авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 19 |

«Юрий Васильевич Емельянов «Сталин. На вершине власти» Сталин – 2 Аннотация ...»

-- [ Страница 12 ] --

Одновременно Сталин положительно откликнулся на просьбу Рузвельта послать Молотова в Вашингтон. В мае 1942 года В.М. Молотов вылетел из Москвы. Для ускорения переговоров перелет в Лондон решили совершить над оккупированной немцами территорией на необорудованном для пассажиров четырехмоторном бомбардировщике Пе-8 на большой высоте. Так как температура внутри самолета равнялась наружной и была ниже нуля, пассажирам пришлось постоянно пользоваться кислородными масками и одеться в меховое летное обмундирование. Как рассказывал Феликсу Чуеву второй пилот бомбардировщика Э. К. Пусэп, «когда пролетали линию фронта, на самолет обрушился шквал зенитного огня, дальше… ускользнули от немецких истребителей, попали в болтанку».

Визит Молотова в Лондон был тщательно засекречен, а его самого именовали «мистер Браун».

Сталин же подписывал направляемые Молотову телеграммы псевдонимом «Дружков». По воспоминаниям Молотова, английская сторона наотрез отказалась подписать соглашение о признании ею западной границы СССР по состоянию на 21 июня 1941 года. Как говорил Молотов Чуеву, он «послал Сталину телеграмму. Отвечает: «Согласись без этого»… Когда мы от этого отошли, – конечно, это было необходимо в тот момент, – они удивились. Черчилль был поражен. Идеи обрадовался очень, что мы пошли ему навстречу». 26 мая 1942 года в Лондоне Идеи и Молотов подписали договор между СССР и Великобританией о союзе в войне против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны.

Затем Молотов совершил перелет в Вашингтон, где провел переговоры с Рузвельтом и членами правительства США. К этому времени уже прошло полгода после нападения Японии на Перл-Харбор и объявления Германией войны Соединенным Штатам. 11 июня 1942 года в Вашингтоне посол СССР М.М. Литвинов и государственный секретарь США Корделл Холл подписали двустороннее соглашение о принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии.

Таким образом, почти через год после вступления СССР в мировую войну была заложена международно-правовая основа для сотрудничества трех великих держав в борьбе против гитлеровской Германии и ее союзников. Одновременно визит Молотова способствовал достижению конкретных договоренностей о поставках западных союзников СССР. Кроме того, в двух коммюнике, подписанных Молотовым в Вашингтоне и Лондоне, была включена идентичная формулировка: «Была достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году».

Операция открытия второго фронта получила кодовое название «Следжхаммер». 12 июня Молотов вернулся в СССР. На подходах к Москве под Рыбинском его самолет был обстрелян советским истребителем, но экипаж довел бомбардировщик до Центрального аэродрома столицы.

Сталин обменялся несколькими посланиями с Черчиллем и Рузвельтом в ходе визита Молотова и по поводу успешного завершения его миссии. Кроме того, они постоянно обменивались поздравлениями по поводу успехов своих войск, и тон их писем, казалось, свидетельствовал о крепнущем боевом сотрудничестве. 17 июня 1942 года Черчилль в своем послании дал понять, что его страна готова принять участие в совместной с СССР операции против немцев на севере Европы. июня Сталин ответил ему, что поддерживает эту идею.

Однако направленное Черчиллем послание от 18 июля 1942 года, которое было им согласовано с Рузвельтом, вызвало заметное охлаждение в отношения союзников. В своем пространном послании Черчилль сообщал Сталину о тех трудностях, которые возникли при прохождении конвоев морских судов с грузами для СССР из Великобритании в Архангельск. В этой связи Черчилль объявлял об отмене очередного конвоя и предлагал активизировать переброску грузов через Иран. Одновременно Черчилль сообщал о неготовности Великобритании принять участие в операции на севере Норвегии и вместо этого предлагал «осенью послать мощные воздушные силы для операций на левом фланге Вашего фронта». Говоря о потерях, понесенных королевским флотом во время провода конвоев в СССР, Черчилль писал, что их продолжение «отразилось бы на поставках нам продовольствия, за счет которых мы существуем, это подорвало бы наши военные усилия и прежде всего помешало бы отправке через океан больших конвоев судов с американскими войсками, ежемесячно доставляемые контингенты которых скоро достигнут приблизительно 80 000 человек, и сделало бы невозможным создание действительно сильного второго фронта в 1943 году».

Ответ Сталина от 23 июля был резким: «Из послания видно, что во-первых, Правительство Великобритании отказывается продолжать снабжение Советского Союза военными материалами по северному пути и, во-вторых, несмотря на известное согласованное англо-советское коммюнике о принятии неотложных мер по организации второго фронта в 1942 году, Правительство Великобритании откладывает это делена 1943 год». Сталин отвергал объяснения Черчилля относительно отказа от северных конвоев: «Я, конечно, не считаю, что регулярный подвоз в северные советские порты возможен без риска и потерь. Но в обстановке войны ни одно большое дело не может быть осуществлено без риска и потерь. Вам, конечно, известно, что Советский Союз несет несравненно более серьезные потери. Во всяком случае, я никак не мог предположить, что Правительство Великобритании откажет нам в подвозе военных материалов в момент серьезного напряжения на советско-германском фронте».

«Что же касается второго вопроса, – писал Сталин, – а именно вопроса об организации второго фронта в Европе, то я боюсь, что этот вопрос начинает принимать несерьезный характер. Исходя из создавшегося положения на советско-германском фронте, я должен заявить самым категорическим образом, что Советское правительство не может примириться с откладыванием организации второго фронта в Европе на 1943 год. Надеюсь, что Вы не будете в обиде на то, что я счел нужным откровенно и честно высказать свое мнение и мнение моих коллег по вопросам, затронутым в Вашем послании. И.

Сталин».

Это послание Сталина встревожило Черчилля. В своем письме от 31 июля он сообщил Сталину о намерении возобновить конвои в сентябре. Кроме того, британский премьер явно почувствовал, что письменных объяснений относительно причин нарушения обязательств по второму фронту недостаточно, и предложил Сталину «встретиться в Астрахани, на Кавказе или в каком-либо другом месте». В тот же день Сталин пригласил Черчилля в Москву, «откуда мне, членам Правительства и руководителям Генштаба невозможно отлучиться в настоящий момент напряженной борьбы с немцами».

12 августа 1942 года Черчилль вместе с Гарриманом на самолете летел из Ирана в Москву над Каспийским морем, к которому в эти дни приближались немецкие войска. Позже он вспоминал: «Я размышлял по поводу моей миссии в это мрачное, зловещее большевистское государство, которое я когда-то так старался задушить в колыбели и которое до появления Гитлера я считал смертельным врагом цивилизованной свободы… Мы всегда ненавидели их гадкий строй и пока немецкий бич не обрушился на них самих, они с безразличием наблюдали за тем, как нас уничтожают, и с жадностью собирались разделить с Гитлером нашу империю на Востоке… Что же я должен был сказать сейчас им?

Генерал Уейвелл, у которого была склонность к литературным занятиям, суммировал мою задачу в стихотворении. В нем было несколько строф, каждая из которых заканчивалась словами: «Не будет второго фронта в сорок втором году». Я чувствовал себя человеком, который вез огромную льдину на Северный полюс. И все же я был уверен в том, что это мой долг сообщить все факты лично Сталину, а не через телеграммы и посредников. По крайней мере таким образом я мог показать, что мне небезразличны их несчастья и что я понимаю значение их борьбы в общей войне».

В тот же день в 7 часов вечера Черчилль, по его словам, «прибыл в Кремль и впервые встретил великого революционного вождя и выдающегося русского государственного деятеля и полководца, с которым мне пришлось в течение последующих трех лет находиться в тесных, напряженных, но всегда захватывающих, а порой даже теплых отношениях». Сразу же началось совещание, в котором приняли участие Сталин, Черчилль, Гарриман, Молотов, Ворошилов и переводчики. Черчилль начал свое выступление с объяснения причин, почему западные союзники не могут открыть второй фронт. Как писал Черчилль, «судя по всему, Сталина, который к этому времени помрачнел, не убедили мои аргументы» Сталин вступил в спор с Черчиллем относительно числа немецких дивизий во Франции.

Затем, суммируя сказанное Черчиллем, Сталин, «мрачность которого сильно увеличилась», спросил, правильно ли он понял, что союзники не могут открыть второй фронт с большим количеством войск и не желают высаживать шесть дивизий. Черчилль подтвердил, что это так, объяснив это тем, что шесть дивизий не добьются большого успеха, но зато сорвут проведение операции в следующем году.

Черчилль признал, что он не привез Сталину добрых новостей.

Тут Сталин, по словам Черчилля, «стал нервничать и сказал, что его взгляд на войну отличается от взглядов Черчилля. Люди, боящиеся рисковать, не смогут победить в войне. Почему мы боимся немцев? Он не может этого понять». Тогда Черчилль обратил внимание Сталина на то, что в 1940 году Гитлер не вторгся в Англию, хотя в то время его армия была самой мощной. Черчилль объяснил это обстоятельство трудностью форсирования Ла-Манша. Сталин возразил, что это – неверная аналогия.

Десант Гитлера в Англии вызвал бы сопротивление народа, в то время как десант англичан получил бы поддержку французского народа. На это Черчилль ответил, что именно по этой причине следует так подготовить десант союзников, чтобы не позволить Гитлеру выместить на французах его гнев за поддержку операции, если она провалится. Как писал Черчилль, «наступила гнетущая тишина. Наконец Сталин сказал, что если мы не можем осуществить высадку во Франции в этом году, то он не вправе настаивать на этом, но он должен сказать, что он не согласен с моими аргументами».

Чтобы сгладить тягостное впечатление от этого разговора о втором фронте, Черчилль сообщил Сталину о плане десанта союзников в Северной Африке под названием «Факел». После того как Черчилль и Гарриман ответили на ряд вопросов, Сталин дал оценку этой операции. Черчилль писал, что Сталин назвал «четыре причины в пользу ее осуществления: во-первых, таким образом будет нанесен удар в тыл войск Роммеля;

во-вторых, это запугает Франко;

в-третьих, это вызовет столкновения между немцами и французами во Франции;

в-четвертых, это принесет войну на порог Италии. На меня произвело сильное впечатление это знаменательное заявление. Оно свидетельствовало о том, что русский диктатор быстро и всесторонне осознал суть проблемы, которая прежде была ему совершенно неизвестна. Очень немногие из живущих людей могли бы за несколько минут понять цели этой операции, над которыми мы корпели несколько месяцев. Он все это оценил молниеносно».

В конце первой встречи Черчилль сказал, что он готов встретиться со Сталиным снова, если тот этого пожелает. На это Сталин ответил, что по русскому обычаю желание гостя – закон для хозяев и он готов принять Черчилля в удобное для него время. «Теперь он узнал худшее и все же мы расстались в обстановке доброй воли», – писал Черчилль.

На другой день переговоры были продолжены в 11 часов вечера. По словам Черчилля, «начался крайне неприятный разговор… Мы спорили по– чти два часа». Как вспоминал Черчилль, за это время Сталин «сказал очень много неприятных вещей, особенно о том, что мы слишком боимся сражаться с немцами и что если бы мы попытались это сделать, подобно русским, то мы убедились бы, что это не так уж плохо;

что мы нарушили обещание относительно «Следжхаммера»;

что мы не выполнили обещаний в отношении поставок России и посылали лишь остатки после того, как взяли себе все, в чем нуждались. По-видимому, эти жалобы были адресованы в такой же степени Соединенным Штатам, как и Англии».

Черчилль писал: «Я решительно отверг все его утверждения, но без каких-либо колкостей. Мне кажется, он не привык к тому, чтобы ему неоднократно перечили. Однако он вовсе не рассердился и даже не был возбужден. Он повторил свое мнение, что англичане и американцы смогли бы высадить шесть или восемь дивизий на Шербурском полуострове, поскольку они обладают господством в воздухе. Он считал, что если бы английская армия так же много сражалась с немцами, как русская армия, то она не боялась бы так сильно немцев». Тут Черчилль прервал Сталина и заявил, что согласен с его замечаниями по поводу храбрости русской армии. Предложение о высадке в Шербуре не учитывает существования Ла-Манша. Очевидно, высказывания Сталина убедили Черчилля в том, что никакого прогресса в переговорах достичь невозможно, и он объявил Сталину о своем намерении покинуть Москву 15 августа. Черчилль писал: «Я воскликнул, что в его позиции не чувствуется уз товарищества. Я проделал большой путь, чтобы установить хорошие деловые отношения. Мы сделали все возможное, чтобы помочь России, и будем продолжать это делать. Мы были покинуты в полном одиночестве в течение года в борьбе против Германии и Италии. Теперь, когда три великие нации стали союзниками, победа обеспечена, при условии, если мы не разойдемся и т. д. Когда я говорил это, я был несколько возбужден, и, прежде чем сказанное мною успели перевести, Сталин заметил, что ему нравится тон моего высказывания. После этого начался разговор в несколько менее напряженной атмосфере».

Скорее всего не Сталин, а Черчилль, хотя и отличавшийся склонностью к резким и язвительным заявлениям в адрес своих политических оппонентов, не привык, чтобы с ним самим разговаривали таким тоном. Для Сталина же было обычным устраивать «разносы» людям, нарушившим свои обязательства, но в то же время он был готов к тому, что участники деловых совещаний вступали с ним в пререкания и энергично защищались. Когда Черчилль стал защищаться, Сталин увидел в этом искреннюю реакцию человека, которого он критикует «за дело», а искренность он всегда ценил.

Окончательно обстановка разрядилась во время обеда, который происходил вечером 14 августа.

Описывая этот обед, Черчилль замечал: «Такие обеды продолжаются долго, и с самого начала было произнесено в форме очень коротких речей много тостов и ответов на них. Распространялись глупые истории о том, что эти советские обеды превращаются в попойки. В этом нет ни доли правды. Сталин и его коллеги неизменно пили после тостов из крошечных рюмок, делая в каждом случае лишь маленький глоток. Меня изрядно угощали».

Очевидно, что Сталин постарался за этим обедом не только загладить впечатление от острых стычек за столом переговоров, но и смягчить подозрения в отношениях между союзниками. Он рассказал Черчиллю о визите в Москву писателя Бернарда Шоу и леди Астор, которые предложили Сталину пригласить Ллойд Джорджа в СССР. На это Сталин, по его словам, ответил: «На что нам приглашать его? Он ведь возглавлял интервенцию». На это леди Астор сказала: «Это неверно. Его ввел в заблуждение Черчилль». «Во всяком случае, – сказал Сталин, – Ллойд Джордж был главой правительства и принадлежал к левым. Он нес ответственность, а мы предпочитаем открытых врагов притворным друзьям». (Рассказывая об этом, Сталин снова давал понять, что ценит Черчилля за искренность и не терпит лицемерия.) «Ну что же, с Черчиллем теперь покончено, – заметила леди Астор. «Я не уверен, – ответил Сталин. – В критический момент английский народ может снова обратиться к этому старому боевому коню». Тут Черчилль прервал Сталина замечанием: «В том, что она сказала, много правды. Я принимал весьма активное участие в интервенции, и я не хочу, чтобы вы думали иначе». Он дружелюбно улыбнулся, и тогда Черчилль спросил: «Вы простили меня?» «Премьер Сталин говорит, – перевел Павлов, – что это относится к прошлому, а прошлое принадлежит Богу».

(Возможно, что на самом деле Сталин сказал: «Это уже прошлое. Бог простит!») 15 августа состоялась последняя деловая беседа Сталина с Черчиллем. Отвечая на вопрос Черчилля («не прорвутся ли немцы через Кавказ к Баку, а затем на юг через Иран и Турцию»), Сталин «разостлал на столе карту и сказал со спокойной уверенностью: «Мы остановим их. Они не перейдут через горы». И добавил: «Ходят слухи, что турки нападут на нас в Туркестане. Если это верно, то я смогу расправиться и с ними». Черчилль считал, что такая опасность преувеличена.

Черчилль вспоминал: «Наша беседа, длившаяся час, подходила к концу, и я поднялся и начал прощаться. Сталин вдруг показался мне несколько смущенным. Более сердечным тоном, чем тем, что он до сих пор обращался ко мне, Сталин сказал: «Вы уезжаете на рассвете. Почему бы нам не отправиться ко мне домой и не выпить немного?» Я сказал, что в принципе я всегда за такую политику.

Он повел меня через многочисленные коридоры и комнаты до тех пор, пока мы не вышли на безлюдную мостовую внутри Кремля и через несколько сот шагов пришли в квартиру, в которой он жил. Он показал мне свои личные комнаты, которые были среднего размера и обставлены просто и достойно. Их было четыре – столовая, кабинет, спальня и большая ванная. Вскоре появилась сначала очень старая экономка, а затем красивая рыжеволосая девушка, которая покорно поцеловала отца Он взглянул на меня с усмешкой в глазах, и мне показалось, что он хотел сказать: «Видите, мы, большевики, тоже живем семейной жизнью». Дочь Сталина начала накрывать на стол, и вскоре экономка появилась с несколькими бутылками, которые вскоре составили внушительную батарею.

Затем он сказал: «Не позвать ли нам Молотова? Он беспокоится о коммюнике. Мы могли бы договориться о нем здесь».

В беседах и тостах застолье продолжалось с 8 часов 30 минут вечера до 2 часов 30 минут ночи.

Однако оно переросло в рабочее совещание, когда в 1 час ночи на квартиру Сталина прибыл Кадоган с проектом коммюнике.

«Мы приступили к работе, чтобы подготовить окончательный вариант», – писал Черчилль. На время Сталин покинул Черчилля, чтобы «выслушать доклады со всех участков фронта, которые к нему поступали с 2 часов ночи. Он возвратился минут через 20, и к тому времени мы согласовали коммюнике. Наконец в 2 часа 30 минут ночи я сказал, что должен ехать». Через три часа самолет с Черчиллем вылетел из Москвы на юг.

Несмотря на острые стычки в ходе переговоров и крайне неблагоприятную обстановку на фронте для их проведения, Сталин сумел сделать все, для того чтобы произвести на Черчилля сильное положительное впечатление. Об этом свидетельствовало выступление У. Черчилля 8 сентября 1942 года в палате общин, посвященное поездке в СССР. Он говорил: «Для России большое счастье, что в час ее страданий во главе ее стоит этот великий твердый полководец. Сталин является крупной и сильной личностью, соответствующей тем бурным временам, в которых ему приходится жить. Он является человеком неистощимого мужества и силы воли, простым человеком, непосредственным и даже резким в разговоре, что я, как человек, выросший в палате общин, не могу не оценить, в особенности когда я могу в известной степени сказать это и о себе. Прежде всего Сталин является человеком с тем спасительным чувством юмора, который имеет исключительное значение для всех людей и для всех наций и в особенности для великих людей и великих вождей. Сталин произвел на меня впечатление человека, обладающего глубокой хладнокровной мудростью с полным отсутствием иллюзий какого-либо рода. Я верю, что мне удалось дать ему почувствовать, что мы являемся хорошими и преданными товарищами в этой войне, но это докажут дела, а не слова».

Сталин поддерживал активные деловые отношения и с другим западным союзником – президентом США Ф.Д. Рузвельтом. 12 апреля 1942 года Рузвельт впервые предложил Сталину «провести несколько дней вместе будущим летом близ нашей общей границы возле Аляски». 19 августа 1942 года Рузвельт в письме Сталину выразил сожаление, что «не смог принять участие с Вами и г-ном Черчиллем в совещаниях, которые недавно происходили в Москве», а 2 декабря 1942 года внес предложение провести встречу Большой Тройки, подчеркнув: «моим самым настоятельным доводом является сильное желание побеседовать с Вами». Он предлагал «организовать секретную встречу в Африке в каком-нибудь безопасном месте, удобном для всех нас троих…» «Какое-нибудь место можно, по-моему, найти в Южном Алжире, или в Хартуме, или поблизости от Хартума, куда можно было закрыть доступ любым посетителям и представителям прессы… – писал Рузвельт. – Время – примерно 15–20 января».

Однако Сталин, приветствуя «идею встречи руководителей правительств трех государств», отклонил это предложение, сославшись на невозможность уехать из Советского Союза. 6 декабря года он писал Рузвельту: «Должен сказать, что время теперь такое горячее, что даже на один день мне нельзя отлучиться. Теперь как раз развертываются серьезные военные операции нашей зимней кампании, и в январе они не будут ослаблены. Более вероятно, что будет наоборот». Отклонил Сталин и второе предложение Рузвельта провести совещание Большой Тройки в Северной Африке около 1 марта 1943 года.

5 мая 1943 года ФД. Рузвельт предложил И.В. Сталину встретиться без Черчилля. Именно поэтому он на этот раз отказался от выбора Судана и Исландии как места встречи: «Хартум является британской территорией. Исландия мне не нравится, так как это связано как для Вас, так и для меня с довольно трудными перелетами, кроме того, было бы трудно в этом случае, говоря совершенно откровенно, не пригласить премьер-министра Черчилля. Поэтому я предлагаю, чтобы мы встретились на Вашей либо на моей стороне Берингова пролива». Рузвельт предлагал до предела ограничить состав делегаций:

«Меня сопровождали бы Гарри Гопкинс, переводчик и стенографист, и Вы, и я переговорили бы в весьма неофициальном порядке, и между нами состоялось бы то, что мы называем «встречей умов». Я не думаю, чтобы потребовались какие бы то ни было официальные соглашения или декларации».

Письмо Рузвельта пришло к Сталину в период напряженного ожидания третьего летнего наступления немцев. Он обдумывал три недели, прежде чем ответил на предложение Рузвельта. 26 мая 1943 года Сталин написал: «Я согласен с Вами, что такая встреча необходима и что ее не следует откладывать. Но я прошу Вас должным образом оценить важность изложенных обстоятельств именно потому, что летние месяцы будут исключительно ответственными для советских армий. Не зная, как будут развертываться события на советско-германском фронте в июне месяце, я не смогу уехать из Москвы в течение этого месяца Поэтому я предложил бы устроить нашу встречу в июле или в августе.

Если Вы согласны с этим, я обязуюсь уведомить Вас за две недели до дня встречи, когда эта встреча могла бы состояться в июле или в августе. В случае, если бы Вы после моего уведомления согласились с предложенным мною сроком встречи, я прибыл бы к месту встречи в установленный срок». Сталин также сообщал Рузвельту, что передаст через прибывшего в Москву бывшего посла США в СССР Дэвиса его предложения о месте встречи.

Однако отношение Сталина к встрече с Рузвельтом резко изменилось после получения им послания президента от 4 июня 1943 года, в котором тот изложил план военного руководства США и Великобритании о ведении войны. Хотя в первом пункте этого плана указывалось, что «поддержка Советского Союза всеми возможными средствами» является одной из основных целей стратегии союзников, решение этой задачи сводил ось к усилению действий бомбардировочной авиации против Германии и ее союзников. Вместо десанта в Северной Франции план предусматривал высадку союзников в Сицилии с целью добиться вывода Италии из войны.

Через неделю, 11 июня 1943 года, Сталин ответил Рузвельту: «Ваше послание, в котором Вы сообщаете о принятых Вами и г. Черчиллем некоторых решениях по вопросам стратегии, получил июня. Благодарю за сообщение. Как видно из Вашего сообщения, эти решения находятся в противоречии с теми решениями, которые были приняты Вами и г. Черчиллем в начале этого года, о сроках открытия второго фронта в Западной Европе… Теперь, в мае 1943 года, Вами с г. Черчиллем принимается решение, откладывающее англо-американское вторжение в Западную Европу на весну 1944 года. То есть – открытие второго фронта в Западной Европе, уже отложенное с 1942 года на год, вновь откладывается, на этот раз на весну 1944 года. Это Ваше решение создает исключительные трудности для Советского Союза, уже два года ведущего войну с главными силами Германии и ее сателлитов с крайним напряжением всех своих сил, и предоставляют советскую армию, сражающуюся не только за свою страну, но и за своих союзников, своим собственным силам, почти в единоборстве с еще очень сильным и опасным врагом. Нужно ли говорить о том, какое тяжелое и отрицательное впечатление в Советском Союзе – в народе и в армии – произведет это новое откладывание второго фронта и оставление нашей армии, принесшей столько жертв, без ожидавшейся серьезной поддержки со стороны англо-американских армий. Что же касается Советского правительства, то оно не находит возможным присоединиться к такому решению, принятому к тому же без его участия и без попытки совместно обсудить этот вопрос и могущему иметь тяжелые последствия для дальнейшего хода войны».

Оправдываться за президента и себя стал Черчилль. 19 июня он направил пространное послание Сталину, в котором объяснял причины очередной отсрочки десанта в Северную Францию. Признавая обоснованность «разочарования» Сталина их решением, Черчилль уверял, что оно является оптимальным. В своем ответе 24 июня Сталин привел ряд заявлений лидеров западных союзников с обещаниями открыть второй фронт, которые были нарушены, и сделал вывод: «Дело идет здесь не просто о разочаровании Советского правительства, а о сохранении его доверия к союзникам, подвергаемого тяжелым испытаниям. Нельзя забывать того, что речь идет о сохранении миллионов жизней в оккупированных районах Западной Европы и России и о сокращении колоссальных жертв советских армий, в сравнении с которыми жертвы англо-американских войск составляют небольшую величину».

Черчилль вынужден был снова оправдываться и в послании от 27 июня вновь напоминал Сталину о том, что Великобритания вела войну против Германии в одиночку до 22 июня 1941 года. Доказывая правильность решения об отсрочке десанта, Черчилль даже утверждал, что «неуверенность противника насчет того, где будет нанесен удар и какова будет его сила, уже привела к отсрочке третьего наступления Гитлера на Россию, к которому, казалось, велись большие приготовления шесть недель тому назад. Может даже оказаться, что Ваша страна не подвергнется сильному наступлению этим летом». Однако У. Черчилль ошибся, и наступление немцев началось через 12 дней после его письма.

С конца июня до начала августа 1943 года, то есть до взятия Красной Армией Орла и Белгорода, Сталин не писал ничего ни Черчиллю, ни Рузвельту. Лишь после этих побед в Курской битве, с которыми Черчилль и Рузвельт поздравили Сталина, тот продолжил обмен мнениями о встрече на высшем уровне. В своем послании Рузвельту от 8 августа 1943 года Сталин писал: «Только теперь, по возвращении с фронта, я могу ответить Вам на Ваше последнее послание от 16 июля. Не сомневаюсь, что Вы учтете наше военное положение и поймете происшедшую задержку с ответом». Ссылаясь на положение на фронте, Сталин писал: «В данный момент я не могу отправиться в далекое путешествие и не смогу, ксожалению, в течение лета и осени выполнить обещания, данного Вам через г-на Дэвиса». В то же время Сталин предлагал организовать «встречу ответственных представителей обоих государств… либо в Астрахани, либо в Архангельске». Сталин не возражал и против того, чтобы Рузвельт послал вместо себя другого представителя. Одновременно он заявил, что не возражает против проведения такой встречи с участием Черчилля, «чтобы совещание представителей двух государств превратить в совещание представителей трех государств».

В последующие месяцы 1943 года между Сталиным, Черчиллем и Рузвельтом велась активная переписка по поводу времени и места встречи руководителей трех стран. Сталин отказывался от их предложений встретиться на Аляске или в Египте, а те отвергали сталинские предложения о встрече в Архангельске, Астрахани или Тегеране.

Перед встречей на высшем уровне по предложению Сталина с 19 по 30 октября 1943 года в Москве была проведена конференция министров иностранных дел трех держав. Входе этой конференции И.В. Сталин имел также отдельные беседы с государственным секретарем США К.

Хэллом и министром иностранных дел Великобритании А. Иденом. На конференции были обсуждены многие вопросы, связанные с сотрудничеством трех Держав в ходе войны и послевоенного мира. СССР не желал провоцировать Японию, а потому на первых порах возражал против присоединения Китая к декларациям участников конференции, затем эти возражения были сняты, и посол Китая Фу Бинчан подписал декларацию четырех государств по вопросу о всеобщей безопасности вместе с Молотовым, Хэллом и Иденом. Сталин же сообщил американцам о готовности СССР вступить в войну с Японией.

Валентин Бережков, участвовавший в заседании Московской конференции 30 октября 1943 года в качестве переводчика, вспоминал: «Вдруг я заметил, что Сталин наклонился в мою сторону за спиной Хэлла и манит меня пальцем. Я перегнулся к нему поближе, и он чуть слышно произнес-«Слушайте меня внимательно. Переведите Хэллу дословно следующее: советское правительство рассмотрело вопрос о положении на Дальнем Востоке и приняло решение сразу же после окончания войны в Европе, когда союзники нанесут поражение гитлеровской Германии, выступить против Японии. Пусть Хэлл передаст это президенту Рузвельту как нашу официальную позицию. Но пока мы хотим держать это в секрете. И вы сами говорите потише, чтобы никто не слышал. Поняли?» «Понял, товарищ Сталин», – ответил я шепотом.

Хэлла чрезвычайно взволновало это сообщение, – писал Бережков. – Американцы давно ждали решения Москвы. Теперь правительство США получило авторитетное заявление по столь важному для Вашингтона вопросу.

В Белом доме связывали с советским участием в войне против Японии надежды на возможность сохранить более миллиона жизней американских солдат. Эта же мысль занимала и президента Трумэна в Потсдаме в 1945 году. Получив подтверждение Сталина о вступлении СССР в войну против Японии, он отметил в письме своей жене, что тем самым достигнута главная цель, которую он перед собой ставил на конференции, и что он думает об американских парнях, жизнь которых будет теперь сохранена… Почему Сталин впервые сказал американцам об этом решении в октябре 1943 года? – писал Бережков. – Думаю, тут были, по крайней мере, две причины. Во-первых, дело происходило после победы под Сталинградом и поражения немцев на Курской дуге. Красная Армия стремительно продвигалась на Запад. Поэтому, даже если бы японцы прослышали о советском решении, опасность того, что они предпримут упреждающую акцию в Приморье, стала минимальной. Во-вторых, связав срок выступления против Японии с поражением Германии, Сталин давал понять Вашингтону, что чем скорее произойдет высадка во Франции, приблизив победу над третьим рейхом, тем раньше Советский Союз присоединится к войне против Японии. Можно полагать, что это ускорило принятие западными союзниками решения о высадке во Франции».

В течение всей Московской конференции Сталин и Рузвельт активно продолжали переписку относительно места встречи Большой Тройки. Рузвельт предлагал то Асмару (Эритрея), то Басру (Ирак). Сталин упорно выступал за Тегеран и даже предложил, чтобы его заменил Молотов, если встреча будет проведена в другом месте, кроме Тегерана. В ходе своей встречи с Хэллом Сталин заявил, что его позиция объясняется «не соображениями престижа или его упрямством», просто «подобная возможность разгромить немцев возникает раз в пятьдесят лет», и он не хочет отрываться от Генерального штаба. В своей телеграмме Рузвельту Гарриман писал: «Я убежден в том, что Сталин хочет встретиться с президентом, но продолжение войны является для него главным, и до какой-то степени на него оказывается давление людей из его окружения, которые не хотят, чтобы он отрывался от них». Наконец под давлением аргументов А. Гарримана Ф.Д. Рузвельт 8 ноября согласился на Тегеран, который в то время находился в советской зоне оккупации Ирана.

Отъезд Сталина из Москвы в Тегеран был окружен завесой полной секретности. Как вспоминал участник Тегеранской конференции С. М. Штеменко, отправляясь в Иран, он сначала даже не подозревал, куда едет в одном поезде вместе со Сталиным и Ворошиловым. В пути он должен был, как и прежде, получать сведения об обстановке на фронте и докладывать о ней Сталину. Только оказавшись вместе со Сталиным и Ворошиловым на борту самолета в Бакинском аэропорту, Штеменко узнал, что они направляются в Тегеран. Вместе со Сталиным и Ворошиловым в Тегеран прибыли Молотов и Берия.

Хотя Тегеран находился далеко от линии фронта, а значительная часть Ирана была оккупирована советскими и английскими войсками, немцы решили осуществить дерзкий террористический акт против Большой Тройки. (Подробнее см.: Ласло Хавас «Покушение на Большую Тройку», М., «Вече», 1999.) Сведения о готовящемся покушении были получены разведками трех стран. Посольства СССР и Великобритании находились вблизи друг от друга, а посольство США – вдали от них. Чтобы избежать переездов через небезопасный город, Сталин пригласил Рузвельта остановиться на территории советского посольства. Выбор посольства СССР, а не Великобритании, как отмечал в своих мемуарах Черчилль, объяснялся тем, что «здание советского посольства было в 3-4 раза больше, чем остальные, и занимало большую территорию, окруженную теперь советскими войсками и полицией». Сначала президент США отклонил это приглашение, но затем, вняв совету А. Гарримана, согласился. Поэтому первая встреча Сталина на Тегеранской конференции состоялась с Рузвельтом. Но она произошла раньше, чем президент США встретился с премьером Великобритании, «к неудовольствию Черчилля», как утверждал А. Гарриман.

Воспоминания В. Бережкова о первой беседе Сталина и Рузвельта свидетельствуют о том, что Сталин продумывал заранее каждую деталь перед началом переговоров. Когда Бережков вошел в комнату, Сталин уже был там. «Сталин медленно прошелся по комнате, вынул из коробки с надписью «Герцеговина флор» папиросу, закурил. Прищурившись, посмотрел на меня, спросил: «Не очень устали с дороги? Готовы переводить? Беседа будет ответственной». «Готов, товарищ Сталин. За ночь в Баку хорошо отдохнул. Чувствую себя нормально», – ответил я. Сталин подошел к столику, положил на него коробку с папиросами. Зажег спичку и раскурил потухшую папиросу. Затем, медленным жестом загасив спичку, указал на диван и сказал: «Здесь, с краю, сяду я. Рузвельта привезут в коляске, пусть он расположится слева от кресла, где будете сидеть вы». «Ясно», – ответил я».

Впрочем, подготовку к двусторонним встречам и заседаниям конференции Сталин начинал еще раньше, но о характере этой подготовки знали лишь прибывший на конференцию Л. П. Берия и штат специалистов по прослушиванию разговоров, включая сына Берии – Серго. Переезд Рузвельта в дом на территории советского посольства позволил советской разведке установить в нескольких комнатах скрытые микрофоны. По словам С.Л. Берии, все разговоры Рузвельта «с Черчиллем происходили именно там. Говорили они между собой обычно перед началом встреч или по их окончании. Какие-то разговоры, естественно, шли между членами делегаций и в часы отдыха. Что касается технологии – обычная запись, только магнитофоны в то время были, конечно, побольше».

Перед началом работы Сталин лично побеседовал с Серго Берией. По его словам, «Сталин поинтересовался, как идет учеба в академии, – вспоминал С. Берия, – и тут же перешел к делу: «Я специально отобрал тебя и еще ряд людей, которые официально нигде не встречаются с иностранцами, потому что то, что я поручаю вам, это неэтичное дело…» Выдержал паузу и подчеркнул: «Да, Серго, это неэтичное дело…» Немного подумав, добавил: «Но я вынужден… Фактически сейчас решается главный вопрос: будут они нам помогать или не будут. Я должен знать все, все нюансы… Я отобрал тебя и других именно для этого. Я выбрал людей, которым верю. Знаю, что вы преданы делу. И вот какая задача стоит лично перед тобой…»

Задача С.Л. Берии и ряда других работников сводилась к тому, чтобы «выбрать из всей многоголосицы именно то, что нужно Сталину…» «Диалоги Рузвельта и Черчилля, начальников штабов обрабатывались в первую очередь, – писал С. Берия. – По утрам, до начала заседаний, я шел к Сталину.

Основной текст, который я ему докладывал, был небольшим по объему, всего несколько страничек. Это было именно то, что его интересовало. Сами материалы были переведены на русский, но Сталин заставлял нас всегда иметь под рукой и английский текст. В течение часа-полутора ежедневно он работал только с нами. Это была своеобразная подготовка к очередной встрече с Рузвельтом и Черчиллем. Он вообще очень тщательно готовился к любому разговору. У него была справка по любому обсуждаемому вопросу и владел предметом разговора досконально. Вспоминаю, как он читал русский текст и то и дело спрашивал: «Убежденно сказал или сомневается? Как думаешь? А здесь? Как чувствуешь? Пойдет на уступки? А на этом будет настаивать?» Без английского текста, собственных пометок, конечно, на все эти вопросы при всем желании не ответишь. Поэтому работали серьезно.

Учитывали и тот же тембр голоса, и интонацию. Разумеется, такое участие в работе конференции было негласным. Видимо, о том, чем мы занимались в Тегеране, кроме Сталина, мало кто знал».

Очевидно, что и к своей первой встрече с Рузвельтом Сталин подготовился подобным же образом.

По словам Бережкова, перед самым началом встречи «Сталин снова стал прохаживаться по комнате, погрузившись в размышления. Через несколько минут дверь открылась, и слуга-филиппинец вкатил коляску, в которой, тяжело опираясь на подлокотники, сидел улыбающийся Рузвельт. «Хэлло, маршал Сталин, – бодро произнес он, протягивая руку. – Я, кажется, немного опоздал, прошу прощения». «Нет, вы как раз вовремя, – возразил Сталин. – Это я пришел раньше. Мой долг хозяина к этому обязывает, все-таки вы у нас в гостях, можно сказать, на советской территории…» «Я протестую, – рассмеялся Рузвельт. – Мы твердо условились встретиться на нейтральной территории. К тому же тут моя резиденция. Это вы мой гость». – «Не будем спорить, лучше скажите, хорошо ли вы здесь устроились, господин президент. Может быть, что требуется?» – «Нет, благодарю, все в порядке. Я чувствую себя как дома». Эта долгожданная встреча началась с обмена любезностями и замечаний о знаменитой сталинской трубке, вреде курения и необходимости слушать советы врачей, пока Сталин не спросил: «У вас есть предложения по поводу повестки дня сегодняшней беседы?» На это Рузвельт ответил: «Не думаю, что нам следует сейчас четко очерчивать круг вопросов, которые мы могли бы обсудить. Просто можно было бы ограничиться общим обменом мнениями относительно нынешней обстановки и перспектив на будущее».

После того как Сталин по просьбе Рузвельта рассказал о положении на советско-германском фронте, они перешли к обсуждению проблем ряда других стран, обнаружив при этом сходство взглядов по многим вопросам. У них оказалось немало общего в оценке положения Франции. Сталин и Рузвельт выразили незаинтересованность в сохранении французской колониальной администрации в Сирии, Ливане и Индокитае. Сталин заметил, что «он не представляет себе, чтобы союзники проливали кровь за освобождение Индокитая и чтобы потом Франция получила Индокитай для восстановления там колониального режима». Рузвельт заявил Сталину, что Черчилль не разделяет его взглядов по ликвидации колониального режима самоуправлением угнетенных народов. Оба участника беседы поиронизировали относительно того, что для Черчилля Индия – это больное место, а поэтому лучше не касаться этой страны на конференции».

По воспоминаниям А. Гарримана, Ф.Д. Рузвельт неожиданно занял более радикальную позицию по сравнению со Сталиным, рассуждая об Индии. Он сказал, что «лучшим решением для Индии стала бы реформа снизу по советскому образцу». На это Сталин ответил, что «реформа снизу означала бы революцию». В то же время он заметил, что «Индия является сложным обществом, в котором существуют различные уровни культур и отсутствие взаимоотношений между кастами». Комментируя этот обмен мнениями, А. Гарриман писал: «Мне показалось, что Сталин проявил гораздо большую глубину в обсуждении Индии, чем Рузвельт. Мне было интересно, что Сталин осознавал сложности индийского общества. Беседуя с ним, меня снова и снова поражал объем его знаний относительно культур других стран. Для меня это было особенно удивительным, учитывая, что он очень мало путешествовал».

Содержание этой встречи, как и подобных ей, требовало внимательного анализа. В. Бережков вспоминал, что «в обязанность переводчика входило также составление официального протокола. Его надо было продиктовать стенографистке, а затем составить проект краткой телеграммы. Эту телеграмму Сталин лично просматривал и корректировал. Если переговоры происходили в Москве, то телеграмма направлялась шифром советским послам в Лондоне и Вашингтоне. В данном же случае такая информационная телеграмма посылалась также в Москву оставшимся там членам Политбюро».

«Бывало и так, что его не устраивал мой вариант, – писал Бережков. – Это его раздражало. Правда, груб он не был, а просто укорял: «Вы тут сидели, переводили, все слышали, а ничего не поняли. Разве это важно, что вы тут написали? Главное в другом…» Он, однако, понимал, что я старался, но не сумел. И не было смысла отсылать меня с простым напутствием: «Переделайте». Он говорил: «Берите блокнот и записывайте…» – и диктовал по пунктам то, что считал важным».

28 ноября 1943 года, через несколько минут после завершения встречи Сталина и Рузвельта, в часов открылась Тегеранская конференция – первая из трех исторических встреч Большой Тройки, решения которых определили основы послевоенного мира и границы в Европе почти на полвека вплоть до крушения СССР и социализма на востоке Европы в 1990–1991 годы. В своих первых выступлениях на конференции каждый из руководителей высоко оценил сам факт ее созыва и тех возможностей, которые открываются перед ее участниками. Черчилль сказал, что конференция Большой Тройки представляет собой «величайшую концентрацию мировых сил, которая когда-либо была в истории человечества… Я молюсь за то, чтобы мы были достойны замечательной возможности, данной нам Богом, – возможности служить человечеству». Схожую мысль выразил и. Сталин: «Я думаю, что история нас балует. Она дала нам в руки очень большие силы и очень большие возможности. Я надеюсь, что мы примем все меры к тому, чтобы на этом совещании в должной мере, в рамках сотрудничества, использовать ту силу и власть, которые нам вручили наши народы».

Обменявшись информацией о текущем положении дел на фронтах войны (при этом Сталин рассказал о контрударах, нанесенных немцами на Украине во второй половине ноября в районе Житомира и Коростеня), участники конференции перешли к обсуждению возможности открытия второго фронта. Задав несколько вопросов относительно операций, запланированных союзниками в 1944 году (взятие Рима, десант на побережье Адриатического моря, десанты на греческие острова при возможном участии Турции, десант в Южной Франции и операция «Оверлорд», как теперь стал называться десант в Северной Франции), Сталин выступил против распыления усилий союзных армий.

Он заявил: «По-моему, было бы лучше, чтобы за базу операций в 1944 году была взята операция «Оверлорд». Если бы одновременно с этой операцией был предпринят десант в Южной Франции, то обе группы войск могли бы соединиться во Франции… Я лично бы пошел бы на такую крайность. Я перешел бы к обороне в Италии, отказавшись от захвата Рима, и начал бы операцию в Южной Франции, оттянув бы силы немцев из Северной Франции».

Когда Черчилль стал говорить о необходимости провести операции на Балканах, Сталин вновь подчеркнул, что «основным и решающим вопросом мы считаем операцию «Оверлорд». Его поддержал Рузвельт, заметивший, что проведение операций в Средиземном море задержит операцию «Оверлорд», а потому «эти планы должны быть разработаны так, чтобы операции… не нанесли ущерба «Оверлорду». Сталин настаивал на том, чтобы операцию «Оверлорд» провести «в пределах мая, скажем, 10-15– 20 мая». Поскольку Черчилль отказался дать такие обязательства, Сталин сказал: «Если осуществить «Оверлорд» в августе, как об этом говорил Черчилль вчера, то из-за неблагоприятной погоды в этот период из этой операции ничего не выйдет. Апрель и май являются наиболее подходящими месяцами для «Оверлорда».

Настойчивость Сталина возымела свое действие. 30 ноября Рузвельт начал заседание конференции с того, что сообщил: «Сегодня объединенные штабы с участием Черчилля и Рузвельта приняли следующее предложение: Операция «Оверлорд» намечается на май 1944 года и будет проведена при поддержке десанта в Южной Франции». Подчинившись настойчивым требованиям Сталина, Черчилль пообещал, что через две недели будет назначен командующий операцией «Оверлорд».

Помимо военных операций, участники Тегеранской конференции обсудили и некоторые важнейшие вопросы послевоенного мира, и прежде всего о западной границе СССР, «польский вопрос»

и будущее Германии, что было во многом связано друг с другом, поскольку затрагивало безопасность нашей страны. Взаимосвязь трех проблем наглядно выразил Черчилль, взяв три спички для обозначения СССР, Польши и Германии. «Все эти спички должны быть передвинуты на запад, чтобы разрешить одну из главных задач, стоящих перед союзниками, – обеспечение западных границ Советского Союза», – заявил Черчилль. Признав обоснованной озабоченность СССР безопасностью своих границ, Черчилль внес предложение: «В принципе было принято, что очаг польского государства и народа должен быть расположен между так называемой линией Керзона и линией реки Одер, с включением в состав Польши Восточной Пруссии и Оппельнской провинции. Но окончательное проведение границы требует тщательного изучения и возможного расселения населения в некоторых пунктах».

Сталин твердо настаивал на признании границы, установленной после сентября 1939 года: «Речь идет о том, что украинские земли должны отойти к Украине, а белорусские – к Белоруссии, то есть между ними и Польшей должна существовать граница 1939 года, установленная Советской Конституцией». Кроме того, Сталин повторил требование, которое впервые высказал А. Идену в декабре 1941 года: «Русские не имеют незамерзающих портов на Балтийском море. Поэтому русским нужны были бы незамерзающие порты Кенигсберг и Мемель и соответствующая часть территории Восточной Пруссии. Тем более что исторически – это исконные славянские земли. Если англичане согласны на передачу нам указанной территории, то мы будем согласны с формулой, предложенной Черчиллем». Не решившись возражать Сталину, Черчилль ответил: «Это очень интересное предложение, которое я обязательно изучу». Если в 1941 и 1942 годы англичане отказывались даже рассматривать вопросы о признании западной границы СССР 1940 года и передаче нашей стране Кенигсберга, то после Сталинграда и Курска ситуация изменилась.

Однако безопасность западных рубежей СССР не сводилась к переносу границ. Мир на границах СССР во многом зависел от отношений с ее западными соседями – Польшей, территория которой на протяжении нескольких столетий служила плацдармом для нападения на Россию, и Германией, которая в первой половине XX века дважды нападала на нашу страну. Война с Германией покончила с позицией непризнания Советским Союзом эмигрантского правительства Польши. 30 июля 1941 года посол СССР в Великобритании Майский подписал с премьер-министром эмигрантского правительства Сикорским соглашение, в котором «советско-германские договоры 1939 года касательно территориальных перемен в Польше» были признаны «утратившими силу». Правительства двух стран восстанавливали дипломатические отношения, объявляли себя союзниками в войне против Германии, и соглашение предусматривало создание польской армии на территории СССР.

14 ноября 1941 года Сталин принял в Кремле посла Польши Кота, 3– 4 декабря 1941 года участвовал в пере говорах с прибывшей в Москву делегацией правительства Польши во главе с премьер-министром В. Сикорским, а 4 декабря подписал вместе с Сикорским декларацию двух правительств о дружбе и взаимопомощи. Хотя это были напряженные дни подготовки контрнаступления Красной Армии под Москвой, Сталин уделил большое внимание польской делегации. Он произнес речь, в которой призвал раз и навсегда положить конец истории войн между Россией и Польшей и объединиться в войне против Германии. На встрече с польской делегацией Сталин тепло вспоминал былую солидарность революционеров окраинных районов России: достаточно ему было сказать польскому сапожнику, что он сам – сын сапожника и революционер, как ему была оказана помощь при переходе границы.

Однако вскоре отношения СССР с эмигрантским правительством стали ухудшаться. Хотя на советской территории из бывших пленных польских офицеров сформировалась польская армия во главе с генералом Андерсом, ее руководство отказывалось направить части этой армии на фронт. Сокращение продовольственного снабжения этой армии в апреле 1942 года привело к решению эвакуировать армию Андерса в Иран. Отношения с правительством Сикорского ухудшились до предела после того, как последнее выразило свое возмущение в связи с сообщениями германской печати об обнаружении немцами захоронений польских офицеров.


В качестве доказательства вины советских властей в расстреле 10 тысяч польских офицеров в Катынском лесу под Смоленском немецкая пропаганда ссылалась на показания ряда свидетелей и данные эксгумации трупов. Для обследования были привлечены эксперты из нейтральных стран.

Утверждалось, что все офицеры были в зимнем обмундировании, а извлеченные из карманов одежды периодические издания относились, самое позднее, к концу апреля 1940 года. На этом основании было сделано заключение, что офицеров расстреляли в конце апреля 1940 года. После того как Смоленск был освобожден, на место захоронения прибыла советская комиссия по расследованию при участии иностранцев. Теперь свидетели, дававшие показания немцам, отказывались от своих слов, и появились новые свидетели, утверждавшие, что расстрелы совершили немцы. Эти свидетели подчеркивали, что в советское время в Катынском лесу не было лагеря польских военнопленных, а лишь после оккупации немцы стали свозить в созданный ими лагерь тех пленных поляков, которые до войны находились в трех лагерях в Смоленской области, а затем разбежались по лесам после отступления Красной Армии. В пользу последних свидетельств говорил характер расстрелов и захоронений, соответствовавший тем, что были обнаружены на оккупированной немцами территории.

Однако еще до освобождения Смоленска Красной Армией международные эксперты из направленной немцами в Катынь комиссии установили, что пули, которыми были расстреляны польские офицеры, были немецкой марки «Гезо», серия Д, калибр 7,65 мм. 8 мая 1943 года великий фальсификатор третьего рейха Йозеф Геббельс записал в своем дневнике: «К сожалению, в могилах Катыни были обнаружены немецкие боеприпасы. Вопрос о том, как это произошло, нуждается в выяснении». Затем Геббельс, очевидно, стал придумывать версию, как объяснить присутствие немецких пуль, и записал: «Полагаю, это то, что мы продали в период наших дружеских отношений с Советской Россией или же советские люди сами побросали их в могилы». Однако понимая нелепость подобных объяснений, Геббельс сделал для себя неутешительный вывод из сообщений о находке немецких пуль в трупах польских офицеров: «Если это станет известно врагу, то от всей катынской истории придется отказаться».

Нелепость фашистской версии была очевидна. Нет никаких оснований полагать, что немецкие пули использовались Красной Армией. Еще нелепее предположить, что немецкие пули были сознательно использованы для расстрела польских офицеров с целью ввести в заблуждение мировую общественность. В этом случае надо предположить, что советские власти еще весной 1940 года заранее предвидели оккупацию Смоленска немцами и обнаружение ими захоронения. Кроме того, не было разумных объяснений того, почему советские власти решили уничтожить в апреле 1940 года 10 тысяч польских офицеров из лагерей в Смоленской области, но сохранили жизни десяткам тысяч таких же польских офицеров, находившихся в других лагерях СССР. Также очевидно, что все документальные свидетельства, доказывавшие, что польские офицеры были живы вплоть до германской оккупации Смоленска, были уничтожены немцами во время подготовки ими катынской провокации.

Исходя из клеветнического характера геббельсовской кампании, поддержанной польской эмиграцией, Сталин в своем письме У. Черчиллю от 21 апреля 1943 года осудил поведение правительства Сикорского. Сталин писал, что «нынешнее правительство Польши, скатившись на путь сговора с гитлеровским правительством, прекратило на деле союзные отношения с СССР и стало на позицию враждебных отношений к Советскому Союзу». Сталин предупредил Черчилля о том, что СССР собирается разорвать отношения с правительством Сикорского.

Уговоры Черчилля и Рузвельта повременить с этим решением не остановили Сталина, и отношения СССР с правительством Сикорского были прерваны 25 апреля 1943 года. В ноте Советского правительства утверждалось, что «враждебная кампания против Советского Союза предпринята польским правительством для того, чтобы путем использования гитлеровской клеветнической фальшивки произвести нажим на Советское правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счет интересов Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы». Нет сомнения, что нежелание польского эмигрантского правительства согласиться с воссоединением западных областей Белоруссии и Украины с этими советскими республиками стало главным камнем преткновения в его отношениях с СССР.

«Польский вопрос» был поднят и на Тегеранской конференции, когда Рузвельт выразил надежду, что «Советское правительство сможет начать переговоры и восстановить свои отношения с польским правительством». Однако Сталин дал понять, что о восстановлении таких отношений не может быть и речи. Он утверждал, что «агенты польского правительства, находящиеся в Польше, связаны с немцами.

Они убивают партизан. Вы не можете себе представить, что они там делают». Он заявил: «Мы отделяем Польшу от эмигрантского правительства».

Это заявление Сталина не вызвало замечаний со стороны Черчилля и Рузвельта на заседании, но Рузвельт вновь вернулся к «польскому вопросу» в беседе со Сталиным наедине. Рузвельт откровенно сказал Сталину, что его озабоченность польскими проблемами, а также вопросами о статусе Прибалтики объясняются тем, что он, скорее всего, будет баллотироваться на пост президента в четвертый раз в ноябре 1944 года, а значительную часть избирателей, традиционно голосующих за Демократическую партию США, составляют американцы польского и прибалтийского происхождения.

По этой причине Рузвельт сообщил Сталину, что, хотя он «лично согласен со Сталиным относительно передвижки польско-советской границы на запад… он не может публично поддержать такое соглашение в настоящее время». По воспоминаниям Гарримана, Сталин «с пониманием отнесся к позиции президента».

Заметив, что он должен учитывать и настроения избирателей литовского, латвийского и эстонского происхождения, Рузвельт спросил Сталина, нельзя ли сделать что-нибудь, чтобы народы Эстонии, Латвии и Литвы смогли выразить свое право на самоопределение. При этом Рузвельт выразил уверенность в том, что эти народы захотят быть в Советском Союзе, но он заявил, что должно быть «какое-то выражение воли народа».

На это Сталин ответил, что в прошлом Великобритания и США были союзниками царской России, в которой прибалтийские народы не имели какой-либо автономии, но тогда никто не ставил вопрос об общественном мнении. Сталин заверил Рузвельта в том, что население прибалтийских республик будет иметь много возможностей выразить свою волю в рамках советской конституции, но он отверг идею международного контроля над таким волеизъявлением. В ответ Рузвельт не высказал никаких возражений.

Объясняя «уступчивость» Рузвельта, Гарриман утверждал, что главным для Рузвельта было желание добиться поддержки Сталиным его предложений о создании новой всемирной организации – Организации Объединенных Наций. Задав Рузвельту много вопросов относительно ООН, Сталин в основном поддержал его предложение. Однако то обстоятельство, что без поддержки Сталина Рузвельт не мыслил создания новой всемирной организации, свидетельствовало о том, что в соотношении мировых сил произошли кардинальные изменения в пользу СССР.

При всей важности «Оверлорда» и других операций, проводившихся или запланированных западными союзниками, Черчилль и Рузвельт сознавали, что уже третий год войны ее главным фронтом является советско-гермайский. Ярким свидетельством признания вклада СССР в общую борьбу явилась церемония передачи Черчиллем меча от имени английского короля Георга VI жителям Сталинграда.

Приняв меч из рук Черчилля, Сталин вынул его из ножен и поцеловал. От имени сталинградцев, от имени всего советского народа Сталин поблагодарил союзников за признание героической борьбы советских людей.

Сталин реалистически оценивал положение СССР в мире и вел себя так, как подобало руководителю СССР в тот исторический момент. С одной стороны, он отдавал себе отчет в экономической слабости СССР, и эта мысль прозвучала в его тосте в честь президента США: «Самое главное в этой войне – это машины. Соединенные Штаты доказали, что они могут производить от до 10 000 самолетов в месяц. Россия может произвести, по меньшей мере, 3 000 самолетов в месяц.

Англия производит от 3 000 до 3 500, главным образом бомбардировщиков. Поэтому Соединенные Штаты – это страна машин. Без использования этих машин, с помощью ленд-лиза, мы бы проиграли войну».

С другой стороны, Сталин ясно осознавал, что, одержав сокрушительные победы над прежде непобедимыми германскими армиями, Советский Союз продемонстрировал всему миру свою огромную мощь, и в результате первых лет Великой Отечественной войны в соотношении сил на мировой арене произошли важные сдвиги в пользу СССР. Если летом 1941 года правительства США и Великобритании видели в СССР и его лидере лишь временное препятствие на пути Германии и Гитлера к мировому господству, которое могло задержать глобальную катастрофу в лучшем случае на несколько месяцев, то теперь стало очевидным, что СССР в одиночку добился перелома в войне с Германией. Черчилль и Рузвельт понимали, что без СССР ни победа над Германией, ни победа над Японией были невозможны, а потому не могли не идти на уступки Сталину. Они согласились с перекройкой границ в пользу СССР. Отказываясь поддержать советскую позицию, они все же мирились с тем, что Сталин разрывал отношения с их польскими союзниками, из-за которых Англия и Франция вступили во Вторую мировую войну. Всего три года назад СССР был исключен из Лиги наций голосами западных стран, а теперь лидеры «западных демократий» искали у СССР поддержки в создании новой мировой организации, наделенной правом посылать международные части в любой регион планеты. Черчилль и Рузвельт заявили о необходимости расширить выходы СССР к теплым морям, пересмотрев конвенцию Монтре о проливах в Мраморном море и интернационализировав Кильский канал.


Помимо объективных обстоятельств, способствовавших тому, что США и Великобритания признали СССР равноправным и важным участником всемирной коалиции, немалую роль сыграл и субъективный фактор – роль Сталина на международных переговорах. Уроженец маленького грузинского городка и сын бедного сапожника оказался достойным и незаменимым партнером по переговорам с выходцами из аристократических кругов Великобритании и США, воспитанниками привилегированных учебных заведений. Мнение Сталина, основанное на точной и разнообразной информации, высоко ценилось и нередко становилось решающим для Черчилля и Рузвельта. Сталин постарался занять место неформального лидера в этом небольшом коллективе, часто диктуя свои условия. Как лидер главной воюющей державы Сталин приехал на конференцию в то время и место, где и когда ему было удобнее находиться как Верховному Главнокомандующему советских вооруженных сил. Черчилль и Рузвельт приняли требования Сталина относительно приоритетов в их военной кампании 1944 года, подчинились его требованиям назначить время операции «Овер-лорд» и командующего экспедиционных сил союзников.

Ни в одном вопросе Сталин не проявлял такой настойчивости, как в вопросе о реальном вовлечении войск союзников в активные боевые операции против Германии. Он подчеркнуто демонстрировал свою незаинтересованность в «западной сфере влияния», а потому в своей переписке выражал готовность поддержать позицию Рузвельта и Черчилля в отношении де Голля, но зато распекал западных лидеров за промедление в проведении операции в Тунисе, как будто они были подчиненные ему советские генералы. Он не жалел резких слов и сарказма, осуждая очередную отсрочку второго фронта. Несмотря на упорное стремление западных лидеров оттянуть открытие второго фронта, они в конечном счете были вынуждены уступить давлению Сталина. Выступая в декабре 1959 года в палате общин, Черчилль сказал: «Это был человек, который своего врага уничтожал руками своих врагов, заставлял даже нас, которых открыто называл империалистами, воевать против империалистов».

Сталин понял, что в настоящий момент его положение неформального лидера достаточно прочно, и в Тегеране он возражал против любых попыток добавить к участникам «саммита» Китай и Францию.

В то же время он находил индивидуальный подход к каждому члену Большой Тройки. На конференции Сталин был предельно корректен и вежлив с Рузвельтом, никогда не прерывал его и подчеркнуто оказывал ему знаки внимания. С ним он был готов обсуждать за спиной Черчилля вопросы, затрагивавшие судьбу колониальных империй, в том числе и Британской. В то же время переписка Сталина с Рузвельтом не была столь обильной и многословной, как между Сталиным и Черчиллем. В ней содержалось меньше резкостей, но и меньше эмоциональных заявлений о дружбе и сотрудничестве трех держав. Сталин понимал, что Черчилль нередко выступает выразителем общей англо-американской позиции, когда Рузвельт предпочитал отмолчаться (например, в связи с отказом от отправки северных конвоев или отношений с Польшей). Поэтому Сталин, видимо, почувствовал, что не должен давать спуску великому мастеру демагогии Черчиллю, и в ответ на его образные заявления отвечал в тон довольно эмоционально. В качестве лидера группы Сталин не раз устраивал настоящие разносы Черчиллю, прекрасно понимая, что таким образом он дает понять и Рузвельту свое отношение к тем или иным действиям Запада. Тогда Черчилль как опытный политический деятель был вынужден пускаться в эмоциональные объяснения или же Рузвельт предлагал найти компромисс. В то же время Сталин всегда знал, где остановиться и обратить острый спор в шутку.

Однако вряд ли Сталин добился бы признания своего лидерства, если бы ограничивался игрой на психологических особенностях своих партнеров. Его авторитет был основан на глубоком знании обсуждавшихся вопросов, в том числе и тех, которые, казалось бы, были далеки от проблем СССР. Все аргументы Черчилля о вероятном вступлении Турции в мировую войну Сталин разбил уверенным и оправдавшимся прогнозом о том, что Турция не станет воевать против Германии. В ответ на предложение западных стран запретить военную промышленность в Германии в качестве действенной меры для предотвращения новой агрессии с ее стороны, Сталин, опираясь на превосходное знание им специфики оборонного производства, сказал: «Если мы запретим строительство самолетов, то мы не можем закрыть мебельные фабрики, а известно, что мебельные фабрики можно быстро перестроить на производство самолетов. Если мы запретим Германии производить снаряды и торпеды, то мы не сможем закрыть ее часовых заводов, а каждый часовой завод может быть быстро перестроен на производство самых важных частей снарядов и торпед».

Все аргументы за отсрочку операции «Оверлорд» Сталин парировал ссылками на имевшуюся у него информацию о количестве немецких сил в Северной Франции и состоянии погоды в Ла-Манше.

Сталин мог уверенно сказать, что «20 эскадрилий в Каире сейчас ничего не делают», и никто ему не мог возразить, так как он имел точную информацию о состоянии вооруженных сил Англии и США. Как отмечал участник конференции С. М. Штеменко, «цифры, характеризовавшие соотношение сил, били Черчилля не в бровь, а в глаз, изобличая все его попытки подменить второй фронт второстепенными операциями… Сталину пришлось провести краткий, но исчерпывающий критический разбор возможностей наступления союзников против Германии с других направлений. Наиболее подробно был рассмотрен вариант операций в Средиземном море и на Апеннинском полуострове, где союзные войска подходили к Риму». Сталин постоянно демонстрировал не только соответствие уровню дискуссии, но и свое превосходство над партнерами в знании предмета. Он тщательно готовился к любым международным мероприятиям в рамках сотрудничества трех великих держав, даже не брезговал использовать записи подслушанных разговоров Черчилля и Рузвельта.

Очевидно, что Сталин не просто наслаждался «лидерством», а, осознавая уникальность сложившейся ситуации, выгодной для нашей страны, стремился заложить прочные основы такого послевоенного мира, который бы обеспечил Советскому Союзу безопасность и достойное положение великой державы. И добился этого.

Чтобы избавить мир от угрозы войн, члены антигитлеровской коалиции решили объединить усилия в борьбе против Германии и ее союзников.

Лидеры трех великих держав объявили о том, что они «пришли к полному согласию относительно масштаба и сроков операций, которые будут предприняты с востока, запада и юга… Никакая сила в мире не сможет помешать нам уничтожать германские армии на суше, их подводные лодки на море и разрушать их военные заводы с воздуха. Наше наступление будет беспощадным и нарастающим».

Глава 21.

ОСВОБОЖДЕНИЕ ЕВРОПЫ И СОЗДАНИЕ ЯЛТИНСКОЙ СИСТЕМЫ В 1944 году Красная Армия перешла в наступление по всему фронту. Разгромив немецкие войска в Ленинградской и Новгородской областях, освободив Правобережную Украину и Крым, Красная Армия вышла в начале мая 1944 года на западную границу СССР с Румынией и Чехословакией. В то же время вплоть до середины 1944 года немцы продолжали удерживать советские территории, занятые ими в первые недели войны: Прибалтику, Белоруссию, Западную Украину. В своем первомайском приказе наркома обороны Сталин ставил задачу: «Дело состоит теперь в том, чтобы очистить от фашистских захватчиков всю нашу землю и восстановить государственные границы Советского Союза по всей линии – от Черного моря до Баренцева моря»

В своих воспоминаниях С.М. Штеменко писал: «Анализ сложившейся стратегической обстановки все более убеждал нас в том, что успех летней кампании 1944 года надо искать именно в Белоруссии и на Западной Украине». Особая роль в решении этих задач отводилось операции «Багратион» (название операции, как всегда, предложил Сталин). В середине мая 1944 года план операции был готов, а в 20-х числах мая Сталин обсудил его с командующими фронтами, отвечавшими за его выполнение (И.Х.

Баграмяном, И.Д. Черняховским, К.К. Рокоссовским).

К. К. Рокоссовский вспоминал, что его предложение «о двух ударах на правом фланге подверглось критике. Верховный Главнокомандующий и его заместители настаивали на том, чтобы нанести один главный удар – с плацдарма на Днепре (район Рогачева), находившегося в руках 3-й армии. Дважды мне предлагали выйти в соседнюю комнату, чтобы продумать предложение Ставки. После каждого такого «продумывания» приходилось с новой силой отстаивать свое решение. Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, как мы его предлагали.

«Настойчивость командующего фронтом, – сказал он, – доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это надежная гарантия успеха».

Впервые за три года войны не немецкая армия, а советская открывала летнюю кампанию крупной наступательной операцией силами нескольких фронтов. К 1 июня 1944 года численность действующей армии составляла 6939 тысяч человек. В ней насчитывалось 97 050 орудий и минометов, 9985 танков и самоходных установок, 14 787 боевых самолетов. Численность же войск Германии и ее союзников составляла 4 миллиона человек. На их вооружении было 48 635 орудий и минометов, 5250 танков и штурмовых орудий и 2796 боевых самолетов. Таким образом, соотношение в живой силе и технике на советско-германском фронте было явно в пользу Красной Армии. В своем приказе от 23 февраля 1 года Сталин ставил успехи Красной Армии в прямую зависимость от трудовых достижений тружеников тыла. Он писал: «Победоносное наступление Красной Армии стало возможным благодаря новым трудовым подвигам советских людей во всех отраслях нашего народного хозяйства».

Благодаря общему перевесу в живой силе и технике войска, участвовавшие в операции «Багратион», на обоих участках прорыва фронта имели над противником превосходство: в людях в 3- раза, в артиллерии и танках в 4– 6 раз. Операция «Багратион» началась рано утром 24 июня. Под Бобруйском, Витебском и Минском были окружены крупные группировки противника. 3 июля был взят Минск. По решению Сталина 17 июля 1944 года 57 тысяч немецких солдат и офицеров во главе с генералами, взятых в плен в Белоруссии, были проведены по улицам Москвы. Это стало яркой демонстрацией побед советских войск над немецкими.

Сталин решил воспользоваться пленением крупных воинских соединений немцев не только для этой акции, но и для проведения сложнейшей и крупномасштабной разведывательной операции.

Судоплатов писал, что на основе предложения Сталина был выпушен приказ, в соответствии с которым сотрудники разведки «должны были ввести немецкое командование в заблуждение, создав впечатление активных действий в тылу Красной Армии остатков немецких войск, попавших в окружение в ходе нашего наступления. Замысел Сталина заключался в том, чтобы обманным путем заставить немцев использовать свои ресурсы на поддержку этих частей и «помочь» им сделать серьезную попытку прорвать окружение. Размах и смелость предполагавшейся операции произвели на нас большое впечатление. Я испытывал подъем и одновременно тревогу: новое задание выходило за рамки прежних радиоигр с целью дезинформации противника». Перевербованные советской разведкой пленные немецкие офицеры разгромленной группировки Шернхорна направляли германскому командованию ложные сведения о действиях в тылу Красной Армии. «С 19 августа 1944 года по 5 мая 1945 года мы провели самую, пожалуй, успешную радиоигру с немецким верховным командованием», – писал Судоплатов.

Разгром немцев в Белоруссии и состоявшаяся наконец высадка союзников в Нормандии 6 июня 1944 года существенным образом изменили военную обстановку. Жуков вспоминал, что на совещании, проходившем на даче Сталина 8 июля, «речь шла о возможностях Германии вести войну на два фронта – против Советского Союза и экспедиционных сил союзников на завершающем этапе войны. По тому, как сжато и четко высказывал И.В. Сталин свои мысли, было видно, что он глубоко продумал все эти вопросы. Хотя Верховный справедливо считал, что у нас хватит сил самим добить фашистскую Германию, он искренне приветствовал открытие второго фронта в Европе». В ходе беседы Сталин спросил: «Могут ли наши войска начать освобождение Польши и безостановочно дойти до Вислы и на каком участке фронта можно будет ввести в дело 1 – ю польскую армию, которая уже приобрела все необходимые боевые качества?»

Еще в майском приказе наркома обороны Сталин поставил задачу перенести военные действия за пределы СССР: «Наши задачи не могут ограничиваться изгнанием вражеских войск из пределов нашей Родины. Немецкие войска напоминают теперь раненого зверя, который вынужден уползать к границам своей берлоги – Германии для того, чтобы залечить раны Но раненый зверь, ушедший в свою берлогу, не перестает быть опасным зверем. Чтобы избавить нашу страну и союзные с нами страны от опасности порабощения, нужно преследовать раненого немецкого зверя по пятам и добить его в его собственной берлоге. Преследуя же врага, мы должны вызволить из немецкой неволи наших братьев – поляков, чехословаков и другие союзные с нами народы Западной Европы, находящиеся под пятой гитлеровской Германии».

Однако приближение Красной Армии к Польше, Чехословакии и другим странам вызывало тревогу правительств США и Великобритании, не желавших распространения советского влияния в Европе. Стремление отрезать путь Красной Армии в Западную Европу в значительной степени определяло планы вторжения союзников на Балканы. 4 мая 1944 года Черчилль в беседе с Иденом выразил свою озабоченность «коммунистическими интригами в Италии, Югославии и Греции», настаивал на разработке мер для предотвращения «распространения советского влияния». В названных Черчиллем странах компартии, остававшиеся верными союзниками СССР несмотря на ликвидацию Коминтерна, возглавляли партизан, контролировавших значительные территории и постоянно наносивших удары по оккупантам.

Чтобы не допустить установления власти коммунистов в большинстве европейских стран, освобождаемых от немецких оккупантов, правительство Великобритании по согласованию с правительством США попыталось договориться с СССР о разделе «зон ответственности» в Европе. В своем послании Сталину от 12 июля 1944 года Черчилль напоминал о предложении, сделанном Иденом Молотову, «чтобы Советское правительство взяло на себя инициативу в Румынии и чтобы британцы сделали то же самое в Греции». Черчилль уточнял, что это предложение не предусматривает раздел Европы на сферы, а лишь направлено на то, чтобы «обеспечить ясную политику на каждом театре действий», и предлагал, «чтобы этот план был испробован в течение трех месяцев». В ответ Сталин предлагал запросить мнение американского правительства.

Нет сомнения в том, что Сталин не желал уступать Западу позиции, которые были отвоеваны коммунистическим движением Европы в борьбе против фашизма. Однако, считаясь с мнением своих западных союзников, Сталин был вынужден оказывать давление на коммунистов, вынуждая их идти на компромисс со своими политическими противниками. Советскому правительству приходилось договариваться с самыми разными политическими силами в Европе. СССР установил дипломатические отношения с эмигрантскими правительствами Польши, Чехословакии, Югославии и других стран, оккупированных Германией, хотя в составе этих правительств не было ни одного коммуниста, а временная готовность этих правительств сотрудничать с СССР была во многом обусловлена лишь суровыми реалиями мировой войны.

Политика СССР в отношении правительств соседних с ним государств варьировалась в зависимости от конкретного положения в той или иной стране. Разрыв отношений с правительством Сикорского, упорно не желавшего признать границу 1939 года, вынудил Советское правительство отказаться от сотрудничества в Польше с теми силами, которые ориентировались на лондонскую эмиграцию. Уже через полтора месяца после разрыва отношений СССР с правительством Сикорского в Москве был созван съезд Союза польских патриотов в СССР, с приветствием к которому обратился Сталин. На территории СССР было сформировано Войско Польское, которое возглавили польские коммунисты. После вступления Красной Армии на территорию Польши 21 июля 1944 года, в только что освобожденном городе Хелм был создан Польский комитет национального освобождения (ПКНО) во главе с коммунистом Б. Берутом и левым социалистом Э. Осубко-Моравским. Это был временный орган исполнительной власти. В телеграмме Черчиллю от 23 июля Сталин сообщал: «В Польше мы не нашли каких-либо других сил, которые могли бы создать польскую администрацию. Так называемые подпольные организации, руководимые польским правительством в Лондоне, оказались эфемерными, лишенными влияния». На самом деле Армия Крайова, руководимая эмигрантским правительством, пользовалась немалым влиянием в Польше, но ее отряды, по свидетельству К.К. Рокоссовского, занимали недружественную позицию в отношении Красной Армии.

В то же время Сталин не исключал возможности расширения состава польской администрации за счет представителей лондонской эмиграции. Сталин писал, что «Польский комитет я не могу считать правительством Польши, но возможно, что в дальнейшем он послужит ядром для образования временного польского правительства из демократических сил». Он соглашался принять премьера эмигрантского правительства Миколайчика, занявшего этот пост после гибели Сикорского. При этом Сталин замечал: «Было бы, однако, лучше, если бы он обратился в Польский Национальный Комитет, который относится к Миколайчику доброжелательно».

После создания ПКНО, который вскоре переехал в Люблин, польская эмиграция и ее покровители в Лондоне и Вашингтоне решили продемонстрировать свою способность контролировать положение в Польше. 1 августа по приказу эмигрантского правительства было организовано в Варшаве вооруженное восстание отрядов Армии Крайовы во главе с генералом Бур-Комаровским. Как писал Рокоссовский в своих воспоминаниях, восстание началось неожиданно для руководства Красной Армии. «Никакой связи с повстанцами мы не имели. Наши органы разведки старались связаться с ними любыми способами. Ничего не получалось… Вытекал вывод – руководители восстания стремились изолировать восставших от всяких контактов с Красной Армией… Да, Варшава была рядом – мы вели бои на подступах к Праге (пригороду Варшавы на правом берегу Вислы. – Прим. авт.) Но каждый шаг давался с огромным трудом».

На первых порах западные союзники обеспечивали повстанцев оружием и боеприпасами, которые сбрасывали с самолетов. Об этом писал 4 августа Черчилль в послании Сталину. В том же послании он сообщал, что повстанцы «заявляют, что они просят о русской помощи, которая кажется весьма близкой.

Их атакуют полторы немецкие дивизии. «Это может быть помощью Вашим операциям». На следующий день Сталин писал Черчиллю: «Сообщенная Вам информация поляков сильно преувеличена» Заметив, что у Армии Крайовой «нет ни артиллерии, ни авиации, ни танков», он констатировал: «Я не представляю, как подобные отряды могут взять Варшаву, на оборону которой немцы выставили четыре танковые дивизии, в том числе дивизию «Герман Геринг».

12 августа Черчилль вновь передал Сталину просьбу повстанцев о помощи. 16 августа Сталин ответил Черчиллю: «После беседы с г. Миколайчиком я распорядился, чтобы Командование Красной Армии интенсивно сбрасывало вооружение в район Варшавы». Он сообщал также о направлении в Варшаву «парашютиста-связного». В то же время Сталин подчеркивал, что «варшавская акция представляет безрассудную ужасную авантюру, стоящую населению больших жертв. Этого бы не было, если бы советское командование было информировано до начала варшавской акции и если бы поляки поддерживали с последним контакт. При создавшемся положении советское командование пришло к выводу, что оно должно отмежеваться от варшавской авантюры, так как оно не может нести ни прямой, ни косвенной ответственности за варшавскую акцию».



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.