенародная.

«Повесть» — «единственный образец эпического рассказа из частного бы та» (Чернышевский Н.Г. ПСС. – М.: Гослитиздат, 1947. – Т. 3. – С. 708).

В предшествующей русской литературе нет ни одного памятника, который использовал бы фольклорные приёмы, средства и материал так же широко, как эта повесть.

Ф.И. Буслаев относил её к явлениям устной народной поэзии, к жанру ду ховных стихов. Связь с ними видна уже в зачине повести.

Изволением Господа Бога и спаса нашего Иисуса Христа вседержителя, от начала века человеческаго.

А в начале века сего тленнаго сотворил небо и землю, сотворил Бог Адама и Евву, повелел им жити во святом раю, дал им заповедь божественну:

не повелел вкушати плода винограднаго от едемского древа великаго...

Ф.И. Буслаеву возражал Н.Г. Чернышевский: «По содержанию наша по весть не может быть вполне причислена ни к духовному эпосу, ни к эпосу бы лины. В ней вовсе нет исторического элемента, принадлежащего последнему;

нет и духовного сюжета, какие обыкновенно развиваются в первом».

В бытовом и психологическом облике героя нет даже тени сходства с геро ями былин.

Былинным стихом написана сцена пира.

Пришёл молодец на честен пир, крестил он лицо своё белое, поклонился чудным образам, бил челом он добрым людем на все четыре стороны.

В былинах эта формула повторяется всякий раз, когда богатырь появляется на пиру.

Былинный характер носят диалоги Горя и молодца с повтором «Говорит Злочастие таково слово».

Встречаются былинные общие места (приход на пир и похвальба на пиру).

Древнерусская повесть заканчивается победой Горя. А в народной сказке мужик побеждает Горе. Закапывает его в яму.

В позднейших записях сохранилось большое количество песен о горе — ве ликорусских, украинских и белорусских. В одних песнях мотив горя применён к женской доле. В других — связан с образом доброго молодца.

«... некоторые места этой повести почти буквально повторяются в песнях.

Одна песня «Беспичально меня мати породила» вставлена целиком в повесть»

(Чернышевский Н.Г.). Песню эту поёт герой повести.

Русская песня наделяет Горе чудесною способностью превращений.

Повернулся добрый молодец ясным соколом, Поднимался выше леса под самыя облаки, А Горюшко вслед чёрным вороном И кричит громким голосом:

«Не на час я к тебе Горе привязалося!».

Падет добрый молодец серым волком, Стал добрый молодец серым волком поскакивать, А Горюшко вслед собакою.

В «Повести»

Полетел молодец ясным соколом, — а Горе за ним белым кречетом. И т. д.

Это излюбленный народной поэзией параллелизм.

Речь родителей молодца представляет собрание пословиц и поговорок: «Не бойся мудра, бойся глупа», «Не собирай богатства неправого». И т. д.

Пословицами пересыпает свою речь и молодец: «Как не стало деньги, ни полуденьги, так не стало ни друга, ни полдруга», «Не класти скарлату [пушной товар] без мастера, не утешити дитяти без матери», «Не бывать бражнику бо гату». И Горе-Злочастие: «А и в горе жить — не кручинну быть». И повество ватель: «Всегда гнило слово похвальное, похвала живёт человеку пагуба».

Обильно представлены фольклорные повторы и тавтологические словосо четания. «Надейся, надейся на меня, брата названова». «И оттуду пошёл, по шёл молодец на чюжу сторону». «Под руку под правую». «Украсти-ограбити».

«Обмануть-солгать». «Стеречь-досматривать». «Ясти-кушати». «Знаем-веда ем». «Весел-некручиноват». «Кручиноват-скорбен-нерадостен». «Род-племя».

«Честь-хвала». «За питья-пьяные».

Богата «Повесть» и постоянными эпитетами. «Поле чистое». «Ветры буй ны». «Земля сыра». «Река быстра». «Сторона чужая». «Терем высок». «Люди добрые». «Молодец кручиноват, нерадостен». «Голова буйна». «Лицо белое».

«Ноги скорые». «Столы дубовые». «Чара вина зелена». «Пиво пьяное».

В обстановке «Смуты» возникает «проза, забродившая стихами» (Тимо феев Л.И.).

«Повесть о Горе и Злочастии» — первое в русской литературе произведе ние, написанное стихами. Стихи придают повествованию душевную взволно ванность, особую эмоциональную напряжённость.

ПОВЕСТЬ О САВВЕ ГРУДЦЫНЕ. Воззрения автора выражены во вступлении к повести: «Хощу убо вам, братие, поведати повесть сию предивную, страха и ужаса исполнену и неизреченнаго удивления достойну, како человеколюбивый Бог долготерпелив, ожидая обращения нашего, и неизреченными своими суд[ь]бами приводит ко спасению».

Автор религиозен. Его представления о человеческой судьбе традиционны.

В «Повести» есть элементы фантастики. Но в целом её отличает историзм.

Действие развёртывается в 1606 году при Михаиле Фёдоровиче. В знако мых читателю русских городах. В Великом Устюге, в Соли Камской, Казани, Смоленске, Москве. С полками Шеина Савва участвует в Смоленской войне 1632–1634 годов. Упоминаются реальные бояре — приближённые царя Миха ила Фёдоровича.

В «Смутное время» был на Московском царстве «богомерзкий отступник еретик Гришка Расстрига Отрепьев». Тогда многие люди оставляли дома свои и переселялись в другие города.

Видя в России нестерпимые беды от «нечестивых ляхов», купеческая семья Грудцыных-Усовых (её существование засвидетельствовано историческими документами) переехала из Великого Устюга в Казань.

По рождению Савва принадлежит к высшим слоям посада, купеческой знати. Он вырос в патриархальной семье. Воспитан в духе старинной морали.

Разъезжая по купеческим делам, отец Саввы Фома Грудцын заводит дело вые и дружеские связи с людьми своего круга в разных городах Московской Руси. Пользуется уважением именитых купцов. Ведёт обширную торговлю внутри страны и за её пределами.

Характерна сцена выезда Фомы Грудцына в торговую экспедицию.

«По некоем же времени восхоте той Фома отплыти на куплю в Шахову об ласть и обычные струги с товары к плаванию устроиша. Тако ж и сыну своему, устроив суды [суда] со обычными товары, к Соли Камской повелевает плыти и тамо купеческому делу со всяким опасением прилежати повелеваше. И абие [тотчас] обычное целование подаде жене и сыну своему, пути касается».

«Тому и сына своего Савву поучаше и неленостно таковому делу прилежа ти повелеваше, дабы по смерти его наследник был имению его».

Купеческому делу прилежно учиться повелевал. «Прилежати повелеваше»

повторяется в силу значимости.

В городе Орле Савва нашёл тёплый приём у гостинника, хозяина гостини цы. «Гостинник же той и жена его, помня любовь и милость отца его,... всякое попечение имеяше о нем».

Друг Фомы, купец Бажен Вторый, «нарочитый [знатный] человек», по люб ви своей к Саввину отцу, настоял, чтобы юноша переселился к нему в дом.

Дружеские связи отца открывают Савве двери даже в боярские хоромы.

«Воевода же приглашает и юношу онаго в дом свой, зане [так как] добре зная ше отца его».

Как тут не вспомнить слова Фамусова из комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума»:

... у нас уж исстари ведётся, что по отцу и сыну честь.

«Ненавистник добра» дьявол возбудил в «лукавой, злой жене» Бажена по хотливое чувство к юноше.

«Проклятая же оная жена тщательно устроиша на юношу волшебное зелие и, яки змия, хотяше яд свой изблевати на него». «Весть [Знает] бо женское естество уловляти умы младых к любодеянию».

Жена Бажена отдаётся чувству без зазрения совести. Савва же, находясь во власти внушённой с детства морали, чувствует себя великим грешником.

Трусливо отклоняет ласки возлюбленной.

Выразительна сцена ночного визита жены Бажена в опочивальню Саввы.

«Некогда же приспевшу празднику вознесения Господа Бога нашего Иисуса Христа. В навечерии праздника онаго... жена же его диаволом подстрекаема, востав тайно с ложа своего и пришед к постели юноши онаго и возбуди его, понуждаше к скверному смешению блудного. Он же, аще и млад сый [хотя и млад сущий], но яко некоею стрелою страха божия уязвлен бысть, убояся суда божия, помышляше в себе: «Како в таковый господственный праздник таковое скаредное [гнусное] дело сотворити имам». И сия помыслив, начат с клятвою отрицатися [отказываться] от нея, глаголя, яко «не хощу всеконечно погубити душу свою и в таковый превеликий праздник осквернити тело мое». Она же, ненасытно распаляема похотию блуда, неослабно нудяше [принуждала] его, ово [то] ласканием, ово же и прещением [наказанием] неким угрожая ему, дабы исполнил желание ея. И много труждашеся, увещевая [уговаривая] его, но никако не возможе приклонити его к воли своей, божественная бо некая сила помогаше ему. Видев же лукавая жена та, яко не возможе привлеще [при влечь] юношу оного к воли своей, абие зелною [сильною] яростию на юношу распалися и, яко лютая змия восстенав [застонав], отъиде от ложа его, помыш ляше, как бы волшебными зелии опоити его...».


В день господственного праздника она, «яко ехидна злая», скрывает злобу в сердце своём. Наливает отравного уготованного зелия и подносит юноше оно му Савве. «Егда же испив пития оного, начат сердцем тужити и скорбети по жене оной».

«Она же начат мужу своему на юношу онаго клеветати и нелепая словеса глаголати и повелеваше изгнати из дому своего». «Юноша же с великою жало стию и тугою сердца отходит от дому его [Бажена], тужа и сетуя о лукавой жене оной».

«Начат от великаго тужения красота лица его увядати и плоть его истон чевати». Душевные муки обусловили физические страдания. Это и лексически близко к плачам Бориса и Глеба (Сказание...).

«Некогда же той Савва изыде един за град на поле от великаго уныния и скорби прогулятися и идяше един по полю и никого же пред собою или за со бою видяше и ничто же оно помышляше, токмо сетуя и скорбя о разлучении своём...».

И вот тут Савве как бы невольно является «злая мысль»: «Егда бы кто от человек или сам диавол сотворил ми сие, еже бы паки [опять] совокупитися мне с женою оною, аз [я] бы послужил диаволу».

В «Повести» показаны не только причины появления этой «злой мысли». Но и самая обстановка, в которой эта мысль у него появилась. Пустое поле. Одино кая, располагающая к раздумьям прогулка измождённого унынием человека...

Из этой неистовой мысли с удивительной отчётливостью рождается быстро идущий приветливый юноша. «Борзо текуща в нарочитом одеянии, по мавающе [помахивая] рукою ему, пождати себя повелеваше».

«Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны... моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых». Это цитата из романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». В таком виде в повести XVII века это суждение, естественно, ещё не высказано. Но оно уже полностью содер жится в подтексте.

Оно уживается с утверждением, которое вроде бы ему противоречит:

«Юноша той, паче же рещи [лучше же сказать] супостат диавол, иже непрес танно рыщет, ища погибели человеческия».

Принимая образ прекрасного, приветливого юноши, дьявол легко и просто обманывает, губит людей.

Дьявол появляется в роли юноши-слуги или брата названого Саввы. Горе Злочастие тоже является в виде друга и помощника молодца.

Дьявол в роли слуги — это мотив, пришедший из каких-то сюжетов мировой литературы и вылившийся, в конце концов, в образ Мефистофеля.

Бес-дьявол — злой гений Саввы, толкающий его на путь пагубного вольно думства и попрания староотеческих заветов.

В соответствии с умонастроением Саввы образ юноши двоится. То это че ловек, личность реально-бытовая. То существо загадочное, сверхъестествен ное, мистическое, принявшее человеческий облик.

Он вырос в обстановке, изумившей Савву чудесами никогда не виданной им роскоши. Эта роскошь представляется Савве сверхъестественной.

Отец «брата названого», то есть сатана, «седя на престоле высоце, камением драгим и златом преукрашенном;

сам же той славою великой и одеянием бли стаяся. Окрест же престола его зрит Савва множество юношей крылатых стоя щих;

лица же овых [иных] сини, овых багряны, иных же яко смола черны...».

И призвав сына своего, Саввина мнимого брата, глаголя ему: «Иди протчее [прочь] и обедуй с братом своим». И тако оба поклонишася царю [князю тьмы] и изыдоша в переднюю палату и начаша обедати, и неизреченные благовонныя яди [яству, еду] приношаху им, такожде и питие, яко дивитися Савве, и глаго ла, яко [что] «никогда же в дому отца моего таковых ядей вкушах или пития испих».

Как ни фантастична эта картина, в ней проступают бытовые черты, харак терные для московской действительности XVII века. Хоромы богачей, обстав ленные иноземной роскошью, консерваторам казались бесовскими. Преобра жались в хоромы «князя тьмы».

Савва видит самого сатану со слугами в виде крылатых юношей. У них синии, багряные и чёрные, как смола, лица. Савва недоумевает: «Что убо, брате, яко ви дех у отца твоего окрест престола его, много юношей крылатых стоящих?».

Недоумение Саввы тотчас гасится бесом: «Или не веси [не знаешь], яко мнози языцы [народы] служат отцу моему: индеи, персы, и инии мнози?».

Это совсем иной бес, чем тот, которого мы знаем из русской житийной ли тературы. В ней бесы «дурашливы». Их легко обмануть святому. Или даже за ставить работать на себя.

В «Повести» же всё наоборот. Здесь бес полностью торжествует над Сав вой. Он умён, видит Савву насквозь.

Разговаривая с Саввой, бес безудержно смеётся — «осклабився», «рассме явся», «возсмеявся», «улыбаяся». В постоянном смехе проявляются понимание превосходства над Саввой, крайнее неблагообразие и бесстыдное шутовство этого персонажа.

Смущённый Савва не решается открыть свою любовную тайну. Новый друг сам с игривой лёгкостью угадывает её, предлагает помочь.

Все имеющиеся у него товары, всё богатство отца своего с прибытками Савва готов отдать бесу. «Токмо сотвори по-прежнему любовь имети з женою оною».

Бес же тут рассмеялся, сказав ему: «Что убо искушаеши мя?... отец мой седмерицею [семикратно] богатее отца твоего.... Но даждь ми [мне] на ся [се бя] рукописание мало некое, и аз [я] исполню желание твоё».

Юноша же рад был, помышляя в себе, что «богатство отца моего цело бу дет;

аз [я] же дам ему писание, что ми [мне] велит написати».

«А неведый, в какову пагубу хощет впасти..., в какову погибель снисхо дит!... Той же юноша Савва, еще несовершенно умеяше писати и, елико бес сказываше ему, то же и писаше, не слагая [не складывая букв], и таковым писанием отречеся Христа истиннаго Бога и предадеся [предался] в служение диаволу».

Самое крайнее его падение — когда он предаётся сатане.

«Вопроси же его царь, глаголя: «Откуду пришел еси семо [сюда] и что есть дело твоё?». Безумный же он юноша подносит ему богоотметное своё писание, глаголя, яко «приидох, великий царю, послужити тебе». Древний же змий са тана прием [принял] писание и, прочет [прочтя] его, обозревся [оборотясь] к темнообразным своим воином [к бесам, чертям], рече: «Аще ли и прииму от рока сего, но не вем [не знаю], крепок [верен] ли будет мне, или ни [нет]».

Сатана не уверен в Савве. «Рукописание», данное Саввой дьяволу, симво лизирует его страсть к жене Бажена Второго. А затем — его честолюбивые устремления.

Личность Саввы как бы раздваивается. Одна часть с помощью «рукописа ния» подчинена дьяволу.

Бес помог Савве продолжить прелюбодеяние. Как прежде, «забывше страх божий и час смертный, всегда бо в кале блуда яко свиния валяющеся и в тако вом ненасытном блужении многое время яко скот пребывая».

Сила дьявола огромна. Любовь, удачную торговлю, продвижение по военной службе, победы в военных поединках и, конечно, деньги — всё это можно получить, особо не напрягаясь, с помощью беса. И Савву соблазняет лёгкость обретения жизненных благ.

Савве нужна от дьявола не одна услуга, а много услуг. Необходима посто янная помощь дьявола.

Дьявол сопутствует Савве. Принимает обличие слуги или помогающего ему «названого брата». Ходит в купеческом кафтане.

Савва путешествует со своим слугой-бесом. Переезжает из города в город. Совершает воинские подвиги в Смоленской войне.

Передвижения мотивированы не купеческими делами Саввы. К перемене мест его толкает слуга-бес: «Доколе зде ва едином граде жить будем?».

Соблазняет его «погулять» по разным городам.

Сам Савва не сразу сознаёт, что он находится во власти дьявола. Помощь дьявола получает форму рока, судьбы, доли. И Савва обречён.

Нечто аналогичное наблюдаем и в «Повести о Горе-Злочастии».

Беспрерывные передвижения по русским городам косвенно передают беспо койную совесть Саввы. Невозможность избавиться от последствий своего греха.

Мать узнаёт, «яко [что] сын ея живёт неисправно и непорядочно, и, елико [сколько] было с ним отеческих товаров, все изнурил в блуде и пьянстве». Тре бует его немедленного возвращения домой. Савва смеётся над письмом матери.

Узнав, что отец едет за ним, чтобы забрать его домой, он по совету своего друга-дьявола вместе с ним бежит из Орла.

В сочинении подьячего XVII века Григория Котошихина «О России в царствование Алексея Михайловича» читаем:

«А кто посадской человек, или крестьянин, или кто-нибудь отпустит сына своего в службу в солдаты, или в рейтары, или в приказе подьячим, или иным царским человеком, а те их дети от малые чести дослужатся повыше, и за службу достанут себе поместья и вотчины, и оттого пойдёт дворянский род».

Тогда дворянство ещё не стало замкнутым сословием. Поступив в солдаты, повышаясь в чинах, Савва пытается добиться дворянства.

Савва преуспел в учении. «Егда новонабранных солдат преведоша к Москве и отдаша их в научение некоему немецкому полковнику», тот «велми удивися остроумию его». «Возлюби Савву и назва его сыном себе, даде же ему с главы своея шляпу, с драгоценным камением устроену сущу». И вручает ему три ро ты новонабранных солдат, «да вместо его устрояет и учит той Савва».

Продвижение его по службе идёт так успешно, что «по некоему же случаю явственно учинися о нём самому царю».

Под Смоленском он затмевает всех своими подвигами. Он уже вправе ожи дать награды. Но вдруг на его голову обрушивается беда.

Командующий всеми полками боярин Шеин, узнав, что он сын Фомы Грудцына, «начат всякими нелепыми словесы поносити его и глаголя: «Кая ти нужда в таковый смертный случай призва? Аз убо знаю отца и сродников тво их, яко бесчисленно богатство имут, ты же от какова гонения или скудости, оставя родителей своих, семо [сюда] пришёл еси. Ти ни мало зде медли, но иди в дом родителей твоих и тамо во благоденствии с родители своими пребывай».

Боярин возмущён тем, что купеческий сын отказался идти по стопам отца.

Дерзко противопоставил личные заслуги родовитости. Претендует на честь, не подобающую его породе.

Савва чрезвычайно опечален крушением своих честолюбивых планов. Сле дуя совету друга-дьявола, возвращается в Москву. Но пережитое душевное по трясение не проходит для него даром. Он заболевает. «И бе [была] болезнь его тяжка зело, яко быти ему близ смерти».

По инерции сюжета инициатива спасения юноши принадлежит именно жене. Жена сотника Шилова, в дому которой остановился Савва по возвраще нии в Москву, решает призвать иерея, чтобы исповедать Савву. Во время ис поведи толпа бесов пытается не допустить причащения. Бесы пугают Савву.

Приходит и мнимый брат-слуга Саввы, но уже в собственном, бесовском обличии. В своём подлинном, устрашающем, «зверовидном» облике. «И став созади бесовския оныя толпы, велми на Савву яряся и зубы скрежеташе, пока зуя ему богоотметное оное писание».

Несколько дней иерей молится за Савву. И сам «благочестивый царь» о нём заботится. Это мотив чисто русский.

Но решает всё дело Богоматерь. Она является во сне Савве. И указывает ему прийти в её храм Казанской Богоматери, «у Ветошного ряду», в день пре стольного праздника.

Здесь перед церковью при громадном стечении народа совершается чудо.

«Рукописание» падает сверху. Но оно «заглажено» — текст отсутствует. Текст писания чудесным образом стёрт. Прощение приходит от самой Богоматери.

Народ слышит глас сверху: «Савво, востани ныне и прииде в церковь мою».

Получив исцеление, Савва раздаёт своё имущество церквам и нищим.

В конце повести Савва — скромный монах Чудова монастыря. «В монасты ре же оном поживе лета доволна, ко Господу отъиде в вечный покой, иде же святии пребывают».

Широкая историческая картина русской жизни XVII века, любовная тема, психологизм свидетельствуют, что и религиозный автор оказался во власти обмирщения литературы.

Нравственная проблема отцов и детей решена в пользу отцов.

В предшествующей литературе частная жизнь не отражалась. Хотя древне русским книжникам была известна византийская легенда об экономе монасты ря Феофиле, который продал душу дьяволу.

Судьба человеческой личности зависит от провидения, от божеской или дьявольской силы. Но и от больших событий общенародной жизни.

Место человека в жизни начинает определяться не родовитостью, а его личными качествами. Личная инициатива становится залогом личного счастья.

Савва Грудцын отбился от староотеческого, патриархально-семейного бы та. Старается жить по-своему. (Как и молодец из «Повести о Горе и Злочас тии».) Но не знает, как жить. И тоже совершает ошибки.

Представление о женщине как орудии греха традиционно. Само изображе ние любви считалось деянием греховным.

Впервые любовь показана как всепоглощающая страсть. (В «Повести о Петре и Февронии» любовь — чувство идеально-возвышенное, религиозное.) Необычна для древней литературы тема союза человека с дьяволом ради любви.

По мнению автора-монаха, любовь — грех, блуд, дьявольское наваждение.

Савва нарушил христианскую заповедь «Не возлюби жены ближнего своего».

За добро, за заботы Бажена отплатил злом. Оскорбил старшего. Предавшись ненасытному блуду, забыл своё купеческое дело. И тем самым нарушил запо ведь отца.

Даже смерть отца не останавливает Савву в его стремлении к наслаждению.

Впервые в нашей литературе прослежено психологическое состояние влюб лённого Саввы.

Но психологический элемент слаб. Как и в большинстве житийных и по вествовательных произведений. Любовные отношения определяются волшеб ным зельем или содействием дьявола-беса.

«Повесть о Савве Грудцыне» называют первым русским социально бытовым психологическим романом (Орлов А.С.).

Широкое художественное полотно, сложная композиция из множества пер сонажей, сцен и картин домашнего и общественного быта дают яркое пред ставление о нравах эпохи.

Сюжет о продаже души дьяволу соединился с обстановкой путешествий, передвижений по разным городам и странам. С темой верности-неверности жены — обычной для купеческих повестей.

Намечена тема неизбывности рока, несчастной личной судьбы.

Чудесное в повести — это не только проявление божественной или дья вольской власти над миром. Но и элемент фантастики.

Беллетризации демонологического сюжета способствовал перенос действия в купеческую среду. Чудесное, демонологическое обрело обыденный вид.

События «Повести» представимы. Их наглядность и конкретность заклю чаются в том, что всё действие психологически объяснено. Происходит в близ кой читателю обстановке. В реальных русских городах. С реальными лицами.

В хронологически точно зафиксированных событиях.

Впервые в русской беллетристике использован приём выявления скрытого значения событий. То, что ясно автору и читателю, ещё не ясно действующему лицу. Поэтому читатель с особенным интересом ждёт развязки. Развязка же состоит не только в «торжестве добродетели», но и в выяснении происходяще го действующими лицами.

«Повесть» написана ещё в старой стилистической манере.

Автор не всегда хочет видеть события в их конкретном воплощении, в «одежде фактов».

Например, царь узнаёт о случившемся с Саввой. Но автор не пытается рас сказать, как он узнаёт, от кого, при каких обстоятельствах. Важный факт излага ется одной фразой: «По некоему случаю явственно учинися о нём самому царю».

Постоянны стилистические формулы. «За умножение грехов наших». «По хитити престол». «Умножися злочестивая Литва». «Неленостно таковому делу прилежати повелеше». «Пути касается». «Плавание творити». «Поклонение творит». «Уязвлят жену его на юношу онаго к скверному смешению блуда».

«Уловляше юношу онаго лстивыми словесы к падению блудному». «Уловляти умы младых к любодеянию». «Падеся в сети любодеяния». «В кале блудном яко свинья валяющегося». «Некоею стрелою страха божия уязвлен бысть».

«Зелною яростию на юношу распалися». «Яко лютая змея восстенав». «Яко змия хотяше яд свой изблевати на него». «По обычаю общия трапезы причас тишася». «Яко ехидна злая скрывает злобу в сердце своем». «Яко лютая л[ь]вица яростно поглядаше на него». «Нелепая словеса глаголати». «Уловлен бысть женскою лестию».

Эти трафаретные стилистические формулы не позволяют углубить психо логические и бытовые характеристики.

Под Смоленском Савва добывает коня, снаряжение. Трижды как эпический герой бьётся с «польскими исполинами». Одерживает победу. Причём опас ность для него каждый раз возрастает. Как и в былине.

«Поляк той яростно напустив на Савву и уязви его копием в левое стегно [бедро]». Затем он проявляет себя непобедимым во всеобщем «свальном» бою.

И там, где бился Савва, «поляки невозвратно бежаху, тыл [зад] показующе».

В связи с созданием регулярной русской армии и под влиянием воинских повестей, в «Повесть» вошли неологизмы. «Епистолия». «Новобранцы». «Ко манда». «Воинский артикул» (ружейные приёмы). «Экзерциция» (военные упражнения).

«Повесть» близка к поэтике житийно-бытового жанра.

Церковнокнижные эпитеты: «богомерзкий отступник», «злочестивая Лит ва», «темнообразные юноши», «светлолепая жена», «неизреченная радость».

Сравнительные и метафорические обороты: «яко лютая змия», «яко стре лою страха божия уязвлен», «мечты дьявольские яко сень погибли».

Риторические восклицания, вроде «оле, безумия юноши онаго!».

Автор стремится выработать свою манеру повествования, близкую к живой бытовой и деловой речи посадских и служилых людей. «Неленостно таковому делу прилежати повелеваше». «На устраненных судах по повелению отца свое го к Соликамску плавание творити начинает». «Зде давно обитаю ради конския покупки». «Ходящим же им по торгу...».

«Богатство», «торг», «покупки», «товары», «деньги» — ключевые слова этого плана повести.

Стиль и язык повести как бы не пускали в неё в полной мере действитель ность. Не позволяли полностью достичь эффекта соприсутствия читателя.

Прямая речь действующих лиц лишена бытовой и психологической харак теристики. Она не индивидуализирована, носит книжный характер.

Прямая речь оставалась всё же «речью автора» за своих персонажей.

Почти то же видим и в «Повести о Горе и Злочастии». При всей психологи ческой остроте, образ молодца остаётся как бы неговорящим, некоей тенью.

Мы его видим, но пока ещё не слышим.

В «Повести о Савве» попытка индивидуализации прямой речи сделана толь ко для беса. Но эта индивидуализация касается не речи самой по себе, а только манеры, в которой бес говорит Савве. То «осклабився». То «рассмеявся». То «возсмеявся». То «улыбаяся».

В языковом же отношении речи беса, Саввы, Бажена Второго, его жены, главного сатаны не различаются между собой. Прямая речь часто мотивирует действия или раскрывает внутреннее состояние персонажей.

Мысли беса скрыты автором от читателя. Монологичны лишь мысли Сав вы. Савва постоянно «помышляше в себе». «Он же помышляше, глаголя в се бе». «И помыслив таковую мысль злую во уме своем, глаголя...». «Рад бысть, помышляя в себе».

Часто в форме прямой речи автор объявляет о решении действующего лица.

После прямой речи автор прямо объявляет о случившемся. Или об исполнении решения.

Сам по себе диалог в повести представлен слабо.



Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.