авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 19 |

«Юрий Васильевич Емельянов «Сталин. На вершине власти» Сталин – 2 Аннотация ...»

-- [ Страница 15 ] --

Однако ряд действий Югославии, не учитывавших реалий «холодной войны», вызвал у Сталина беспокойство. Хотя Сталин одобрил предложение о заключении договора между Болгарией и Югославией, советское правительство официально попросило обе страны отложить его подписание до тех пор, пока мирный договор с Болгарией, подписанный в марте 1947 года, не будет ратифицирован, так как преждевременное подписание болгаро-югославского договора противоречило международным требованиям к Болгарии как стране, воевавшей на стороне Германии. И все же Тито и Димитров подписали договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи до истечения этого срока и официально объявили об этом. Кроме того, подписанный договор был объявлен «бессрочным» и таким образом мог рассматриваться как первый шаг к объединению двух государств, хотя еще в 1945 году стало ясно, что Запад крайне болезненно относится к планам создания болгаро-югославской федерации.

12 августа 1947 года Сталин направил письмо Тито, в котором писал: «Советское правительство считает, что своей торопливостью оба правительства облегчили дело реакционных англо-американских элементов, дав им лишний повод усилить военную интервенцию в греческие и турецкие дела против Югославии и Болгарии». Сталин оказался прав: болгаро-югославский договор был объявлен на Западе «агрессивным балканским, или славянским блоком». Тито и Димитров признали ошибку. Через два месяца после ратификации мирного договора с Болгарией было организовано новое подписание болгаро-югославского договора, который из «бессрочного» превратился в соглашение с 20-летним сроком действия. Однако и этот договор, как отмечал историк Ю. Гиренко, «в западных странах…был воспринят как серьезная угроза Греции. Под этим же углом зрения воспринималось ими и интенсивное разностороннее сотрудничество Югославии с Албанией».

В это время руководство Югославии стало разрабатывать планы присоединения Албании к своей стране, мотивируя их желательностью создания единого государства для албанцев, проживавших как в Албании, так и в Косово– Метохии, а также других частях Югославии. Острую оппозицию этим планам высказал председатель Госплана Албании Нако Спиру, которому противостоял член политбюро албанской партии труда Кочи Дзодзе, решительный сторонник включения Албании в состав Югославии. (Лидер Албании Энвер Ходжа колебался.) Как писал в своих мемуарах Энвер Ходжа, представитель ЦК КП Югославии при ЦК КП Албании С. Златич заявил ему по поручению Тито, что «по мнению югославского руководства, создаваемый шаг за шагом экономический союз наших стран, включая Болгарию, по существу представляет основу будущей балканской федерации, ядром которой является Югославия… Руководство нашей партии пришло к выводу, что во всей этой ситуации поразительно деструктивную роль сыграл ваш товарищ Нако Спиру и некоторые его соратники».

Златич назвал Н. Спиру «агентом империализма». Эти обвинения поддержал Кочи Дзодзе. Спиру вызвали на заседание политбюро албанской компартии, но он застрелился. Перед самоубийством Спиру направил письмо в советское посольство, в котором писал: «После тяжелых обвинений югославского руководства в мой адрес я вынужден покончить с собой».

И.В. Сталин потребовал объяснений по поводу случившегося, но, не удовлетворившись итогами встречи А. А. Жданова и посла Югославии в СССР В. Поповича по этому вопросу, 23 декабря 1947 года направил письмо И. Тито, в котором просил его прислать «в Москву ответственного товарища, может быть, Джиласа или другого наиболее осведомленного о положении в Албании. Я готов выполнить все Ваши пожелания, но нужно, чтобы я знал в точности эти пожелания. С товарищеским приветом. И.

Сталин».

Джилас прибыл в Москву 9 января 1948 года, и через три часа после размещения в гостинице «Москва» был приглашен к Сталину в Кремль. Сталин встретил Джиласа словами: «Значит, члены ЦК в Албании убивают себя из-за вас! Это очень нехорошо, очень нехорошо». Выслушав объяснения Джиласа, Сталин сказал: «У нас нет особых интересов в Албании. Мы согласны, чтобы Югославия объединилась с Албанией – и чем быстрее, тем лучше… Между нами нет расхождений. Вы лично напишите Тито телеграмму об этом от имени Советского правительства и передайте ее мне завтра».

Хотя после этой встречи все участники переговоров были приглашены на ужин на сталинскую дачу, у Джиласа сложилось впечатление, что Сталин насторожен в отношении Тито.

Тем временем произошло еще одно событие, вызвавшее беспокойство Москвы. 17 января года Г. Димитров заявил о желательности создания федерации или конфедерации Балканских и придунайских стран, с включением в нее Польши, Чехословакии и Греции. Так как в Греции в это время шла гражданская война между монархистами и коммунистами, то было очевидно, что Димитров исходил из скорой победы там своих единомышленников. Поскольку Запад продолжал обвинять Советский Союз и его союзников в поддержке коммунистических партизан Греции, то неудивительно, что тут же началась яростная кампания против «вредоносного советского изобретения». 24 января года Сталин направил Димитрову письмо, в котором писал: «Трудно понять, что побудило Вас делать на пресс-конференции такие неосторожные и непродуманные заявления». Через 4 дня, 28 января, «Правда» осудила идею об «организации федерации или конфедерации Балканских и придунайских стран, включая сюда Польшу, Чехословакию, Грецию», и о «создании таможенной унии между ними»

как «проблематическую и надуманную».

4 февраля 1948 года Молотов направил телеграмму в Софию и Белград, в которой прямо обвинял Димитрова в срыве работы СССР по подготовке ряда договоров о взаимной помощи. «Неудачное интервью тов. Димитрова в Софии, – говорилось в телеграмме, – дало повод ко всякого рода разговорам о подготовке восточноевропейского блока с участием СССР… В теперешней обстановке заключение Советским Союзом пактов о взаимопомощи, направленных против любого агрессора, было бы истолковано в мировой печати как антиамериканский и антианглийский шаг со стороны СССР, что могло бы облегчить борьбу агрессивных англо-американских элементов против демократических сил США и Англии».

В эти же дни 21 января 1948 года советский посол в Югославии А. И. Лаврентьев сообщил в Москву о том, что «югославами решен вопрос о передислокации 2-й пролетарской стрелковой дивизии в Албанию в район города Корча (от стыка югославо-греко-албанской границы на юг по албано-греческой границе)». «Все вопросы, – подчеркивал посол, – решались и решаются без участия советских военных советников при югославской армии». Тем временем в Тирану из Белграда прибыл югославский генерал Д. Крупешанин, который вручил Энверу Ходже послание от Тито. В послании от 26 января 1948 года говорилось: «Мы располагаем информацией о том, что в Греции завершается подготовка нападения, первоначальная цель которого ваши юго-восточные границы… Ввиду такой неясной ситуации я прошу Вас предоставить нам базу в Корче для размещения одной дивизии и вспомогательных технических служб. Тем самым будут созданы условия для организации лучшей обороны участка границы со стороны моря, и, в случае провокации, наши части смогли бы вмешаться быстрее».

Энвер Ходжа тут же проинформировал И.В. Сталина об этом обращении Иосипа Тито. По словам Ходжи, «ответ Сталина не заставил себя долго ждать… Сталин сообщил нам, что не видит какой-либо опасности возможного нападения на нас греческой армии, и согласился с мнением о том, что направление югославской дивизии не вызывалось необходимостью».

Совершенно очевидно, что сообщения Лаврентьева и Ходжи не могли не вызвать раздражения в Москве. Хотя СССР не возражал против включения Албании в состав Югославии, было ясно, что в данном случае речь шла о другом. Выход югославской дивизии на албанскую границу с Грецией не мог не вызвать резкого обострения международной обстановки, чреватого непредсказуемыми последствиями для СССР. Несмотря на ясно выраженное желание Сталина, чтобы руководители Югославии консультировались с Москвой в своих внешнеполитических акциях, Тито действовал за спиной СССР, стремясь поставить Сталина перед свершившимся фактом.

28 января 1948 года Сталин через Молотова поручил послу Лаврентьеву передать: «В Москве получено сообщение, что Югославия намерена в ближайшие дни направить одну свою дивизию в Албанию к южным ее границам. Так как Москва не получала подобного сообщения от Югославии, то Молотов запрашивает, соответствует ли действительности это сообщение. Москва опасается, что в случае вступления югославских войск в Албанию англосаксы расценят этот акт как оккупацию Албании югославскими войсками и нарушение ее суверенитета, при этом возможно, что англосаксы используют этот факт для военного вмешательства в это дело под предлогом «защиты» независимости Албании».

29 января 1948 года Тито в беседе с Лаврентьевым подтвердил существование такого решения, объяснив это тем, что греческие монархисты якобы собирались захватить южную часть Албании. Тито заявил, что «не разделяет высказанного Москвой опасения относительно возможных шагов англосаксов. Не исключено, что поднимется некоторая газетная шумиха, но к этой газетной клевете уже не привыкать». Тито подчинился требованию Москвы, но предупредил: «Если Греция захватит Южную Албанию, то Югославия вместе с Советским Союзом будет расхлебывать эту кашу». Таким образом, Тито давал понять, что он остается при прежнем мнении.

1 февраля Молотов, очевидно по согласованию со Сталиным, направил Тито новую телеграмму:

«Из Вашей беседы с т. Лаврентьевым видно, что Вы считаете нормальным такое положение, когда Югославия, имея договор о взаимопомощи с СССР, считает возможным не только не консультироваться с СССР о посылке своих войск в Албанию, но даже не информировать СССР об этом в последующем порядке. К Вашему сведению сообщаю, что Совпра (Советское правительство. – Прим. авт.) совершенно случайно узнало о решении югославского правительства относительно посылки ваших войск в Албанию из частных бесед советских представителей с албанскими работниками. СССР считает такой порядок ненормальным. Но если Вы считаете такой порядок нормальным, то я должен заявить по поручению Правительства СССР, что СССР не может согласиться с тем, чтобы его ставили перед совершившимся фактом. И, конечно, понятно, что СССР, как союзник Югославии, не может нести ответственность за последствия такого рода действий, совершаемых югославским правительством без консультаций и даже без ведома Советского правительства… Как видно, между нашими правительствами имеются серьезные разногласия в понимании взаимоотношений между нашими странами, связанными между собой союзническими отношениями. Во избежание недоразумений следовало бы эти разногласия так или иначе исчерпать».

Ознакомившись с письмом Молотова в присутствии Лаврентьева 1 февраля 1948 года, Тито признал, что он допустил ошибку в вопросе о вводе югославской дивизии в Албанию, но отрицал, что собирался решать подобные вопросы без консультаций с Москвой, и отказался признать наличие разногласий с СССР. Однако, как отмечал Ю. Гиренко, «Сталин считал, что со стороны югославского и болгарского руководства не проявляются должная осмотрительность и осторожность в международных делах. Он решил высказать свое недовольство несогласованными с ним действиями на мировой арене на созванной им 10 февраля 1948 г. трехсторонней советско-болгаро-югославской встрече в Москве».

От Болгарии в Москву прибыли Г. Димитров, В. Коларов и Т. Костов. От Югославии – Э. Кардель, М.

Джилас и В. Бакарич. Тито отказался ехать на эту встречу, сославшись на плохое состояние здоровья.

Встреча началась вечером 10 февраля в кремлевском кабинете Сталина. Вначале Молотов перечислил все действия Болгарии и Югославии, не согласованные с СССР. После того как Молотов зачитал абзац из болгаро-югославского договора о готовности сторон выступить «против любой агрессии, с какой бы стороны она ни исходила», Сталин заметил: «Но ведь это же превентивная война, это самый обычный комсомольский выпад. Это обычная громкая фраза, которая только дает пищу врагу». Обрушился Сталин и на Димитрова: «Вы зарвались как комсомолец. Вы хотели удивить мир – как будто Вы все еще секретарь Коминтерна. Вы и югославы не сообщаете о своих делах, мы обо всем узнаем на улице. Вы ставите нас перед совершившимися фактами!» Молотов суммировал: «А все, что Димитров говорит, что говорит Тито, за границей воспринимается как сказанное с нашего ведома». Еще раз осудив план ввода в Албанию югославской дивизии, Сталин сказал: «Если Албания будет подвергнута нападению, пусть тогда албанское правительство обращается к нам за помощью». В то же время на этот раз Сталин не только не осудил планы создания болгаро-югославской федерации, но, еще раз подвергнув критике несогласованность заявлений о такой федерации с правительством СССР, ответил Димитрову на его вопрос о дальнейшем развитии экономических отношений: «Об этом мы будем говорить с объединенным болгаро-югославским правительством».

11 февраля были подписаны соглашения СССР с Болгарией и СССР с Югославией о консультациях по внешнеполитическим вопросам. Казалось бы, все спорные вопросы были разрешены, но члены югославской делегации, уезжая из Москвы, были возмущены высказанными в их адрес замечаниями, и у них возникли подозрения в отношении дальнейших шагов СССР. Поддержка Сталиным идеи федерации Болгарии и Югославии интерпретировалась Карделем как попытка «забросить к нам троянского коня, после чего он отстранил бы Тито, а затем и наш ЦК». Таким образом, было очевидно, что югославские лидеры выступали за балканскую федерацию лишь при условии, что они станут во главе ее и получат под свой контроль страны Юго-Восточной и Центральной Европы.

1 марта 1948 года в Белграде было созвано расширенное заседание политбюро, на котором Кардель возмущенно рассказывал о том, что «Сталин говорил грубо, как с комсомольцами», «через болгар в основном критиковал нас». Кардель осудил попытки СССР остановить вмешательство Югославии в дела Албании, сказав: «Албанию надо прочно удерживать, ибо мы много вложили в нее, и она для нас важна… Следует потребовать, чтобы советские советники в Албании находились в составе нашей группы… Мы имеем право контролировать то, что делают албанцы, какие соглашения они заключают… Если Албания хочет заключать какие-либо соглашения, то она должна согласовывать их с нами».

Это заявление было поддержано другими членами политбюро. На заседании Тито выступил против подписанных соглашений о создании советско-югославских акционерных обществ, назвав их «позорными и неравноправными». Отметив, что «русские выступают за немедленное создание федерации» Болгарии и Югославии, Тито объявил, что сейчас он против этого. Он заявил: «Югославия подтвердила свой путь к социализму. Русские по-иному смотрят на свою роль. На вопрос надо смотреть с идеологической точки зрения. Правы мы или они? Мы правы… Мы не пешки на шахматной доске… Мы должны ориентироваться только на собственные силы».

Несогласный с мнением большинства член политбюро С. Жуйович подробнейшим образом проинформировал посла А.И. Лаврентьева об этом заседании. Он сообщал, что в репликах и отдельных замечаниях члены политбюро подвергли острой критике и внутреннюю политику Советского правительства. Выступавшие говорили, что «восстановление русских традиций – это проявление великодержавного шовинизма. Празднование 800-летия Москвы отражает эту линию. Навязывается только русское во всех областях жизни… Недавнее постановление ЦК ВКП(б) о музыке – это возврат только к русскому классицизму, это отрицание других народов».

Член политбюро Гошняк заявил, что «политика СССР – это препятствие к развитию международной революции». Тито ответил на это репликой: «Точно» Член политбюро Кидрич утверждал, что русские «будут противиться строительству социализма, поскольку в СССР происходит перерождение». 7 марта Молотов попросил Лаврентьева поблагодарить Жуйовича и сказать ему, что «он делает хорошее дело как для Советского Союза, так и для народа Югославии, разоблачая мнимых друзей Советского Союза из югославского ЦК».

Доверие к информации Жуйовича усиливалось потому, что к этому времени посольство СССР уже не раз информировало Москву о том, что югославское руководство стремится подчеркнуть свою особую позицию по многим идейно-политическим вопросам. В сообщениях посольства отмечалось, что югославские лидеры принижают роль Красной Армии в победе над Германией за счет преувеличения роли югославских партизан, явно желая занять гегемонистское положение на Балканах. Лаврентьев обвинял руководителей Югославии в «национальной ограниченности» и указывал на неумеренное восхваление Тито.

Входе новой встречи А.И. Лаврентьева с С. Жуйовичем последний предложил вызвать делегацию югославского руководства в Москву, там Жуйович был готов публично выступить с разоблачением их истинной позиции, проявившейся на закрытом заседании политбюро 1 марта. (Во встрече принял участие и премьер-министр республики Боснии и Герцеговины Р. Чолакович.) Ища причины отхода Тито и его сторонников от СССР, Жуйович высказал предположение: «Уж не договорились ли между собой Тито и англо-американцы, к чему может быть, приложил руку В. Велебит?» (Последний был главой военной миссии ФНОЮ в Лондоне во время войны, а затем послом Югославии в Италии и Великобритании. Жуйович считал, что Велебит стал агентом США и Англии.) В новых сообщениях в Москву Жуйович именовал Тито, Ранковича, Карделя, Джиласа и других «перерожденцами». Он уверял, что Тито и его сторонники не решатся высказать свои антисоветские суждения перед членами КПЮ, так как знают, что будут отвергнуты коммунистами страны.

Тем временем правительство Югославии распорядилось прекратить передачу информации по экономическим вопросам советским специалистам, работавших в этой стране. Увидев в этом решении проявление недоверия к СССР, советское правительство распорядилось 18 марта 1948 года отозвать всех советских советников и специалистов из Югославии.

Почти одновременно 20 марта 1948 года США, Великобритания и Франция выступили за пересмотр мирного договора с Италией на основе передачи этой стране Свободной территории Триест.

МИД Югославии 21 марта поставил СССР в известность о том, что собирается направить ноту протеста против этого предложения. На самом деле югославская нота была послана 22 марта, не дожидаясь согласования с Москвой. Таким образом, вновь, и на сей раз вопреки подписанному в феврале договору о консультациях, Югославия выступила с внешнеполитической инициативой в своих отношениях с Западом, не выслушав мнения Москвы. (Как и в предыдущих случаях, через некоторое время Югославия признала ошибочным свое решение направить ноту странам Запада без согласования с Москвой.) Совершенно очевидно, что с конца 1947-го по начало 1948 года югославские лидеры предприняли без согласования с Москвой и вопреки ее намерениям ряд шагов на международной арене, которые были опасными для судеб мира. Всякий раз лидеры Югославии признавали ошибочность своих действий, но затем вновь поступали, исходя из своих интересов и не считаясь с тем, как это отразится на сохранении мира. В то же время было очевидно, что, если бы советское правительство стало публично заявлять о том, что Югославия бросает вызов «западному империализму», а СССР сдерживает ее в таких действиях, это привело бы к тому, что всему миру стало ясно, насколько СССР опасается ядерного конфликта. Это обстоятельство лишь спровоцировало бы наиболее агрессивные круги США и других стран Запада. Поэтому наиболее острые обвинения, выдвинутые Сталиным и Молотовым в их письме 27 марта, направленном «товарищу Тито и остальным членам ЦК Компартии Югославии», касались вопросов не внешней, а внутренней политики Югославии и идейно-теоретических проблем. В то же время полемика по этому кругу проблем неизбежно способствовала эскалации конфликта, так как шла по знакомому для марксистов всего мира руслу:

стороны наклеивали друг на друга обидные ярлыки, обвиняя во всевозможных «отклонениях» от марксизма-ленинизма, а стало быть, в самой страшной для них крамоле.

Используя информацию Жуйовича, Сталин и Молотов отвергали обвинения членов политбюро КПЮ, высказанные Ими 1 марта против СССР, как «антисоветские». В письме подчеркивалось, что «эти антисоветские заявления обычно прикрываются левацкой фразеологией о том, что «социализм в СССР перестал быть революционным». Письмо обращало внимание на то, что эти обвинения высказаны не в открытой полемике, а келейно, хотя официально руководство КПЮ говорит о своей солидарности с ВКП(б). «Именно поэтому, – говорилось в письме, – такая критика превращается в клевету, в попытку дискредитировать ВКП(б) – в попытку взорвать советскую систему». Авторы письма находили сходство в методах борьбы против ВКП(б) Тито и Троцкого. При этом подчеркивалось: «Как известно, Троцкий был выродком, и впоследствии, после разоблачения, он открыто переселился в лагерь заклятых врагов ВКП(б) и Советского Союза. Мы считаем, что политическая карьера Троцкого достаточно поучительна».

Письмо обвиняло руководство КПЮ в нарушении норм партийной Демократии, в идейно-политическом оппортунизме и заимствовании теоретических положений Бернштейна, Фолмара, Бухарина. Заявление Тито о том, что у партии не может быть иной программы, отличной от программы Народного фронта Югославии, трактовалось как стремление растворить партию в Народном фронте, и делался вывод о сходстве этой позиции с предложениями меньшевиков времен дореволюционного подполья.

Наконец, в письме говорилось: «Нам непонятно, почему английский шпион Велебит продолжает оставаться в системе мининдел Югославии в качестве первого заместителя министра. Югославские товарищи знают, что Велебит является английским шпионом… Как известно, буржуазные правительства считают вполне допустимым иметь в своем составе шпионов великих империалистических держав, милость которых они хотят себе обеспечить, и согласны, таким образом, поставить себя под контроль этих держав. Мы считаем такую практику абсолютно недопустимой для марксистов. Как бы то ни было, Советское правительство не может поставить свою переписку с югославским правительством под контроль английского шпиона».

На сей раз в Загребе 12–13 апреля 1948 года состоялся пленум ЦК КПЮ, на котором Тито и другие отвергли обвинения Сталина и Молотова как следствие дезинформации и превратной интерпретации. Против И.Тито и поддерживавшего его большинства членов ЦК выступил лишь С.

Жуйович, а недавно исключенный из политбюро А. Хебранг направил письмо в ЦК в поддержку Сталина. Тито же обвинил Хебранга и Жуйовича в том, что они оклеветали КПЮ в глазах Сталина.

Была создана специальная комиссия для расследования «антипартийной, антигосударственной деятельности С. Жуйовича и А. Хебранга». Письмо, направленное 13 апреля в Москву, отражало позицию большинства ЦК КПЮ.

Полемика между Сталиным и Молотовым, с одной стороны, и Тито и Карделем – с другой продолжалась в течение мая. В ходе переписки Сталин и Молотов предложили обсудить спорные вопросы на заседании Информбюро. 19 мая 1948 года в Белград было направлено письмо ЦКВКП(б), подписанное секретарем ЦК ВКП(б) М.А. Сусловым. В нем настаивалось на прибытии делегации КПЮ во главе с И. Тито на заседание Информбюро, которое предполагалось провести на Украине с участием И. Сталина. Однако пленум ЦК КПЮ отказался от участия в таком заседании. В это время руководитель польских коммунистов В. Гомулка пытался добиться компромисса, призывая ЦК ВКП(б) не доводить дело до разрыва, а ЦК КП Ю послать делегацию на Информбюро.

Тем временем Жуйович и Хебранг были сняты с занимаемых ими постов, а затем арестованы. При этом Жуйовичу инкриминировалась попытка «осуществить внутренний путч в ЦК КПЮ», а Хебранг был объявлен «усташско-гестаповским шпионом». Узнав об аресте Жуйовича и Хебранга, Сталин поручил 9 июня 1948 года Молотову передать следующее: «ЦК ВКП(б) стало известно, что югославское правительство объявило Хебранга и Жуйовича изменниками и предателями родины. Мы это понимаем так, что Политбюро ЦК КПЮ намерено ликвидировать их физически. ЦК ВКП(б) заявляет, что если Политбюро ЦК КПЮ осуществит этот свой замысел, то ЦК ВКП(б) будет считать Политбюро ЦК КПЮ уголовными убийцами. ЦК ВКП(б) требует, чтобы расследование дела Хебранга и Жуйовича о так называемой неправильной информации ЦК ВКП(б) происходило с участием представителей ЦК ВКП(б). Ждем немедленного ответа». В своем ответе ЦК КПЮ отвергал обвинения и отрицал намерение уничтожить Жуйовича и Хебранга и отказывал ЦК ВКП(б) в участии в расследовании дела двух бывших руководителей Югославии. Затем последовал обмен несколькими письмами по этому вопросу.

19 июня 1948 года Информбюро вновь пригласило ЦК КПЮ для участия в обсуждении югославского вопроса в Бухаресте, но 20 июня руководство КПЮ отказалось от участия в заседании Информбюро. Состоявшееся в конце июня заседание Информбюро на основе доклада А. А. Жданова приняло резолюцию «О положении в Коммунистической партии Югославии». В ней содержался призыв к «здоровым силам КПЮ, верным марксизму-ленинизму» «сменить нынешних руководителей КПЮ и выдвинуть новое интернационалистское руководство КПЮ». Это заявление было опубликовано в «Правде» 29 июня 1948 года, а уже вечером все радиостанции Белграда передавали заявление пленума КПЮ, осуждавшее резолюцию Информбюро.

Пропаганда в поддержку Тито сопровождалась репрессиями против сторонников решения Информбюро. Таких в партии нашлось более 55 тысяч. Все они (то есть около 12% всех коммунистов) были исключены из партии, а 16 312 из них были арестованы и заключены в специальные лагеря.

Хотя Жуйовичу была сохранена жизнь, он долго находился в тюрьме. Уже в 1948 году было объявлено, что Хебранг повесился в тюрьме. В августе 1948 года был убит якобы при попытке перейти румыно-югославскую границу еще один противник Тито – начальник генерального штаба Югославии Арсо Йованович. Оппозиция Тито и его сторонникам показывала, что антисталинский курс руководства КПЮ не пользовался столь единодушной поддержкой, как изображали это Хрущев и югославские лидеры. В то же время репрессии помогли Тито закрепить свою победу внутри КПЮ.

Конфликт, который долго тлел, вырвался наружу и постепенно привел к разрыву всех союзнических отношений СССР и других просоветских стран с Югославией. Вскоре конфликт стал причиной пограничных стычек на югославской границе и превратился в источник международной напряженности. Логика борьбы между СССР и Югославией привела к тому, что была разрушена стабильность в том поясе безопасности из просоветских стран, который сложился после мая 1945 года.

Москва опасалась, что пример Тито мог стать заразительным. Возможности использования Югославии и ее примера для размывания «пояса безопасности СССР» активно рассматривались и на Западе. Эти мысли были суммированы в директиве Совета национальной безопасности СНБ-58, утвержденной Трумэном 14 сентября 1949 года: «Задача состоит в том, чтобы облегчить рост еретического коммунизма, не нанеся в то же время серьезного ущерба нашим шансам заменить этот промежуточный тоталитаризм терпимыми режимами, входящими в западный мир». Авторы директивы исходили из того, что подобные тенденции «серьезно ослабят советский блок. Такую слабость Соединенные Штаты должны использовать… двинув как острие клина для подрыва авторитета СССР создание группы антимосковских коммунистических государств».

Зная об этих планах, советское руководство все в большей степени атаковало Тито, объявив его и других руководителей Югославии агентами иностранных разведок. Тем временем руководители компартий стран Центральной и Юго-Восточной Европы предпринимали усилия с целью «разоблачить»

явных и тайных сторонников Тито в этих странах.

Эскалация конфликта с Югославией сопровождалась арестами Кочи Дзодзе и его сторонников в Албании. Были обвинены в сотрудничестве с Тито ряд руководителей Венгрии (во главе с министром иностранных дел Ласло Райком), Болгарии (во главе с заместителем премьер-министра Трайчо Костовым), Чехословакии (во главе с генеральным секретарем компартии Рудольфом Сланским). В Польше за «националистический уклон» был осужден, а затем приговорен к тюремному заключению В.

Гомулка. В значительной степени эти и другие процессы были следствием обычной борьбы за власть, сведения личных счетов и повальной подозрительности в пособничестве международному империализму, разраставшейся по мере эскалации «холодной войны». Поэтому разумная забота о безопасности Советской страны перерождалась в необоснованные и жестокие репрессии против видных руководителей стран, ставших новыми союзниками СССР.

Глава 27.

НА ИДЕОЛОГИЧЕСКОМ ФРОНТЕ «Холодная война» оказала существенное влияние и на внутреннюю обстановку в СССР. Хотя советское правительство продолжало говорить о необходимости сохранения сотрудничества между великими державами, сложившегося в годы мировой войны, советская пропаганда постепенно переходила от критики отдельных «поджигателей войны» к осуждению политики США и других стран Запада, ко все более развернутой критике капиталистических порядков. Эта кампания усиливалась по мере того, как Запад развернул широкомасштабную психологическую войну против СССР, которая рассматривалась как важное условие победы над нашей страной. В директиве СНБ 20/4 говорилось:

«Если Соединенные Штаты используют потенциальные возможности психологической войны и подрывной деятельности, СССР встанет перед лицом увеличения недовольства и подпольной оппозиции в зоне, находящейся под советским контролем».

С 1947 года начались постоянные пропагандистские радиопередачи «Голоса Америки» на территорию СССР на русском языке, а с 1948 года на русском языке для советских радиослушателей стала вещать радиостанция «Би-би-си». В политических радиопередачах доминировали следующие темы: 1) СССР представляет собой угрозу всеобщему миру;

2) Советский строй внутренне непрочен, его хозяйство находится на грани краха, в стране растет недовольство властью и формируется оппозиция;

В упомянутом выше докладе К. Клиффорда от 24 сентября 1946 года подчеркивалось: «В самых широких масштабах, какие потерпит Советское правительство, мы должны доставлять в страну книги, журналы, газеты и кинофильмы, вести радиопередачи на СССР». К этому времени советские люди уже привыкли к тому, что в СССР можно было купить в киоске и почитать журнал «Америка» и газету «Британский союзник», которые стали издаваться в США и Англии на русском языке после начала Великой Отечественной войны. В стране все больше появлялось американских и английских фильмов.

Издательства выпускали немало книг англо-американских авторов, а на театральных сценах часто ставили их пьесы. Бойкие джазовые мелодии из Америки становились все более популярными, и по радио постоянно звучали американские песенки в переводах. Киносказки прозаграничных Золушек, добившихся без особого труда успеха, яркие фотоизображения безбедной жизни, веселые мелодии и песенки соединялись с впечатлениями о разнообразных потребительских товарах, которые доставлялись в нашу страну из СШA в качестве союзнической Помощи. У многих советских людей складывалось представление о сказочно богатой Америке и безоблачно счастливой жизни в этой стране.

Эти представления соединялись с непосредственными впечатлениями миллионов советских воинов, которые возвращались из своих заграничных походов с «трофейными» вещами и рассказами о процветавшей Европе, не знавшей ни сурового климата, ни суровой истории. Сопоставление бытовых условий в этих странах с условиями в советской стране было особенно невыгодным для нее после тяжелых разрушений войны.

Запад возлагал особые надежды на то, что в новых исторических условиях пребывание советских войск заграницей окажет такое же воздействие на умонастроения солдат и офицеров, какое оказало пребывание русских войск в Западной Европе в 1813–1815 годы и привело к возникновению движения декабристов. Правда, авторы подобных аналогий между войной 1812–1815 годов и войной 1941– годов не учитывали ряда существенных исторических различий между этими войнами. В 1813– годы русские армии вошли в страны, освобожденные от крепостного права и имевшие многие политические свободы, а в 1944–1945 годы советские войска освобождали страны, находившиеся под властью либо собственных фашистских режимов, либо немецких оккупантов. Они видели людей, работавших на положении рабов в Германии, лагеря смерти и душегубки, они слышали рассказы о массовых расстрелах мирных жителей. Если верить авторам подобных аналогий получалось, что советские воины должны были вдохновиться порядками третьего рейха и взять их на вооружение в качестве альтернативы советской власти.

К тому же, как и после побед 1812–1815 годов, победа в Великой Отечественной войне вызвала подъем патриотических настроений в стране, охвативших людей самого разного социального положения и политических воззрений. Академик П.Л. Капица, которого никогда нельзя было считать выразителем официальной точки зрения, в январе 1946 года в письме Сталину обратил его внимание на книгу Л. Гумилевского «Русские инженеры», в которой были собраны примеры замечательных открытий русских ученых и техников, намного опередивших западных коллег. Капица подчеркивал:

«Из книги ясно: 1) Большое число крупнейших инженерных начинаний зарождалось у нас. 2) Мы сами почти никогда не умели их развить (кроме как в области строительства). 3) Часто причина неиспользования новаторства в том, что обычно мы недооценивали свое и переоценивали иностранное». Как писал Судоплатов, Капица попросил его отпечатать эту книгу типографским способом специально для него и Сталина в двух экземплярах. Сталин ответил Капице: «Что касается книги Л. Гумилевского «Русские инженеры», то она очень интересна и будет издана в скором времени».

В. Кожинов предположил, что знакомство Сталина с этой книгой во многом повлияло на развернутую затем в стране кампанию по выявлению приоритета русской науки и техники в целом ряде направлений.

С начала «холодной войны» Сталин постоянно обращал особое внимание на воспитание советских людей в духе самоуважения и избавления их от чувства неполноценности перед иностранцами и заграницей. Это проявилось в ходе обсуждения работы журнала «Ленинград» на заседании оргбюро августа 1946 года, когда Сталин заявил редактору этого журнала Б. Лихареву: «У вас перед заграничными писателями ходят на цыпочках. Достойно ли советскому человеку на цыпочках ходить перед заграницей? Вы поощряете этим низкопоклонные чувства, это большой грех». На замечание Лихарева о том, что в журнале «напечатано много переводных произведений», Сталин ответил: «Вы этим вкус чрезмерного уважения к • иностранцам прививаете. Прививаете такое чувство, что мы люди второго сорта, а там люди первого сорта, что неправильно. Вы ученики, они учителя. По сути дела неправильно это».

Высказывая резко свои взгляды, Сталин, как обычно, хотел, чтобы его собеседники также решительно отстаивали свое мнение, а потому, когда Лихарев робко пробормотал, что он «только хотел отметить…», Сталин прервал его замечанием: «Говорите позубастее. Вы что, смешались или вообще согласны с критикой?». По этой причине Сталин более активно поддерживал беседу с поэтом А.

Прокофьевым, который возражал Сталину, защищая, в частности, от нападок творчество Анны Ахматовой.

Сталин не стал возражать Прокофьеву по существу его замечаний, но перевел разговор в другую плоскость, критикуя Ахматову за отрыв от современности. Вот фрагмент стенограммы встречи:

«Сталин: Анна Ахматова, кроме того, что у нее есть старое имя, что еще можно найти у нее?

Прокофьев: В сочинениях послевоенного периода можно найти ряд хороших стихов. Это стихотворение «Первая дальнобойная» о Ленинграде.

Сталин: 1-2-3 стихотворения и обчелся, больше нет.

Прокофьев: Стихов на актуальную тему мало, но она поэтесса со старыми устоями, уже утвердившимися мнениями и уже не сможет, Иосиф Виссарионович, дать что-то новое.

Сталин: Тогда пусть печатается в другом месте, почему в «Звезде»?

Прокофьев: Должен сказать, что-то, что мы отвергли в «Звезде», печаталось в «Знамени».

Сталин: Мы и до «Знамени» доберемся, доберемся до всех».

Оценки Сталина были рьяно подхвачены его коллегами по Политбюро и развиты в целом ряде постановлений ЦК ВКП(б) по вопросам развитая культуры, принятых в 1946–1948 годы. В них подвергалась осуждению практика популяризации зарубежных «буржуазных» авторов, сурово клеймились отечественные произведения, в которых увидели очернение советской действительности, или проповедь идей, чуждых советской жизни, или использование художественных форм, малопонятных широким массам советского народа. Так, постановление об опере «Великая дружба» В.

Мурадели от 10 февраля 1948 года осуждало композиторов Д. Шостаковича, С. Прокофьева, А.

Хачатуряна, В. Шебалина, Г. Попова, Н. Мясковского за сочинения, в которых «особенно наглядно представлены формалистические извращения, антидемократические тенденции в музыке, чуждые советскому народу и его художественным вкусам. Характерными признаками являются отрицание основных принципов классической музыки, проповедь атональности, диссонанса и дисгармонии… отказ от таких важнейших основ музыкального произведения, какой является мелодия, увлечение сумбурными, невропатическими сочетаниями, превращающими музыку в какофонию, в хаотическое нагромождение звуков. Эта музыка сильно отдает духом современной модернистской буржуазной музыки Европы и Америки, отображающей маразм буржуазной культуры, полное отрицание музыкального искусства, его тупик».

Постановления по вопросам культуры превратились в основополагающие политические документы, которые обсуждались всюду на партийных собраниях и постоянно комментировались в средствах массовой информации. При этом осудить творчество Ахматовой, Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна спешили люди, никогда в жизни не читавшие стихов упомянутой поэтессы и не слышавшие музыкальных произведений этих композиторов. Упрощенные оценки, резкие обвинения в идейно-политическом отступничестве, обидные ярлыки и оскорбительные выпады в адрес видных писателей, композиторов, кинематографистов, которые пестрели в докладе А.А.Жданова 1946 года, текстах постановлений ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», фильме «Большая жизнь», опере «Великая дружба», «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению», постоянно использовались в печати для атак на этих деятелей культуры.

Некоторые критики спешили атаковать и тех, кто не был упомянут в этих постановлениях, но в ком видели последователей аналогичных воззрений. Однако зачастую Сталин сдерживал таких ретивых исполнителей идеологической кампании. Так, критике с подобных позиций был подвергнут роман И. Г.

Эренбурга «Буря». Однако критическая атака была прекращена, как только писатель огласил телеграмму, полученную им от Сталина: «Поздравляю хорошим романом точка Сталин». Позже по личному настоянию Сталину за этот роман Илья Эренбург был награжден Сталинской премией первой степени. Были прекращены нападки на «либеральную концовку» пьесы К. Симонова «Чужая тень», в которой «пресмыкавшийся перед заграницей» ученый Трубников был оставлен на работе решением правительства, как только узнали, что эту концовку предложил Сталин вместо прежде написанного финала, в котором «низкопоклонствовавшего» перед иностранцами Трубникова снимали с работы.

Сталин осаживал и тех, кто атаковал писателей за их «беспартийность». К. Симонов вспоминал, как на заседании Комитета по Сталинским премиям Сталин, защитил от нападок Б. Лавренева, которого критиковали зато, что он – беспартийный. «Правильно ли его критикуют? Неправильно, – заявил Сталин. – Все время используют цитату: «Долой литераторов беспартийных». А смысла ее не понимают… Мы, когда были в оппозиции, выступали против беспартийности, объявляли войну беспартийности, создавая свой лагерь. А придя к власти, мы уже отвечаем за все общество, за блок коммунистов и беспартийных… Мы, когда были в оппозиции, были против преувеличения роли национальной культуры… А сейчас мы за национальную культуру».

Сдерживал Сталин и критиков, сурово осуждавших малейшие отступления от героизации и идеализации советского человека. К. Симонов вспоминал, как на заседании комитета по Сталинским премиям Сталин стал защищать популярный в ту пору роман А. Коптяевой, в котором жена уходит от «положительного» мужа: «Вот тут нам говорят, что в романе неверные отношения между Иваном Ивановичем и его женой. Но ведь что получается там у нее в романе? Получается так, как бывает в жизни. Он большой человек, у него своя большая работа. Он ей говорит: «Мне некогда». Он относится к ней не как к человеку и товарищу, а только как к украшению в жизни. А ей встречается другой человек, который задевает эту слабую струнку, это слабое место, и она идет туда, к нему, к этому человеку. Такое бывает в жизни, так и у нас, больших людей, бывает. И это верно изображено в романе.

И быт Якутии хорошо, правдиво описан. Все говорят о треугольниках, что тут в романе много треугольников. Ну и что же? Такое бывает».

Позже выступления Сталина в послевоенные годы по вопросам культуры и последовавшие действия в отношении отдельных деятелей культуры постоянно приводили в качестве примеров жестокого и грубого подавления свободы творчества. Конечно, свои пожелания в адрес деятелей культуры можно было изложить, не прибегая к политическим ярлыкам и резким окрикам. В то же время ясно, что, критикуя ряд произведений культуры, Сталин вовсе не хотел политического, а тем более физического уничтожения их авторов. Цель его критики состояла в том, чтобы нацелить лучшие таланты страны на поддержание духа советского народа в условиях, когда страна только что пережила жесточайшую войну в своей истории, а над ней нависла угроза еще более разрушительной войны.

Поэтому наряду с разносами он одновременно поощрял творчество деятелей культуры.

Хотя творчество Зощенко Сталин летом 1946 года подверг острой критике, вскоре был снят запрет на публикации его работ. Уже 13 мая 1947 года главный редактор журнала «Новый мир» К. Симонов на встрече со Сталиным попросил у него разрешения опубликовать рассказы Зощенко. Сталин спросил его: «Значит, вы как редактор считаете, что это хорошие рассказы? Что их можно печатать?» Получив утвердительный ответ, Сталин сказал: «Ну, раз вы как редактор считаете, что их надо печатать, печатайте. А мы, когда напечатаете, почитаем». Хотя произведения Зощенко, подвергнутые разносной критике в постановлении ЦК ВКП(б) 1946 года, долгое время оставались под запретом, а писатель был исключен из Союза советских писателей, его рассказы снова стали публиковаться, и больше они. не подвергались нападкам. В 1951 году была восстановлена исключенная из Союза советских писателей Анна Ахматова.

Многие же видные деятели культуры, осужденные в постановлениях ЦК ВКП(б), не только не исключались из творческих союзов, но вскоре были награждены Сталинскими премиями. В1950 и годы две Сталинские премии были присуждены Д. Шостаковичу, в 1951 году эту же премию получили С. Прокофьев и А. Хачатурян. Н. Мясковский был удостоен этой премии дважды – в 1950 и 1951 годы.

Всего же к концу 1952 года 2339 человек стали лауреатами Сталинской премии по литературе и искусству.

Неверно объяснив смысл атаки на произведения ряда деятелей культуры, Е. Громов неправильно истолковал и причины ее прекращения, он утверждал, что «великому вождю пришлось пойти на попятную», «заботясь о своем престиже» и под воздействием критики «верных друзей» «из западных компартий». Однако никто не заметил какой-либо критики зарубежными коммунистами постановлений ЦК ВКП(б). В эти годы руководители компартий клялись в верности Стране Советов и один за другим заявляли о том, что народы их стран никогда не выступят против СССР с оружием в руках в случае новой мировой войны и одобряли политику ВКП(б) по всем вопросам. Престиж же Сталина был так велик, что он никак не пострадал от постановлений ЦК ВКП(б) по вопросам культуры.

О том, что Сталин мог одновременно атаковать деятелей культуры и поощрять их к творчеству, нужному для страны, свидетельствует то обстоятельство, что еще до завершения публикации всей обоймы «разносных» постановлений ЦК, Сталин 13 мая 1947 года принял Фадеева, Горбатова и Симонова и обсудил с ними вопрос о гонорарных ставках за произведения литературы. Сталин признал недостаточность оплаты за литературный труд, заявив: «Когда мы устанавливали эти гонорары, мы хотели избежать такого явления, при котором писатель напишет одно хорошее произведение, а потом живет на него и ничего не делает. А то написали по хорошему произведению, настроили себе дач и перестали работать. Нам денег не жалко, – добавил он, улыбнувшись, – но надо, чтобы этого не было».

На этой же встрече был решен вопрос о расширении объема журнала «Новый мир», увеличении вдвое числа номеров и в 10 раз тиража «Литературной газеты». При этом Сталин подчеркнул, что хотел бы, чтобы «Литературная газета» стала массовой газетой, которая «может ставить вопросы неофициально, в том числе и такие, которые мы не можем или не хотим поставить официально… «Литературная газета» может быть в некоторых вопросах острее, левее нас, может расходиться в остроте постановки вопроса с официально выраженной точкой зрения. Вполне возможно, что мы иногда будем критиковать за это «Литературную газету», но она не должна бояться этого… И вообще, не должна слишком бояться, слишком оглядываться, не должна консультировать свои статьи по международным вопросам с Министерством иностранных дел». «Литературная газета» стала популярным общественно-политическим органом печати, публикации которой во многом формировали взгляды советских людей.

Совершенно очевидно, что условия «холодной войны» заставляли Сталина искать такие способы пропаганды, которые не могли бы стать причиной международных осложнений. В то же время ясно, что, поручая органу Союза советских писателей играть роль мнимой оппозиции, Сталин исходил из того, что советским писателям можно доверить выполнение сложных политических задач. И это касалось не только писателей, но и многих других деятелей культуры. Именно они возглавили различные общественные комитеты солидарности и движение сторонников мира. Как признает Е.

Громов, «особо отличившихся творческих деятелей делали депутатами Верховного Совета СССР, вводили в состав высших партийных органов, посылали, не скупясь, за границу». Все это свидетельствовало о том, что Сталин видел в деятелях культуры надежных проводников государственной политики, готовых сознательно выполнить свой патриотический долг перед страной в период новых тяжелых испытаний. Зги надежды Сталина были не напрасными.

Видные деятели советской культуры, в том числе и те, кто был подвергнут резкой критике в выступлениях Жданова и постановлениях ЦК ВКП(б), в своих произведениях подчеркивали свои патриотические чувства и верность лично Сталину. Д. Шостакович написал музыку к фильму «Падение Берлина», в котором восхвалялся Сталин и его роль в организации победы в Великой Отечественной войне. В этом фильме звучали новые песни, воспевавшие Сталина. По случаю 70-летия И. В. Сталина в журнале «Огонек» были помещены новые стихи Анны Ахматовой «21 декабря 1949 года» и «И Вождь орлиными очами…». Помимо этих произведений в честь Сталина, его юбилею были посвящены многочисленные стихотворения, очерки, театральные постановки и фильмы. В них воспевался Сталин как великий вождь великого народа-победителя.

Хотя Сталин не сдерживал эти восхваления в свой адрес, которые приобрели в послевоенные годы еще большие размеры, чем до войны, он порой проявлял свойственную для него эстетическую разборчивость, чтобы отказаться от очередного произведения в свою честь в пользу подлинного шедевра. Об этом свидетельствует рассказ Е. Вучетича, приведенный В. Аллилуевым. Сталин пожелал лично ознакомиться с макетом мемориального комплекса, который был привезен в Кремль.

Первоначально в центре комплекса должна была быть поставлена фигура Сталина. Как вспоминал скульптор, Сталин «долго и мрачно разглядывал свое изображение, а потом, повернувшись к автору, неожиданно спросил: «Послушайте, Вучетич, а вам не надоел вот этот, с усами?» Затем, указав на закрытую фигуру, поставленную в стороне от макета, спросил: «А это что у вас?» «Тоже эскиз», – ответил скульптор и снял бумагу со второй фигуры… Эскиз изображал советского солдата, который держал на руках немецкую девочку… Сталин довольно улыбнулся и сказал: «Тоже, да не то же!» И после недолгого раздумья заключил: «Вот этого солдата с девочкой на руках как символ возрожденной Германии мы и поставим в Берлине на высоком холме! Только автомат вы у него заберите… Тут нужен символ. Да! Вложите в руку солдату меч! И впредь пусть знают все – плохо придется тому, кто вынудит его этот меч поднять вновь!»

В этом случае, как и во многих подобных, Сталин отдавал предпочтение более удачным художественным решениям, но никогда не забывал напоминать художникам о необходимости увязывать свои работы с высокими государственными задачами. Рассматривая творческую деятельность мастеров культуры прежде всего с точки зрения государственных целей, Сталин исходил из крайней остроты сложившегося международного положения и необходимости сконцентрировать все силы страны, в том числе и духовные, для новых тяжелых испытаний. В то же время нет сомнений в том, что сведение деятельности мастеров культуры лишь к решению текущих политических задач, даже самых важных, не могло не ставить развитие культуры в прокрустово ложе, ограничивая выбор тем и творческого метода. К тому же кампании проработок тех или иных деятелей культуры неизбежно сопровождались сведением личных счетов среди творческой интеллигенции и вторжением невежественных администраторов в сферы, в которых они были некомпетентны. Эти обстоятельства не могли способствовать повышению уровня художественных работ.


Правда, после войны было создано немало замечательных художественных работ, ценность которых до сих пор признается. В эти годы творили выдающиеся композиторы, художники, скульпторы, писатели, режиссеры кино и театра, актеры. Многие произведения советской культуры, такие как, например, упомянутый мемориал Вучетича в Трептов-парке, сохранили свою художественную ценность до наших дней. Поют многие песни, сочиненные тогда, а ряд фильмов и записанных на пленку спектаклей тех лет зрители с удовольствием смотрят по телевидению и сегодня.

Однако очевидно и другое: работ, которые пережили свое время, остались в народной памяти и заняли видное место в сокровищнице национальной культуры, гораздо меньше количества Сталинских премий и других наград, которыми награждались деятели культуры. Многие произведения, созданные на «злобу дня», во имя решения сиюминутных политических задач, ныне забыты, и вряд ли незаслуженно.

Аналогичное стремление подчинить деятельность советской интеллигенции решению актуальных задач сегодняшнего дня проявилось и в ряде политических кампаний, проведенных в сфере научных исследований. Благое намерение добиться эффективного использования достижений биологической науки для быстрого подъема сельского хозяйства привело к преувеличенному восхвалению сомнительных, а то и откровенно шарлатанских исследований, проводившихся Т. Д. Лысенко и его учениками, и неоправданным гонениям на учения о генетике Моргана, Вейсмана, Менделя. Хотя лично Сталин не принял участия в дискуссии по вопросам биологии, но несомненно он поддерживал Т. Д.

Лысенко и его борьбу против генетики.

Невежественные политические конъюнктурщики атаковали и кибернетику как лженауку, противоречащую принципам диалектического материализма, что задержало развитие научных исследований в этой области. Хотя не было никаких оснований считать, что Сталин стал инициатором осуждения кибернетики, но и в этом случае ясно, что критика этого нового научного направления пользовалась его поддержкой.

Зачастую подобные кампании проводились под патриотическими лозунгами. Обычно они начинались с дискуссии, в которой научные теории отечественного происхождения противопоставлялись зарубежным. При этом отечественные ученые, как правило, изображались как революционеры и материалисты (так, например, характеризовался И. Павлов, хотя он долго и упорно демонстрировал свою оппозиционность Октябрьской революции и свято соблюдал церковные обряды), а иностранные ученые обычно характеризовались как носители буржуазной идеологии, идеалисты, а то и мракобесы. В ходе дискуссий атаке подвергались те советские ученые, которые недооценивали отечественных исследователей – революционеров в своей области и материалистов и преувеличивали ценность зарубежных «буржуазных» и «идеалистических» теорий.

В этом же духе весной 1950 года на страницах «Правды» началась дискуссия по вопросам языкознания. Едва полгода прошло с тех пор, как в книге «Иосифу Виссарионовичу Сталину Академия наук СССР», изданной к 70-летнему юбилею Сталина, была опубликована статья «Языкознание в сталинскую эпоху» академика И.И. Мещанинова и профессора Г.П. Сердюченко, в которой восхвалялась «перестройка теории языкознания, произведенная в послеоктябрьский период крупнейшим советским языковедом и новатором в науке, академиком Николаем Яковлевичем Марром».

При этом указывалось, что свое учение о языке Н.Я. Марр создавал «под непосредственным и сильнейшим воздействием… ленинско-сталинской национальной политики и гениальных трудов товарища Сталина». Подчеркивая марксистский характер учения Марра, авторы статьи указывали на то, что, по Марру, язык – «это сложнейшая и содержательнейшая категория надстройки», «мощный рычаг культурного подъема», «незаменимое орудие классовой борьбы». Авторы статьи особо восхваляли «учение Марра» о «стадиальности развития языков». Авторы статьи обращали особое внимание и на теорию скрещивания языков Марра, указав, что она основывается «на учении товарища Сталина об образовании наций в период развивающегося капитализма».

Через несколько недель после публикаций первых статей по вопросам языкознания в ходе дискуссии 20 июня 1950 года на страницах «Правды» была опубликована статья И. В. Сталина «Относительно марксизма в языкознании». Она была написана в форме ответов на вопросы «товарищей из молодежи», которые якобы обратились к Сталину «с предложением высказать свое мнение в печати по вопросам языкознания, особенно в части, касающейся марксизма в языкознании».

Сталин решительно отвергал утверждения о том, что краеугольные положения учения Марра («язык есть надстройка над базисом», «классовый характер языка», «стадиальность развития языка») являются марксистскими. Хотя Марр занимал такое же положение в советском языкознании ведущего отечественного ученого, как Мичурин и Лысенко в биологии, Павлов – в физиологии, Сталин выступил против гегемонии его учения и осудил обычную в то время практику разносной критики тех, кто подвергал сомнению непогрешимость официального кумира в той или иной области знаний. Сталин писал: «Дискуссия выяснила прежде всего, что в органах языкознания как в центре, так и в республиках господствовал режим, не свойственный науке и людям науки. Малейшая критика положения дел в советском языкознании, даже самые робкие попытки критики так называемого «нового учения» в языкознании преследовались и пресекались со стороны руководящих кругов языкознания. За критическое отношение к наследству Н.Я. Марра, за малейшее неодобрение учения Н.Я. Марра снимались с должностей или снижались по должности ценные работники и исследователи в области языкознания. Деятели языкознания выдвигались не по деловому признаку, а по признаку безоговорочного признания учения Н.Я. Марра».

Из этого Сталин делал общий вывод о необходимых условиях успешного развития науки:

«Общепризнанно, что никакая наука не может развиваться без борьбы мнений, без свободы критики. Но это общепризнанное правило игнорировалось и попиралось самым бесцеремонным образом. Создалась замкнутая группа непогрешимых руководителей, которая, обезопасив себя от всякой возможной критики, стала самовольничать и бесчинствовать… Если бы я не был убежден в честности товарища Мещанинова и других деятелей языкознания, я бы сказал, что подобное поведение равносильно вредительству. Как это могло случиться? А случилось это потому, что аракчеевский режим, созданный в языкознании, культивирует безответственность и поощряет такие бесчинства. Дискуссия оказалась весьма полезной прежде всего потому, что она выставила на свет Божий этот аракчеевский режим и разбила его вдребезги».

Свою статью Сталин завершал словами: «Я думаю, что чем скорее освободится наше языкознание от ошибок Н.Я. Марра, тем скорее можно вывести его из кризиса, который оно переживает теперь.

Ликвидация аракчеевского режима в языкознании, отказ от ошибок Н.Я. Марра, внедрение марксизма в языкознание – таков, по-моему, путь, по которому можно было бы оздоровить советское языкознание».

Вслед за этим выступлением Сталина в июле – августе 1950 года в печати появились его ответы Крашенинниковой, Санжееву, Белкину, Фуреру, Холопову. В этих публикациях он развивал критику учения Марра и вновь атаковал «аракчеевский режим», который «создали его «ученики». Вместе с тем он признавал, что «у Н.Я. Марра есть отдельные хорошие, талантливо написанные произведения, где он, забыв о своих теоретических претензиях, добросовестно и, нужно сказать, умело исследует отдельные языки. В таких произведениях можно найти немало ценного и поучительного».

В то же время полемика с Холоповым дала Сталину повод для очередного осуждения «догматического» подхода к марксистским формулам вообще. Он писал: «Начетчики и талмудисты рассматривают марксизм, отдельные выводы и формулы марксизма как собрание догматов, которые «никогда» не изменяются, несмотря на изменение условий развития общества. Они думают, что если они заучат наизусть эти выводы и формулы и начнут их цитировать вкривь и вкось, то они будут в состоянии решать любые вопросы в расчете, что заученные выводы и формулы пригодятся им для всех времен и стран, для всех случаев в жизни. Но так могут думать лишь такие люди, которые видят букву марксизма, но не видят его существа, заучивают тексты выводов и формул марксизма, но не понимают их содержания».

В заключение Сталин писал: «Марксизм есть наука о законах развития природы и общества, наука о революции угнетенных и эксплуатируемых масс, наука о победе социализма во всех странах, наука о строительстве коммунистического общества. Марксизм как наука не может стоять на одном месте, – он развивается и совершенствуется. В своем развитии марксизм не может не обогащаться новым опытом, новыми знаниями, – следовательно, отдельные его формулы и выводы не могут не изменяться с течением времени, не могут не заменяться новыми формулами и выводами, соответствующими новым историческим задачам. Марксизм не признает неизменных выводов и формул, обязательных для всех эпох и периодов. Марксизм является врагом всякого догматизма».

Эти ответы вместе с первой публикацией Сталина составили работу «Марксизм и вопросы языкознания», которая множество раз цитировалась и стала непременной составной частью курса марксизма-ленинизма. Через некоторое время после смерти Сталина эта работа стала предметом насмешек. Различные авторы иронизировали: неужели верховный правитель страны не нашел иных актуальных проблем, кроме вопросов теоретического языкознания? Представляется же, что статьи Сталина по этому не самому острому вопросу советской жизни не случайно появились в один из наиболее напряженных моментов первых послевоенных лет – в дни начала войны в Корее. Не исключено, что выступления Сталина по вопросам языкознания были демонстрацией выдержки советского руководства в той войне нервов, которую Запад навязывал СССР.


В то же время выступления Сталина в дискуссии по вопросам языкознания имели не менее важное значение для определения политики государства в области культуры и науки, чем решения ЦКВКП(б).

Бросается в глаза, что эта работа существенным образом отличалась от этих решений и предшествовавших им кампаний проработок. Сталин неожиданно выступил с позиций, на первый взгляд противоположных тем, с которых он, Жданов и все руководство страны атаковало деятелей культуры и науки. Если предыдущие кампании имели целью разгром немарксистских и непатриотических направлений в культуре и науке, то в данном случае Сталин атаковал учение, которое до его выступления считалось революционным, марксистским направлением отечественного происхождения и претендовало на практическую связь с общественным производством и классовой борьбой. Сталин не только доказывал неправомерность этих претензий учения Марра, но неоднократно подчеркивал опасность создания монополии того или иного учения в науке.

Если в области музыки, литературы и биологии Сталин и руководство партии выступали против всяких «чуждых» марксизму направлений творческого поиска, оторванных от практики или народных вкусов, то здесь Сталин подчеркивал важность сохранения свободного соперничества различных школ в языкознании, т. е. в науке, не имеющей узко практического значения. В своей работе он указывал, что наука будет обречена на гибель, если в той или иной сфере научной деятельности будет установлена монополия на истину того или иного учения, объявленного «марксистским» и «революционным».

Правда, сам Сталин, поверив в эффективность методов Лысенко, не осознал опасного положения, которое возникло в биологической науке в результате ее подчинения школе Лысенко.

Мысли, высказанные Сталиным в дискуссии об учении Марра, были подхвачены П.Л. Капицей, который в письме Сталину от 30 июля 1952 года писал: «Вы исключительно верно указали на два основных все растущих недостатка нашей организации научной работы – это отсутствие научной дискуссии и аракчеевщина… После вашей статьи о языкознании, к сожалению, аракчеевщина у нас не прекращается, но продолжает проявляться в самых различных формах, я лично самую вредную форму аракчеевщины нахожу тогда, когда, чтобы исключить возможность неудач в творческой научной работе, ее пытаются взять под фельдфебельский контроль… Аракчеевская система организации науки начинает применяться там, где большая научная жизнь уже заглохла, а такая система окончательно губит и ее остатки». Капица подчеркивал, что его письмо продиктовано желанием помочь «более здоровому росту» науки в нашей стране. Академик рассчитывал на понимание Сталина, так как знал, что во всех своих действиях на «идеологическом фронте» Сталин руководствовался прежде всего интересами советского общества.

Глава 28.

СОЗДАНИЕ ЯДЕРНОГО ЩИТА Во всех своих официальных заявлениях Сталин старался показать, что СССР не поддается атомному шантажу. 17 сентября 1946 года в интервью Александру Верту Сталин заявил: «Я не считаю атомную бомбу такой серьезной силой, какой склонны ее считать некоторые политические деятели.

Атомные бомбы предназначены для устрашения слабонервных, но они не могут решать судьбы войны, так как для этого совершенно недостаточно атомных бомб. Конечно, монопольное владение секретом атомной бомбы создает угрозу, но против этого существует по крайней мере два средства: а) монопольное владение атомной бомбой не может продолжаться долго;

б) применение атомной бомбы будет запрещено».

Выступая на сессии Генеральной Ассамблеи ООН 29 октября 1946 года, Молотов, с одной стороны, осудил использование атомного оружия против мирного населения, заявив: «Все знают, что атомная бомба была применена на таких городах, как Нагасаки и Хиросима. Население этих японских городов испытало жестокость атомной бомбы… Существуют планы использования атомных бомб против мирного населения городов, и притом использования в широких размерах». С другой стороны, Молотов предупреждал: «Даже в атомном деле нельзя рассчитывать на монопольное положение какой-либо одной страны. Науку и ее носителей – ученых не запрешь в ящик и не посадишь под замок.

Иллюзии на этот счет пора бы уже отбросить… На атомные бомбы одной стороны могут найтись атомные бомбы и еще кое-что у другой стороны, и тогда окончательный крах всех сегодняшних расчетов некоторых самодовольных, но недалеких людей станет более чем очевидным».

Прозрачные намеки Молотова отражали многолетнюю историю усилий, предпринимавшихся учеными СССР, чтобы овладеть атомной энергией. Когда, к удивлению Трумэна и Черчилля, Сталин не выразил заинтересованности в сообщении об испытании в Аламогордо, он уже был осведомлен не только о «проекте Манхэттен» в США, но и о работах советских физиков-ядерщиков.

Быстрое развитие научных исследований в области физики в нашей стране в первую пятилетку привело к созданию в начале 1930-х годов под руководством В.И. Вернадского и А.Ф. Иоффе групп ученых, занявшихся ядерными исследованиями. В 1937 году в ленинградском Радиевом институте усилиями профессоров И.В. Курчатова, А.И. Алиханова и других был создан первый циклотрон в Европе. В 1940 году ученые Г.Н. Флеров и К.А. Петржак открыли самостоятельно самопроизвольное деление ядер урана, а Ю.Б. Харитон и Я.Б. Зельдович определили условия, необходимые для того, чтобы ядерный процесс шел непрерывно, имея цепной характер. В начале 1940 года академики В.И.

Вернадский, А.Е. Ферсман, В. Г. Хлопин внесли в президиум АН СССР предложения об использовании внутриатомной энергии урана.

Однако их уже опередили зарубежные коллеги. Еще осенью 1939 года эмигрировавшие из Европы в США ученые Э. Фермии Л. Сциллард убедили А. Эйнштейна написать письмо Ф. Д. Рузвельту, в котором известный ученый рассказал о перспективах создания атомного оружия, предупредил о возможности его создания в Германии и предложил, чтобы правительство США помогло ученым, находившимся в этой стране, создать такое оружие. В марте 1940 года правительство США начало финансировать «проект Манхэттен» по созданию атомного оружия.

По словам П. Судоплатова, группа советских разведчиков, направленная Сталиным в октябре года в США, чтобы не допустить признания американцами эмигрантского правительства России, получила сведения о разработках в США атомного оружия. В марте 1942 года такие же сведения были получены от советских разведчиков, работавших в Англии. Эту информацию Берия направил Сталину.

Кроме того, в мае 1942 года Г.Н. Флеров послал Сталину письмо, в котором предупреждал об опасности создания немцами атомного оружия. Как отмечал Судоплатов, на основе полученной информации Сталин поддержал предложение Берии о создании группы ученых для координации работ в области атомной энергии и «предложил, чтобы независимо друг от друга несколько ученых дали заключение по этому вопросу… 11 февраля 1943 года Сталин подписал постановление правительства об организации работ по использованию атомной энергии в военных целях. Возглавил это дело Молотов… В апреле 1943 года в Академии наук СССР была создана специальная лаборатория № 2 по атомной проблеме, руководителем которой назначили Курчатова… Уже в декабре 1943 года по прямому указанию Сталина Курчатов был избран действительным членом Академии наук».

Сталин также поддержал Курчатова, который в сентябре 1944 года написал письмо Берии о недостаточной обеспеченности лаборатории № 2 и плохой организации работы по ядерным исследованиям Молотовым. Последний вскоре был отстранен от руководства этими работами. В начале 1945 года Сталин утвердил ряд важных постановлений, направленных на развитие ядерных исследований в СССР. Постановление ГКО № 7357 поручало А. Иоффе и А. Алиханову завершить строительство циклотронной лаборатории при Ленинградском физико-техническом институте к января 1946 года. 27 января 1945 года Сталин подписал постановление ГКО № 7408 об организации поиска, разработки и добычи урановых руд в Болгарии. Эта руда была использована на первом советском ядерном реакторе. 21 февраля 1945 года Сталин подписал постановление ГКО № 7572 «О подготовке специалистов по физике атомного ядра» для лаборатории № 2 и смежных учреждений.

Одновременно советская разведка получила достоверные сведения о создававшемся в США атомном оружии. Как утверждал П. Судоплатов, «описание конструкции первой атомной бомбы стало известно нам в январе 1945 года». Разведка сообщила и о том, что испытание бомбы может состояться через 2-3 месяца, и о возможности создания в США достаточного арсенала атомного оружия в течение года как максимум и пяти лет как минимум. В апреле 1945 года разведка передала Курчатову ряд точных сведений по конструкции атомной бомбы и методам разделения изотопов урана, и он вскоре смог направить Сталину доклад о перспективах использования атомной энергии и необходимости проведения широких мероприятий по созданию атомной бомбы. Поэтому Сталин проявил полную незаинтересованность, когда Трумэн сообщил ему в Потсдаме то, о чем он знал давно и в деталях.

И все же взрыв в Аламогордо и бомбардировки Хиросимы и Нагасаки способствовали существенной активизации усилий СССР по созданию атомного оружия. 20 августа 1945 года решением ГКО был сформирован специальный (особый) комитет под председательством Л.П. Берии для создания атомной промышленности. Помимо Л.П. Берии, в спецкомитет вошли другие кандидаты в члены Политбюро – Г.М. Маленков и Н.А. Вознесенский, а также видные хозяйственники – Б.Л. Ванников, А.П. Завенягин, М.Г. Первухин. Из ученых в его состав вошли А.Ф. Иоффе, П.Л. Капица и И.В.

Курчатов. Одновременно было создано Первое главное управление во главе с членом спецкомитета Б.Л.

Ванниковым.

Мой отец, став одним из заместителей Ванникова, оказался загруженным крайне напряженной работой. Отпуска были отменены. Тяжелая работа усугублялась нервозностью, которую создавали грубые разносы Берии и Вознесенского. Правда, отец признавал, что жесткие методы Берии зачастую позволяли преодолеть бюрократические препоны и решить, казалось бы, нерешаемые проблемы. О нервозной обстановке в спецкомитете вспоминал и П. Судоплатов: «Участвуя в заседаниях Спецкомитета, я впервые осознал, какое важное значение имели личные отношения членов правительства, их амбиции в принятии государственных решений. Наркомы, члены этого комитета, стремились во что бы то ни стало утвердить свое положение и позиции. Очень часто возникали жаркие споры и нелицеприятные объяснения»

Впрочем, то же самое можно было сказать не только про наркомов, но и про кандидатов в члены Политбюро, и про ученых, входивших в состав спецкомитета. Правда, Иоффе, ссылаясь на свой почтенный возраст, вскоре отошел от работы в спецкомитете. Характеризуя же отношения оставшихся в составе комитета ученых, Судоплатов писал: «Мне пришлось наблюдать растущее соперничество между Капицей и Курчатовым на заседаниях Спецкомитета… Капица… претендовал на самостоятельное и руководящее положение в реализации атомного проекта». При этом Капица возражал против предложения Берии о том, чтобы он и Курчатов вноси ли альтернативные проекты и дублировали эксперименты в своих научных лабораториях.

Свои возражения П.Л. Капица высказал в письмах к И. В. Сталину в конце 1945 года. В одном из них он утверждал, что «товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Особом Комитете как сверхчеловеки. В особенности тов. Берия… У тов. Берии основная слабость в том, что дирижер дол жен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у Берии слабо». Критиковал Капица и некоторых членов спецкомитета, намеревавшихся испытывать разные методы для решения атомной проблемы: «Товарищ Ванников и другие из Техсовета мне напоминают того гражданина из анекдота, который, не веря врачам, пил в Ессентуках все минеральные воды подряд в надежде, что одна из них поможет». Возможно, для критических замечаний Капицы были основания, но в то же время хлесткие фразы прикрывали нежелание ученого допустить соревнования различных научных идей и его настойчивость в навязывании своего мнения как единственно правильного.

Видя вред в коллегиальном характере работы спецкомитета, Капица настаивал: «Единственный путь тут – единоличное решение, как у главнокомандующего, и более узкий военный совет». Капица не называл имени кандидата в главнокомандующего, но, судя по той роли, которую он играл в 1940-е годы в программе внедрения жидкого кислорода в промышленность, не исключено, что речь шла о нем самом. В случае непринятия его предложений Капица просил освободить его от обязанностей в спецкомитете.

Хотя в апреле 1946 года Сталин направил письмо Капице с благодарностью за его письма, заметив, что в них «много поучительного», и выразив пожелание встретиться с ним и побеседовать о содержании его писем, такая встреча не состоялась. Известно, что Сталин всегда поощрял конкуренцию различных направлений в исследованиях, а потому ему претило стремление Капицы установить свой диктат в этой новой области знаний. Вскоре Капица был освобожден от обязанностей члена спецкомитета. Хотя 30 апреля 1946 года Капица был удостоен звания Героя Социалистического Труда, в конце августа 1946 года он был снят с поста директора Института физических проблем. При этом указывалось, что Капица «занимался только экспериментальной работой со своими установками, игнорируя лучшие заграничные установки и предложения советских ученых».

Еще до всех этих событий, 25 января 1946 года, состоялась встреча Сталина с Курчатовым, которая была описана ученым в своих черновых заметках, «…беседа продолжалась приблизительно один час с 7.30 до 8.30 вечера. Присутствовали т. Сталин, т. Молотов, т. Берия… Большая любовь т.

Сталина к России и В. И. Ленину, о котором он говорил в связи с его большой надеждой на развитие науки в нашей стране… Т. Сталин сказал, что не стоит заниматься мелкими работами, а необходимо вести их широко, с русским размахом… Т. Сталин сказал, что не нужно искать более дешевых путей… что нужно вести работу быстро и в грубых основных формах… было ясно, что ему отчетливо представляются трудности, связанные с получением… первых агрегатов, хотя бы с малой производительностью… увеличения производительности можно достигнуть увеличением числа агрегатов. Труден лишь первый шаг, и он является основным достижением».

Сталин предложил Курчатову «написать о мероприятиях, которые были бы необходимы, чтобы ускорить работу, все, что нужно. Кого бы из ученых следовало еще привлечь к работе». Он расспрашивал его об Иоффе, Алиханове, Капице и Вавилове и «целесообразности работы Капицы».

Курчатов отметил, что «по отношению к ученым т. Сталин был озабочен мыслью, как бы облегчить и помочь им в материально-бытовом положении. И в премиях за большие дела, например, за решение нашей проблемы. Он сказал, что наши ученые очень скромны, и они никогда не замечают, что живут плохо – это уже плохо, и хотя, он говорит, наше государство и сильно пострадало, но всегда можно обеспечить, чтобы несколько тысяч человек жило на славу, имели свои дачи, чтобы человек мог отдохнуть, чтобы была машина».

Теперь, когда опубликовано столько материалов о деятельности советской разведки по добыче атомных секретов США, создается впечатление, что советским ученым оставалось лишь смонтировать бомбу по готовым чертежам. Не преуменьшая заслуг самоотверженных бойцов тайного фронта и зарубежных друзей нашей страны, надо учесть, что создание атомного оружия в СССР было не только связано с раскрытием секрета конструкции атомной бомбы, но потребовало также создания новых материалов и новых технологических процессов, новых приборов и новых станков, принципиально новых отраслей науки и техники, целых отраслей производства. Даже если бы советские ученые имели исчерпывающую информацию об атомном оружии в США (а это было далеко не так), им бы все равно пришлось решать многое заново, так как они создавали атомную промышленность в стране, которая, в отличие от США, не являлась самой развитой в мире в промышленном отношении и была к тому же разорена войной.

Исходя из имевшихся у них сведений о советском научном, техническом и промышленном потенциале, американские исследователи Джон Ф. Хогерон и Эллсуорт Рэймонд опубликовали в году в журнале «Лук» статью «Когда Россия будет иметь атомную бомбу». Статья венчалась выводом:

«1954 год, видимо, является самым ранним сроком, к которому Россия сможет… произвести достаточно плутония для того, чтобы она могла создать атомное оружие». Однако усилия советских ученых, инженеров, техников и рабочих опровергли этот прогноз: первое успешное испытание советского атомного оружия состоялось в августе 1949 года. Еще до испытания группа ученых во главе с Ю.Б.

Харитоном привезла в Кремль урановый заряд, который был продемонстрирован Сталину. По своей привычке" Сталин лично осмотрел самое совершенное оружие страны, потрогал его руками.

Хотя при создании первой атомной бомбы были во многом использованы сведения, полученные нашими разведчиками и идейными друзьями СССР из американских научных центров, в последующих конструкциях этого оружия использовались оригинальные решения советских ученых. Именно это обстоятельство позволило СССР опередить США в создании водородной бомбы. Хотя первое испытание термоядерного взрывного устройства состоялось в США в 1952 году, американским ученым долго не удавалось создать оружие, которое можно было бы погрузить на самолет. Советским ученым удалось опередить в этом отношении американских и создать транспортабельную «водородную бомбу»

в августе 1953 года.

Одновременно с производством ядерного оружия в стране началось создание реактивной авиации, позволявшей отразить нападение врага и доставить на его территорию атомные бомбы. А.С. Яковлев вспоминал:, «2 апреля 1946 г. нас вместе с министром авиационной промышленности Михаилом Васильевичем Хруничевым вызвали к Сталину на совещание посвященное перспективам развития нашей авиации». На этом совещании «была рассмотрена и утверждена динамика развития реактивного двигателестроения в нашей стране… В общих чертах намечена была и перспектива развития реактивных самолетов отечественной конструкции, которая реализовалась впоследствии на протяжении пяти-шести лет».

По инициативе Сталина было создано несколько конструкторских бюро, каждое из которых разрабатывало свою модель самолета. В то же время и в этой области, как и в сфере ядерных исследований, руководители научно-технических работ неизбежно вступали в конкуренцию друг с другом, нередко сопряженную с закулисными интригами. В своих мемуарах А.И. Микоян жаловался на авиаконструктора А.С. Яковлева: «Каким-то образом Яковлев добрался до Кузнецова (секретаря ЦК партии. – Прим. авт.) с наветами на моего брата Артема Микояна – вроде он использовал мою помощь для «проталкивания» своих истребителей». Однако Сталин старался быть выше этой закулисной борьбы. Вызвав Артема Микояна и Александра Яковлева, одновременно разрабатывавших первые советские реактивные самолеты Миг-9 и Як-15, Сталин сказал: «Если не подведете, сделаете машины в срок – пустим их на тушинский парад». В августе 1946 года в День Военно-воздушных сил опытные образцы этих самолетов пролетели над Тушинским аэродромом. Вскоре было налажено серийное производство реактивных самолетов, и 1 мая 1947 года, как писал А.С. Яковлев, «москвичи увидели впервые над Красной площадью реактивных первенцев своей Родины».

Американский исследователь Р. Стокуэлл в своей книге «Советская воздушная мощь» писал:



Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.