авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 21 | 22 || 24 |

«ТУВИНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФГБУН ТУВИНСКИЙ ИНСТИТУТ КОМПЛЕКСНОГО ОСВОЕНИЯ ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ СО РАН Г.Н. КУРБАТСКИЙ ПО СТРАНИЦАМ ...»

-- [ Страница 23 ] --

Аввакум один противостоит убеждениям многих, всему сонму врагов — русским церковным властям и вселенским восточным патриархам. «Велико ан тихристово войско собралося».

Русские же церковные власти ничтожны. Они даже не «волки», а только «волъчонки».

Патриархи укоряют его: «Ты упрямъ, протопопъ: вся наша Палестина, и сербы, и албанцы, и римляне, и ляхи — вс тремя перстами крестятся;

одинъ ты упорно стоишь на своёмъ и крестишься двумя перстами;

так не подобаетъ».

Аввакум возразил:

«Вселенскiе учители! Римъ давно палъ, и ляхи с нимъ же погибли, до конца остались врагами христiанамъ;

да и у васъ православiе пестро, отъ насилiя турскаго Махмета немощны вы стали и впредь прiзжайте къ намъ учиться:

у насъ Божiей благодатью самодержавiе и до Никона-отступника православiе было чисто и непорочно и Церковь безмятежна».

Источник церковной беды, постигшей Русь, он видит в новых западных обычаях и в новых книгах. «Охъ, бдная Русь! Что это теб захотлось ла тинскихъ обычаевъ и нмецкихъ поступковъ?».

Рассвирепевшие патриархи «... толкать и бить меня стали;

и патриархи сами на меня бросились». «И я закричал: «постой, — не бейте!». Так оне все отско чили...».

Не растерявшийся протопоп напомнил о незлобии, полагающемся архиере ям. «Апостол Павел пишет: «таков нам подобаше архиерей — преподобен, незлобив» (послание ап. Павла к евреям, VII, 26), и прочая;

а вы, убивше чело века, как литоргисать [служить Богу, от «литургия»] станете?». Так оне сели».

Аввакум не признал суда церковных властей. Отказал им в праве судить его. Превратил сцену суда в фарс. «И я отшёл ко дверям, да на бок повалилъся:

«Посидите вы, а я полежу».

Некоторые засмеялись, говоря: «Дуракъ протопопъ, и патрiарховъ не почи таетъ».

Аввакум продолжал: «Мы уроды Христа ради;

вы славны, а мы безчестны;

вы сильны, а мы немощны». («... мы уроди... мы же немощни!» — из 1-го По слания ап. Павла к коринфянам, IV, 10).

Комизм ситуации делает врага нестрашным.

Основную мысль, руководившую первыми вождями раскола, Аввакум вы разил так. «Хотя я несмысленный и очень неучёный человкъ, да то знаю, что всё, святыми отцами Церкви преданное, свято и непорочно;

держу до смерти, якоже прiяхъ, не прелагаю предлъ вчныхъ;

до насъ положено — лежи оно такъ во вки вкомъ».

Здесь Аввакум выступает как обличитель, пророк: «Бог отверз грешъные мое уста». Отдельные детали этого эпизода напоминают евангельскую сцену распятия Иисуса Христа.

Собор 1667 года предал Аввакума религиозному проклятию-анафеме. В от вет на это Аввакум проклял своих судей.

В августе 1667 года его сослали в Пустозёрск — «место тундряное, студё ное и безлесное» (ныне Ненецкий национальный округ Архангельской губер нии). Последовало 15-летнее «сидение» в срубе и в земляной тюрьме.

Последняя сцена — заключение узников в земляную тюрьму (Пустозёрск, 14 апреля 1670).

Аввакум и его сподвижники согласно поют хвалу христианской церкви. Они будут стоять до конца за свои убеждения. Ибо их вера, их идеалы прекрасны.

«Се еси добра, прекрасная моя, се еси добра, любимая моя... зрак лица тво его паче солнечных луч, и вся в красоте сияешь, яко день в силе своей».

Не имея возможности проповедовать в церквах и на торгах, он взялся за перо.

Через «верных людей» передавались пламенные «сказки» Аввакума.

На Мезень. Оттуда в Москву. Переписанные «добрым письмом», распростра нялись по всей Руси.

Сочинения Аввакума — это страстный отклик на текущие события. Пропо ведь, беседа, поучение, обличение, только уже не устные. Он по-прежнему «кричит». И его письменная речь — взволнованный монолог, передающий все оттенки живой речи.

«Миленькие мои! — писал Аввакум. — Аз сижу под спудом тем засыпан.

Несть на мне ни нитки [Аввакуму не давали одежды], токмо крест с гойтаном да в руках чотки — тем от бесов боронюся. Да что Бог пришлёт, и аз то снем [съем], а коли нет — ино и так добро» («Послание «верным»).

(Гойтан — шнурок, на котором носят тельный крест.) Он упрекает своих учеников в недостаточной активности: «Меньше... спи те, убужайте друг друга» («Послание горемыкам миленьким»). «Убужать» — будить, учить, тревожить, не прекращать борьбу против «новолюбцев».

Не без прямого воздействия пустозёрских писаний началось и ширилось Соловецкое восстание.

Церковному собору 1681 года стали известны факты распространения и даже открытой продажи сочинений Аввакума в самой столице.

Вскоре последовал царский указ. И 14 апреля 1682 года Аввакум вместе со своими «соузниками» — попом Лазарем, иноком Епифанием и дьяконом Фё дором были сожжены. «За великия на царский дом хулы».

«Житие» Аввакума воспроизводит психологию и быт различных об щественных слоёв России XVII века. В нём причудливо переплелись противо речивые устремления.

Деятельную жизнь следует наполнять добрыми делами для других людей.

«Когда от века слышать, еже бы мертвый что доброе сотворил?».

Все люди в одинаковой мере имеют право пользоваться благами жизни.

«Ты нас тем лутчи, что бояроня? Да единако нам Бог распростре небо, еще же луна и солнце всем сияет равно, такожде земля, и воды, и вся прозябающая по повелению владычню служит тебе не больши, и мне не меньши».

Аввакум понимает тяжесть жизни трудящегося человека: «Он, мой бедной, мается шесть-ту дней на трудах».

Социальное зло персонифицировано в церковной знати, светских «началь никах» и царе.

В соответствии с традиционным христианским смирением, Аввакум заяв ляет, что царь и бояре добры к нему, один дьявол зол.

Царь казался жертвой обмана патриарха, в котором воплотилось дьявольское начало. Объектом борьбы между «никониянами» и сторонниками старой веры.

Из письма царю: «Бедной, бедной безумной царишко! Что ты над собой сделал? Ну, сквозь землю пропадай! Полно христиан тех мучить!».

Просит Алексея Михайловича: «Перестань-ко ты нас мучить-тово! возьми еретиков [никониан] тех, погубивших душу твою, и пережги их, скверных со бак..., а нас распусти, природных своих. Право, будет хорошо».

Теперь Аввакум, обращаясь к царям, не столько уговаривал их, сколько угрожал.

В челобитной царю Фёдору Алексеевичу заявил, что его отец — царь Алек сей Михайлович — угодил в ад. Это напоминание было многозначительным — Алексей Михайлович умер вскоре после подавления Соловецкого восстания, проклятый его участниками.

Аввакум писал, что «Соловецкой монастырь сломил гордую державу его [царя]» (Послание всем «ищущим живота вечного»).

Аввакум был возмущён введением в литургию собственного царского имени.

Этим подчёркивалась заведомая «святость» царской личности. Он зло высмеи вал эту новую, явно абсолютистскую церемонию царского почитания в церкви.

Патриарх, служа литургию, величает царя, «льстя» ему. «Благочестивейшаго, тишайшаго, самодержавнейшаго государя нашего, такова-секова, великаго, — больше всех святых от века! — да помянет Господь Бог во царствии своем...».

Царь лучше Никона понимал, какую крупную общественную и нравствен ную силу представлял собой Аввакум. Он не оставлял надежды привлечь про топопа на свою сторону. Этим объясняется множество попыток «уговорить»

Аввакума. «Много тех присылок было».

Аввакум не поддавался ни на уговоры, ни на заискивание царя.

Царь после отставки Никона приказал рубить руки и резать языки Епифа нию и другим союзникам Аввакума. А самого протопопа заключить в земля ную тюрьму и давать еду через окошко. И здесь прорывается ненависть к ца рю: «Я... плюю на его [царя] кормлю [пищу]». Он умрёт, но не примет царское кормление.

Всё плохое, все беды идут от дьявола, от его деяний и от своих же грехов.

И начальники, и прихожане (паства) действуют не столько по своей воле, сколько по наущению дьявольскому. «Ох, горе! везде от дьявола житья нет!».

«Бог их простит в сий век и в будущий: не их то дело, но сатаны лукаваго».

Аввакум чувствует себя проводником между Богом и людьми.

Он погружён в мир своих страданий. Чтобы других заставить подумать о себе. Это суд над собой. И одновременно суд над другими. Как бы преддверие Страшного суда.

Картина природы вызывает религиозно-философское размышление: «А все то у Христа тово света наделано для человеков, чтоб, упокояся, хвалу Богу воздавал». Но человек суетен и порочен.

«А человек, суете которой уподобится, дние его, яко сень [тень] преходят [ср.: Псалтирь, CXIII, 4];

скачет, яко козел;

раздувается, яко пузырь;

гневается, яко рысь;

съесть хощет, яко змия;

ржет, зря на чюжую красоту, яко жребя [же ребец];

лукавует, яко бес;

насыщаяся довольно, без правила спит;

Бога не мо лит;

отлагает покаяние на старость и потом исчезает и не вем, камо [не извест но, куда] отходит: или во свет, или во тьму, — день судный коегождо [каждо го] явит. Простите мя, аз согрешил паче всех человек [Простите меня, я согре шил более всех людей]».

Обличая пороки паствы, пастырь сам каялся в грехах своих.

Марковна вопрошала «Долъго ли муки сея, протопоп?». В этом полном от чаяния вопросе выражена вся мера страдания семьи Аввакума. И тут же следу ет рассказ о «чудесной курочке»-кормилице.

Рассказы о «злодее» Пашкове сопоставлены с воспоминаниями о «корми лице»-боярыне Пашковой и о заступнике, сыне Пашкова Еремее.

В почти равномерном чередовании добра и зла раскрывается христианская идея Аввакума — неизбежность воздаяния за терпение, беду, страдание.

«Так-то Господь гордым [гордецам] противится, смиренным же даёт бла годать» (из Послания ап. Иакова, IV, 6).

Группа таких перемежающихся эпизодов идёт в сопровождении особого рефрена: «Так-то Бог строит своя люди!».

В конце «Жития», в описании казней пустозёрских узников, это звучит уже как вывод: «Дивна дела Господня и неизреченны судьбы владычни! И казнить попускает, и паки [опять] целит и милует».

Идея неизреченности, неисповедимости «судеб Божиих» традиционна в христианской литературе. Однако Аввакум утверждает и активную позицию человека-страстотерпца.

От обычных житий и других жанров средневековой литературы «Житие»

Аввакума отличает внимание к реальной действительности.

Он не любит общих, абстрактных рассуждений. У него даже потусторон ний мир материализован, почти слит с миром земным.

Бог — «старый чюдотворец», существо «благохитрое».

Бес, изгоняемый Аввакумом из брата, садится на окно, прячется в угол, за бегает под печь.

«Только беса не проймёшь батогом, как мужика, боится он святой воды да священного масла, а совершенно бежит от креста Господня».

Вот змея, соблазнившая Еву: «Ноги у нея были и крылье было. Хорошой зверь была, красной, докамест не своровала».

Об Адаме и Еве после грехопадения: «О, миленькие, одеть стало некому;

ввёл дьявол в беду, а сам и в сторону.... Проспалися бедные с похмелья, ано и самим себя сором: борода и ус в блевотине... и со здоровных чаш голова кру гом идёт».

В раю «жилища и полаты стоят». А в палате — «стоят столы, а на них настла но бело. И блюда с брашнами стоят...». В рай — в его «узкую щель» — не проле зут «толстобрюхие». Это — рай угнетённых, измождённых трудом и голодом.

Страшный суд Аввакум рисует как расправу преследуемых над теми, кто сейчас у власти. Последние попадут «под начал» первым.

Никонианам грозит: «Дайте только срок, собаки, не уйдёте от меня;

наде юсь на Христа, яко будете у меня в руках! выдавлю я из вас сок-от!».

Для религиозно мыслящего автора факты действительной жизни сущест вуют рядом с чудесной и таинственной силой.

«Божья сила» не раз спасала его. Пищаль, направленная на него, не стреля ет. В воде он и его семья не тонут. Ангел насыщает его в заключении вкусны ми щами. По его молитве лёд расступается, и он утоляет жажду.

«Солнце померче», когда протопопа расстригли.

Бог посылает дочери и «духовным детям» протопопа видения. Ими благо словляет борьбу за «истинную» веру. Бог наказывает «начальников», угнетав ших протопопа.

С помощью молитвы, креста, причастия и «святой воды» Аввакум исцеляет больных людей и животных, а также одержимых бесами.

В одних случаях в основе «чуда» лежал действительный факт. В других это могла быть галлюцинация, так как Аввакум находился в болезненно-нервном возбуждении от голода и страданий. Сказывалось и влияние литературных об разов, главным образом житийных (Бороздин А.К.).

Рассказывая о чудесах, Аввакум возвышался в собственных глазах и глазах своих приверженцев. Дело, которое поддерживает сам Бог, конечно же, спра ведливо.

«Житие» — первый опыт законченного психологического автопортрета в древнерусской литературе.

«В предшествующее время человек, особенно в житийной литературе, вы ступает либо абсолютно добрым, либо абсолютно злым» (Лихачёв Д.С.).

Жизнь Аввакума изображена не как религиозный подвиг отшельника, а как борьба сильной личности с мучительными препятствиями, против зла и не правды. Писателю удалось воссоздать этот образ во всей его противоречивой сложности и героической цельности. В нём слиты воедино, казалось бы, несовместимые качества.

Он — нетерпимый фанатик, мученик. Проповедник «божьего дела», убеж дённый в своём апостольском призвании и даре чудотворства. «Бунтарь» (по выражению А.Н. Толстого) и борец. Гонитель просвещения и народных увесе лений. Ригорист и начётчик. Чадолюбивый отец и заботливый супруг.

Аввакум любит семью. И, обрекая её на голод и муки, не может сдержать крик боли. «Дочь моя, бедная Огрофена... девицею, бедная моя, на Мезени, с меньшими сестрами перебиваяся кое-как, плачучи живут. А мать и братья в земле закопаны сидят».

Страдания близких представляются Аввакуму подвигом «веры ради Хрис та». Но судьбу семьи он воспринимает как несчастье. Мягко и душевно пишет о сыне, который отступился от старой веры. Видит в поступке сына проявле ние общечеловеческой слабости, свойственной даже апостолу Петру.

Он не отрешён от жизни, её практических интересов и даже от её суеты.

Интерес к житейскому, к вещам не оставляет его ни при каких обстоя тельствах. В Пустозёрске с горечью вспоминает о пропавших в Москве вещах, которые ему подарили бояре после сибирской ссылки.

В ссылке он разделял образ жизни подневольных «мужиков», умирающих на работе.

Ему не свойственно стремление к умерщвлению плоти. Он радуется, когда ему перепадёт «хлепца немношко» или удаётся «штец похлебать». Он, не в пример святым, мучится жаждой и голодом, когда приходится «перебиваться травой и корением».

Он приемлет физические страдания, когда они могут принести ему мораль ную победу над противником. Но старается избежать их, когда они не необхо димы. Это непохоже на то болезненное влечение к страданию, которое испы тывали герои житий.

Собственные ошибки и слабости вызывают в нём жгучее чувство неудов летворённости собою.

Критическое отношение к себе сочеталось у него с гордым сознанием свое го избранничества.

Аввакум не христианская овечка. Он веротерпим только на словах. Он ненавидел выскочку Никона. Втайне считал себя обойдённым. Честолюбивый и властный, он не мог смириться с ролью послушного исполнителя предписа ний Никона.

Ему свойственно нравственное превосходство над врагами. Мудро усмеха ется над людской нелепостью: «Что собачка в соломке лежу: коли накормят, коли нет». Почти ласковое «дурачки» адресовано людям, из-за побоев которых у него «спина гнила».

Он то непреклонен и требователен, то отзывчив и уступчив. То суров и жесток, то нежен и снисходителен. То гневается и злословит, то шутит и балагурит.

Чувство юмора не изменяет ему в самые тяжёлые минуты жизни. Но при этом он осознаёт трагизм своего положения. Искренне жалеет «заблудших»

никониан. Готов им всё простить и молиться за них.

Столь же крутые переходы от нетерпимости к состраданию проявлялись у Аввакума в отношении с близкими ему людьми.

Щепетильный в вопросах морали, он простодушно допускал обман и хит рость, внешнюю покорность нововведениям и лишь тайное исповедание «ис тинной» веры (Гудзий Н.К.).

Аввакум фанатично предан старой вере, старой обрядности. Поражают его упорство, несгибаемая воля, глубокое осознание цели, вера в правоту своего дела. Но вчерашний день не вернуть. Великие силы души Аввакум потратил впустую. Но и не мог не потратить.

Резко индивидуальные черты характера не лишают его автопортрет типич ности. Противоречивость поведения, побуждений, чувств и настроений харак терна для его социальной среды. Центральная фигура «Жития», в сущности, не подавляет остальных персонажей своим превосходством.

Для демократической литературы XVII века характерно «оправдание чело века, который, с церковной точки зрения, не мог не считаться грешником»

(Лихачёв Д.С.). В «Житии» Аввакума та же тенденция.

В характеристике врагов Аввакум, в отличие от других своих сочинений, избегает гротеска и натуралистических приёмов. Их образы даны в сдержан ной манере. Внимание сосредоточено на действиях, на поступках, на высказы ваниях. Привносятся элементы психологической характеристики. Воевода Пашков не выглядит условным злодеем. Ему, оказывается, знакомо чувство благодарности и даже раскаяния.

Аввакум сохранил единство принципов изображения героев. «Житие» ли шено схематического противопоставления персонажей и резкого выделения идеального, безупречного героя.

Оценка событий и людей выражена определённо. Но эта тенденциозность достигается художественными, а не публицистическими средствами.

Поэтика. Долгое время «Житие» воспринимали как произведение старооб рядческой литературы.

В. Кожинов рассматривает «Житие» в ряду беллетристических произведе ний XVII века.

А.Н. Робинсон считает, что «Житие» не создавалось «как произведение ху дожественное, предназначенное для беллетристического чтения». Современ никами оно «осознавалось, несомненно, как религиозно-полемический доку мент, «истинный» или «ложный». Художественность же его, хотя и ощущав шаяся как-то читателями, лежала за пределами волновавших их проблем».

И только с течением времени, когда умолкли споры старообрядцев и «ни кониан», «Житие» стало осознаваться как произведение по преимуществу ху дожественное.

«Житие» — произведение художественное, автобиографическое, агитаци онно-полемическое и документально-историческое.

Аввакум обращался к чувствам современников, а не только к их логике.

Ориентировался на изображение событий художественными средствами.

Убеждал в своих идеях художественными образами.

Для Аввакума был важен читатель, к которому он обращался. Поэтому, с одной стороны, он рассчитывал на самые досктупные и понятные формы из ложения. С другой стороны, стремился привлечь внимание читателя-современ ника, знакомого с развитыми формами беллетристики.

Достойна внимания концовка «Жития»: «Пускай раб-от Христов веселится, чтучи [читая]!». «Веселье раба Христова», конечно, следует понимать в духов ном смысле.

Традиция требовала от священнослужителя смирения и умаления собствен ного «я». Старый книжник счёл бы кощунственной гордыней («кощунанием») писать своё собственное житие.

Аввакум же разрушил вековую традицию. Осуществил дерзкое, с точки зрения христианской морали, дело. Впервые написал собственное, автобиогра фическое житие.

Аввакум объясняет свой поступок. «Авва Дорофей описал же свое житие ученикам своим, понуждая их на таяжде [то же самое]». Заключённый с ним старец Епифаний благословил его на создание собственного жития.

«Апостоли о себе возвещали же». Чтобы не сочли это за самомнение, при бавляет: «Егда что Бог соделает в них: не нам, Богу нашему слава». Себя Авва кум, в соответствии с традицией, считает орудием Бога.

Правда, и до Аввакума (в «Поучении» Владимира Мономаха, в «Молении»

Даниила Заточника, в «Хожении за три моря») встречался автобиографический элемент. Но он не являлся главным. А оценка собственной личности здесь зна чительно скромнее, чем у Аввакума.

И это не случайно. «Житие» Аввакума — автобиография поучительная, публицистическая, полемически заострённая, направленная против церковной реформы.

Реальное содержание жизни самого Аввакума подсказывало адекватную форму отражения событий. А именно сложное развёрнутое повествование с широким социальным фоном. С большим количеством действующих лиц.

С главным героем в центре.

«Житие» задумано как произведение полемическое и поучительное. Но, увлёкшись повествованием, Аввакум допускал отступления бытового и ин тимного содержания. Хотя и понимал, что они не имеют отношения к заданной цели: «Простите меня... А од[н]ако уже розвякался — еще вам повесть скажу».

И этими извинениями или оправданиями («к слову молылось [молвилось]») пестрит всё «Житие».

Его тип повествования явно тяготеет к мемуарной литературе.

Многочисленные картины реальной жизни превратили «Житие» в мно гофигурную бытовую автобиографическую повесть, напоминающую форму романа.

Это по-своему выражает общую закономерность русской литературы XVII века. Расцветает жанр бытовой повести. Зарождаются ранние формы рома на. Их характерные признаки: многофигурность (обилие персонажей), развёрну тость повествования, полнота жизнеописания главного героя, стремление к изоб ражению истории его характера, внимание к острым моментам его жизни, мно гоэпизодность и в то же время однолинейная, «цепочная» композиция с доволь но свободным соединением различных эпизодов из жизни героя (Гусев В.Е.).

Но в «Житии» нет вымышленного героя. Нет вымышленного сюжета. Нет удаления, обособления автора от своего героя. Нет художественного «мира», созданного творческим воображением писателя.

Конечно, можно говорить о литературном подобии форм. О своеобразной «иллюзии романа», возникающей у современного читателя. Некоторые фор мальные признаки романа можно встретить в житийной литературе. Сходство повествовательных приёмов «Жития» и романа объясняется во многом единым источником их художественной системы изображения.

Стремясь воздействовать на современников средствами художественного слова, Аввакум использует приёмы построения устных рассказов, побывальщин.

Отсюда динамичность повествования, острая сюжетность, точная, выразитель ная деталь. В этом же причина сходства «Жития» с рассказами патериков.

«Сказовое» в «Житии» выражено обращениями к слушателям. Просьбами к читателю оценить тот или иной поступок автора. Самой манерой рассказа, близкой к разговорной речи.

Выражая «дух эпохи», «Житие» в формально-литературном отношении ос новывалось на таких формах устной художественной речи, которые будут осваиваться русской литературой много позже. А именно в период становле ния и развития русской реалистической прозы.

Рукопись «Жития» не является единым по жанру произведением. Это сборник разнородных, хотя и более или менее связанных друг с другом произведений.

В «Житии» Аввакума преобладает «внутреннее время». Время психологи ческое, субъективное, связанное с трагическим мировосприятием автора.

Внутреннее время не соотносимо с событиями истории или с точными хро нологическими датами. «Бысть же я третий день приалчен [голоден]». «Сидел тут я четыре недели». «В полтора годы пять слов государевых сказывали на меня». «Мучился я с месяц». «И по трех днех». «Пять недель по л[ь]ду голому ехали на нартах». «Скована держали год без мала».

Указания на точное время — это, как правило, отсчёты от событий своей же собственной жизни. «... а егда я был в Сибири». «И как меня [рас]стригли, в том году страдала з детми моими». «А егда ещё я был попом». «Егда же аз в Тоболеск приехал». Это всё внутренние вехи самой жизни Аввакума.

Аввакум указывает и длительность времени. «Было в Даурской земле нуж ды великие годов с шесть и с семь, а во иные годы отрадило». «Бился я з беса ми, что с собаками, — недели с три за грех мой».

Для Аввакума важнее эта почти эпическая неопределённость времени, его зыбкость, текучесть, томительная длительность. Она его самовозвышает.

При этом он обобщает. Рассказывает не то, как было, а как бывало. Отсюда формы глаголов, указывающие на длительность времени. «Принашивали».

«Бес меня пуживал сице [так]».

Отсюда же подчёркивание многократности действий, невозможности со считать то, что с ним совершалось. «... и иное кое-что было, да што много го ворить». «И иное там говорено многонько».

Аввакум ощущает необычайную временную ёмкость. Жизненную насы щенность времени. В иных случаях преувеличивает длительность событий.

Подчёркивает этим их социальную значимость.

Для Аввакума важна не внешняя последовательность событий, а внутрен няя. Эта внутренняя последовательность заставляет его постоянно то возвра щаться назад, то забегать вперёд.

Аввакум видит своё прошлое из настоящего. «Эгоцентризм настояще го» — характерная черта аввакумовского автобиографизма. Он выражает своё нынешнее отношение к прошлому. Прошлое для него, в известной мере, — настоящее.

Даже вспоминая о курочке, которая несла ему по два яйца на день, Аввакум обращается к настоящему: «И нынеча мне жаль курочки той, как на разум приидет».

Критический взгляд на прошлое из настоящего чужд средневековью.

А у Аввакума настоящее вершит суд над прошлым(!).

Эту точку зрения Аввакум развивает с каким-то особенным восторгом. Как открытие, которое давало ему чисто художественное наслаждение.

Всё «Житие» Аввакума — это рассказ о том, как его «жалуют-подчивают»

никониане. Это рассказ о том, что совершалось и, главное, совершается сейчас.

«20 лет тому уже прошло». Но, в сущности, ничего не изменилось, как бы добавляет Аввакум. Борьба была и есть, велась и ведётся. Мучения всё те же.

Вся жизнь — один подвиг, и он ещё не кончился. Поэтому ни один рассказы ваемый им эпизод не завершён в прошлом. Имеет продолжение, упирается в настоящее.

Рассказывая о том или ином лице, Аввакум вспоминает о его судьбе в настоящем. Кем он стал, где мучается, где ещё мучает других.

Прошлое для него не закончившееся, не единичное. Прошлое — это про должающееся, многократно повторяющееся.

Он подбирает слова и грамматические формы, подчёркивающие неопреде лённость и незаконченность случившегося и случающегося.

Отсюда и формы многократности. «В дом принашивали матери деток своих мален[ь]ких». «Бес меня пуживал сице».

Рассказанное — только часть того, что произошло. «И иное кое-что было, да што много говорить? Прошло уже то!». «Да и иное кое-что ей сказано в те поры было». «О том много говорить. Бог их простит! Я своево мучения на них не спрашиваю, ни в будущий век».

Постоянно напоминает читателю о том, что он пишет только то, что вспо минает — не больше того.

«Житие», как и проповедь, часто ведётся в настоящем времени. Особенно там, где Аввакум излагает общие вопросы, описывает миропорядок, нравы людей.

Как в проповеди, рассказываемые эпизоды нравоучительного характера располагаются свободно, не хронологически, а скорее тематически. Рассказ нанизывается на рассказ.

Рассказы часто заканчиваются общими рассуждениями о том, что происхо дит в мире в настоящее время. «Так-то Бог строит своя люди!». «Так-то Гос подь гордым противится, смиренным же дает благодать». «Богу вся надобно: и скотинка и птичка во славу его, пречистаго владыки, еще же и человека ради».

Постоянные обращения к современности, сопоставления с нынешним по ложением увеличивают проповедническую действенность «Жития».

Его цель — показать, как автор верует, исповедует, живёт и умирает. «Сице аз, протопоп Аввакум, верую, сице исповедаю, с сим живу и умираю».

Прошлое у него обращено не только к настоящему. Но и, главным образом, к будущему. Даже самые обыденные события свершаются «под знаком веч ности». Под знаком грядущего Страшного суда.

Всё, что было, «Житие» переводит в настоящее. А настоящее приобщает к будущему.

Приёмы введения в повествование настоящего, перестановки событий на поминают аналогичные явления в литературе нового времени (Лихачёв Д.С.).

Прослеживается внешний, событийный ряд жизненного пути Аввакума. Но развитие сюжета связано и с общей идеей произведения.

В «Житии» обнаруживается сложное и всё время повторяющееся пересече ние линий добра и зла.

В начале повествования это сочленение дидактически прямолинейно, рас судочно и явно ощутимо. Описано преследование Аввакума одним из «началь ников». И сразу же следует «чудо»: пищаль, нацеленная на Аввакума, «не стрелила».

Боярин Шереметев, «гораздо осердясь», велел бросить Аввакума в Волгу.

«А после учинились добры до меня».

«Ин[ой] начальник», Евфимей Стефанович, рассвирепев, «приступом» пы тался взять дом Аввакума. А «наутро», смирившись, становится его «духов ным сыном».

В центральной части «Жития» соединение линий добра и зла более тонкое и разнообразное. Здесь сопоставляются и контрастируют события с разными субъектами действия. Различные персонажи противопоставлены в своём от ношении к Аввакуму.

Сравнительный анализ редакций показывает, что рукопись в целом разрас талась, обогащалась новым фактическим материалом. Но собственно «Житие»

сжималось, совершенствовалось. Приобретало всё большее композиционное, стилистическое, жанровое единство (Пьер Паскаль).

Из пёстрого жизненного материала Аввакум отбирал самое существенное, характерное, самое яркое. «Стану сказывать верхи своим бедам».

Композиция «Жития» внешне нестройная, свободная, как будто разорван ная, с перемежающимися картинами и лирическими отступлениями. С нару шениями хронологической последовательности и непрерывности повествова ния. Это допускает постоянное перевоплощение рассказчика в героя, а героя — в рассказчика.

А.Н. Робинсон рассматривает композицию «Жития» как «эпизодическую», основанную на житийном принципе дидактической иллюстративности.

О свободном расположении эпизодов пишет и Д.С. Лихачёв.

Но в этой кажущейся свободе расположения эпизодов есть художественная необходимость. Такая композиция позволила Аввакуму вместить и организо вать разнообразный материал. Избежать плавной, спокойной эпичности, ко торая противоречила бы бурному течению жизни Аввакума.

Стилевое новаторство Аввакума восходит, в конечном счёте, к его своеоб разному бунтарству. Новаторство характеризуется органическим единством разнообразных, на первый взгляд даже несовместимых, средств художествен ной изобразительности.

Никто ещё в древней русской письменности не достигал такого решитель ного и последовательного сближения двух языковых и стилистических стихий.

Церковно-книжной и простонародно-речевой, народно-поэтической.

У Аввакума сливаются библейская и народно-бытовая образность. Тор жественность и обыденность. Символика и жизненная достоверность.

«Житие» построено в форме речевой, бесхитростной импровизации, «бесе ды», «вяканья». Преобладает глубоко личный тон простодушно-доверчивого рассказчика. У него рой воспоминаний мчится в стремительном потоке сло весных ассоциаций. И создаёт лирические отступления и беспорядочно-взвол нованное сцепление композиционных частей» (Виноградов В.В.).

У Аввакума не житийная логика повествования. Он произвольно «сколь зит» с одного на другое. Смешивает воспоминания разных периодов жизни, сны, мечтания и размышления.

Факты жизни пробуждают ассоциации с библейски-книжным материалом.

Или с его собственными мыслями относительно «никониян» и новых обрядов.

Рассказывая как ему пришлось в Сибири самому крестить своих детей, Аввакум тотчас переходит к гневному (с бранью) обличению запрещений церкви на этот счёт. Потом в раздражении обрывает свою речь: «А што много говорить? Плюнуть на действо то и службу ту их, да и на книги те их новоиз данные, — так и ладно будет».

Здесь же протопоп просит прощения: «Простите, барте [братья], никонияне, что избранил вас: живите как хочете». Иронически напоминает, как его нико нияне преследуют 20 лет: «жалуете-подчиваете». Ирония сменяется примири тельным тоном: во имя Христа славно мучиться и умереть.

Этот речевой поток прерывается характерным суровым замечанием: «Пол но тово — и так далеко забрёл! На первое возвратимся».

В «Житии» намечаются два типа повествования о жизни Аввакума.

Один тип тяготеет к летописному способу описания событий, обладает признаками документально-летописного стиля. Повествование — краткое, ис торически точное, датированное изложение событий, напоминающее иногда летописную, «погодную запись».

Эта линия повествования отражает строго фактические обстоятельства его бытия. «Таже послали меня в Сибирь». «Посем указ пришёл: велено меня ис Тобольска на Лену вести». «Потом доехали до Иръгеня озера».

Другой тип повествования — описание отдельных эпизодов из жизни Авва кума и его сподвижников. Такое описание приобретает иногда форму вполне законченной новеллы.

Ни один писатель русского средневековья не писал столько о своих чувст вах, как Аввакум. Он тужит, печалится, плачет, боится, жалеет, дивится и т. д.

В его речи постоянны замечания о переживаемом. «Ох, горе мне!». «Грустко гораздо». «Мне жаль...».

Эмоциональное начало выражено как прямым обозначением чувств («плачю», «грустко», «смеюсь», «мучился» и т. п.), так и уменьшительно- лас кательными формами («собачка», «скотинка», «мучки», «миленькие», «дурач ки»). А также междометиями («Ох, времени тому»).

Нередки ирония, сарказм и шутка.

Автоирония: «Любил, протопоп, со славными знатца, люби же и терпеть, горемыка, до конца».

Сарказм. Священник Лазарь отправил два послания царю и патриарху.

«И за вся сия прислали к нам гостинцы: повесили на Мезени в дому моём двух человеков, детей моих духовных».

Саркастически обращается к врагу своему священнику Илариону: «А ты кто? Вспомяни о себе, Яковлевич, попёнок! В карету сядет, растопырится, что пузырь на воде, сидя в карете на подушке, расчесав волосы, что девка, да едет, выставя рожу на площаде, чтобы черницы-ворухи униянки [юные монашки бездельницы] любили. Ох, ох, бедной! Некому по тебе плакать».

В самых горестных обстоятельствах Аввакума не оставляет чувство юмора.

Дочь Огрофена ходила за подаянием к боярыне: «И горе и смех! — иногда ре бёнка погонят от окна без ведома бояронина, а иногда многонько притащит».

Не забывает отметить смешное в позе своей, когда течением перевернуло и понесло лодку.

Аввакум анализирует свои переживания и мысли. В житиях внутренний монолог был молитвенным обращением святого к богу. Аввакум наполняет внутренний монолог смелым и необычным содержанием. Во сне Христос предостерегает его от примирения с никонианами: «По толиком страдании по гибнуть хощешь?».

Мысль Аввакума, как стрелка компаса, всё время поворачивает к главному в его жизни — отстаиванию старой веры, борьбе с никонианами. Текстами из Священного Писания он подкрепляет свою правоту.

Протопоп, хотя и «любил со славными [знатными] знатца», был духовно близок народу и его речевой практике.

По его мнению, «красноглаголание» губит разум. У него «реченно просто».

«... не позазрите [не осудите] просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами философскими не обык речи красить, понеже не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет».

Царю Алексею Михайловичу советует: «Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком;

не уничижай его и в церкви, и в дому, и в пословицах».

Нигде просторечие ещё не проявлялось в такой степени, как у Аввакума.

Встречаются и вульгаризмы, бранные эпитеты.

Никон — «носатый и брюхатый борзой кобель», «овчеобразный волк», «адов пёс», «лис», «шиш антихристов», «плутишко».

Никониане — «блудодеи», «блядины дети», «собаки», «поганцы», «толсто брюхие», «толсторожие», «воры», «сластолюбцы», «пьяницы», «дураки», «кривоносы», «душегубцы».

По отношению к единомышленникам он деликатен и ласков: «товарищ ми ленькой», «миленькой дитятко», «свет мой», «дитятко церковное», «голубка», «голубица», «кокушка».

Аввакум не церемонится при выборе простецких выражений. «И очи опух ли». «Сволокся к Москве». «Щтец похлебать». «Льёт вода по брюху и по спине».

Боль и сила удара входят в слово. «Бил и волочил меня за ноги по земле в ризах». «Среди улицы били батожьом и топтали». «По той же спине семдесят два удара кнутом».

Страшный и странный эпизод. «Начальник... прибежал ко мне в дом, бив меня, и у руки отгрыз персты, яко пёс, зубами».

Удивляет слияние вещи с изображающим её словом. «В воду загрузило бу рею дощенник мой совсем: налился среди реки полон воды, и парус изорва ло, — одны палубы над водою, а то всё в воду ушло».

Самые простые слова ощутимы в своём внутреннем действии и живом чувстве. «А иногда и многонько притащит». «Соломки дали». «Курочка у нас чёрненькая была».

И самые сильные душевные движения входят в такого рода слова. Напол няют их трепетом. «Сердце озябло и ноги задрожали». Или знаменитое «До нас положено: лежи оно так во веки веков».

Речь Аввакума насыщена народными пословицами, поговорками, присловь ями. «Из моря напился, а крошкою подавился». «Стану опять про своё горе го ворить, как вы меня жулуете-потчиваете». «... присланы к нам гостинцы: пове сили на Мезени в дому моём двух человеков...».

Ритмически организованная речь, рифма (чаще всего глагольная) или со звучие эмоционально воздействуют на читателя. Выделяют особо драмати ческие места в повествовании.

У церкви за волосы дерут, и под бока толкают, и за чепь [цепь] торгают [дёргают], и в глаза плюют.

На кол было посадил, да еще Бог сохранил.

Сидел три дни, — ни ел, ни пил.

Мышей много было, я их скуфьею бил, — батошка не дадут дурачки!

Всё на брюхе лежал:

спина гнила.

Блох да вшей было много.

Коли же кто изволил Богу служить, о себе ему не подобает тужить.

Отольются медведю коровьи слёзы.

Аввакум хотел быть понятным каждому «слышателю», каждому просто му, неграмотному человеку. Его сочинение было рассчитано на чтение вслух.

Эпическое повествование Аввакум соединил с лирической одушевлён ностью.

Быстрый темп повествования создаётся лаконичной, простой фразой, бога той глаголами. Следует беспрерывная смена картин. Повествование пере бивается короткими, эмоционально насыщенными восклицаниями: «О горе мне!», «Увы мне!», «Ох, времени тому!», «И смех и горе!», «Чюдно!», «Да што делать!».

Интонации передают сдерживаемое, но как бы невольно прорывающееся и потому особенно действующее на читателя волнение.

«Красные слова» (красноречие), церковно-книжная речь и просторечие, че редуясь и сочетаясь,... вступают в тесное взаимодействие и новый синтез»

(Виноградов В.В.).

«Язык, а также стиль писем протопопа Аввакума и «Жития» его остаются непревзойдённым образцом пламенной и страстной речи бойца.... и вообще в старинной литературе нашей есть чему поучиться» (Горький М. О литерату ре. – М.: 1937. – С. 143).

В «Житии» образ автора естественно сливается с образом главного героя.

Жалкий, строптивый, постоянно преследуемый, избиваемый, втаптываемый в грязь, упорный, несокрушимый старовер-протопоп.

И — писатель! Любящий щегольнуть острым словом и кольнуть. И возму тить, и разжалобить, и убедить. Мыслящий жизненно, ухватисто и страстно.

Пробивающий в литературе свою, никем не хоженую тропу.

Его «Житие» — вершина древнерусской литературы.

Им написано много поучений, посланий, толкований текстов «Священного Писания», бесед, челобитных, писем (всего больше 80).

К числу экзегетических сочинений Аввакума относится «Книга толкова ний» — разновидность толковой Псалтири.

(Экзегеза. В богословии — толкование, интерпретация текста.) Экзегеза самого Аввакума традиционна. Он руководствуется принципом Иоанна Златоуста: «Я принимаю верою, — а не изследую разумомъ».

Аввакум воспринимает Псалтирь как книгу глубоко символическую.

Например, 14 стих 44 псалма «Вся слава дщери цареви внутрь, рясны златыми одеянна и преиспещренна» истолкован так: «Зри души, сиречь церковь оду шевленная, внутрь твоя красота, еже есть в сердцы твоем и во изволе твоем.

И Господь рече: «Внутрь вас царство небесное».

Здесь «дщерь цареве» — Христова церковь, украшенная, прежде всего, добрыми делами.

Для Аввакума был значим и морально-нравственный аспект в истолкова нии. Он-то и уводил протопопа от вопросов собственно богословских к острым проблемам российской действительности. И тогда псалтирный стих становился истоком для обличения ненавистных врагов.

Основная тема истолкования — царь-отступник и обличитель-пророк. Ав вакум на примере библейского Давида стремится показать царю-грешнику «путь к покаянию и исправлению».

В Библии пророк Нафан не сразу решается обличить Давида. У Аввакума Нафан решителен и дерзок.

Обличительный пафос усиливает и новая интерпретация образа ангела.

В «Исторической Палее» ангел поддерживает колеблющегося пророка.

У Аввакума ангел держит меч над головой Давида. Становится символом гнева Божьего.

Аввакум Петров — крупнейший писатель XVII столетия. Его писания и жизнь воплощают самую русскость. Великий дух. Несгибаемую волю. Вер ность выстраданному идеалу.

СВОЕОБРАЗИЕ ПОЭТИКИ ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Большинство произведений изобразительного искусства Древней Руси посвя щено сюжетам, заимствованным из письменности. Литература отслеживает сюжеты, связанные с историей памятников изобразительного искусства и зод чества. Многие произведения словесного искусства предназначались для пе ния. А все произведения музыкального искусства связаны со словом.

Но сама древнерусская литература ещё не выделилась в самостоятельную, художественную область социального сознания. Она синкретична.

Художественный метод — это способ образного мышления, специфи ческий способ познания и воспроизведения жизни различными видами ис кусства.

Каждое литературное направление возникает не в процессе многовеково го эволюционного накопления своих элементов. Не в процессе постепенного восхождения от младенческого состояния к зрелому возрасту. А возникает в уже сложившемся виде, со всеми основными присущими ему (направлению) художественными средствами и эстетическими предпосылками. В определён ной конкретно-исторической обстановке. На основе развития внутренних про тиворечий непосредственно предшествующих ему (направлению) художест венных систем. Иногда близких, а иногда далёких и чуждых ему по своей при роде (Ерёмин И.П.).

В эпохи античности и средневековья современники многого не замечали в этом мире. Социальное и политическое устройство мира, бытовой уклад, нра вы людей, техника, язык, искусство, даже наука и многие другие явления «низ кой» жизни казались неизменными, навеки установленными. И потому неин тересными для искусства.

Летописцы и хроникёры отмечали лишь события, происшествия в широ ком смысле этого слова (войны, походы, убиения, пленения, свержение одних правителей и торжество других и т. д.).

«В древнерусском искусстве, в древнерусской литературе есть две тенден ции: идеализирующая и конкретизирующая. В целом древнерусская литерату ра условно изображает мир. Но в отдельных элементах это условное изобра жение заменяется реальным» (Лихачёв Д.С.).

Всё чаще литературные произведения не рассматривают события с высоты религиозного подъёма над жизнью. Развитие литературы идёт ко всё большей изобразительности.

Элементы реалистичности проявлены в летописных повестях о княжес ких преступлениях, в исторических повестях, в бытовых повестях. То есть в тех жанрах, которые создавались на русской почве, были слабее всего связаны с канонами византийской литературы, отражали интересы низов.

Писатель следит за реальным смыслом событий. Выявляет их реальные причины. Пытается проникнуть в психологию героев. Стремится изображать события наглядно, близко к действительности. Вскрывает характерное. Отка зывается от велеречия и приподнятости стиля. Передаёт прямую речь персо нажей в индивидуализированной форме.

Конкретная деталь становится художественной деталью, если она не только служит описанию явлений жизни, но и, в совокупности с другими деталями, раскрывает авторский замысел, играет существенную роль в структуре сюжета, способствует выражению «концепции действительности». Сюжет — это осо бым, художественным образом выраженная «концепция действительности».

Человек описывается не только в своих «идеальных» чертах, но и во вполне земных.

«Отдельные признаки реалистического стиля появляются в древнерусских произведениях обычно в совокупности. Конкретность описания сочетается с наличием художественных деталей. Художественная деталь соединяется с ме тафорой реалистического типа. То и другое — со стремлением объяснить со бытия вполне реальными, отнюдь не потусторонними причинами» (Лихачёв Д.С.).

Приближая средства выражения к теме изображаемого, элементы реали стичности сближаются с реализмом в широком смысле этого слова.

Но в средневековье нет почвы для появления настоящего реализма.

От реализма XIX века этот способ изображения отличается тем, что возни кает, в известной мере, стихийно. Способ этот направлен на описание единич ного. Это единичное уже ощущается писателем как характерное для эпохи, действительности, среды. Но это характерное ещё не типизировано.

Поэтому в отношении этого способа изображения лучше употреблять тер мин «реалистичность», чем «реализм».

Литературная форма активно «работает» на содержание. Форма пропитана содержанием. Литературный стиль — это «самоё единство содержания и формы», «содержательность формы» (Чичерин А.В.).

Стиль в литературе понимается двояко. Стиль как явление языка литерату ры. Стиль как определённая система формы и содержания.

Художественный стиль объединяет общее восприятие действительности и художественный метод писателя.

Понятие стиля в его широком понимании может быть приложено к различ ным искусствам.

Стилевое своеобразие сочетается с традиционным сходством.

Древнерусская литература носила «ансамблевый характер». Это позволяло соединять в произведении разные способы изображения действительности.

Летописи, хронографы, четьи-минеи, патерики, прологи, палеи, отдельные сборники включали в свой состав произведения, написанные в различных сти лях, многообразно изображавших реальность.

«Второе южнославянское влияние», благодаря привлечению внелитератур ного материала, предстаёт как проявление Предвозрождения на всём юге и во стоке Европы.

Русское Предвозрождение, вследствие исторических обстоятельств, не дало Возрождения. Но общие черты его могут быть вскрыты в Древней Руси XI– XIII веков.

Черты этого «стиля эпохи» в стремлении к монументальности, к чёткости «архитектурных» членений, к ясности соотношения главных частей при «не точности» и разнообразии деталей, в попытках охватить мироздание в целом, в каждой детали увидеть вселенную.

От явлений «стиля эпохи» надо отличать отдельные умственные течения и идейные направления. Например, в конце XIV и в XV веке стремление к воз рождению культурных традиций домонгольской Руси охватывает зодчество, живопись, литературу, фольклор, общественно-политическую и историческую мысль, проникает в официальные теории. Но само по себе это явление не обра зует особого стиля.

В древнерусской литературе выделялись индивидуальные стили. Стиль Мономаха, стиль Грозного, стиль Максима Грека, стиль Епифания Пре мудрого.

Но авторы не стремятся к самовыражению в стиле, к его обновлению. Сле дуют традиции, сложившейся в избранном ими жанре. Это замедляет само раз витие литературы.

Характерной особенностью стиля церковно-публицистических памятников XVII века являются торжественная патетика, украшенная речь, избыточный панегиризм. Их назначение — повысить эмоциональную силу воздействия слова на читателя. Это связано с назревавшим представлением о Руси как о преемнице политического и церковного наследства Византии.

Словесные ухищрения часто заслоняли и затрудняли восприятие смысла.

Затушёвывали национальное своеобразие произведения.

В произведениях старообрядческой литературы, особенно в сочинениях протопопа Аввакума, старая церковнославянская традиция (но без риторичес кого велеречия) соединяется с живым просторечием. Так как эти произведения обращены к самой широкой аудитории приверженцев «старой веры» и старого обряда.

Религиозное начало, хоть и не без борьбы, сдаёт свои позиции светской стихии.

Основное содержание древнерусской литературы составляют две большие темы: религиозно-дидактическая и национально-историческая.

Классовая борьба постоянно отражалась в литературе. Но это не приводило к её расчленению на разные направления или школы. Относительное идеоло гическое единство феодальной литературы крепилось её непосредственной за висимостью от православного христианства.

Жанры. Литературный жанр — категория историческая. Менялись миро воззрение, политические взгляды, формы художественного видения, эстети ческие вкусы. Менялись и сменяли друг друга жанры.

Количество жанров постоянно возрастало. Перечисление всех названий жанров дало бы цифру в пределах сотни.

Искусство средневековья стремится выразить коллективные чувства, кол лективное отношение к изображаемому. Отсюда многое в нём зависит не от творца произведения, а от жанра, к которому это произведение принадлежит.


Каждый жанр древнерусской литературы имеет свой строго выработанный традиционный, устойчивый образ автора. Один образ автора — в проповеди.

Другой — в житиях святых. Третий — в летописи. Иной — в исторической повести.

Индивидуальные отклонения редки, случайны.

Можно говорить о единстве стиля праздничного слова, панегирического жития, летописи, хронографа.

Древняя русская литература, особенно в своём начале, представлена от дельными, очень разнохарактерными произведениями. По своему типу, по жанру они стоят более или менее обособленно.

«Слово о полку Игореве» — жанр, соединяющий в себе народный плач и славу. Близкие по жанру «Слово о погибели Русской земли», «Похвала роду рязанских князей».

«Слово о законе и благодати» Илариона — историософская проповедь не представлена в Древней Руси другими аналогичными произведениями.

«Поучение» Владимира Мономаха. «Выпадает» из контекста эпохи авто биографическая часть этого «Поучения» и письмо Олегу Святославичу.

«Моление» Даниила Заточника. Древняя литература не знает до XVII века других случаев проникновения в литературу скоморошьего балагурства.

Своеобразен по литературному типу Киево-Печерский патерик.

Все они в литературном развитии занимают своё особое «непохожее» место.

«И это, конечно, объясняется в первую очередь тем, что общего развития, [единого направления], захватывающего своим движением всю литературу, в Древней Руси не было» (Лихачёв Д.С. Поэтика древнерусской литературы. – 1979. – С. 17).

Под одним жанровым названием могут находиться совершенно различные произведения. Например: «Слово о полку Игореве», «Слово на антипасху» Ки рилла Туровского, «Слово похвальное» инока Фомы.

Поэтому книжники, с целью уточнения, часто ставят в заглавие произведе ния два и более жанровых определений: «Сказание и страсть и похвала свя тою мученику Бориса и Глеба», «Поучение к ленивым, иже не делают, и похва ла делателям».

Иногда древнерусские произведения действительно соединяли в себе несколько жанров. Одно сочинение могло состоять, например, из жития, служ бы святому, посмертных чудес и т. д.

Многие произведения включали в себя, «нанизывали» на одну тему отдель ные, различные по жанру, более мелкие произведения.

Жанровые определения часто соединялись с определениями предмета по вествования: «видение», «житие», «подвизи», «страсть», «мучение», «хоже ние», «чюдо», «деяния».

Читателя надо было заранее известить, в каком «художественном ключе»

будет вестись повествование. Отсюда эмоциональные «предупреждения» в са мих названиях. «Повесть преславна», «повесть умильна», «повесть полезна», «повесть благополезна», «повесть душеполезна» и «зело душеполезна», «по весть дивна», «повесть дивна и страшна», «повесть изрядна», «повесть извест на», «повесть известна и удивлению достойна», «повесть страшна», «повесть чюдна», «повесть утешная», «повесть слезная», «сказание дивное и жалостное, радость и утешение верным», «послание умильное».

Отсюда же и пространные названия древнерусских литературных про изведений. «Предупреждения», в которых кратко излагается содержание про изведений.

Подготавливали читателя к определённому восприятию произведения и предисловия.

Познавательная струя в русской литературе возрастает в XV–XVII веках.

Это заметно по составу сборников неустойчивого содержания. Они пред назначались для индивидуального, необрядового чтения, распространившегося в это время.

Появляются сборники, посвящённые истории того или иного города, все мирной истории, объединяющие географические статьи, отражающие интерес к религиозным вопросам.

Такие сборники заключают самый разнообразный в жанровом отношении материал. Иногда дают неполный текст произведения, выбирают из него толь ко то, что имеет особое познавательное значение.

Частные произведения из состава объединяющих их крупных произведений начинают переписываться отдельно. В названии произведения указывали тот объединяющий жанр, из которого они были взяты: «Из книги степенной...», «От книг бытейских», «От книги глаголемыя Библии».

До XVII века литературные жанры несут ещё и функции внелитературные.

Жанры выделяются их употреблением в богослужении, в юридической и ди пломатической практике, в княжеском быту.

«Слова» произносятся в церкви в зависимости от того, по каким дням они произносятся. Жития святых также связаны с церковным богослужением и мо настырским обиходом. Священное писание имело вид сборников с указаниями, что и когда читать при богослужении.

В книжности светской также заметна её подчинённость быту, обиходу, де ловым интересам.

Фольклор и литература противостоят друг другу. Как две самостоятельные системы жанров, как два различных мировоззрения, два разных художествен ных метода. Но в средние века они имели между собой гораздо больше точек соприкосновения, чем в новое время.

Жанры средневековой литературы подчинены определённой иерархии. Есть жанры объединяющие и жанры первичные.

Средневековая литература «не впускала» произведения чуждых жанров, защищала себя от наплыва жанров переводной, иностранной литературы, не связанных с книжным обиходом Древней Руси.

Изображение психологии людей первоначально сосредоточивалось почти исключительно в учительных жанрах, пропагандирующих христианство.

В XIV–XV веках, в условиях преодоления феодальной раздробленности, — в оригинальных житиях. Несколько позднее — в исторических жанрах.

Житийный жанр, с его исключительным вниманием к главному герою, открывал большие возможности для изображения психологии, чем стиль летописный.

Художественное время. Закон цельности изображения действует как в древнерусском изобразительном искусстве, так и в древнерусской литературе.

В литературном произведении, как и в иконе, необходима компактность изображения, его «сокращённость». Отобрано только то, о чём может быть рассказано полностью. Это отобранное также уменьшено — схематизировано и уплотнено. Для лучшего восприятия и запоминания.

Жизнь литературных героев, как и героев реальных, протекает в прост ранстве и во времени.

Пространство организует действие произведения. Завязка повествования — это часто «приезд» и «приход».

Пространство, в котором происходит действие, может быть большим. Но может и сужаться до тесных границ одной комнаты. Быть реальным. Или воображаемым.

Наше представление о времени — будущее располагается впереди нас, а прошлое — позади.

Средневековые писатели прошлые события называли «передними». Распо лагали время не эгоцентрически (относительно нас), а в едином, каждый раз своём ряду. От их начала до настоящего, «последнего» времени.

Художественное время — это время совершающегося в литературном про изведении действия.

Грамматическое время и время словесного произведения (художественное время) могут расходиться.

Глаголы могут быть употреблены в настоящем времени. Но речь идёт о прошлом. Глаголы употреблены в прошедшем времени и в будущем. Но изоб ражаемое время окажется настоящим.

Часто грамматическое настоящее подчёркивает «современность» двух обычных исторических событий.

Вводится настоящее время и для описания повторно происшедших событий.

Художественное прошедшее время продолжало господствовать в истори ческом повествовании. Но прошедшее уже подражало настоящему в своей раз вёрнутости и картинности.

Автор может изобразить себя современником событий. Может следовать за событиями «по пятам». Или спокойно их созерцая.

Автор может изобразить себя участником событий, не знающим в начале повествования, чем они кончатся.

Но автор может отделить себя от событий большим промежутком времени.

Может писать о них как бы по воспоминаниям.

В зависимости от потребностей повествования автор может изобразить ко роткий или длинный промежуток времени. Может заставить время протекать медленно или быстро (особенно в романе). Может изобразить его протекаю щим непрерывно или прерывисто. Последовательно или непоследовательно — с возвращениями назад, с забеганиями вперёд.

Большое количество событий, совершившихся за короткое время, создаёт впечатление быстрого бега времени. Напротив, малое количество событий создаёт впечатление замедленности.

Если автор передавал событие со всеми подробностями, повествование за медлялось. В действие вступали диалог, монолог, внутренний монолог, молитва.

Когда требовалось картинное описание, — действие замедлялось почти до реального.

Порой автор останавливает время, «выключает» его из произведения. Нет времени в описаниях статических явлений. В пейзаже, портрете, в характе ристике действующего лица, в философских размышлениях автора.

От последних следует отличать философские размышления действующих лиц, их внутренние монологи, которые протекают во времени.

Через философские отступления события кажутся читателю мелкими, лю ди — пигмеями.

Но вот действие продолжается — люди, их дела снова обретают нормаль ную величину. А время набирает свой нормальный темп.

Автор может изобразить время произведения в тесной связи с истори ческим временем. Или в отрыве от него — замкнутым в себе.

Может изображать прошлое, настоящее и будущее в различных сочетаниях.

Художественное время однонаправлено. Повествование никогда не воз вращается назад и не забегает вперёд. Обращения к будущему, по представ лениям средневековых писателей, заложены в самой действительности. Изна чально была известна и предопределена судьба каждого.

Древнерусские авторы уже имеют представление об историческом времени.

Оно не заканчивается с сюжетом. Оно вечно продолжается в настоящем.

И поэтому в древнерусской литературе постоянно стремление наращивать сю жеты их продолжениями.

Этикет литературный и жизненно-реальный («благовоспитанность») находятся в тесной взаимозависимости.


Например, в «Чтении о житии и о погублении Бориса и Глеба» Владимир посылает Бориса против печенегов. Борис прощается с отцом по этикету свое го времени: «Блажен[н]ый же пад [поднявшись] поклонися отцю своему и об лобыза честнеи нозе его, и пакы въстав, обуим [обнял] выю [шею] его, цело ваше с слезами».

Агиограф конца XI века сочинил эту сцену, исходя из представлений о том, как она должна была бы совершиться. При этом принимал во внимание благо воспитанность и идеальность обоих действующих лиц.

Этикетным нормам подчинялось только поведение идеальных героев.

Поведение же злодеев подчинялось этикету ситуации. Злодеи идут рыка юще, «акы зверие дивии, поглотити хотяще праведьнаго».

Не жанр произведения определяет собой выбор выражений, выбор формул, а предмет, о котором идёт речь.

Если речь заходит о святом, — обязательны житийные формулы.

Когда рассказывается о военных событиях, обязательны воинские форму лы. Например, такие: «за руки ся емлюще сечаху», «по удолиям кровь течаше, яко река», «стук и шум страшен бысть, аки гром», «бьяшеся крепко и нещадно, яко и земли постонати», «и поидоша полци, аки борове».

Одни формулы применимы к выступлению в поход своего князя. Другие — в отношении врага. Третьи — определяют различные моменты битвы, победу, поражение, возвращение с победой в свой город.

Воинские формулы встречаются и в житии. Житийные формулы — в воинс кой повести. Те и другие — в летописи, в поучении.

Один и тот же летописец применяет различные формулы. По нескольку раз меняет манеру, стиль изложения. В зависимости от того, пишет ли он о сраже нии князя или о его смерти. Передаёт ли содержание его договора или расска зывает о его женитьбе.

Меняется и самый язык, которым пишет автор. Философствуя и размышляя о бренности человеческого существования, он прибегает к церковнославяниз мам. Рассказывая о бытовых делах, — к народнорусизмам.

Писатель стремится ввести своё творчество в рамки литературных канонов, писать обо всём «как подобает».

Из произведения в произведение повторяются житийные, воинские и про чие словесные формулы, самооценки авторов, формулы интродукции героев, молитвы, речи, размышления, формулы некрологических характеристик, тре буемые этикетом поступки и ситуации.

Перед нами предстаёт этикет миропорядка, этикет поведения и этикет словесный.

Торжественность, пышность, церемониальность литературы — неотъемле мое её качество, неотделимое от её этикетности.

Это одна сторона литературы. Существует и ей противоположная сторо на — стремление к конкретности, к преодолению канонов, к реалистическому изображению действительности. Введения новых тем требовали сама жизнь, действительность, общественные идеи эпохи.

В XVI веке этикетные правила, формулы остаются, даже разрастаются. Но соблюдаются неумело, употребляются «не к месту».

Формулы, описывающие действия врагов, применяются к русским. Форму лы, предназначенные для русских, — к врагам.

Расшатывается и этикет ситуации. Русские и враги ведут себя одинаково.

Произносят одинаковые речи. Одинаково описываются действия тех и других, их душевные переживания.

Разрушение этикета совершалось, прежде всего, в светской литературе.

В формах письменности, не осознававшихся высокими, сохраняется спокойная конкретность и историчность повествования.

В церковной литературе этикет был нужнее. Здесь он сохранился дольше.

Активно разрушительный стиль Аввакума не имел продолжения.

Признание своего невежества автором — общее место многих литератур ных произведений. В XIV–XV веках это признание из выражения монашеской скромности становится декларацией литературного характера. Оно означает колебания в поисках слова, стремление адекватно выразить святость описыва емого лица, благоговение к нему.

В произведениях древней русской литературы личность человека сама по себе не развивалась. Человек действовал в зависимости от обстоятельств.

Единственное изменение, допустимое в человеческой личности, — это пово рот сознания от зла к добру. Но этот поворот был результатом чуда и провиден циального вмешательства. А не следствием глубокого внутреннего развития.

Изменение человеческой личности от добра ко злу было невозможно.

Если праведник и мог соблазниться грехом, то этот соблазн свидетельство вал, в какой-то мере, о неполноте праведности.

(В беллетристических произведениях нового времени личность действующего лица способна к саморазвитию. И это саморазвитие может совершаться в обе стороны: от зла к добру и от добра ко злу. Кроме того, развитие личности может совершаться безотносительно к добру и злу.) Образы героев не выдуманы писателями. Это исторические лица: князья, княгини, бояре, игумены, монахи. Они играли заметную роль в общественной жизни своего времени и потому удостоились литературного воспроизведения.

В древней русской литературе герой ведёт себя в зависимости не от харак тера своего, а от места в феодальной иерархии, от социального положения. По этому князь поступает, как подобает князю. Святой — как святому.

Повторяются типы поведения, отдельные эпизоды, словесные формулы.

В этом проявляется не бедность воображения автора, а своеобразный, именно литературный «этикет» или «обряд».

Герою полагается вести себя именно так. А автору полагается описывать героя только соответствующими выражениями.

Прослеживается историческая эволюция двух основных типов героев. Это воин-дружинник и «воин христов» — монах. Светский феодал вооружён ме чом. Духовный феодал — крестом.

Если герой нарушал нормативы образцового поведения, он должен был держать себя соответственно принятым изображениям князя-«злодея» или мо наха-«грешника».

Историческое лицо получало литературно-однолинейную символическую интерпретацию. Либо идеальный герой. Либо законченный злодей.

Такие однотипные характеристики духовного облика и поведения станови лись традиционными. Свободно переносились с описания одного историческо го лица на другое.

Уже в церковно-учительной литературе развивалось представление о «внутреннем человеке». О том, что всякий человек не рождается с готовыми моральными качествами. В нём могут сочетаться признаки хорошего и дурного.

Человек «самовластен» в выборе своего поведения, влекущего его по пути добра или зла.

В этих убеждениях содержались предпосылки для изображения характеров.

Характер человека становится открытием древнерусской литературы толь ко в первой трети XVII века.

Характеры отличались в большей мере обобщёнными социально-типовыми чертами, чем психологически индивидуализированными.

В литературу входит новая для неё «личная тема». Рождается сюжет, по свящённый внутренним, интимным отношениям людей.

Появляется новый герой. Уже не феодал, а «посадский» человек (купец, крестьянский сын, «добрый молодец»). Для него старые идеалы «креста» и «меча» оказываются чуждыми. Он хочет жить «по своей воле».

Литературный язык отнюдь не един. Для одних случаев писатель выбирал церковнославянский язык, церковнославянские слова и формы. Для других — древнерусский язык. Для третьих — народно-поэтическую речь.

Церковнославянский язык представлялся высоким, книжным и церковным.

Церковнославянский язык, по происхождению болгарский, возник на осно ве старославянского. Он был общим литературным языком восточных и юж ных славян, а также румын. В едином церковнославянском языке были различ ные национальные изводы.

Произведения, написанные на церковнославянском языке в одной из сла вянских стран, перемещались в другие страны. Отдельные, особенно автори тетные произведения сохраняли свой язык на много столетий. На них равняли по языку и новые произведения во всех странах.

Русский литературный язык был связан с живым, устным языком канцеля рий, судебных учреждений, официальной политической и общественной жизни.

Русский литературный язык был гораздо разнообразнее, чем язык церков нославянский, менее устойчив, менее замкнут.

Церковнославянские формы и слова переходили в русский литературный язык «навсегда», получали в нём стилистические оттенки и смысловые нюан сы. Они постоянно обогащали русский литературный язык.

В XVII веке язык устной народной поэзии вошёл в литературу через поэти ческие произведения демократической литературы.

В XVIII и XIX веках отдельные церковнославянизмы «секуляризирова лись», стали признаком высокого, поэтического языка вообще.

Литература является «искусством преодоления слова» (Лихачёв Д.С.).

«Преодоление слова» состоит в том, что к обычной, коммуникативной функции слова прибавляются смыслы, которых нет в его «словарных значениях».

Это новые оттенки значений, иногда новая экспрессия, эмоциональность, оттенок этической оценки определяемого словом явления.

«Сверхсмысл» углубляет смысл, объединяет слова с разными значениями.

Требует осознания читателем глубинного значения.

В воинских повестях часто повторяется выражение «стрелы летят как дождь». Это сравнение художественное.

Есть слова сами по себе, взятые в отдельности, «поэтические». Но сверх смысл проявляется только в контексте.

Одно из высших проявлений поэтической речи — так называемая «орна ментальная проза».

Орнаментальность в Древней Руси наличествует уже в XI веке в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона. Она достигает особенного разви тия на рубеже XIV и XV веков, в пору «второго южнославянского влияния».

Орнаментальная проза ориентируется на стихотворную речь как на спе цифический способ организации художественной речи. Орнаментальность компенсирует отсутствие в древнеславянской прозе стиха в его чистом виде.

Стиль «плетение словес» — один из первых образцов орнаментальной прозы.

Эпоха феодализма полна церемониальности. Церемония требует тор жественности. Отсюда свойственное древнерусской литературе «плетение сло вес». Длинные ряды параллельных грамматических конструкций, синонимов, кружево слов.

В стиле «плетение словес» повторяются однокоренные слова. Или одни и те же слова. Или слова с ассонансами.

Повторяются и сочетаются не случайные слова, а слова для данного текста «ключевые», основные по смыслу.

В начале жития автор в разных вариантах употребляет слова, в основе ко торых лежит понятие «три». «Везд бо троечисленное число всему добру начало и вина взвщению, яко же се глаголю: трижды Господь Самоила пророка възва...».

Примеры на троекратное повторение продолжаются и далее.

Необходимые по смыслу слова, подчёркивающие троичность мира, по добраны нарочито. Но нарочито ради смысла.

Приведённая тирада заканчивается троекратным восклицанием «святъ, святъ, святъ». Прославление троичности выходит за пределы слов, в корне ко торых имеется «три».

Такой же выход за пределы слова в область чистого смысла в конце тирады наблюдается и в других случаях.

Стилистическая симметрия ведёт своё начало от древнерусской литера туры, в основном, от псалмов.

Сущность симметрии: об одном и том же в сходной синтаксической форме говорится дважды. То, что кажется непонятным в одном члене симметрии, может быть разгадано с помощью другого.

Второй член симметрии говорит о том же, о чём и первый член, но други ми словами и образами.

Мысль варьируется, но сущность её не меняется.

Это как бы некоторая остановка в повествовании, повторение близкой мыс ли, близкого суждения. Или новое суждение, но о том же самом явлении.

От художественного параллелизма стилистическую симметрию отличает то, что она не сопоставляет два различных явления, а дважды говорит об одном и том же.

От стилистических повторов (обычных, в частности, в фольклоре) стилис тическую симметрию отличает то, что она хотя и говорит о том же самом, но в другой форме, другими словами.

«ко [Яко] ты люди съмреныя спасеши, и очи гръдыхъ съмриши» (Пс. 17, ст. 28).

По существу здесь говорится не о двух действиях Бога, а об одном. Спасая людей смиренных, Бог тем самым смиряет очи гордых.

Единство этого действия подчёркивается употреблением однокоренных слов «съмреныя» и «съмриши».

Члены симметрии никогда точно не соответствуют друг другу. Но помога ют понять друг друга.

«ко тобою избавълю ся отъ напасти, и боз моемъ прлзу стену» (Пс. 17, ст. 30).

«В каком случае стена может быть избавлением от напасти? Очевидно, имеется в виду крепостная стена (стена защитная): «С тобою [С Богом] я из бавлюсь от опасности, а с Богом моим скроюсь за стеною». В этой симметрии раскрывается значение стены как символа (Лихачёв Д.С. Поэтика древнерус ской литературы. – 1979. – С. 171). А стена монастырская защищает от горя.

«На мсте паствь нън ту мя въсели [На пажитях меня покоишь], на вод покоин въспит мя».

Бог сравнивается с пастырем. Себя Давид сравнивает с овцой, которую Ьог поит на водопоях и пасёт на пажитях (пастбищах).

«Душа его въ благыхъ въдворитъ ся, и смя его наслдитъ землю (Пс. 24, ст. 13).

Понятия «душа» и «смя» («во благыхъ въдворитъ ся» и «наслдитъ зем лю») соотнесены. Это объясняется древнееврейскими представлениями. Душа человека продолжает жить в его потомстве-семени.

В псалме 71 «цесарь» и «сын цесаря» оказываются одним лицом. Это объ яснимо представлениями, связанными с идеями наследственной монархии.

«Боже судъ твои цсарю даждь, и правъду твою сыну цсаря» (Пс. 71, ст. 1).

Симметрия может служить орудием познания предметов материальной культуры. Например, оказывается, гусли и десятиструнная псалтирь, в каком то смысле, один и тот же инструмент.

«Исповдаите ся Господю въ гуслехъ, во псалътыри десятьструньн поите ему» (Пс. 32, ст. 2).

Явления симметрии свидетельствуют, что и самые числа могут не иметь в поэзии точного цифрового значения.

«Трие ми суть невозможная уразумти, и четвертаго не вмъ» (Притча 30, ст. 18).

«Три» и «четыре» избраны здесь случайно. Это какие-то количества вооб ще, в данном случае однозначные.

Поэтическое всегда несколько неточно. Неточен любой художественный образ. Эта «неточность» превращает восприятие произведения искусства в сотворчество(!). Мы как бы решаем некую задачу, поставленную перед нами творцом.

Неточность симметрии составляет самую её сущность. В обоих членах симметрии мы принимаем только узкую совпадающую часть. А индивидуаль ные особенности каждого члена отбрасываем.

Явления стилистической симметрии из псалмов и других поэтических книг Библии перешли в древнерусскую литературу. Древнерусская симметричность гораздо разнообразнее, орнаментальнее, динамичнее.

В XV–XVII веках симметрия сохраняется только в церковной литературе.

В памятниках светских, написанных деловым русским литературным языком или связанных с фольклором, стилистическая симметрия исчезает сравнитель но рано.

Стилизационные подражания появились в русской литературе в начале XIX века. Они — результат своеобразного сотворчества. Подражатели, по су ществу, являлись продолжателями своих поэтических авторитетов.

Нестилизационные подражания заимствуют отдельные готовые элементы формы своего оригинала. Но не дополняют и не развивают оригинал творчески.

Приспосабливаясь к новому содержанию, они часто деформируются, упро щаются, сокращаются.

Заимствуются не все, а только некоторые, понравившиеся подражателю элементы оригинала. В новом произведении они настойчиво повторяются по нескольку раз.

Нестилизационные подражания широко развиты в древнерусской литерату ре конца XIV–XV века. В традициях домонгольской Руси ищут опору для культурного возрождения.

В литературе возникают многочисленные нестилизационные подражания отдельным памятникам XI–XIII веков.

Средневековый символизм. Средневековая книжность и средневековое искусство пронизаны стремлением к символическому толкованию явлений природы, истории и писания.

Зима символизирует время, предшествующее рождению Христа.

Весна символизирует воскресение Христа. Это время крещения, обновля ющего человека на пороге его жизни.

Лето — символ вечной жизни.

Осень — символ последнего суда. Это время жатвы, которую соберёт Хрис тос в последние дни мира. Тогда каждый человек пожнёт то, что он посеял.

В целом четыре времени года соответствуют четырём евангелистам. Две надцать месяцев — двенадцати апостолам.

Символика животных, в частности, давала обильный материал для средне вековых моралистов.

Олень устремляется к источнику не только для того, чтобы напиться воды.

Но и чтобы подать пример любви к Богу.

Лев заметает свой след хвостом не только, чтобы уйти от охотника. Но что бы указать человеку на тайну воплощения.

В средневековой символике проявляются и различия между западноевро пейским и византийско-православным представлениями.

Например, Максим Грек оспаривал применение к Богоматери католическо го символа — розы.

«Родон» [роза] благоуханнейше есть и красен видением». Но у «родона» — шипы, символизирующие собой грех. К Богородице, утверждает Максим, более подходит другой символ. Это «крин» — лилия, имеющая три лепестка и белая цветом.

Символ рождается поисками тайных соответствий мира материального и «духовного».

Тропы основаны на уподоблении, на метко схваченном сходстве, на чётком выделении главного, на реально наблюдённом, на живом и непосредственном восприятии мира.

В противоположность тропам (метафоре, сравнению, метонимии), символы были вызваны к жизни преимущественно абстрагирующей идеалистической богословской мыслью.

Средневековый символизм как система распространён на Руси в XI–XIII ве ках. С конца XIV века нарушается «двузначная» символика образа. На первый план выступают эмоциональные и вторичные значения.

Литература постепенно освобождается от теологичности (религиозности) предшествующих веков. Новые образы создаются по впечатлению, по сходст ву. Они стремятся к наглядности, пытаются создать иллюзию реальности.

Обычные сравнения в древнерусской литературе преимущественно каса ются внутренней сущности сравниваемых объектов.

Из «Жития Кирилла Белозерского» (автор Пахомий Серб). Кирилл «хлебы теплыя братом принося, тем же и теплыя молитвы от них приимаше».

Хлебы тёплые (только что испечённые и потому особенно вкусные) братии (монахам) принося, тем же и тёплые (прочитанные с особой страстью, вдохно венно) молитвы от них принимал.

Материальному объекту («хлебы») придан «духовный» эпитет («тёплые»).

И наоборот.

Лучши есть на самострел възлетети, неже на очи клеветнику.

Это сравнение предполагает предварительное уподобление человека птице.

Лучше на самострел «възлетети» (прилететь), чем попасться на очи клеветни ку. (Ср.: «Ах, злые языки страшнее пистолета» — А.С. Грибоедов, «Горе от ума».) Здесь не предметная, но сущностная близость.

Абстрагирование достигалось также приданием отвлечённым понятиям и нематериальным явлениям вполне материальной значимости (формы). Так, в Ипатьевской летописи о храбром польском воине говорится: «защитився от чаяньемь акы твёрдым щитом, створи дело памяти достойно».

Изображению функции объекта, его роли древнерусский писатель придаёт гораздо большее значение, чем наглядности.

Жена добра в дому, аки очи в челе.

Здесь сравнивается положение «доброй», трудолюбивой жены в доме с по ложением глаз на лице. Внешнее сходство полностью игнорируется. Сравне ние непредставимо. Хотя и художественно убедительно.

Ещё большая непредставимость наблюдается, когда внешние, зрительные свойства одного объекта противоположены характеру принципиально иного объекта.

Рысь пестра извону [внешне], а человек лукавии внутрь.



Pages:     | 1 |   ...   | 21 | 22 || 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.