авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 20 | 21 || 23 | 24 |

«ТУВИНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФГБУН ТУВИНСКИЙ ИНСТИТУТ КОМПЛЕКСНОГО ОСВОЕНИЯ ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ СО РАН Г.Н. КУРБАТСКИЙ ПО СТРАНИЦАМ ...»

-- [ Страница 22 ] --

В Росписи к царю-государю Неронов пишет: «Да в то же время было и о благочестивом царе у патриарха [Никона] слово: «Мне-де и царская помощь негодна и ненадобна, да таки-де на неё плюю и сморкаю». И я ему говорил:

«Владыко, не дело говоришь;

вси святии соборы и благочестивыя власти тре бовали благочестивых царей и князей и весь царский сигклит в помощь к себе и православной христианской вере».

(Синклит — собрание высших сановников в древней Греции.) Для Неронова неприемлемо, что Никон «царское величество ни во что по ставляет».

«... сим благочестивым нашим православным государем царем всяка истина утверждается, и правоверие в русийском его государстве яко солнце сияет». Он же, Неронов, «готов за государское величество, якоже и за Божие имя, аще и до смерти страдать».

Русские правители имеют исконное право по своему желанию, без согласо вания с вселенскими патриархами, выбирать главу церкви. «Не нов убо обы чай, христолюбивый царю, поставляти патриархов в царствующем граде Москве...» (Челобитная царю от 1664–1665 гг.).

Никон — виновник мучений многих людей. «Бияше бо каждо нас, и узы на выю [шею] полагаше, и гладом томяше, позоры и блазнь [болезнь] людем тво ряше, странно по царствующему граду на колесницах вожаше, и от братии, любезных нам, нас отлучаше... Се ли яко отец творяше? Ни, но яко мучитель!»

(Послание к Стефану Вонифатьеву от 2 мая 1654 г.).

Его испортила власть. Пока он не был во власти, — все у него «непорочны были, а ныне... те же люди недостойнии стали».

У Неронова Никон действительное, обыкновенное лицо. Он борется с Ни коном не как с еретиком, сознательным врагом церкви и оружием дьявола. Та ким потом мы находим Никона у Аввакума и его последователей. Неронов же Никона воспринимает как человека, во всех отношениях непригодного для патриаршей кафедры.

Спор о царстве и священстве Неронов решил в пользу царства. Но его представления о характере самого «царства» были осложнены участием в дви жении старообрядцев. Он называл себя «дело наченшим [начавшим]».

Поэтому образ правителя получился противоречивым. Царь у Неронова не свободен в своих поступках. Он (а не патриарх) распоряжается судьбами цер ковными. Но вправе делать это только в пределах старой традиции.

Неронов многократно напоминает Алексею Михайловичу о прежних вре менах, когда Русь была «благочестивой державой», строилось «всякое благо чиние» (Послание царю от 6 ноября 1653 г.). Советует жить с оглядкой на предшественников.

В Послании к Стефану Вонифатьеву (27 февраля 1654 г.) он гневно спра шивает царского духовника: «Или ещё не уразуме настоящия беды всей Русии?

Всяко благочестие преста [прекратилось] и чадом церковным везде плач».

«Ныне мнози [многие] озлоблены и устрашены» (Послание царю от 6 нояб ря 1653 г.). В 50-е годы происходили открытые выступления социальных низов.

Для многих полемистов характерен «сплошной поток мыслей». То есть громоздкость, бессистемность в изложении материала, отсутствие строгого плана.

Послания и челобитные Неронова кратки, логичны, композиционно строй ны. По сути он проявлял сознательный интерес к психологии читательского восприятия художественного текста.

«ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ» И «СВОЁ ОТЕЧЕСТВО». Публицистика раскола агитацион на. «Простии поселяне в сладость послушаху учения... раскольников... и к ним предаваются» («Книга глаголемая Брозда духовная», начало 80-х годов XVII века).

Расколоучители подчёркивали, что их сочинения не частные документы, а декларации. Что они написаны от лица огромного коллектива и обращены ко многим читателям.

Аввакум направляет послания «всем ищущим живота вечного», «братии на всем лице земном». Наставляет «стадо верных», «корабль христов».

Вот концовка его послания. «Всем верующим, видевшим нас и не видев шим лица нашего, от мала и до велика, мужем и женам, юношам и девам, стар цем со младенцы, рабом и свободным, богатым и нищим, славным и неслав ным, всякому возрасту и всякому человеку».

В Челобитной царю Алексею Михайловичу (Пустозерск, 1668 г.) поп Ла зарь утверждает, что за его спиной стоит «сто тысящь готовых умрети за зако ны отеческия».

Представителем «всенародного множества» ощущает себя дьякон Фёдор.

Он желает говорить с царём «не о своих, но о матери... святей церкви».

Расколоучители рассматривали своё творчество как некий общественный акт. Совместно составляли коллективные сборники. Таким было содружество Аввакума и Епифания.

Несомненен демократический, антифеодальный характер раскола. Основ ную массу участников движения составляли крестьяне и посадские люди.

Расколоучители в большинстве принадлежали к низшему духовенству. Вы ступали от лица «простолюдинов».

Полемические сочинения старообрядцев не ограничивались богословской тематикой. Они содержали огромный информационный материал о современ ной жизни.

По сочинениям старообрядцев можно проследить всю драматическую ис торию раскола.

Первые столкновения старолюбцев с патриархом Никоном начались весной 1653 года. Тогда они, «не умолчав», начали свои обличения.

Имея в виду Никона, Аввакум создаёт своеобразный мартиролог.

«Епископа Павла Коломенского, муча, и в Новгородских пределах огнём сожёг. Даниила, Костромского протопопа, муча много, и в Астрахани в земля ной тюрьме заморил;

такоже стриг, как и мене, в церкви, посреде народа.

... Гавриилу, священнику в Нижне, приказал голову отсечь.... Со мною 60 че ловек у всенощнова взял, муча и бив и проклиная, в тюрьме держал, малии [еле-еле] в живых обретошася».

Раскол ширится. Дьякон Фёдор пишет, что «о превращении веры ныне всем ведомо есть по всей земли, всякому чину, и деревенским мужем, и женам, и детем». Дошли слухи и «на Дон, к казакам».

Власти преследуют главных руководителей. Начинают «языки резати, дабы не глаголали об истине, и руце отсекати, дабы не писали на прелесть их обли чительных словес» (Инок Авраамий. «Книга глаголемая челобитная»).

Аввакум и дьякон Фёдор ведут летопись Соловецкого восстания.

«Соловки в осаде морят, пять лет не едчи» (Послание к верным).

«По сем мину пять месяцев, как обитель взята бысть и разорена от врагов, и седящим в ней мнози отцы и братия оружием избиени быша и заклани, яко агньцы [ягнята], овии же повешены за рёбра, овии же во льду мразом заморо жены, иныя же инако казнены и замучены от царева воиньства».

В историю «раскола» Аввакум включает и факты самосожжений.

«Простая чадь» перестала ходить в церковь. И «отцев духовных не учали иметь». А «в соборных церквах всякие люди тяжутся... и скаредные клятвы и нелепые слова испущают, аки на торжищи или в корчмах и на кабаках, еже ис кони того церковь не слыхала» (Никита Пустосвят).

В великой России «тысящи тысящ душ христианских... чужи [чужды] об щения пречистых тайн».

(«Таинство, тайна (Еф. V, 31–32) есть священнодйствiе, чрезъ которое тайнымъ образомъ дйствуетъ на человка благодать, или, что то же, спасительная сила Божiя. Таинствъ седмь: Крещенiе, Мvропомазанiе, Причащенiе, Покаянiе, Свя щенство, Бракъ и Елеосвященiе». — Библейская энциклопедия. – 1990. – С. 685.) Но информационность не являлась главной задачей публицистов. Они стре мились обличить виновников «церковного нестроения». А также убедить чи тателей в справедливости старообрядческих идеалов.

Эта идеологическая задача художественно воплощена Аввакумом в двух обобщающих образах-антитезах («Письмо увещательное отступившему от православия», послание Алексею Копытовскому).

Первый — «чужая земля», или «земля варваров». Это никонианская Русь.

Здесь предводительствует сатана, обитают «враги благочестия», царит «озлоб ления много».

Эта страна предстаёт в виде дремучего леса. На каждом шагу опасности.

«Расселины каменные», то есть нечестивые книги. Неприступные холмы — «гордость» (всё-таки точнее — «гордыня») высокоименитых никониан. Из это го «леса» бегут, «утекают» праведники.

Находящиеся в далёких «пустынях», разбросанные на всём «лице земном», праведники, хотя и разобщены, образуют единое «отечество».

«Чужая земля» вызывает отвращение, ужас. «Своё отечество», напро тив, прекрасно. Желание попасть в него непреодолимо и страстно.

Фантастика и жизненные реалии тесно переплетены друг с другом. Публи цисты обращаются и к разуму, и к чувствам. Не только к зрению и слуху. Но и к вкусу, обонянию, осязанию.

Однако по художественной выразительности эти два мира не равноценны.

«Чужая земля», воплощающая пороки реальной действительности, осязаема и конкретна. Образ «своего отечества», плод умозрительного построения, рас плывчат и неопределён.

В старообрядческой публицистике «чужая земля» — огромная темница, чу довищный застенок. «Льётся кровь мученическая». «Во всех концах земли ох и рыдание, и плач, и жалость» (Аввакум, Послание стаду верных, 70-е годы).

Расколоучители, как и их современники, были царистами. Но не всякого царя, занимавшего престол, народ считал «законным».

Старообрядческие публицисты считали, что измена древнему православию компрометирует Алексея Михайловича как царя. Аввакум советовал постричь в монахи «горюна» (царя) и тем самым отстранить его от дел.

В изображении полемистов раскола Алексей Михайлович — тиран, «мучи тель и гонитель», подчиняющий людей «насилием и властию».

«А ты, никониян, чем похвалишься? Скажи-тко? Антихристом своим нагим [Никоном] разве да огнём, да топором, да виселицею» (Аввакум).

Соловецкие монахи «мразом заморежены, иные же и инако казнены и заму чены» (дьякон Фёдор, Послание сыну Максиму).

«Царь жестосердый иных [монахов] за рёбра вешал, а иных пережёг и пере вешал» (Аввакум, «Совет отцам преподобным»).

Царь правит не «миром христовым», а «мечём, узами, темницами, гладом, жаждею, изгнанием, разлучением друг от друга жён от мужей, мужей от жён своих» (инок Авраамий).

«А ныне, государь, всяких чинов люди, от больших и до малых... на тебя, государь, вину возлагают» (архимандрит Антоний).

По указу Алексея Михайловича предписано было в Пскове закупать хлеб для Швеции на условиях, невыгодных для местных жителей. Псковичи «госу дареву указу и повелению учинились противны, и преступая его крестное госу дарево целование, про него великого государя износили непристойные речи, чего и помышлять страшно, и его государев указ ни в чём не слушали» (Ща пов А.П. Сочинения. – Т. I. – СПб., 1906. – С. 412).

Не называя имени русского венценосца, Аввакум уподобляет Алексея Ми хайловича наиболее жестоким библейским царям.

Палачами, жестокими тюремщиками изображены и приспешники царя.

Никон, «церковных чад бия и муча, и в дальния страны заточая, и в темни цах уморяя» (дьякон Фёдор, «Книга — ответ православных»). Своих против ников он «ломает дубиною, а иным кнутом кожю одирает» (Челобитная царю Алексею Михайловичу).

«Чужая земля» — страна богачей, исполненная греха и соблазна. Порочные проходимцы готовы за сладкий кусок перегрызть горло друг другу.

К современным порядкам Аввакум применяет слова из книги пророчеств Исайи. «Наполнися страна их [библейских богачей] сребра и злата, и не бяше числа сокровищ их, и наполнися земля их коней, и не бяше числа колесниц их».

Так и здесь, на земле. «Украшают плоть». Воздвигают «домы красные и различныя жилища». Надевают на себя «многоценные ризы». А на псов «оже релки шелковые и кольца сребряные». Имея «тысящи сребра и злата», бедняку не дают и корки.

«Палаты и теремы [Алексея Михайловича] златоверхими украшены, пре грады и стены златом устроены, и пути каменьми драгими намощены...».

Настойчиво упоминая золото, Аввакум подчёркивает — эта красота мни мая, ложная. Золотые предметы у него часто символизируют еретичество.

Например, полная «мерзостей» «золотая чаша» «жены-любодийцы», то есть католической церкви. «Золотое блюдо», на котором еретики подают в алтаре после причастия «кур рафленых». «Золотые боги» — предмет поклонения древних язычников.

Обжорство, пьянство, распутство — следствие «роскошного жития».

Со свойственной ему экспрессией Аввакум клеймит распутство никониан.

«Бабоблуды, блядины дети!.. на нас-де положено, мы-де знаем! На то де Бог вещь сделал, несть греха. Какову-де бабу захотел, такову-де и вали под себя».

(«Послание всем ищущим живота вечного»).

Для Аввакума внешность человека является как бы символическим «зна ком» его духовной сущности.

Карикатурны портреты «толстых [тучных] никониан». «Толстое брюхо» — главный признак, которым наделён богатый. Объёмность «брюха» подчёркнута сравнением монаха-обжоры с «чреватой [беременной] жёнкой». Невозможно найти «ремень долог», чтобы это брюхо опоясать (Беседа «Об иноческом чине»).

«Толстое брюхо» мешает протиснуться в «дверь небесную» (Беседа «О внешней мудрости»).

«Толстыми брюхами» наделены иудейские старейшины. Им уподобляет Аввакум никониан в «Беседе о кресте к неподобным».

Эта же деталь подчёркнута в облике Христа на иконах «новомодного пись ма». Он «брюхат и толст учинён». У него «лицо одутловато, руки и мышцы толстые, персты надутые, такоже и у ног бёдры толстые». «Толстехунек ми ленкой стоит, и ноги те у него что стульчики».

Образ толстого, «вечно пианого» никонианина предельно снижен. «... в твоём брюхе том не меньше робёнка бабья накладено беды тоя, — ягод мин дальных, и ренсково, и романей, и водок различных с вином процеженным».

Лакомства образуют символ паразитической жизни господ.

Сатирические зарисовки Аввакума идейно и стилистически близки демо кратической сатире XVII века. На том, что пьянство несёт разорение, фикси рует внимание и Аввакум. К тому же, «пианство» ведёт к гибели души(!).

«Пьяный валяется на улице, ограблен». Он «весь до нага пропился и есть нече го» («Снискание и собрание о божестве и о твари»).

Аввакум стоит у истоков сатирического направления русской литературы XVIII века. Сравним описание епископского выезда у Аввакума и у Антиоха Кантемира. У Аввакума епископ Яковлевич-попёнок «тешится», ездя на воро ных и в каретах. Он сидит на подушке. «Растопырившись, что пузырь на воде».

«Расчесав волосы, что девка», выставил «рожу наружу». «Чтобы черницы девки, ворухи, любили».

Та же ситуация, при сходстве некоторых деталей и общности настроения, и у Антиоха Кантемира (Сатира I. На хулящих учения. К уму своему. – 1729).

Епископом хочешь быть — уберися в рясу, Сверх той тело с гордостью риза полосата Пусть прикроет;

повесь цепь на шею от злата, Клобуком покрой главу, брюхо — бородою, Клюку пышно повели везти пред тобою;

В карете раздувшися, когда сердце с гневу Трещит, всех благословлять нудь праву и леву.

Всех благословлять принуждал себя направо и налево.

(Ряса — верхняя длинная одежда в талию с широкими рукавами у православного духовенства.

Риза полосата. Епанча из шёлковой парчи безрукавна, сшита на подоле и разных цветов полосами поперёк расшита, которую сверх всего платья архиереи надевают.

Обыкновенно мантиею называют.

Цепь от злата. Архиереи повседневно сверх рясы, а в священнослужении сверх саккоса (одежды) повешену имеют на шее цепочку золотую или серебряную, к ко торой привешен образ, на финифти написанный, Спасителя, Богоматери или какого святого. Обыкновенно цепочку тую с образом панагиею зовут. То есть пресвятая, прилагательное, которым обыкновенно Богородица означается.

Брюхо — бородою. Широкую бороду и по брюху распущенну невежды священни ческому чину за особливую украсу приписуют. Раскольщики бороду брить в грех ставят.

Клюку пред тобою. То есть патерицу. Когда архиерей выезжает с двора, один из его певцов верхом везёт патерицу, посох епископскую в знак его церковной власти. — Примечания Г.П. Макогоненко. Русская литература XVIII века. – Л.: Просвещение, 1970. – С. 64.) Разновидностью устной народной публицистики являлись компрометиру ющие политические слухи и толки. Они часто давали жизнь рукописным про изведениям.

Примером обличительного биографического рассказа может служить исто рия жизни патриарха Иоакима, рассказанная дьяконом Фёдором.

На вопрос самодержца, какой он придерживается веры, хитрец отвечает:

«Аз-де, государь, не знаю ни старыя веры, ни новыя, но что велят начальницы, то и готов творити и слушати их во всем».

Так, по Фёдору Иванову, высшим архипастырем становится проходимец и невежда.

Компрометирующие слухи лежат в основе рассказов о Никоне. О его «вол ховании». О безнравственных отношениях с прихожанками, которые «тешат его великого государя пресквернейшего». О его чародействе и чернокнижии.

Окончательно «чужой землёй» делает никоновскую Русь, по мнению учите лей раскола, её сближение с другими странами. Обучение греческим буквам представляется отвержением «отечественного предания», «пелен родительских».

Обитатели никонианского мира чужды для «верных» по языку. «Так ел леня [греки] говорят. Плюнь на них», — укоряет Аввакум царя Алексея Ми хайловича.

Как нерусский воспринимался внешний облик никониан. Никита Пустосвят называл патриарха «странным иноземцем» за то, что тот «под мантией носит, видением аки шпынски [видом как испанский], разнополный кафтан».

Убедить читателей в пагубности иноземных влияний было нетрудно. На протяжении столетий воспитывалась ненависть к католичеству как символу всего чужеземного. Свежи были воспоминания о бедствиях польской ин тервенции.

Взывая к религиозно-патриотическим чувствам «верных», дьякон Фёдор критикует новоисправленные книги. Они «растленны суть и римских ересей исполнены». Это «книги прокажённые», «развратные». Из-за них Русь «к большему ещё злу и горю грядет».

Они только «словут греческими». А печатают их под властью «богоотступ ного» папы римского в Риме, Париже и Венеции. Хотя и греческим языком, но не по древнему благочестию. И те книги у них покупают греки. По нужде, так как в своей земле у них печати нет.

Обращение к этим книгам (изданиям) противно воле истинных пастырей.

Никон же, «вскочив на патриаршество», «те отверженные книги вынял и в церковь внесе».

С XIV века в культурный оборот русского общества вошли сочинения Псевдо-Дионисия Ареопагита. В его книге «О божественных именах» изложе но антично-пантеистическое мировоззрение. Бог всюду — и в небесах, и на земле, и во всех живущих.

Из этого источника Аввакум усвоил философские понятия античности. Рас сказ о слиянии с природой, как бы растворении в ней, обнаруживает черты пантеизма.

«Распространился язык мой и бысть велик зело, потом и зубы быша велики, а се и руки быша велики, потом и весь широк и пространен, под небесем по всей земле распространился, а потом Бог вместил в меня небо, и землю, и всю тварь». «Небо мое, земля моя, свет мой и вся тварь — Бог мне дал».

(Пантеизм. В основе мира лежит не материя в движении, а некое божественное ду ховное начало, существующее в единстве с природой. Обожествление природы.) Античную мысль из сочинений «святых отцов» расколоучители принимали.

Но в прямом виде её категорически отвергали. В еллинских (греческих) фило софах видели язычников.

«Ритор и философ не может быть христианин». Он на праг (порог) цер ковный не достоин войти (Аввакум, поучение «Как нужно жить в вере»).

«Внешние науки-хитрости» принадлежат господам. Античные боги — те же «толстые и пианые» господа. Их место — в аду.

Научное знание не совместимо с «чистой верой». Отцы и матери, приобщая детей к философии, диалектике и риторике, обрекают их на «вечную по гибель».

Аввакум разделяет старинные нравоучения: «Не тот есть мудр и хитр, кто грамоте умеет и языком речевит: ещё и всю землю обладает, а душу свою по губит, ничтоже есть: тот и хитр, мудр, кто душу свою спасает и жив будет вовеки».

Для изображения никонианского, враждебного «верным» мира привлечён миф об антихристе. На Руси его популяризовала книга «Казанья святого Ки рилла» украинского писателя конца XVI века Стефана Зизания.

Её суть — на земле наступило царство антихриста. Все признаки его имеет римский папа.

Некоторые старообрядцы считали антихристом патриарха Никона. Другие называли антихристом царя. Большинство считало, что царство антихриста ещё не наступило. А царь Алексей Михайлович и патриарх Никон — его пред течи, пособники, «войско антихристово», «слуги антихристовы», «рога анти христовы».

Исчезает на земле «христовая вера». Она «в малых токмо останется, крыющихся в пустынях и горах» (дьякон Фёдор, послание в Москву из Пусто зерска, 1668–1669).

Вот видение, ниспосланное свыше Фёдору Иванову.

На пустом месте стоит погреб. Очень велик, 15-ти сажен, и глубок, и подо бен аду. И полон погреб адский мёду-сырцу. И роздан уже весь в мир тот лест ный мёд. Остался только один угол уже. И на нём стоит, как на глине, сам Никон во единой свитке балахонной. И на голове его колпачёнко худой, как на кабацком ярыжке, пьянице. И своими руками раздаёт мёд тот. Не в сосудах стоит тут, но так лежит, как глина. И поэтому с небес от Бога гнев послан велик на всех людей тех, которые принимали мёд от Никона. Начали падать свыше на них будто скалы чёрные с огнём. И все люди возмутились от этого очень.

Цель этой прозрачной аллегории — внушить отвращение к никонианской реформе, к «лестному мёду».

Предельно снижен образ Никона, облачённого в шутовскую одежду. Впечат ляет пейзаж. Рушатся «чёрные скалы с огнём» — свидетельство Божия гнева.

Стремясь быть понятым, Аввакум апокалипсические образы соединяет с фольклорными мотивами. Антихрист является ему во сне в виде «нагого чело века». «Огнём дышит, изо рта, из ноздрей, из ушей пламя смрадное исходит».

Зловещий облик «чужой земли» предельно очерчен введением темы чудес ных наказаний. Ничто не может быть прощено и забыто. Божьей карой изоб ражена злая смерть.

Реальные факты обрастают обильным фантастическим элементом.

Умершего Павла, митрополита Крутицкого, бесы приносят в Пустозерск, пред лицо дьякона Фёдора. «И паде предо мною на землю, вопияше глаголя:

Фёдор Иванович! Прости мя Господи ради». Автор обличает его как пособника антихриста.

«Чужая земля» никонианская предстаёт во всей своей конкретности.

А вот образ «отечества» иллюзорен и расплывчат. То он возникает как мечта о справедливом государстве. То сводится к замкнутому братству «верных». То ассоциируется с райским блаженством.

Взоры публицистов обращены в прошлое. Черты прошлого они мечтают перенести в будущее.

«... в российском государстве-царстве исстари самая истинная православ ная вера» (Никита Пустосвят). Благодаря этому Русь заняла выдающееся место в мире. «Благодати Божия сподоблена бысть».

Эта Русь должна сохраниться неизменной, застывшей в своих формах. Идёт ли речь о внешнем облике её жителей, о духовной ли культуре.

Для Фёдора Иванова славное прошлое олицетворяют старинные книги.

«Церковное богатство». «Сосцы матери нашей». Они «право исправлены и ис правления не требуют». «Ничто в них ни стропотно, ни развращенно».

Старинные книги как бы персонифицируются, оживают. Каждая из них бесконечно дорога дьякону Фёдору. О встрече с книгой он рассказывает как о свидании с близким человеком(!).

Ему известны обстоятельства выхода из печати отдельных сочинений.

Осмысляет он и самую историю книжного дела.

Старинные книги «не с мордовских, не с черемиских и не с латынских пе реложены, и печатаны древле с греческих древних письменных, переведены в добрые времена, до взятия Царя-града и истребления греческих книг от римлян за много лет».

Оценка Максима Грека: расколоучитель дьяк Фёдор — «свидетель вер ный», «муж премудрый», «второй Златоуст».

(Златоуст — красноречивый оратор, проповедник. По прозванию константино польского архиепископа Иоанна Златоуста, IV век Хр. э.) Для Аввакума «непорочные» книги, напечатанные «словенским» языком, символизировали истинную Русь (Послание боярину Андрею Плещееву).

«Своё отечество» мыслилось основанным на принципе равенства.

«Перед спасителем Богом... все равны». «Никто не оправдится» (Иван Неронов).

«Царь благий не должен пренебрегать беседой и нищего». Сняв свою баг ряницу и венец злат, облекшись в нищие ризы, «не на колеснице, но пеш», он приходит к бедняку. И советуется с ним «о полезном» (Фёдор Иванов).

Равенство, по Аввакуму, определено уже самим устройством вселенной.

В общей земле всем одинаково светит солнце. «Если богатому кланяешься в пояс, то нищему поклонись в землю»(!).

У архиерея и рядного — равная ответственность.

Если хочешь помилован быть — сам также милуй. Хочешь взять — иному давай. Это есть равенство. «А по превосходному уму — себе желай худшее, а искреннему лучшее. Себе желай меньшее, а искреннему большее» (Аввакум).

Подобное государство существовало только в воображении. А в условиях раскола «отечеством» становилась старообрядческая община.

«Верные» должны осознать себя монолитным союзом.

Брату пошедшему отвори келью и затвори за ним сенцы. С пути придёт — встретя, поклонись на коленях, целовавше. Сняв с него бремя и положа на мес то, совлеки с него и котыгу (котомку, одежду), развесь мокрую на грядку. Воз ложи на брата сухую.

Так же на столец возложи хлеб и зелияницу (салатницу). Если случится, и с маслецем разрешите на радостях: два отца — два братца... От трапезы вос ставше и достойное благодарение Богу воздавше, сытым брюхом седше, друг друга о вестях вопрошайте (Аввакум, «Совет отцам преподобным»).

Общие христианские идеи конкретизировались применительно к условиям раскольнического быта. Например, бракоборные настроения «верных» приво дили к отрицанию семьи, к разврату. Аввакум напоминает: будьте «довольны ми своими супружницами». Касается самого сокровенного. «Честен брак — и ложе не скверно».

Чтобы «отженить [отогнать]» никонианского попа, Аввакум советует: «Да он сидя исповедывает, а ты ляг перед ним, да и ноги вверх подыми, да слюны попусти, так он и сам от тебя побежит: чёрная-де немочь ударила».

Гротескным характеристикам никониан противостоят панегирические изображения «верных». Движение раскола нуждалось в своих «святых».

Учителей раскола отличали мысли об избранничестве, об особом пути — пути страдания и мученичества, о собственной «святости».

В «Сказании о Аввакуме, Лазаре и Епифании» дьякон Фёдор слагает хвалу «новым христовым исповедникам», «трём новым страстотерпцам». На соборе страдальцы «единым» гласом отвечают, что готовы «умрети» за старые догма ты и книги.

Им покровительствуют небесные силы. Когда Лазарю режут язык, со сло вами ободрения является Илья-пророк. И Лазарь начинает говорить. Епифанию даёт язык сама Богородица.

Образы страстотерпцев предельно обобщены. Но когда автор не связан агитационными задачами, он рисует черты живых людей.

Аввакум нетерпим, упрям, наивен в своих религиозных представлениях.

Лазарь — брюзга.

В образе житийной героини предстаёт в сочинениях Аввакума Федосья Морозова. Власяницу «под одеянием ношаше».

(Власяница — аскетическая грубая одежда из волос животного.) Она покровительствовала нищим и юродивым. «Им своими руками слу жаше, язвы гнойныя измываше... с ними ядяше из единаго сосуда».

Смерть её сына, Ивана Глебовича, изображена как добровольная жертва Морозовой. «Напоследок же сына своего Ивана в жертву принесе Богу, право славия ради».

В стиле мученического жития описаны пытки, которым подвергают бо ярыню. «Они же, яко зверие дивии [дикие], терзаху на пытке руце твои и плоть рваху».

Озлобление «новолюбцев-никониан» вызвано не только религиозным упорством боярыни. Но и завистью к её огромному состоянию.

В произведениях публицистов-старообрядцев создан обобщённый образ пророка-бойца. Это обычно сам автор. В роли вдохновенного апостола, обра щающегося с пламенной речью к толпе, изображает себя дьякон Фёдор.

Любимая ситуация Аввакума — нечестивый царь и пророк (или святой), не боящийся противоречить своему повелителю. Как Илья-пророк, готов он «пе ререзать студных [бесстыдных] и мерзких жрецов всех, что собак».

Жизненные испытания автора позволяли ему поставить себя в один ряд с выдающимися героями христианского Олимпа. Когда речь заходила о приме рах из собственной жизни, появлялась ссылка на апостолов. Для читателей это был знак избранничества пишущего.

С агитационной целью использовался приём чудесных видений.

Дьякон Фёдор вспоминает, как отверзался покров темницы и к нему приходил ангел-хранитель. Он припадал к страдальцу и «умильно» плакал о его судьбе.

Ангелы запросто беседовали с пустозерским узником. В одно из посещений они «начаша согласно вси глаголати во едино слово, яко мнози [многие] уче ницы у мастера».

Являлся к нему «нерукотворным образом» и сам Христос. Христос утешил печального, одинокого страдальца. И тот «возрадовахся». Вмешательством в судьбу автора самого Христа объясняется и чудо исцеления.

Святые и подвижники оказывались рядом с читателями. Не герои древних житий, а живые современники. Мучающиеся в земляных тюрьмах. Сгорающие на кострах. Но ни в чём не отступающие от своих убеждений.

Действенная пропаганда поднимала дух в колеблющихся и слабых. Делала ещё сильнее стойких и мужественных.

В сочинениях Аввакума «своё отечество» — некая прекрасная страна, полная света и благоухания. Это, прежде всего, мать-пустыня. Здесь древние праведники терпели «жестокое житие Христа ради». Сюда, «утекая от соблаз нов», бегут современники. Древние «со зверми витали [обитали]». А тепереш ние умирают там голодной смертью.

Но в «Книге толкований и нравоучений» пустыня рисуется в радостных, светлых тонах. Здесь царит «веселие душевное».

Монастыри, «яко крины [лилии] процветоша». Праведники «упованием бу дущих благ веселятся».

«Святые отцы... со умилением и со слезами песнь богу поют». Они подобны сирину, «птице краснопеснивой». Она «в райских селениях живёт и, егда изле тает из рая, поёт песни красныя и зело неизреченны».

Пустыня — не рай, но райские песни звучат и в пустыне.

Пустыня — «своё отечество». С этим образом связан мотив «бегства» из «чужой земли».

Земной рай-пустыня всё больше получает очертания рая небесного. Только здесь «верный» может обрести покой.

Реальное «бегство» становится синонимом «огненной смерти».

Автобиографизм — отличительная черта русской литературы XVII века вообще. В старообрядческих посланиях благодаря этой особенности пророк писатель и слы[у]шатель-читатель становятся единомышленниками, людьми, лично близкими.

Это помогает им глубоко осознать свою принадлежность к одному «оте честву».

Автобиографизм, представленный у Аввакума, — самовыражение глубоко чувствующей и мыслящей личности.

В старообрядческих сочинениях автобиографическая тема получает обще ственную значимость.

Сочинения старообрядцев пользовались большим спросом. Этому способст вовало обращение к образам апокрифов и народного творчества.

Апокрифические сказания представляли народную версию христианства, сохраняли черты язычества. Подобное миросозерцание было характерно для «простой чади» и в XVII веке.

Из отреченной литературы (из апокрифов) Аввакум извлекает множество ярких, неизвестных каноническим книгам подробностей о сотворении земли, о жизни первых людей. «Аще сие правда или ни — Бог весть». У Аввакума, как и в апокрифе, змея — «хороший зверь, красной».

В густо населённом мире, который создаёт Аввакум, бок о бок с людьми ре ально существуют Бог, святые, ангелы, библейские пророки, сатана, бесы.

Бог-отец запросто обедает у Авраама. Сарра печёт пироги для ангелов.

Включение апокрифа делает догматический материал максимально до ступным неискушённому читателю.

На апокрифическом материале решается вопрос об «образе креста Христо ва». Аввакум буквально пересказывает апокриф о «Петровом» (четырёхконеч ном) кресте, который «раб есть» кресту Христову.

Апокриф помогает Аввакуму выразить свой идеал «пастыря доброго».

«Надежа-Христос» Аввакума — верный спутник бедняка-«слышателя», кото рый «мается шесть дней на трудах».

Слитность богочеловека с «простецами» подчёркнута в пересказе еван гельского эпизода об учительстве Христа в пустыне. За ним, рассказывает Ав вакум, «волочатся... народа пять тысящ с бабами и с робяты». Слушают его «сладкие», как у сирина, песни.

(Сирин. В древнерусской письменности и устных сказаниях — мифическая птица с женским лицом и грудью.) В старообрядческих сочинениях совмещены начала книжно-традиционные и народно-разговорные.

Мастерски использует дьякон Фёдор Иванов традиционное сравнение ереси с блудницей. Она «растленна от многих блудников». «В тайне родит и убивает плод свой». Но внешне является, «яко чиста дева». И «перевязку и венец носит, и косник с кистию» — атрибуты русской девушки-невесты.

Постоянны сравнения противника с псом, лисом, волком, свиньёй или прос то диким зверем. «Павел митрополит... яко зверь распыхался» (Авраамий).

Пашков «рыкнул... яко зверь». Никониане, «яко пси, лают на непорочную цер ковь Христову» (дьякон Фёдор). Они «злохуливши... яко же пёс бешеный»

(поп Лазарь). «Еретик без милости есть, яко лис и яко псец [пёс]» (Аввакум).

Греки в турецком государстве «так стеснены, яко овцы посреде волков» (дья кон Фёдор).

Традиционные «звериные» образы находим в сравнениях, включённых в характеристики подвижников раскола.

«Яко лев рыкая», обличает еретиков, по словам дьякона Фёдора, Спиридон Потёмкин.

«Яко льва оковану» бросают в тюрьму боярыню Морозову (Аввакум).

«Яко лев рычи, живучи», — наставляет протопоп Аввакум своего сына.

Традиционные анималистические сравнения обновляются на основе конк ретно-жизненных ситуаций.

Например, Аввакум вдохнул новую жизнь в евангельский образ волков и овец. Вот как вселенский собор судит вождей раскола: «Наши, что волчонки, вскоча завыли и блевать стали на отцев своих».

Бессильные в своей злобе никониане и бросающиеся на добычу волки.

Между этими образами устанавливаются ассоциативные связи.

Это же возвращение изначального значения лежит в основе развёрнутого сравнения. Его цель — доказать недопустимость общения «верных» с «невер ными».

«С волками кто видел? — агнцы коли водворяются во един овчарник? И на поле от волка бегают овцы, а в одном хлеве и один волчище сотню ягнят пере давит. А ты только сам забредёшь в их пещеру... сиречь [то есть] никонианс кую церковь, как не пропал? И играючи волчата задавят».

«Овчарник», «хлев», «волки», давящий ягнят «волчище», играющие «вол чата». Эти детали конкретизируют уподобление никонианской церкви волчьей пещере.

В челобитной инока Авраамия благословляющие руки патриарха сравни ваются с лапами пса. Никон предстаёт в образе беснующейся собаки, при прыжке взбрасывающей вверх лапы.

ТЕМА «ОГНЕННОЙ СМЕРТИ». Светское миросозерцание ярко проявилось в решении вопроса «Допустима ли добровольная мученическая смерть и право мерно ли обречение человека на физические страдания?».

В 1685 году принят указ, запрещающий существование раскола. Упорных противников официальной церкви повелевали в одних случаях жечь в срубе, в других — бить кнутом.

Раскаявшихся отправляли до конца дней под строгий начал в монастырь.

Укрывателей наказывали батогами, кнутом и даже ссылали. Имущество ви новных сдавали в казну.

В среде старообрядцев оживает учение об антихристе. Популярна доктри на о духовном, мысленном антихристе.

Аввакум утверждал: пришло время последнего отступления, а сам анти христ воцарится позже, обнаружит себя в определённой личности.

Теперь антихрист уже пришёл в мир. Под антихристом понимается не ка кое-то конкретное лицо, а никонианская церковь в целом.

В 1694 году новгородский старообрядческий собор учение о приходе мыс ленного антихриста провозгласил в качестве догмата.

«... антихрист царствует в мире ныне, но царствует духовно в видимой церкви, седе на престоле Бога живаго, под именем инаго Исуса показуя себе яко Бога, и тем чрез воинство антихристово, разоряющее церкви Божия, вся таинства ее истребил, и всякую святыню омрачил и свое новодейство восста новил» (из первой статьи определений собора).

Убеждение в воцарении антихриста привело к ожиданию скорого конца света. Некоторые раскольники высчитывали не только год, но и день всеоб щего конца.

Не было согласия и в самом старообрядческом мире. «Верные» жили в об становке всеобщей подозрительности и ненависти. Характерно постановление, принятое одним из течений раскола о своих противниках: «С таковыми, отпадшими, нам ни пити, ни ясти, ни на молитве стояти, и ни в чем сообщения не имети»(!).

Преследования вызывали страх. Спасения искали в добровольном мучениче стве. С середины 1670-х по 1691 год самосожжения унесли более 20 тысяч человеческих жизней.

Благодатной почвой для массовых самоистреблений явилось учение Капито на и Василия Волосатого о греховности всего сущего, о необходимости аскетиз ма. С 30-х годов XVII века «капитоновщина» особенно популярна в Поволжье.

Самоистребления в любой форме раскольники считали ответом насильни кам, вызовом антихристу.

Тема «огненного крещения» привлекала многих писателей XVII–XVIII вв.

Первым одобрил гари протопоп Аввакум. «Вечная им память», — пишет он о самосожженцах, погибших в 1672 году под Нижним Новгородом. «Рассуж дали мы между собою и блажим [одобряем] кончину их» («Книга всем нашим горемыкам миленьким»).

«А в Нижнем преславно бысть... Разумно они сделали, тепло себе обре ли», — уверял он сибирскую братию.

По Аввакуму, самосожжения — не самоубийства, проклинаемые церко вью, но акт мученичества. Современных ему самосожженцев он уподобил древним мученикам. «Сожегши телеса своя, души же в руце Божии предавше, ликовствуют [ликуют] со Христом во веки веком самовольныя мученики, Христовы рабы».

Большинство верующих привержено старому благочестию. «Тысящи с две забежали [как легко и просто!] в огонь с жёнами и детками».

«Огненная смерть» — блаженная смерть праведников, без боли и страха.

Душа-птичка безболезненно вылетает из «темницы» (тела). И поднимается «со ангелы выспрь». «Огненная смерть» угодна Богу. [Подлинное юродство.] Взгляд о спасительности самосожжений подкреплён и народными пред ставлениями об очищающей силе огня. В Смутное время русские люди в Москве и Смоленске находили в огне гибель и спасение.

Народ издавна верил в спасительную силу огня. В духовных стихах «ог ненная река» помогает праведникам переправиться в рай. Для грешников, напротив, «огненная река» становится злой преградой, несущей боль и стра дания.

Торжеством Веры считал самосожжения старообрядческий писатель XVIII века Иван Филиппов («История Выговской старообрядческой пус тыни»).

Идеологи официальной церкви резко осудили самосожжения. «Огненную смерть» они отвергли как «бесовское дело», обрекающее душу на вечную ги бель. «Самовольныя убийцы» лишаются царства небесного. Такая смерть — «душепагубное и бесоугодное развращение» («Книга глаголемая Брозда духовная»).

Обличителем самосожжений явился инок Евфросин — ближайший ученик известного расколоучителя Досифея. К нему с особым уважением относился и протопоп Аввакум.

В 80-е годы старец Евфросин боролся против массовых гарей под Калугой и Белёвым. В 1691 году он созвал старообрядческий собор. Собор осудил уче ние самосожженцев и предал их проклятию.

Вслед за этим Евфросин составил свой трактат — «советом и изволением всего о Христе братства, русского християнства».

Евфросин — убеждённый противник самосожжений. С большинством сво их единоверцев он разошёлся в оценке «огненной смерти». Приравнял её к са моубийству, влекущему церковное проклятие.

Его «Отразительное писание» протестовало против бессмысленной и жес токой смерти, утверждало ценность жизни.

Книгу переписывали и читали. Организаторы самосожжений уничтожали её. Текст дошёл в единственном списке конца XVII века. В нём есть указание, что были и другие списки.

Самосожжения греховны. Но главное в том, что они направлены против са мого человека и его посюстороннего существования. Бедняков влечёт в огонь не столько боязнь греха, сколько надежда обрести на том свете блага, кото рых они лишены здесь.

Инок Евфросин защищает человеческое тело, пренебрегать которым учила христианская церковь. Он не принимает смерть-самосожжение. Так как она уничтожает, чудовищно деформирует плоть.

Последствия «огненной смерти» описаны подчёркнуто натуралистически.

«Изба пламенем, яко водою налияна и разливахуся волны по стропу и стенам играюще». В пламени, как куски мяса, кипят тела насмертников. Один «яко есть кровь красен». Иной же жёлт и бел другой. Всех ужаснее — чёрный.

Сварившаяся кровь «взбивается» вверх пеной. «Яко же в горшке по обычаю кипит».

Раздувшиеся и упёкшиеся телеса жареным мясом пахнут. Псы, «рыла за черневшие», печёные те мяса едят, окаянные.

Человеческая плоть становится снедью. Не просто «снедью червей», как учит Писание. А жареной, печёной, тушёной человечиной, которую жадно по едают голодные деревенские собаки.

Изображая «самоубийственную смерть», писатель фиксирует внимание на ощущениях страдающего тела.

Описания физических мучений часто встречаются в древнерусских па мятниках. Они экспрессивны, подробны, но обычно преследуют нравоучи тельную цель.

Авторы восхищаются подвигами святых, истязающих свою плоть, претер певающих пытки.

Злорадствуют по поводу мучений грешника. Недоумевают, наблюдая бес причинные страдания.

Нет здесь лишь протеста против самих телесных мук.

Расколоучители призывали к смертельному посту — «да бежим в пустыню и аки воск гладом и жаждею истаем».

Инок Евфросин отвергает боль и страдания как явления, несовместимые с естеством человека. В конечном итоге — бессмысленные и с точки зрения религии.

Полно драматизма описание морильни. Здесь погибают насмертники, дав шие обет полного поста.

«Морильня» (слово само по себе выразительное) называется «адом», «мо гилой». Отверстие в потолке. Полати, чтобы «насмертников бедных более вместилося». Стражники с дреколием и дубиною. «Скважня [скважина, око шечко]», к которой «приницают» несчастные. «Потолок закрепит, чтоб кто не выдрался [не выбрался наружу]».

Драматизм нагнетается троекратным повторением предсмертных криков.

Через день-два «осужденницы», приникнув к скважине, понуждаемые го лодом, говорят: «Отче, Господа ради, изнемогаем от алчбы [голода], утеши естество...».

Ещё два дня прождав, сильнее кричат: «Отче драгий, отче милостивый, из гораем от жажды, угаси наш огнь...».

Ещё же прибавляют: «Старче злый, калугере [монах] проклятый, видимый бесе, плотный сатано, прельстивый нас враже, дай нам ясти!».

«Окаянные» учителя заживо похоронили людей. Их естество «нечело веческое».

С идеалами средневековья не совпадают и выводы Евфросина о значении «пищи телесной».

«Аскетизм и пост принадлежали к числу главных христианских добродете лей». Голод приобретал значение «регенеративного начала, возрождающего человека и убивающего зло» (Панченко А.М., Смирнов И.П., 1971). В «Старо обрядческом синодике» сочувственно упоминались «гладом скончавшиеся»

(Пыпин А.Н., 1883).

Евфросин не видит кощунства в поведении человека, которого муки голода заставляют забыть о Боге. Таков эпизод о самоуморении двух сестёр. Когда «изнемогши» они «ясть начаша просити», им принесли евангелие. «Вот-де пи ща духовная».

Проклиная стражу, они отвергли книгу. «Слушать бедные не могут, гладом и жаждею изнеистовившеся». Евфросин не осуждает их.

Протест против бессмысленных страданий сближает инока Евфросина с пи сателями петровского времени. Вот отрывок из письма Феофана Прокоповича Якову Маркевичу (Петербург, от 10 мая 1720). «Пишу я также небольшой трактат о мученичестве, обсуживая вопрос: позволительно ли произвольно ис кать мученичества? И делает ли мучеником одна казнь независимо от правоты дела? Поручил мне писать об этом император, сожалея о слепоте окаяннейших фанатиков...».

Евфросин развенчивает и вдохновителей «огненного крещения». Боли «чу жого» тела безразличны мучителям. Автор называет имена главных организа торов гарей.

Целомудрие как непременная добродетель благочестивого христианина прославлялась в учительной литературе. Полное отрешение от земных радос тей выступало как некий эталон.

«Девство» — достойная черта «совершенного христианина» и в оценке инока Евфросина.

В ожидании скорого конца света, вопрос о браке приобрёл для старообряд цев особую остроту. Многие стали отрицать возможность семейной жизни. На старообрядческом новгородском соборе 1694 года заявлено: в тех, кто ведёт брачную жизнь, «живёт антихрист».

Однако отрицание брака привело к обратным последствиям. В скитах, осо бенно среди самосожженцев, царил грубый разврат. Иные жён и девиц «уве щавают», чтобы «исполнить... желание похотное тайно» («Книга глаголемая Брозда духовная»).

По церковному вероучению, и распутные «учители», и обольщённые деви цы одинаково нарушают заповедь целомудрия.

Для инока Евфросина грехом является не нарушение целомудрия, а насилие над личностью.

Фигуры апостолов гарей омерзительны.

Проповедник «жён бедных и дев в огонь многих свёл, а втайне, прежде зго рения, покаивал их, как знает». Истлитель «посередь леса... нудит дщерь духовную».

Несмотря на грехопадение, бедные «девы» непорочны и чисты. Женское «чрево» и зачатый ребёнок, «обидимый» ещё до появления на свет, погибают в огне.

Евфросин нетрадиционен. Он оплакивает красоту. А о красоте в древне русских сочинениях писать было не принято.

Героини повестей XV–XVII веков наделены умом, благочестием, смирени ем. И лишь изредка красотой. Только в произведениях XVIII века, начиная с повестей петровского времени, красота восхваляется.

В изображении погубленной смертью красоты у Евфросина нет мистиче ского страха.

«Огненное крещение» несёт экономическое разорение, оголяет землю. Об рываются родственные связи, распадаются семьи. «Великими кузовами» горят книги, эти «золотые крушецы [крупицы]» знания. «Пречистую икону в огнь попустили».

Евфросин обращается к «сел[ь]ским народам», «мужикам-простакам», к «препростим». «Бедные овечки» великодушны, незлобивы. Но и невежествен ны: «Что они знают? Только безответны: куды их послали, туды и пошли!».

Евфросин резко оценивает многочисленные «чудеса» зажигателей. В одних случаях это результат болезни. Был в жару («огневою боляше») поморец. Яко бы, увидел «в светлом месте и венцах» погибших самосожженцев. А уклонив шихся от гари — «на колесе вертячем».

Евфросин хочет освободить «простосердечных» от ига прежних автори тетов. Скептически относится и к протопопу Аввакуму.

Аввакум называл себя то «пророком», то «апостолом». Евфросин обвиняет его в прямом самозванстве. В Библии только 70 пророков. А у Христа было лишь 12 апостолов.

Понятия «пророк», «апостол», «учитель» Евфросин всячески снижает и осмеивает. Например, рифмует глаголы «пророчить» и «морочить» (об манывать).

Развенчивая Аввакума как пророка, Евфросин использует приём ложного панегирика. В честь расколоучителя звучат хвалебные речи. Но произносит их не автор «Отразительного писания», то есть не Евфросин, а тот или иной отри цательный персонаж.

Например, с проповедью к «сельским людям» обращается кровожадный зажигатель Иван Григорьев: «О братие и сестры! Радейте и не ослабейте;

вели кий страдалец Аввакум благословляет и вечную вам память любезно воспева ет;

тецыте [теките], тецыте, да вси огнем згорите».

Аввакум учил свою паству: «Ныне нам от никониян огнь и дрова, земля и топор, и нож, и виселица;

тамо ангельския песни и славословие, хвала и ра дость, и честь, и вечное возрадование. Яра [Яростна] ныне зима, но тамо сла док рай. Болезненно терпение, но блаженно восприятие. Да не смущается сердце ваше и не устрашается».

Как бы от лица зажигателей Евфросин иронизирует: «Иных терпение, а наши венцы;

инех телеса страждуть, а нам похвала;

пусть оне згорят, а нам нет той нужды, мы ещё побудем на белом сем свете».

Этот ответ звучит полемически. Евфросин как бы подводит итог. «Не во едином отце Аввакуме закон претворен. Умре Аввакум, не унесе у нас Хрис та... Церковь бо Христова правима не мертвыми, но живыми».

Евфросин негодует на некие «тетрати» (тетради), «сопротивные Священно му Писанию». Они содержат «лешие законы», в которых проповедники ищут несуществующие «глубины». А потом «во всю вселенную шумят, во уши же их простым людям лепят».

Имея в виду сочинения Аввакума, Евфросин утверждает — нельзя «одними тетратками» «управити всю вселенную».

Инок Евфросин советует «покопать книжные жилы». Не прельщаясь «бе лостью власов» (то есть опытом старости), искать мудрости у «искусного му жа». Если и в делах «не обседелу» (неопытному), «но во учении и в правилах ведомцу и хитрецу».

Жизнь, утверждает инок Евфросин, — «великий дар Божий». Нельзя само вольно «убегать» от «долгих трудов и потов», её наполняющих.

Были времена, «тяжчайши нынешних». Однако «не давилися, не жглися».

«Зажигатели» — враги «светлой России», виновники её «опустения».


Освободимся от «страха и безнадёжия». (По А.С. Елеонской.) Резкая критика лжепророков, лжеапостолов, лжеучителей, в частности Ав вакума, позволяет предположить знакомство Евфросина со «Словом о лживых учителях» (1274–1312 гг.).

Это русская переработка сочинения псевдо-Златоуста «Слово о лжепроро ках и лжеучителях, и об еретиках, и о знамениях кончины века сего». В древ ней Руси известно в составе Златоструя.

«Слово» требует предоставить мирянам право изучать священные книги.

Критикует пороки духовенства, остатки языческих верований.

В рукописном сборнике малоенисейских староверов тема лжеучителей об ретает следующее звучание (приложение 4).

«ЖИТИЕ»

ПРОТОПОПА АВВАКУМА ПЕТРОВА Написано им между 1673–1676 годами в заключении, в пустозёрской земляной тюрьме.

Протопоп Аввакум (1620–1682 гг.) — вождь «раскола», идеолог-расколо учитель, ревнитель старых обрядов.

Говорил о приближении конца мира, о пришествии «антихриста». Утверж дал, что царь Алексей Михайлович и патриарх Никон — «два его рога». При звал единомышленников к самосожжению. Подобно первым христианам, стра дания свои переносил с беспримерной стойкостью.

Аввакум и Епифаний коротали время в заключении, рассказывая друг другу замечательные случаи из своей жизни.

«Житие» явилось как бы систематизированным сводом всех этих бесед, рассказов и поучений. Наверняка, оно пополнилось и рядом новых эпизодов, фактов и рассуждений.

Известны три основные редакции «Жития». Все три редакции представлены в многочисленных списках (в настоящее время зарегистрировано 44 списка).

Но только первая редакция сохранилась в автографе. Переписчики бережно относились к тексту подлинника.

«Центральное место Аввакум отводит описанию своей борьбы с реформами Никона, сибирской ссылке и продолжению борьбы после неё.

Периоды сравнительно спокойного течения жизни или сцены быта, лишён ные борьбы и поучительности, мало интересуют Аввакума. Он только упоми нает о таких периодах, но не развивает их» (Робинсон А.А.).

Повествование о своей многострадальной жизни протопоп Аввакум начал известной молитвой «Всесвятая Троице... возглаголю». «... управи ум мой и утверди сердце мое приготовитися на творение добрых дел...».

Цитаты из Священного Писания и святоотеческой литературы задали тон и энергию. Они-то и определили движение и развитие художественного повест вования «Жития».

Словами инока Епифания, сподвижника и духовного отца Аввакума, формулируется основная задача «Жития» — «да не забвению предано будет дело Божие». И излагается авторское «исповедание веры», полемическое кредо Аввакума.

Аввакум, ещё мальчик, плачет от страха, впервые увидев и осознав смерть живого существа. И это приводит его к идее Бога.

Аввакум, молодой священник, во время исповеди охвачен греховным по мыслом. Он скорбит о слабости своего духа. Рыдает «горце», молясь пред об разом. Решает отказаться от сана духовного отца.

«Егда еще был в попех, прииде ко мне исповедатися девица, многими грех ми обремененна, блудному делу и малакии [разврату] всякой повинна;

нача мне, плакавшеся, подробну возвещати во церкви, пред евангелием стоя. Аз же, треокаянный врач, сам разболелся, внутрь жгом огнем блудным, и горко мне бысть в той час: зажёг три свещи [свечи] и прилепил к налою, и возложил руку правую на пламя, и держал, дондеже во мне угасло злое разжение, и, отпустя девицу, сложа ризы, помоляся, пошёл в дом свой зело скорбен. Время же, яко полнощи, и пришед во свою избу, плакався пред образом Господним, яко и очи опухли, и моляся прилежно, да же отлучит мя Бог от детей духовных, понеже бремя тяжко, неудобь носимо;

падох на землю на лицы своем, рыдаше горце и забыхся, лёжа».

(Налой, аналой — высокий столик с покатым верхом. В церкви на него кладут ико ны или книги.) Грешную плоть умерщвляют герои Льва Толстого («Отец Сергий») и Н.С. Лескова («Гора» — Зенон Златокузнец).

Горестный плач Аввакума и раздумья над собственной судьбой завершают ся сценой видения.

Показался корабль на Волге дивной красоты. И на корабле том юноша в бе лом одеянии (ангел). Аввакум воскликнул: «Чей корабль?». Юноша отвечал:

«Твой корабль! Да плавай на нём с женою и детьми, коли докучаешь!». Взвол нованный Аввакум спрашивал себя, что означает это видение. Какой смысл в слове «плавание»?

Образ корабля стал в «Житии» художественным символом всей дальней шей беспокойной жизни Аввакума.

Корабль украшен пёстро. «Не златом украшен, но разными пестротами, — и красно, и бело, и сине, и чёрно, и пепелесо».

Такое видение корабля таит сокровенный смысл. Это то разнообразие жития, та «пестрота», которую Аввакум встретит в миру. Пестрота добра и зла, красо ты и грязи, высоких помыслов и слабостей плоти. Через них пройдёт Аввакум.

Важно, что корабль этот, в восприятии Аввакума, прекрасен. «Ум человечь не вмести красоты его и доброты». Это признание красоты корабля, иначе — жизни, уготованной Аввакуму, — проявление жизнелюбия, гуманистического сознания автора.

С этим признанием всепобеждающей красоты жизни связаны и другие проявления его чувств. Нежность по отношению к «курочке», кормившей его семью. Восхищение сибирской природой. Его горький смех во время траги ческих происшествий.

Аввакум родился в 1621 году в семье священника в селе Григорове (ныне се ло Больше-Мурашевского района Нижегородской губернии). Здесь же женился на дочери кузнеца Анастасии Марковне. 23 лет Аввакум стал священником.

Аллегорию пестроты жизни Аввакум раскрывает на конкретных фактах.

Описывает свои «беды адовы» от «начальников» и заступничество небесной силы. Между деяниями «начальников» и дьявола ставит знак равенства. «На чальник» в Лопатицах «воздвиг на мя бурю». «А дьявол и паки [опять] воздвиг на меня бурю».

«У вдовы началник отнял дочерь, и аз молих его, да же сиротину возвратит к матери, и он, презрев моление наше, и воздвиг на мя бурю, и у церкви, при шед сонмом [собранием], до смерти меня задавили. И аз лежа мертв полчаса и болши, и паки [опять] оживе Божиим мановением. И он, устрашася, отсту пился мне девицы.

Потом научил его дьявол: пришед во церковь, бил и волочил меня за ноги по земле в ризах, а я молитву говорю в то время.

... ин[ой] начальник... у руки отгрыз персты, яко пёс, зубами. И егда [когда] наполнилась гортань его крови, тогда руку мою испустил из зубов своих, и, покиня меня, пошёл в дом свой. Аз же, поблагодаря Бога[!], завертев руку пла том, пошёл к вечерне.

И егда шёл путём, наскочил на меня он же паки со двемя малыми пищальми [пушками] и, близ меня быв, запалил ис [из] пистоли, и Божиею волею на пол ке порох пыхнул, а пищаль не стрелила. Он же бросил ея на землю и из другия паки запалил так же, и та пищаль не стрелила. Аз же прилежно, идучи, молюсь Богу, единою рукою осенил ево и поклонился ему.

Он меня лает, а я ему рекл: «благодать во устнех [устах] твоих, Иван Ро дионович, да будет!». Посем двор у меня отнял, а меня выбил, всего ограбя, и на дорогу хлеба не дал».

Боярин Шереметев потребовал, чтобы протопоп благословил его сына «бритобратца» (с бритой бородой). Аввакум категорически отказался. Бритая борода была для него признаком нечестивца, усвоившего чуждые обычаи. Бо ярин сгоряча приказал бросить Аввакума в Волгу. Но потом, по-видимому, смягчился.

Мода брить бороду пришла на Русь с Запада в XVI веке. Тогдашние цер ковные деятели, особенно митрополит Даниил, в своих проповедях проклина ли это новшество по мотивам нравственного характера. Бритьё бороды тогда стояло в связи с довольно распространённым пороком мужеложства. Ревните ли старины говорили о «блудолюбном образе».

Решительный и бескомпромиссный смолоду, Аввакум не раз вызывал гнев прихожан. Бывал бит нещадно за непомерную требовательность в исполнении обрядов.

Служба в Юрьевце продолжалась недолго, «только осьм недель».

«Дьявол научил» мужиков, попов и баб. «Человек с тысящу» среди улицы били протопопа батожьём. И «замертва... бросили под избной угол». Спас вое вода с пушкарями. У двора Аввакума выставили охрану. Но люди опять при ступили к избе. «Наипаче [Особенно] же попы и бабы, которых унимал от блудни, вопят: «убить вора, блядина сына, да и тело собакам в ров кинем!».

Желание расправиться с ним как со строгим блюстителем нравов было вы звано и тем, что Аввакум, видимо, строго взыскивал налоги в патриаршую казну.

В 1652 году Аввакум в Москве. Он «книгочий», священник, ведающий вре менами всей Казанской церковью.

«В пост великой прислал память х[к] Казанъской к Неронову Иванну.

А мне отец духовной был;

я у нево всё и жил в церкве: егда куды отлучится, ино я ведаю церковь.... Любо мне, у Казанъские тое держалъся, чел [читал] народу книги. Много людей приходило».

Службе во дворце предпочитал чтение церковных книг народу. «А се и у меня радение худо было».

С ядовитой иронией и психологической проницательностью рисует Авва кум образ «борзого кобеля», «волка», «адова пса» — Никона. Честолюбивый митрополит ещё прокладывал себе дорогу к патриаршему престолу.

«С нами [членами кружка] яко лис: челом, да «здорово». Ведает, что быть ему в патриархах, и чтобы откуля и помешка какова не учинилась. Много о тех кознях говорить! Егда поставили патриархом, так друзей не стал и в крестовую [приёмную] пускать».

Реформы Никона вызвали волнение в кружке «ревнителей благочестия».

«Мы же задумалися, сошедшеся между собою;

видим, яко зима хощет быти;

сердце озябло, и ноги задрожали». Традиционный в средневековой литературе образ «зимы» — это символ ереси, безбожия.

Начало новой эпохи отмечено предсказанием. Удалившийся в Чудов монас тырь Неронов слышит «от образа глас»: «время приспе [подошло] страдания, подобает вам неослабно страдати».

Описание действий Никона воспринимается как закономерное продолже ние бесовских козней. Павла Коломенского «огнём жжёг». Даниила «муча много, сослал в Астрахань», где его «уморили». Ивана Неронова «сослал в дальние ссылки». Аввакума сослал дальше всех — в Сибирь.


Аввакум упрекал никониан в религиозной нетерпимости. «Мой Христос (в этом — осознание своего достоинства, величия своего Дела) не приказал нашим апостолам так учить, еже бы огнём, да кнутом, да виселицею в веру приводить».

«Надобе Евангелие помнить реченное: «любите враги ваша и благотворите»

(Ев. от Матфея, V, 44), и прочая. Я бы и Никона отступника простил, как бы он покаялся о блудни своей ко Христу».

Заключение в Андроньевом монастыре описано подробно. Возможно, по тому, что оно было первым заключением Аввакума. Это первое испытание личности героя «темничным сидением».

«Во тьме сидя, кланялся на чепи [на цепи], не знаю — на восток, не знаю — на запад».

С окружающим миром узник связан лишь осязанием и слухом. «Никто ко мне не приходил, токмо мыши, и тараканы, и сверчки кричат, и блох довольно».

Необычная обстановка и голод обостряют чувства героя.

Даже чудесное у Аввакума изображено как самое обыденное, ничуть не удивительное.

«И после вечерни ста[л] предо мною, не вем [не знаю] — ангел, не вем — человек».

«... взяв меня за плечо, с чепью к лавке привел и посадил и лошку в руки дал и хлеба немножко и штец [щей] похлебать, — зело прикусны, хороши!.. Да и не стало ево. Двери не отворялись, а ево не стало! Дивно только — человек;

а что ж ангел? ино нечему дивитца — везде ему не загорожено».

В Евангелии от Луки, когда Захария увидел ангела, то «смутился и страх напал на него» (1–12). И во всей житийной литературе ни один святой не изоб ражён так, чтобы явление высших сил не поражало и не изумляло его. Эта тра диция сохраняется и в позднейших, XVIII и XIX веков, жизнеописаниях «по движников благочестия».

(Достоевский последует за Аввакумом в этом пункте. Но опрокинет и его традицию.

Вторжение тёмных сил изобразит в обыденно-простецком, сниженном тоне.) Такова практическая помощь «небесных сил» в укреплении его тела и духа.

Та «чудесная», по мысли Аввакума, поддержка, на которую всегда может рас считывать «правоверный», попавший в руки «никониан».

Этот знак одобрения «свыше» придаёт Аввакуму новые силы. «Наутро», когда архимандрит и иноки «журят» Аввакума, что тот «патриарху не поко рился», он снова готов к борьбе. «А я от писания ево браню да лаю».

Снова использован эффект звукового контраста. Полная тишина тюремного заключения внезапно сменяется нестройным шумом бытия — слышны крики, брань, звон цепей. «У церкви за волосы дерут, и под бока толкают, и за чеп [цепь] торгают [дёргают], и в глаза плюют».

В «Житии» поражает не величие стойкости, не трагизм великомучениче ства, а обыденность того и другого.

Таковы нравственный облик и состояние духа человека, только что всту пившего на путь борьбы. Даже в одиночном заключении он «неодинок».

В 1653 году Аввакума с семьёй сослали в Сибирь, в Тобольск. Здесь он по лучил место.

В Тобольске «великия беды постигоша меня: в полтара годы пять слов го сударевых сказывали на меня, и един некто, архиепископля двора дьяк Иван Струна, тот и душёю моею потряс».

(«Слово и дело государево» — формула, сопровождавшая донос с обвинением в го сударственном преступлении. Отменена в 1762 году Екатериною II при вступлении её на престол.) Дьяк «про... Аввакумовы неистовы слова извещал» (Никольский Н.М.).

Кроме того, Струна «на того протопопа Аввакума извещал, что он, Авва кум, ходит с посохом, а посох-де с яблоки вызолочен, а на рогах оправлено се ребром...». То есть завёл посох не по сану.

Но Аввакум не только жертва. При случае он и сам деятель. Вот за эту ябеду и «постегал» Струну Аввакум. «И я, покиня вечерню, с Антоном поса дил ево среди церкви на полу и за церковный мятеж постегал ево ремнём наро чито-таки...».

Да ещё за то, что «церкви моея дьяка Антония мучить напрасно захотел».

«И вскочил в церковь, ухватил Антона на крылосе за бороду».

Политический доносчик в Московском государстве пользовался особым покровительством властей.

«Посем указ пришел: велено меня из Тобольска на Лену вести за сие, что браню-от писания и укоряю ересь Никонову».

«Таже сел опять на корабль свой, еже и показан ми [мне]».

В Енисейске Аввакума отдали в полк воеводы Афанасия Пашкова, который отправлялся в Даурию (Забайкалье). «А с Москвы от Никона приказано ему [Афанасию Пашкову] мучить меня».

Отряд Пашкова продвигался по неизведанным местам на «дощениках». На мелких местах перетаскивали тяжёлые лодки волоком. Зимовали на берегу.

Весной снова двигались в путь. Гнали по рекам лес для постройки изб и укреп лений.

«Стало нечева есть;

люди учали с голоду мереть и от работныя... бродни [работы и передвижения]. Река мелкая, плоты тяжелые, приставы немилости вые, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие — огонь да встряска, люди голодные: лишо [лишь] станут мучить — ано [а он] и умрет».

Голодные люди ели кору сосны, вербу. Отыскивать пищу не пускали. «И за то палкою по лбу: не ходи, мужик, умри на работе! Шестьсот человек было, всех так-то перестроил».

Воевода приказал отдать замуж двух старух. Аввакум воспротивился этому.

Воеводе кажется, что сопротивление Аввакума — причина всех бед его отряда.

«Он со шпагою стоит и дрожит;

начал мне говорить: «поп ли ты или роспоп [расстрига]?» и аз отвещал: «аз есмь Аввакум протопоп;

говори: что тебе дело до меня?». Он же рыкнул, яко дивий [дикий] зверь, и ударил меня по щоке, таже по другой и паки в голову, и сбил меня с ног и, чекан ухватя, лежачева по спине ударил трижды и, разболокши [раздевши], по той же спине семьдесят два удара кнутом. А я говорю: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помогай мне!». Да тож, да тож беспрестанно говорю. Так горько ему, что не говорю:

«пощади!». Ко всякому удару молитву говорил, да осреди побой вскричал я к нему: «полно бить тово!». Так он велел перестать. И я промолыл [промол вил]: «За что ты меня бьешь? ведаешь ли?». И он паки [ещё] велел бить по бокам, и отпустили».

(Чекан — ручное оружие, стержень с топориком и молоточком на конце.) Скованного бросают на дождь.

Несправедливость наказания, собственное бессилие и «божественное» не вмешательство вызвали богоборческий бунт Аввакума.

«... всю нощ [ночь] под капелию лежал. Как били, так не болно было с мо литвою тою, а лёжа на ум взбрело: «За что ты, Сыне Божий, попустил меня ему таково болно убить тому? Я веть [ведь] за вдовы твои стал! Кто даст су дию между мною и тобою?..».

Этот выразительно смелый вопрос осмелился задать человек, считающий себя ровней божьего Сына. Испытавший мирские страдания и духовные муки во имя христианства.

Здесь художник в Аввакуме оказался сильнее человека веры. Естественно возмущение пострадавшего, но не отмеченного Богом за своё страдание. Не вознаграждённого.

Когда персонажи начинают действовать до известной степени самосто ятельно, даже «неожиданно» для писателя — это один из настоящих призна ков реализма, художественной правды.

В отношении протопопа к Христу сказался и мятежный характер эпохи.

Однако христианское сознание Аввакума заставляет его смириться: «... на такое безумие пришел! [Укорил Христа.] Увы [Горе] мне!».

Выбрав путь библейского Иова, он пытается идти по нему до конца. Ищет источник силы в себе самом(!).

(«Чудесная» помощь Христа и Богородицы в тяготах бытия возможна. Но, в основ ном, следует рассчитывать на свои собственные силы. В быту: «На Бога надейся, но сам не плошай».) Пашков сажал Аввакума в башню в Братске. Принуждал тянуть лямку с ка заками. Работать в воде. «От водяной тяготы люди изгибали, у меня ноги и жи вот синь был».

Надменный боярин Пашков привык свысока относиться к попам вообще.

А тут перед ним был ещё поп-бунтовщик, «вор», как говорили в XVII веке. От сюда его злоба и мстительность.

Однако, узнав, что Аввакум вылечил его внука, Пашков, «поклоняся ни зенько мне, а сам говорит: «спаси Бог! отечески творишь — не помнишь наше ва зла». И после этого «пищи довольно прислал». Но доброты боярину хватило ненадолго: «Вскоре хотел меня пытать».

Разгневанный боярин хотел застрелить из пищали своего сына Еремея за то, что тот осмелился сделать отцу замечание: «Напрасно ты протопопа тово кну том тем избил;

пора покаятца, государь!».

Но Бог, по убеждению Аввакума, не допустил гибели доброго Еремея Паш кова. Когда трижды пищаль дала осечку, это понял и сам Пашков. «Сел на стул, шпагою подпёрся, задумався и плакать стал, а сам говорит: «согрешил, окаянной, пролил кровь неповинну, напрасно протопопа бил, за то меня нака зует Бог».

Отец считает себя вправе убить непочтительного сына. Сын же Еремей не гневается на отца. «Гораздо Еремей разумен и добр человек, уж у него и своя седа борода, а гораздо почитает отца и боится его».

«Да по писанию и надобе так: Бог любит тех детей, которые почитают от цов».

Сцены, полные экспрессивного, динамичного повествования, отражают бес покойство духа героя. «О, горе стало! Горы высокиа, дебри непроходимыа, утес каменной, яко стена стоит...». «Как дощеник-от в воду-ту не погряз со мною?».

Эти сцены сменяются описанием кротости героя, обретшего душевный покой.

«Сверху дождь и снег, а на мне на плеча накинуто кафтанишко просто;

льет вода по брюху и по спине, — нужно было гораздо... Грустко гораздо, да душе добро, не пеняю уж на Бога вдругорят [в другой раз]... Его же любит Бог, того наказует...».

Продолжением сцены бунта против Бога и глубокого раскаяния является описание заключения в Братском остроге.

«Посем привезли в Брацкой острог и в тюрьму кинули, соломки дали... Что собачка в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Мышей много было, я их скуфьёю [шапкою] бил, и батошка не дадут дурачки! Все на брюхе лежал: спи на гнила...».

Жизнь Аввакума «в студёной башне» Братского острога внешне походила на пребывание в Андрониевом монастыре. Но теперь Аввакум изображает своё благостное, умилённое мировосприятие, установившееся после душевного кризиса.

Положение «мученика» идеализируется. В описаниях ощущается сентимен тальность: «соломка», «дурачки», «что собачка».

Декларативно утверждается тезис «велено терпеть!». «Хотел на Пашкова кричать: «Прости!» — да сила Божия возбранила, — велено терпеть».

В рассказах о сибирской ссылке уменьшилась доля «чудесного». Помощь Аввакуму и его семье приходит и из земных источников — от боярыни Паш ковой, от «чёрненькой курочки», от «станицы» русских людей на Байкале.

Жена и сноха Пашкова тайком помогают Аввакуму. Иногда буквально спа сают его и семью от голодной смерти.

Теперь Аввакум акцентирует внимание на смирении своего автобиографи ческого героя.

«В большой Тунгуске реке, — пишет Аввакум, — в воду загрузило бурею дощеник мой совсем... А я, на небо глядя, кричю: «Господи, спаси! Господи, помози!». И Божиею волею прибило к берегу нас».

Описывая, как он на Хилке тонул, Аввакум тоже рассказывает о своём спа сении.

«Барку [Судно] от берега оторвало водою... да и понесло!... Вода быстрая, переворачивает барку вверх боками и дном, а я на ней полъзаю, а сам кричю:

«Владычице, помози! Упование, не утопи!».

Но рассказ о «потоплении» на Хилке заканчивается сентенцией, призыва ющей к терпению: «Да што петь делать, коли Христос и Пречистая Богородица изволили так?».

Теперь Аввакум вспоминает о «закопанных» в землю на Мезени Марковне и детях. И добавляет: «На том положено, ино мучитца [мучиться] веры ради Христовы».

Он нетерпим вообще, даже по отношению к своим близким. Круто, кулака ми расправляется с женой и домочадицей. Теперь сожалеет: «Всегда такой я, окаянной, сердит, дратца лихой».

Семье Аввакума пришлось вынести голод и холод, унижения и нищету. Вот характерная сцена: «Я лежу под берестом наг на печи, а протопопица в печи, а дети кое-где: в дождь... одежды не стало».

Аввакум потерял в Сибири двух малолетних сыновей. Приходилось и то нуть. Протопопица едва успела вытащить детей из наполнившейся водой лод ки. Неделями ночевали в снегу.

Протопоп с протопопицей и детьми бредут пять недель из Сибири на Русь.

Протопопица бредёт-бредёт, да, поскользнувшись, и повалится. Споткнув шись об упавшую, один истомлённый человек падает на неё. Оба кричат, ба рахтаются, а встать не могут.

«Я пришел, — вспоминает Аввакум, — на меня бедная пеняет, говоря:

«долго ли муки сея, протопоп, будет?». И я говорю: «Марковна, до самыя до смерти!». Она же, вздохня, отвещала: «добро, Петрович, ино еще побредём».

Торжественно, клятвенно звучат слова Аввакума. И тихим эхом вторит ему Марковна.

В 1662 году царь приказал вернуть Аввакума из сибирской ссылки. Никон к тому времени уже оставил кафедру патриарха и был в немилости. Царь рассчи тывал на примирение с бывшим врагом Никона. А также на поддержку Авва кума в борьбе с мятежным патриархом и раскольниками.

Нелёгок был обратный путь. Но на душе стало легче.

«... до Байкалова моря доплыли. У моря русских людей наехала станица со болиная, рыбу промышляет;

рады, миленькие, нам, и с карбасом нас, с моря ухватя, далеко на гору несли. Терентьюшко с товарищи;

плачют, миленькие, гля дя на нас, а мы на них. Надавали пищи сколько нам надобно: осетроф с сорок свежих перед меня привезли, а сами говорят: «вот, батюшко, на твою часть [на твоё счастье] Бог в запоре нам дал, — возьми себе всю!». Я, поклонясь им и ры бу благословя, опять им велел взять: «на што мне столько?». Погостя у них, и с нужду запасцу взяв, лот[д]ку починя и парус скропав, чрез море пошли».

Пейзаж в «Житии» имеет служебное назначение, оттеняет невыносимые условия существования Аввакума. Но описание «Байкалова моря» проникнуто светлым настроением. Обретает самостоятельный, символический смысл.

Конец даурской ссылки Аввакума. Люди спаслись от бури. На надёжной земле спокойно наблюдают природу. Герой умиротворён. Раньше подавляла громада гор. Теперь он радуется богатству и разнообразию окружающей жиз ни. Любуется красотой Байкала.

«Около ево горы высокие, утесы каменные и зело высоки, — дватцеть ты сящ верст и больши волочился, а не видал таких нигде. Наверху их полатки и поволуши, врата и столпы, ограда каменная дворы — все богоделанно. Лук на них растет и чеснок — больши романовскаго луковицы, и слаток зело. Там же ростут и конопли богорасленныя, а во дворах травы красныя и цветны и благо вонны гораздо. Птиц зело много, гусей и лебедей по морю, яко снег, плавают.

Рыба в нём — осетры и таймени, стерледи, и омули, и сиги, и прочих родов много. Вода пресная, а нерпы и зайцы великия в нём: во окиане-море большом, живучи на Мезени, таких не видал. А рыбы зело густо в нём: осетры и таймени жирни гораздо, — нельзя жарить на сковороде: жир всё будет».

(Больши романовскаго. Сорт лука и чеснока, разводившийся в городе Романове Борисоглебском. Ныне город Тутаев Ярославской области.) В этом описании трезвопрактический подход крестьянина, опыт бывалого человека и наблюдательность художника.

Обилие инверсий (возвращений) придаёт рассказу спокойно-неторопливую интонацию. Картина «Байкалова моря» будто бы предвещает мирный исход борьбы, конец испытаниям.

На пути в Россию перед ним встаёт вопрос: «Что сотворю? Проповедаю ли слово Божие или скроюся где? Понеже жена и дети связали меня».

«И виде меня печальна, протопопица моя приступи ко мне со опрятством и рече ми: «что, господине, опечалился еси?». Аз же ей подробну известих:

«жена, что сотворю? зима еретическая на дворе;

говорить ли мне или мол чать? — связали вы меня!». Она же мне говорит: «Господи помилуй! что ты, Петрович, говоришь? Аз тя и с детьми благославляю: дерзай проповедати сло во Божие по-прежнему, а о нас не тужи;

дондеже Бог изволит, живём вместе;

а егда разлучат, тогда нас в молитвах своих не забывай. Поди, поди в церковь, Петрович, — обличай блудню еретическую!». Я су ей за то челом и, отрясше от себя печальную слепоту, начах по-прежнему слово Божие проповедати и учити по градом и везде, еще же и ересь никониянскую со дерзновением обличал».

Протопопица решительно и смело (после одиннадцати лет ссылки!) благо словила мужа на новые тяготы и страдания. На борьбу с государственной цер ковью и властями.

Значительности и лиризму момента соответствует былинный склад речи протопопицы: «Что, господине, опечалился еси?». И торжественный строй во просов Аввакума, решающего свою судьбу.

«И до Москвы едучи, по всем городам и по селам, во церквах и на торгах кричал, проповедая слово Божие, и уча, и обличая безбожную лесть».

С гордостью вспоминает Аввакум, как ему с семьёй удалось без оружия проехать там, где его враг Пашков ехал с вооружённой охраной.

Проехал «промежду иноземных орд и жилищ. Много про то говорить! Бы вал в ыноземских руках. На Оби великой реке предо мною 20 человек погуби ли християн, а надо мною думав, да и отпустили совсем. Паки [Также] на Ир ти[ы]ше реке собрание их стоит: ждут березовских наших с дощеником и по бить. А я, не ведаючи, и приехал к ним и, приехав, к берегу пристал: оне с лу ками и обскочили нас. Я-су, вышед, обниматца с ними, што с чернцами, а сам говорю: «Христос со мною, а с вами той же!». И оне до меня и добры стали и жены своя к жене моей привели. Жена моя также с ними лицемеритца [любез ничает], как в мире лесть совершается;

и бабы удобрилися. И мы то уже знаем:

как бабы бывают добры, так и всё о Христе бывает добро. Спрятали мужики луки и стрелы своя, торговать со мною стали, — медведен [гнилой товар] я у них накупил, — да и отпустили меня. Приехав в Тоболе[ь]ск, сказываю;

ино люди дивятся тому, понеже [поскольку] всю Сибирь башкирцы с татарами воевали тогда. А я, не разбираючи, уповая на Христа, ехал посреде их.

Приехал на Верхотурье, — Иван Богданович Камынин, друг мой, дивится же мне: «как ты, протопоп, проехал?». А я говорю: «Христос меня пронёс, и пречистая Богородица провела;

я не боюсь никово;

одново боюсь Христа».

(И.Б. Камынин (ум. в 1682) — с 22 января 1659 по 16 сентября 1662 года воевода в Верхотурье, город Пермской области.) В 1664 году Аввакум прибыл с семьёй в Москву.

Легко ли после долгих лет скитаний и невзгод поселиться в Кремле (именно там ему отвели жильё). Снова попасть в придворно-боярский круг, где его приняли «яко ангелаБожия». Быть обласканным царём. Аввакуму предлагали даже место «справщика» церковных книг. И при этом не поступиться своими убеждениями...

Аввакум выдержал и это испытание.

Сначала он присматривался к новым церковным порядкам и полгода не вы ступал публично. Но потом «паки заворчал, написав царю многонько-таки, чтоб он старое благочестие взыскал [вернул старые церковные обряды]».

Челобитная Аввакума вызвала гнев царя.

Третье по счёту заключение Аввакума — в Пафнутьевом монастыре.

Здесь Аввакум не описывает самой тюрьмы, а лишь мельком называет её «тёмной полаткой». Теперь тюремный быт стал привычен для героя «Жития».

«Обыкновенность» тюремной жизни подчёркнута бесстрастно ровным по вествованием о «прогулке»: «Попросилъся я на велик день для праздника от дохнуть, чтоб велел, дверей отворя, на пороге посидеть». Явная ирония.

Аввакум вводит описание чудес. Келарь Пафнутьева монастыря Никодим за жестокое обращение с Аввакумом был наказан Богом, «разболелся». А по том был исцелён «мужем во образе» Аввакума. Все монахи монастыря «дерз новенно» отправились на поклонение к заключённому протопопу. Сторонник Аввакума юродивый Фёдор с помощью небесных сил избавился от оков.

Повествуя о своих столкновениях с «никонианами», Аввакум не излагает своих речей или хотя бы доводов.

Речь на церковном соборе 1667 года — единственный монолог Аввакума, героя «Жития». Кульминация «Жития».



Pages:     | 1 |   ...   | 20 | 21 || 23 | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.