авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 |

«Юрий Васильевич Емельянов «Сталин. На вершине власти» Сталин – 2 Аннотация ...»

-- [ Страница 18 ] --

Многие новички в руководстве страны обладали преимуществом в образовании и теоретической подготовке по сравнению с большинством старых членов Политбюро. Они, как правило, имели законченное очное высшее образование и немалый опыт производственной работы (например А.Б.

Аристов, В.А. Малышев, М.Г. Первухин, М.З. Сабуров, Л.И. Брежнев, И.Ф. Тевосян, Н.С. Патоличев).

Микоян обратил внимание и на то обстоятельство, что лично по предложению Сталина в состав ЦК были выдвинуты многие экономисты и философы. «При подборе кандидатур Сталин настоял на том, чтобы ввести новые кандидатуры из молодой интеллигенции, чтобы этим усилить состав ЦК. Он предложил в числе других две кандидатуры: экономиста Степанову и философа Чеснокова». О явном предпочтении, которое Сталин отдавал молодым теоретикам-обществоведам, свидетельствовал и состав комиссии по переработке программы КПСС. В нее вошли 5 старых членов Политбюро: Сталин, Берия, Каганович, Маленков и Молотов, и 6 новых, включая сравнительно молодых гуманитарных ученых – Румянцева, Чеснокова, Юдина. При этом Чесноков стал членом президиума ЦК, а Юдин – кандидатом в члены президиума.

Сталин выдвигал новичков и на ведущие роли. Сабурову было поручено сделать доклад о пятилетнем плане на съезде партии, а Первухин сделал доклад о 35-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции на торжественном собрании в Москве 6 ноября 1952 года. (Это было последнее торжественное собрание по случаю годовщины Октября, на котором присутствовал Сталин.) Эти двое были включены в состав узкого бюро президиума ЦК, созданного из 9 членов сразу же после XIX съезда партии. При этом ветераны старого Политбюро Молотов и Микоян не были включены в состав этого бюро.

Исключение Молотова и Микояна произошло на пленуме ЦК КПСС, состоявшемся 15 октября 1952 года. Поскольку стенограмма на этом пленуме не велась, то существуют лишь различные версии происходившего заседания. Как сообщали участники пленума, в начале заседания выступил Сталин с заявлением и попросил освободить его от руководства партией. Присутствовавшие на пленуме вспоминали растерянность председательствовавшего Маленкова, который в конечном счете стал призывать собравшихся просить Сталина остаться генеральным секретарем ЦК партии. Хотя в газетном отчете фамилия Сталина была упомянута первой в перечне состава секретариата, но он не был назван генеральным секретарем ЦК. (Впрочем, задолго до этого Сталин подписывался как «секретарь ЦК»). В то же время никакого официального решения о ликвидации поста генерального секретаря партии не последовало. Не было объявлено и о создании бюро президиума, и о его персональном составе.

По словам Микояна, Сталин, зачитав состав бюро президиума ЦК, «с места, не выходя на трибуну, сказал примерно следующее: «Хочу объяснить, по каким соображениям Микоян и Молотов не включаются в состав бюро». По словам Микояна, Сталин обвинял Молотова в нарушении линии Политбюро в переговорах со странами Запада и непозволительных уступках им. «Вообще, – сказал он, – Молотов и Микоян, оба побывавшие в Америке, вернулись оттуда под большим впечатлением о мощи американской экономики. Я знаю, что и Молотов, и Микоян – храбрые люди, но они, видимо, здесь испугались подавляющей силы, какую видели в Америке. Факт, что Молотов и Микоян за спиной Политбюро послали директиву нашему послу в Вашингтоне с серьезными уступками американцам в предстоящих переговорах. В этом деле участвовал и Лозовский, который, как известно, разоблачен как предатель и враг народа».

Обвинял Сталин Молотова и Микояна и в правом уклоне в проведении внутриэкономической политики, утверждая, что их позиция напоминала позицию Рыкова и Фрумкина. В ответном выступлении Молотов заверил собравшихся в своей верности делу Ленина-Сталина, а Микоян попытался оправдываться, опровергая выдвинутые против него обвинения. При этом он заметил, что «во время выступления Молотова и моего Сталин молчал и не подавал никаких реплик. Берия и Маленков во время моего выступления, видя, что я вступаю в спор со Сталиным, что-то говорили, видимо, для того, чтобы понравиться Сталину и отмежеваться от меня. Я знал их натуру хорошо и старался их не слушать, не обращал никакого внимания, не отвлекался и даже не помню смысл их реплик – ясно было, что они направлены против меня, как будто я говорю неправду и пр.». Хотя Микоян упорно старался показать, что его недоброжелателями были лишь Берия и Маленков, но не исключено, что среди тех, кто бросал неодобрительные замечания по поводу речи Микояна, были и другие члены партийного руководства.

Интриги давно уже плелись и вокруг Молотова. В своих беседах с Чуевым Молотов неоднократно упоминал о том, что его постоянно пытались дискредитировать, «подсовывая» Сталину материалы против него. Упоминая среди своих постоянных противников Хрущева, Молотов в то же время отмечал, что интриги против него направлялись и непосредственно из аппарата ЦК.

Однако несмотря на свое грозное выступление, Сталин в заключение пленума неожиданно предложил не оглашать сведений о создании бюро президиума ЦК, в которое не вошли Молотов и Микоян. При этом он ссылался на то, что страны Запада воспользуются этой информацией в ходе «холодной войны».

Глава 35.

ЗАГАДКА СМЕРТИ СТАЛИНА Фактически «исключение» Микояна и Молотова из бюро носило символический характер.

Несмотря на принятое решение, оба, по словам Микояна, «аккуратно ходили на его заседания. Сталин провел всего три заседания бюро, хотя сначала обещал созывать бюро каждую неделю». При этом, судя по мемуарам Микояна, Сталин отнюдь не протестовал против появления Молотова и Микояна или игнорировал их присутствие, а охотно выслушивал их выступления. Микоян, в частности, привел пример того, как он на заседании бюро президиума в присутствии Сталина стал доказывать необходимость поднять материальную заинтересованность колхозников в развитии животноводства.

Микоян утверждал: «Мое выступление, казалось, произвело на него впечатление». В результате Сталин принял решение включить Микояна в состав комиссии во главе с Хрущевым по этому вопросу.

Совершенно очевидно, что инерция практических дел заставляла Сталина забывать свое недовольство тем, что, по его мнению, Микоян и Молотов проявили непозволительную идейно-теоретическую нестойкость.

Острый конфликт на октябрьском пленуме не помешал Сталину вновь обратиться к Молотову, чтобы втянуть его в дискуссию по вопросам теории. Беседуя с Чуевым, Молотов вспоминал: «Сталин работал над второй частью «Экономических проблем», давал мне кое-что почитать, но куда все это делось, ничего неизвестно».

Микоян вспоминал, что 21 декабря 1952 года он и Молотов, предварительно созвонившись с Маленковым, Хрущевым и Берией, решили, как обычно, поехать вечером на дачу Сталина, чтобы поздравить его с днем рождения. По словам Микояна, «Сталин хорошо встретил всех, в том числе и нас.

Сидели за столом, вели обычные разговоры. Отношение ко мне и Молотову вроде было ровное, нормальное. Было впечатление, что ничего не случилось и возобновились старые отношения. Вообще, зная Сталина давно и имея в виду, что не один раз со мной и Молотовым он имел конфликты, которые потом проходили, у меня создалось мнение, что и этот конфликт также пройдет и отношения будут нормальные. После этого вечера такое мое мнение укрепилось».

Однако очевидно, что недоброжелатели Молотова и Микояна продолжали оказывать воздействие на Сталина. По словам Микояна, «через день или два» после празднования дня рождения Сталина «то ли Хрущев, то ли Маленков сказал: «Знаешь что, Анастас, после 21 декабря, когда все мы были у Сталина, он очень сердился и возмущался тем, что вы с Молотовым пришли к нему в день рождения.

Он стал нас обвинять, что мы хотим примирить его с вами, и строго предупредил, что из этого ничего не выйдет: он вам больше не товарищ и не хочет, чтобы вы к нему приходили». Обычно мы ходили к Сталину отмечать в узком кругу товарищей Новый год у него на даче. Но после такого сообщения в этот Новый год мы у Сталина не были». Ныне трудно сказать, насколько соответствовала истине информация об отношении Сталина к Молотову и Микояну, переданная не то через Маленкова, не то через Хрущева.

Между тем есть основания полагать, что у Сталина накапливалось недовольство и в отношении других членов руководства. Как вспоминал Молотов, Сталин был убежден, что письмо Л.Д. Ярошенко отражало личную позицию Н.С. Хрущева, а может быть, было написано по его инициативе. А ведь суровая критика Сталина в адрес Ярошенко, в ходе которой позиция последнего объявлялась «бухаринской», была значительно резче той критики, которая была высказана Сталиным Микояну. Не исключено, что Сталин считал, что сам Хрущев разделяет «бухаринские» взгляды, а потому вряд ли он мог доверять такому руководителю. В то же время резкая критика Сталиным Молотова и Микояна могла напугать других старых членов партийного руководства. Молотов так, например, объяснял позицию Берии: «Когда увидел, что даже Молотова отстранили, теперь берегись, Берия! Если уж Сталин Молотову не доверяет, то нас расшибет в минуту». В то же время, если бы Сталин помирился с Молотовым и Микояном, то он бы мог обратить свой гнев против тех, кто старался его с ними поссорить.

Молотов поведал Чуеву, что «Сталин иногда выражал пренебрежительное отношение к Берии.

Убрать хотел». Подобные же мысли высказывал и Хрущев в своих воспоминаниях. На июльском пленуме 1953 года Каганович утверждал, что во время Первомайской демонстрации 1953 года Берия, обратившись к некоторым членам президиума ЦК, сказал, что Сталин замышлял избавиться от него, но «не знал, что если бы он меня попробовал арестовать, то чекисты устроили бы восстание». Факт такого заявления Берии подтвердили и другие члены Президиума ЦК.

Парадоксальным образом главным обвинителем Берии в смерти Сталина стал сам Берия. Из отдельных замечаний, которые делал Берия 1 Мая 1953 года на трибуне Мавзолея, у Молотова сложилось определенное впечатление: «Не исключено, что он приложил руку к его смерти». Для такого впечатления были веские основания. В своей беседе с писателем Феликсом Чуевым Молотов утверждал, что Берия сказал ему по поводу Сталина: «Я его убрал». В пользу этого соображения можно привести свидетельства Хрущева, Молотова, С. Аллилуевой о том, что Берия не скрывал своей радости по поводу болезни, а затем и кончины Сталина. Берия всячески демонстрировал свою неприязнь к Сталину, пока тот находился в бессознательном состоянии, и выражал любовь и преданность к нему всякий раз, когда Сталин приходил в сознание. Историк, исследующий обстоятельства смерти Сталина, оказывается в положении следователя, у которого имеются «признательные показания» и различные косвенные улики, изобличающие предполагаемого преступника, но не может наверняка доказать его вину. Как и у всякого следователя, у историка возникает соблазн увенчать дело обвинением. Однако действительно ли было дело так, как изображали Берия и его обвинители?

Для «самооговора» Берии могли быть и иные причины. Не исключено, что, уже по мере того как Берия сознавал роковой характер болезни Сталина, он был заинтересован создать впечатление, что именно он, Берия, был способен возглавить страну. В политическом вакууме, который создался после смерти Сталина, Берия вскоре стал инициатором борьбы против «культа личности Сталина», подталкивая руководителя страны Маленкова и других членов Президиума к «десталинизации». В своих беседах с членами Президиума Берия убеждал их, что Сталин представлял для каждого из них личную опасность, и таким образом демонстрировал свою роль в спасении каждого из них от неминуемой гибели. В то же время, убеждая членов Президиума, что именно он «убрал Сталина», Берия запугивал их и таким образом создавал впечатление, что он стал вершителем судеб страны, что ему ничего не стоит устранить и других руководителей. (Возможно, что, увлекшись этой игрой, Берия добился обратного эффекта, что и привело к его падению.) Однако из поведения Берии и его «признаний» еще не следует, что Сталин был убит людьми Берии или отравлен лично им.

Хотя действия (а точнее бездействие) целого ряда лиц из окружения Сталина, о чем пойдет речь ниже, вызывают немалые подозрения, сам факт его убийства пока не доказан. В то же время, если предположить, что смерть Сталина была насильственной, то круг подозреваемых надо расширить, включив в него много других лиц, помимо Берии. Желать смерти Сталина могли не только «ветераны»

партийного руководства, опасавшиеся за внезапное завершение своих карьер после введения в его состав «новичков», но и немало людей, положение которых всецело зависело от положения этих руководителей. В этот круг входили их многочисленные помощники, еще более многочисленные работники правительственного аппарата, обслуга, члены семьи и другие близкие люди. Каждый из них, стремясь сохранить свое привилегированное положение, мог желать устранения внезапно возникшей угрозы своего безбедного существования и по мере возможностей предпринимать для этого соответствующие действия.

Следует учесть, что все эти интриги не проходили мимо сил, враждебных нашей стране. Как бы ни старались органы безопасности, информация об интригах в советском руководстве просачивалась за стены Кремля, и неслучайно на Западе появилось особое исследовательское направление – кремленология. Помимо исследователей, находившихся далеко от Москвы, у Запада была и своя агентура, которая могла воспользоваться борьбой за власть в Кремле и нанести решительный удар по советскому руководству. Борьба за влияние в Кремле, сопровождавшаяся выдвижением новых кадров, могла сопровождаться умелым внедрением на не слишком высокие, но ключевые посты людей, выполнявших заведомо антигосударственные цели. Этому благоприятствовала смена кадров в охране Сталина и его секретариате после отставок и арестов Власика и Поскребышева. Однако никаких свидетельств о проникновении в окружение Сталина агентов иностранных разведок или иных подрывных антигосударственных организаций до сих пор не имеется.

В то же время после ареста Виноградова, который постоянно его лечил, здоровье Сталина стало более уязвимым. Описывая Сталина в его день рождения 21 декабря 1952 года, С. Аллилуева обратила внимание, что «он плохо выглядел в тот день. По-видимому, он чувствовал признаки болезни, может быть гипертонии… Очевидно, он ощущал повышенное давление, но врачей не было. Виноградов был арестован, а больше он никому не доверял и никого не подпускал к себе близко. Он принимал какие-то пилюли, капал в стакан с водой несколько капель йода, – откуда-то брал он сам эти фельдшерские средства;

но он сам же делал недопустимое: через два месяца, за сутки до удара, он был в бане (построенной у него на даче в отдельном домике) и парился там, по своей старой сибирской привычке.

Ни один врач не разрешил бы этого, но врачей не было».

О самолечении Сталина и его небрежном отношении к здоровью свидетельствовал и Рыбин, который писал, что Сталин «к своему здоровью относился скверно: обедал когда придется, никакой диеты не соблюдал. Очень любил яичницу, способствующую возникновению бляшек на сосудах.

Специального диетолога или хотя бы личного врача не имел. Правда, во время и после войны его навещали профессора Виноградов, Преображенский и Бакулев. Доктор Кулинич брал кровь из пальца, делал уколы от гипертонии. Но в последнее время, если одолевала гипертония или очередная ангина, он к врачам не обращался – этого еще не хватало! А брал у Поскребышева, бывшего фельдшера, необходимые таблетки. Штатные врачи обслуживали в основном сотрудников охраны и крайне редко – самого Сталина. Так что здоровье было серьезно ослаблено возрастом, сопутствующими хворями».

О нежелании Сталина обращаться к врачам говорил и непосредственно отвечавший за его охрану в последние месяцы жизни генерал Рясной. По его воспоминаниям, Сталин в последние дни жизни «посылал чекистов в простую аптеку со списком лекарств. Самолечением занимался. Подозревал, что его могут досрочно отправить на тот свет, и не без оснований. Работал по-прежнему много. Вызывает начальника охраны, дает ему список книг».

Несмотря на явное ухудшение своего физического состояния, Сталин продолжал напряженно работать. Незадолго до смерти он принимал иностранных гостей, участвовал в совещаниях по вопросам госбезопасности и сельского хозяйства. Судя по свидетельствам охраны, он по-прежнему много читал и проявлял живой интерес к театральной жизни. 27 февраля 1953 года Сталин посетил свой любимый Большой театр. Шел балет «Лебединое озеро». Громов пишет: «Есть символика в том, что в канун смертельной болезни Сталин смотрел «Лебединое озеро» в Большом театре. Чарующая музыка, пленительные танцы. Сталин получал от них искреннее удовольствие». По словам Рыбина, «до конца спектакля он был один. За тем попросил директора поблагодарить артистов за филигранную отточенность спектакля. После чего уехал на ближнюю дачу».

Как писал Рыбин, в субботу, «28 февраля вместе с «соратниками» он посмотрел в Кремле кинокартину. Потом предложил всем членам Политбюро приехать на дачу. В полночь прибыли Берия, Маленков, Хрущев и Булганин. Остальные в силу возраста предпочли домашние постели. Гостям подали только виноградный сок, приготовленный Матреной Бутузовой. Фрукты, как обычно, лежали на столе в хрустальной вазе. Сталин привычно добавил кипяченой водой стопку «Телави», которой хватило на все застолье. Мирная беседа продолжалась до четырех утра 1 марта. Гостей проводил Хрусталев».

Изложение Хрущевым этих событий мало отличается от рассказа Рыбина, и в нем лишь подчеркивается добродушное настроение Сталина в конце затянувшегося за полночь застолья: «Когда выходили в вестибюль, Сталин, как обычно, пошел проводить нас. Он много шутил, замахнулся, вроде бы пальцем, и ткнул меня в живот, назвав Микитой. Когда он бывал в хорошем расположении духа, то всегда называл меня по-украински Микитой. Мы тоже уехали в хорошем настроении, потому что ничего плохого за обедом не случилось, а не всегда обеды кончались в таком добром тоне».

Однако этим рассказам противоречит ныне широко популяризируемая версия А. Авторханова.

Ссылаясь на неких «старых большевиков», он уверял, будто Маленков, Хрущев и Булганин уехали со сталинской дачи довольно рано, но не домой, а в Кремль. «Берия, как это часто бывало, остается под предлогом согласования со Сталиным некоторых своих мероприятий. Вот теперь на сцене появляется новое лицо: по одному варианту – мужчина, адъютант Берии, а по другому – женщина, его сотрудница.

Сообщив Сталину, что имеются убийственные доказательства против Хрущева в связи с «делом врачей», Берия вызывает свою сотрудницу с папкой документов. Не успел Берия положить папку перед Сталиным, как женщина плеснула Сталину в лицо какой-то летучей жидкостью, вероятно эфиром.

Сталин сразу потерял сознание, и она сделала ему несколько уколов, введя яд замедленного действия.

Во время «лечения» Сталина и в последующие дни эта женщина, уже в качестве врача, их повторяла в таких точных дозах, чтобы Сталин умер не сразу, а медленно и естественно».

Ныне эту старую версию соединяют с упоминанием С. Аллилуевой о молодой женщине-враче, которую она увидела у постели парализованного Сталина. Аллилуева писала: «Я вдруг сообразила, что вот эту молодую женщину-врача я знаю, – где-то я ее видела?… Мы кивнули друг другу, но не разговаривали». Утверждается, что на самом деле «молодая женщина-врач» была адъютантом Берии, что Аллилуева ее знала как сотрудницу аппарата Берии, но не смогла ее узнать в медицинском халате.

Прежде всего в этих версиях вызывает сомнение то, что Берия стал докладывать Сталину по «делу врачей». Известно, что к этому времени Берия уже давно не курировал МГБ. К «делу врачей» имели отношение Игнатьев и курировавший его Маленков. Вопреки версии Авторханова, нет никаких свидетельств того, что Берия остался на даче после ухода других гостей. Очень трудно поверить, что Хрусталев, Старостин и другие охранники не запомнили вместе с Берией мужчину или женщину.

Наконец, вызывает сомнения и источник этой информации. Получается, что помимо Берии и его адъютанта на даче находилась никем не замеченная группа старых большевиков, молча наблюдавших за преступлением в течение нескольких дней.

Опровергая версию Авторханова, Рыбин писал, что, проводив последних гостей, Сталин сказал Хрусталеву: «Я ложусь отдыхать. Вызывать вас не буду. И вы можете спать». «Подобного распоряжения» Сталин, по утверждению Рыбина, «никогда не давал. Оно удивило Хрусталева необычностью. Хотя настроение у Сталина было бодрым». Противоречит версии Авторханова и внешний вид Сталина, когда его уже обнаружили в парализованном состоянии. Видимо, до потери сознания Сталин сам переоделся в пижаму, открыл себе бутылку минеральной воды, приготовил газету для чтения. Вряд ли все эти действия мог совершать человек, находившийся без сознания. Трудно поверить и тому, что никому неизвестная женщина могла попасть на тщательно охраняемую дачу под видом адъютанта Берии, а затем, переодевшись в медицинский халат, убедить охрану, что на самом деле она – врач, и умело изображать врача со 2 по 5 марта. Версия о том, что лишь С. Аллилуева могла разоблачить одетую в медицинский халат женщину-адъютанта, но она была слишком потрясена болезнью отца, чтобы решить, где она раньше видела эту особу, возможно пригодна для приключенческого фильма, но подобное редко происходит в жизни.

До сих пор завеса неизвестности скрывает события воскресенья, 1 марта 1953 года. Обычно Сталин пробуждался около полудня. В этот день несколько людей ожидали, что они повидают Сталина на даче. Собиралась навестить своего отца С. Аллилуева, но она почему-то не смогла дозвониться до «ответственного дежурного», который должен был ей сказать: «есть движение» в доме или «движения пока нет». Как отмечала Аллилуева, «когда «не было движения», то и звонить не следовало;

а отец мог спать среди дня в любое время, – режим его был весь перевернут». Как утверждает С. Грибанов, 1 марта пытался дозвониться до Сталина и его сын Василий, но также безуспешно. В тот же день Хрущев ждал приглашения от Сталина на очередной обед, но так и не дождался. Скорее всего ждали таких же приглашений и другие члены бюро президиума ЦК.

По словам Рыбина, 1 марта охранники на даче «с утра все занимались положенными делами. В поддень заметили, что в комнатах все еще нет никакого движения. Это насторожило. Но заходить без вызова к вождю не полагалось. А соответствующего сигнала по-прежнему не было. Наконец полседьмого вечера в кабинете вспыхнул свет. Все облегченно вздохнули, полагая, что сейчас последует приглашение. Однако не дождались его. Охрану стала охватывать тревога: происходило явное для Сталина нарушение распорядка дня. Пусть даже воскресного». Не исключено, что Сталин встал раньше полседьмого, но по какой-то причине не вышел из комнаты. Поскольку лишь около половины седьмого вечера 1 марта в Москве становится темно, то охранники могли полагать, что до этого Сталин был жив, здоров и занимался своими делами, обходясь без электрического освещения.

Ныне нелегко установить, что происходило после того, как охранники встревожились, так как мемуары Хрущева, воспоминания Рясного в изложении Чуева и воспоминания Рыбина сильно отличаются друг от друга в описании того, кто и каким образом обнаружил причину «нарушения распорядка дня» и в какой последовательности развивались дальнейшие события.

По Рыбину, тревога охватила охрану через четыре часа после того, как зажегся свет в кабинете Сталина: «в десять тридцать охрана окончательно убедилась в скверности положения». После этого охранники некоторое время препирались, кому идти к Сталину, чтобы проверить, в каком он состоянии и под каким предлогом, но, так как к этому времени привезли почту, то охраннику Лозгачеву поручили войти с почтой в дом. Вопреки другим версиям, по рассказу Рыбина, получается, что Лозгачеву не пришлось взламывать двери или ждать приезда членов президиума ЦК для того, чтобы войти в дом.

Пройдя несколько комнат, Лозгачев обнаружил Сталина не в спальне, а в малой столовой, откуда «лился свет».

По свидетельству Лозгачева, в малой столовой «у стола на ковре лежал Сталин, как-то странно опираясь на локоть. Рядом лежали карманные часы и газета «Правда». На столе стояли бутылка минеральной воды и пустой стакан. Видимо, Сталин еще не потерял окончательно сознание, но говорить уже не мог. Заслышав шаги, он чуть приподнял руку, словно подзывая. Бросив почту на стол, Лозгачев подбежал, выпалив: «Что с вами, товарищ Сталин?» В ответ послышалось непонятное:

«дз-з-з». По внутреннему телефону Лозгачев позвал Старостина, Тукова и Бутузову. Они мигом прибежали. Лозгачев спросил: «Вас, товарищ Сталин, положить на кушетку?» Последовал слабый кивок головы. Все вместе положили больного на кушетку, которая оказалась короткой. Пришлось перенести Сталина в большой зал на диван. По пути стало видно, как он озяб. Наверное, лежал в столовой без помощи несколько часов. Бутузова тут же на диване распустила ему завернутые по локоть рукава нижней рубашки. На диване Сталина тщательно укрыли пледом. Лозгачев сел рядом ждать врачей».

Возможно, что Сталину стало плохо гораздо раньше, чем зажегся свет в его кабинете, и он включил свет, напрягая последние силы, уже будучи не в состоянии позвать охранников и прислугу.

Однако скорее всего, ссылаясь на слова Хрусталева о том, что Сталин просил его не беспокоить, к нему никто не шел, хотя заведенный порядок воскресного дня был нарушен уже в полдень. Поскольку ни Рясного, ни официального начальника охраны Игнатьева на даче не было, то неясно, кто же руководил действиями охраны 1 марта. Рыбин не говорит о том, кто и когда вызывал врачей, но очевидно, что если правительственная охрана вызвала службу Лечсанупра Кремля, то прибытие самых высококвалифицированных врачей на сталинскую дачу можно было ожидать в считанные минуты.

Однако создается впечатление, что никто с дачи врачей не вызывал и Лозгачев напрасно их ждал.

Кажется, что руководство охраны вместо вызова врачей решило лишь уведомить о происходивших событиях высокое начальство. Хрущев вспоминал, что ему позвонил Маленков и сообщил ему: «Сейчас позвонили от Сталина ребята (он назвал фамилии), чекисты, и они тревожно сообщили, что будто бы что-то произошло со Сталиным. Надо будет срочно выехать прямо туда». Я сейчас же вызвал машину.

Она была у меня на даче. Быстро оделся, приехал, все это заняло минут 15». Хрущев утверждал, что Сталина обнаружила на полу большой столовой Матрена Бутузова. Он узнал также, что чекисты перенесли Сталина на диван, и он заснул. По словам Хрущева, узнав об этом, он и Маленков, так и не войдя в дом, уехали. Хотя Хрущев не упоминает присутствия Берии, Рыбин настаивал, что тот был вместе с прибывшими и устроил скандал охранникам за напрасное паникерство, уверяя, что Сталин спит.

Несмотря на противоречия в этих рассказах, из их содержания следует, что ни Берия, ни Маленков, ни Хрущев не нашли ничего тревожного в том, что 74-летний человек, уже не раз страдавший от серьезных заболеваний, упал в обморок и был найден на полу в полупарализованном состоянии. Странно, что они не предложили вызвать врача и осмотреть Сталина, хотя бы для того, чтобы убедиться, не ушибся ли он при падении, чтобы измерить внутриартериальное давление и т. д.

Неужели элементарный житейский опыт не подсказывал трем бывалым людям, поднаторевшим в решении самых различных кризисных ситуаций, в том числе и житейских, что состояние Сталина настоятельно требует немедленного медицинского внимания? Можно предположить, что каждый из троицы старательно делал вид, что ничего необычного не происходит, именно потому, что твердо знал, что Сталин уже находится между жизнью и смертью. А если это так, то что давало им основания для такой уверенности и почему они не старались использовать хотя бы малейший шанс для спасения его?

Но не меньшее удивление вызывает поведение охранников. Почему они поверили «диагнозу»

Берии, когда видели, что Сталин был в полупарализованном состоянии и пребывает в нем чуть ли не вторые сутки? Почему они лишь покорно ожидали прибытия врачей, ничего не предпринимая для ускорения этого события? Создается впечатление, что события развертывались в далекой тайге или тундре и окрест ближней дачи не было на сотни километров ни единого очага цивилизации, ни единого медицинского учреждения, ни одного врача. Неужели слова Хрусталева о том, что Сталин просил его не беспокоить, а затем приказ Маленкова «никому ничего не сообщать», разносы Берии, устроенные охранникам, произвели на них столь сильное впечатление, что они не решились действовать самостоятельно, хотя бы в обход этих приказов: например, вызвать врача якобы на помощь одному из них. Не исключено, что кто-то строго запретил охране действовать самостоятельно.

Казалось, что, как и в случае с убийством Кирова, те, кто мог остановить роковой исход, делали вид, что ничего страшного не происходит, отстраняясь от исполнения своего долга для спасения жизни.

Как утверждал Хрущев, ночью Маленкову все же опять позвонили охранники, которые сочли, что «сон» Сталина не похож на сон здорового человека. Тогда все участники последней трапезы со Сталиным в ночь с 28 февраля на 1 марта решили поехать снова на дачу, пригласив также Кагановича и Ворошилова. По словам Хрущева, «условились также, что вызовем и врачей». По словам Рыбина, «лишь в половине восьмого приехал Хрущев, утешив: «Скоро будет медицина». Как пишет Рыбин, «около девяти часов действительно появились врачи во главе с профессором Лукомским». Получалось, что от времени обнаружения Сталина на полу до приезда врачей прошло около 10 часов! За это время даже в те годы «скорая помощь» могла прибыть самолетом в любую точку СССР, включая стойбище оленеводов Крайнего Севера или кишлак в горах Памира.

Советские люди верили, что Сталин лично содействовал оказанию подобной помощи. Когда же самому Сталину понадобилась забота о его здоровье, то окружавшие его советские люди, постоянно изъявлявшие горячую любовь к нему и готовность выполнить любое его задание, проявили в лучшем случае поразительную растерянность и редкостное бесчувствие. Для того чтобы убить нездорового и немолодого человека, находившегося в состоянии инсульта, не требовалось «дам-невидимок», брызжущих эфир в лицо и вкалывающих порции яда. Даже если инсульт Сталина был вызван естественными причинами, для того чтобы добиться его кончины, было достаточно не оказывать ему долго медицинскую помощь.

Диагноз прибывшего на дачу 2 марта профессора Лукомского был быстрым и, как оказалось, безошибочным: инсульт с кровоизлиянием в мозг. Только теперь с опозданием по меньшей мере в половину сугок после обнаружения Сталина (а возможно, через сутки после инсульта), по словам Рыбина, «принесли кислородную подушку, сделали уколы камфары, приложили пиявки. Наверное, предлагали применить еще что-то, действующее сильнее, потому что Берия нагонял страху: «А вы гарантируете жизнь товарищу Сталину, гарантируете?!» По словам Хрущева, «врачи сказали, что при таком заболевании почти никто не возвращался к труду. Человек мог еще жить, но что он останется трудоспособным, маловероятно: чаще всего такие заболевания непродолжительны, а кончаются катастрофой».

Утром 2 марта вызвали Светлану Аллилуеву и отвезли на дачу. «Когда мы въехали в ворота, – вспоминала она, – и на дорожке возле дома машину остановили Н.С. Хрущев и Н.А. Булганин, я решила, что все кончено… Я вышла, они взяли меня под руки. Лица обоих были заплаканы… В большом зале, где лежал отец, толпилась масса народу. Незнакомые врачи, впервые увидевшие больного… ужасно суетились вокруг. Ставили пиявки на затылок и шею, снимали кардиограммы, делали рентген легких, медсестра беспрестанно делала какие-то уколы, один из врачей беспрерывно записывал в журнале ход болезни. Все делалось как надо… Отец был без сознания, как констатировали врачи. Инсульт был очень сильный;

речь была потеряна, правая половина тела парализована. Несколько раз он открывал глаза – взгляд был затуманен, кто знает, узнавал ли он кого-нибудь. Я сидела возле, держа его за руку, он смотрел на меня, – вряд ли он видел. Я поцеловала его и поцеловала руку, – больше мне уже ничего не оставалось».

Одновременно, как вспоминал Рыбин, на дачу вызвали и Василия Сталина. Тот прибыл пьяным и «с порога закричал: «Сволочи, загубили отца!» Некоторые члены правительства на него ощетинились.

А Ворошилов стал урезонивать: «Василий, успокойся. Мы принимаем все меры для спасения жизни товарища Сталина». (По словам С. Грибанова, «6 марта генерал Сталин был уволен из кадров Советской Армии в запас по статье 59, пункт «е», без права ношения военной формы».) Тем временем у постели больного Сталина было установлено круглосуточное дежурство шести руководителей страны. Дежурили попарно: Хрущев вместе с Булганиным, Ворошилов с Кагановичем, Берия с Маленковым. По словам Хрущева, «мы видели, что Сталин лежит без сознания: не сознает, в каком он состоянии. Стали кормить его с ложечки, давали бульон и сладкий чай… Днем (не помню, на какой именно день его заболевания) Сталин пришел всезнание. Это было видно по выражению его лица. Но говорить он не мог, а поднял левую руку и начал показывать не то на потолок, не то на стену.

У него на губах появилось что-то вроде улыбки. Потом он стал жать нам руки. Я ему подал свою, и он пожал ее левой рукой, правая не действовала. Пожатием руки он передавал свои чувства. Тогда я сказал: «Знаете, почему он показывает нам рукой? На стене висит картина, вырезанная из «Огонька», репродукция с картины какого-то художника. Там девочка кормит из рожка ягненка. А мы поим товарища Сталина с ложечки, и он, видимо показывая нам пальцем на картину, улыбается: мол, посмотрите, я в таком же состоянии, как этот ягненок».

2 марта страна еще не знала о болезни Сталина, и лишь днем 3 марта по радио было передано «Правительственное сообщение о болезни Председателя Совета Министров СССР и Секретаря Центрального Комитета КПСС товарища Иосифа Виссарионовича Сталина». В нем говорилось:

«Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Совет Министров Союза ССР сообщают о постигшем нашу партию и наш народ несчастье – тяжелой болезни товарища И.В.

Сталина». Видимо, без особой нужды, а лишь по привычке к засекречиванию подлинных фактов в сообщении утверждалось, что кровоизлияние в мозг у Сталина произошло, «когда он находился в Москве в своей квартире… в ночь на 2-е марта», в то время как на самом деле инсульт случился 1 марта на даче Сталина в Кунцеве, не входившем в то время в состав Москвы. Медицинские же факты были правдивы. Сообщалось, что у Сталина развился паралич правой руки и ноги с потерей сознания и речи, появились тяжелые нарушения деятельности сердца и дыхания. В сообщении перечислялись врачи, привлеченные для лечения Сталина, и говорилось о том, что «лечение товарища Сталина проводится под постоянным наблюдением Центрального Комитета КПСС и Советского Правительства».

Сообщение далее гласило: «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Совет Министров Союза ССР, как и вся наша партия, весь наш советский народ, сознают все значение того факта, что тяжелая болезнь товарища Сталина повлечет за собой более или менее длительное неучастие его в руководящей деятельности. Центральный Комитет и Совет Министров в руководстве партией и страной со всей серьезностью учитывают все обстоятельства, связанные с временным уходом товарища Сталина от руководящей государственной и партийной деятельности. Центральный Комитет и Совет Министров выражают уверенность в том, что наша партия и весь советский народ проявят величайшее единство и сплоченность, твердость духа и бдительность, удвоят свою энергию по строительству коммунизма в нашей стране, еще теснее сплотятся вокруг Центрального Комитета Коммунистической партии и Правительства Советского Союза».

В эти дни без преувеличения вся страна с волнением обсуждала содержание бюллетеней о состоянии здоровья Сталина, которые регулярно передавались по радио и публиковались в печати.

Люди повторяли перечень примененных лекарств и незнакомое словосочетание «Чейн-Стоксово дыхание», упомянутое в одном из бюллетеней. В то же время руководство страны старалось поддерживать обычный ритм и стиль жизни. 5 марта «Правда» публиковала передовую статью «Великое единство партии и народа» с цитатами из «Правительственного сообщения» от 3 марта.

Статья венчалась словами: «Претворяя в жизнь величественные задачи, поставленные товарищем Сталиным, советский народ под испытанным руководством партии уверенно и твердо идет вперед, к цели, которую указывает нам товарищ Сталин, – к торжеству коммунизма в наше и стране!» Тема «единства и сплоченности» была главной в передовых статьях «Известий», «Комсомольской правды» и других центральных газет от 5 марта.

Вечером 5 марта по радио был озвучен очередной бюллетень о состоянии здоровья Сталина на часов 5-го марта, открывавшийся словами: «В течение ночи и первой половины дня 5-го марта состояние здоровья И.В. Сталина ухудшилось». Сообщалось, что «лечение в настоящий момент направляется главным образом на борьбу с нарушениями дыхания и кровообращения, в частности коронарного». Объясняя состояние отца в эти часы, С. Аллилуева писала: «Кровоизлияние в мозг распространяется постепенно на все центры, и при здоровом и сильном центре оно медленно захватывает центры дыхания и человек умирает от удушья. Дыхание все учащалось и учащалось.

Последние двенадцать часов уже было ясно, что кислородное голодание увеличилось. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемыми, губы почернели».

По словам Рыбина, «5 марта стал падать пульс. Берия подошел к нему с просьбой: «Товарищ Сталин, скажи что-нибудь. Здесь все члены Политбюро». Ворошилов оттащил его за рукав, говоря:

«Пусть к нему подойдет обслуга. Он лучше ее узнает». Пока охрана протискивалась через тесное кольцо членов правительства, Сталину сделали какой-то сильнодействующий укол. От него тело вздрогнуло, зрачки расширились. И минут через пять наступила смерть. Оказывается, подобный укол, способный поднять или окончательно погубить больного, полагалось делать лишь после согласия близких родных. Но Светлану и Василия не спросили. Все решил Берия».

Светлана подробно описала последние мгновения агонии: «Последние час или два человек просто медленно задыхался. Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. В какой-то момент – не знаю, так ли на самом деле, но так казалось – очевидно в последнюю минуту, он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошел всех в какую-то долю минуты. И тут, – это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, но не могу забыть – тут он поднял вдруг кверху левую руку (которая двигалась) и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно к кому и к чему он относился… Вследующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела».

Хрущев не присутствовал при начале агонии Сталина и стал свидетелем лишь ее финала. Он писал, что был дома и, приняв снотворное, лег поспать после долгого дежурства у постели Сталина, когда ему позвонил Маленков: «Срочно приезжай, у Сталина произошло ухудшение. Выезжай срочно!»

Я сейчас же вызвал машину. Действительно, Сталин был в очень плохом состоянии. Приехали и другие.

Все видели, что Сталин умирает. Медики сказали нам, что началась агония. Он перестал дышать. Стали делать ему искусственное дыхание. Появился какой-то огромный мужчина, начал его тискать, совершать манипуляции, чтобы вернуть дыхание. Мне, признаться, было очень жалко Сталина, так тот его терзал. И я сказал: «Послушайте, бросьте это, пожалуйста. Умер же человек. Чего вы хотите? К жизни его не вернуть». Он был мертв, но ведь больно смотреть, как его треплют. Ненужные манипуляции прекратили».

С. Аллилуева писала: «Душа отлетела. Тело успокоилось, лицо побледнело и приняло свой знакомый облик;

через несколько мгновений оно стало невозмутимым, спокойным и красивым. Все стояли, окаменев, в молчании, несколько минут, – не знаю сколько, – кажется, что долго». Земной путь Иосифа Джугашвили, начавшийся в маленьком домике в грузинском городе Гори 18 декабря 1878 года, подошел к концу.

СУД НАД СТАЛИНЫМ (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ) По словам Аллилуевой, после смерти Сталина Берия первым покинул дачу. «Когда все было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: «Хрусталев! Машину!» Реакция других руководителей страны была иной. Она вспоминала: «Искренние слезы были в те дни у многих – я видела там в слезах и К.Е. Ворошилова, и Л.М. Кагановича, и Г.М. Маленкова, и Н.А. Булганина, и Н.С.

Хрущева. Что говорить, помимо общего дела, объединявшего их с отцом, слишком велико было очарование его одаренной натуры, оно захватывало людей, увлекало, ему невозможно было сопротивляться. Это испытали и знали многие, – и те, кто теперь делает вид, что никогда этого не испытывал, и те, кто не делает подобного вида». Даже если Сталин представлял потенциальную опасность для некоторых из них, они были слишком связаны с ним и его временем, чтобы не испытывать сильнейшего потрясения, узнав, что и ему, и его эпохе наступил конец.

Потом, как писала Аллилуева, «пришли проститься прислуга, охрана. Вот где было истинное чувство, искренняя печаль. Повара, шоферы, дежурные диспетчеры из охраны, подавальщицы, садовники – все они тихо входили, подходили молча к постели и все плакали. Утирали слезы как дети, руками, рукавами, платками. Многие плакали навзрыд, и сестра давала им валерьянку, сама плача… Пришла проститься Валентина Васильевна Истомина, – Валечка, как ее все звали, – экономка, работавшая у отца на этой даче лет восемнадцать. Она грохнулась на колени возле дивана, упала головой на грудь покойнику и заплакала в голос, как в деревне. Долго она не могла остановиться, и никто не мешал ей. Все эти люди, служившие у отца, любили его. Он не был капризен в быту, – наоборот, он был непритязателен, прост и приветлив с прислугой, а если и распекал, то только «начальников» – генералов из охраны, генералов-комендантов. Прислуга же не могла пожаловаться ни на самодурство, ни на жестокость, – наоборот, часто просила у него помочь в чем-либо, и никогда не получала отказа. А Валечка – как и все они – знала о нем куда больше и видела больше, чем я, жившая далеко и отчужденно… И как вся прислуга, до последних дней своих она будет убеждена, что не было на свете человека лучше, чем мой отец. И не переубедить их всех никогда и ничем». Такие же чувства выражало в то время подавляющее большинство советских людей.

Утром 6 марта по радио зазвучала траурная музыка, время от времени прерываемая трансляцией обращения ЦК КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР «ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза», в котором сообщалось о смерти Сталина.

Внезапная болезнь и смерть Сталина в марте 1953 года потрясла весь мир. В послании Центрального комитета Коммунистической партии Китая говорилось: «С беспримерной скорбью все члены Коммунистической партии Китая и весь китайский народ оплакивают кончину нашего наиболее почитаемого и самого дорогого учителя, самого искреннего друга – товарища Сталина».

Премьер-министр Индии Джавахарлал Неру писал новому главе советского правительства: «Служба Сталина своему народу в мирное и в военное время принесла ему уникальную славу и его смерть вырвала из современного мира личность исключительных дарований и великих достижений. История России и всего мира будет носить отпечатки его усилий и достижений. Передайте, пожалуйста, мои соболезнования и соболезнования моих коллег в правительстве осиротевшей семье и народу, который он вел с таким искусством через бурю и напряженные времена». В своем личном соболезновании по поводу смерти Сталина генерал де Голль, находившийся тогда не удел, писал: «Имя Сталина навсегда останется связанным с памятью о великой борьбе, которую народы СССР, французский народ и союзные народы совместно довели до победы».

Подобных изъявлений скорби из-за рубежа было немало, но наиболее остро смерть Сталина была воспринята в нашей стране. Вряд ли за всю свою тысячелетнюю историю наша страна была свидетельницей столь массового и искреннего проявления горя, вызванного сообщением о смерти ее руководителя. В то же время история России знает немало примеров того, когда гибель верховного правителя или его свержение вызвали всеобщее ликование. Если полтора века назад в марте 1801 года знакомые и незнакомые жители России радостно сообщали друг другу весть о смерти императора, если в марте 1917 года в России ликовали по поводу свержения самодержца, то в марте 1953 года знакомые и незнакомые люди всей огромной страны не скрывали своих слез и глубокого горя, охватившего их.

Скорбь по Сталину в советской стране была велика, неподдельна и часто несдержанна в своем проявлении. Женщины, мужчины, дети плакали на улицах и в вагонах метро, в учреждениях, на фабриках и в школах. Многие устремились к Колонному залу Дома Союзов еще задолго до того, как туда было доставлено тело Сталина. Власти, отвечавшие за безопасность и охрану порядка в Москве, проявили растерянность и неспособность организовать прощание советских людей со Сталиным.

Неорганизованность в направлении колонн людей, двигавшихся к Колонному залу, привела к тому, что начались давки, в которых были раненые и погибшие. Власти явно не справлялись с обеспечением порядка в столице.

Казалось, что в это время новое руководство было больше озабочено дележом портфелей, чем организацией прощания советских людей со Сталиным. Уже вечером 6 марта было объявлено о новых назначениях на высшие посты в советском руководстве. Устранение почти всех «новичков», вошедших в состав президиума ЦК КПСС после XIX съезда партии (за исключением М.З. Сабурова и М.Г.

Первухина), безошибочно свидетельствовало о том, что больше всего беспокоило «ветеранов»

советского руководства в последние дни жизни Сталина и в первые часы прощания народа с вождем. Из состава секретариата ЦК, избранного на XIX съезде, также были удалены «новички»: П.К.

Пономаренко, Н.Г. Игнатов, Л.И. Брежнев. Зато союзник Маленкова и Берии Игнатьев был избран в состав секретариата.

Председателем Совета министров был назначен Г.М. Маленков, но он был вскоре выведен из секретариата ЦК, и стало очевидным, что его полномочия будут более ограниченны по сравнению с полномочиями И. В. Сталина. Фактическим руководителем секретариата стал Н.С. Хрущев, который на сентябрьском (1953 года) пленуме ЦК КПСС был избран на новую должность – Первого секретаря ЦК КПСС. Хотя став одним из первых заместителей председателя Совета министров и министром внутренних дел (при этом министерства внутренних дел и госбезопасности были объединены), Л.П.

Берия не обрел положения, равного с Г.М. Маленковым и Н.С. Хрущевым, он стал, пожалуй, наиболее инициативным и динамичным деятелем нового президиума ЦК КПСС.

Выдвигая одну за другой новые инициативы (в частности он был инициатором массовой амнистии, впоследствии известной зрителям по фильму «Холодное лето 53-го года»), Берия все чаще стал вносить предложения, направленные на пересмотр отношения к покойному Сталину. Позже на июльском (1953 года) пленуме ЦК КПСС бывший член Политбюро А.А. Андреев отмечал «появление материалов за подписью Берии в протоколах президиума по делу врачей, по Грузии и др., где на имя товарища Сталина бросается тень». В выступлении на том же пленуме заместитель председателя Совета министров СССР И.Т. Тевосян указывал, что в записках МВД по делу врачей и работников Грузии, разосланных по настоянию Л.П. Берии, утверждалось: «избиение арестованных производилось по прямому указанию товарища Сталина».

Разумеется, если бы пост министра внутренних дел занял человек, никогда прежде не работавший вместе со Сталиным, не разделявший ни его взгляды, ни всенародную скорбь по поводу его кончины, а являвшийся лютым врагом Сталина, то возможно, что, получив сведения о подобных указаниях Сталина, он поспешил бы их обнародовать, не дожидаясь проверки достоверности такой информации.

Однако информацию, дискредитирующую Сталина, распространял человек, который на протяжении трех десятилетий был верным соратником Сталина, а в течение 15 лет был членом высшего советского руководства.

Впрочем, вероятно, Сталин, который еще в юности читал «Ярмарку тщеславия» Уильяма Теккерея, вряд ли бы удивился метаморфозе своего министра. Английский писатель еще в начале XIX века писал: «Клятвы, любовь, обещания, признания, благодарность, – как забавно читать все это спустя некоторое время. На Ярмарке Тщеславия следовало бы издать закон, предписывающий уничтожение любого письменного документа (кроме оплаченных счетов от торговцев) по истечении определенного, достаточно короткого промежутка времени… Лучшими чернилами на Ярмарке Тщеславия будут те, которые совершенно выцветают в два-три дня, оставляя бумагу чистой и белой».


Записки с обвинениями против Сталина писал человек, который начинал свою служебную карьеру в органах безопасности Закавказья, с 1938 по 1945 год был наркомом внутренних дел СССР, а затем до 1953 года членом Политбюро и заместителем председателя Совета министров СССР, а потому имел достаточно полное представление о работе правоохранительных органов, которые сохраняли многие вековые традиции полицейских служб всего мира, в том числе и жестокие методы воздействия на подследственных. В течение второй половины 1953 года в 40 томах «дела Берии» было собрано множество примеров нарушения законности работниками НКВД и лично Берией в ту пору, когда он был главой этого учреждения. Исследователь истории советских правоохранительных органов Владимир Некрасов писал: «Судебный процесс над Берией еще раз подтвердил, что в 1939–1940 годах арестованных продолжали избивать по указанию Берии. Он и лично избивал их. По показаниям Мамулова, в приемной Берии в письменном столе хранились резиновые палки и другие предметы для избиений».

Угрозы пытками и истязаниями были настолько привычными для Берии, что стали его постоянным способом воздействия не только на заключенных, но и свободных людей даже в те годы, когда он не занимал посты наркома и министра внутренних дел. Министр нефтяной промышленности СССР Н.К. Байбаков вспоминал в июле 1953 года на пленуме ЦК: «Зная Берию по совместной работе более 10 лет, я не помню случая, чтобы какой-нибудь разговор по телефону или при личной встрече проходил в спокойных тонах. Как правило, он любил выражаться нецензурными словами, оскорблял словами, вроде таких: «переломаю ноги», «переломаю ребра», «посажу в тюрьму», «пойдешь в лагерь»… и так далее». Так же известно, что эти угрозы не всегда были пустыми и порой завершались арестами и заключением в лагеря, пытками и избиениями тех, кто вызвал гнев Берии. Впрочем, такое поведение бывшего работника карательных органов нельзя признать уникальным, и подобные примеры можно найти в истории и современной практике различных стран мира. Столь же часты и примеры того, как, объясняя свои «костоломские» приемы, профессиональные работники правоохранительных органов разных времен и народов ссылались на то, что они лишь выполняли жестокие приказы свыше.

Внезапное превращение Л. П. Берии в активного обличителя Сталина объяснялось не только его стремлением изобразить себя в виде освободителя сотен тысяч заключенных, блюстителя гуманности и законности и обрести таким образом популярность, но и его явной неспособностью управлять так, как это было во времена, когда был жив Сталин и достаточно было ссылок на имя вождя, чтобы люди были готовы сделать возможное и невозможное. Быстрее других осознав эту перемену и невозможность управлять «по-старому», Берия, по словам его сына, собирался осуществить далеко идущий демонтаж советской системы управления. Поэтому некоторые исследователи имели основание увидеть в Берии предшественника Горбачева. В ходе «перестройки», задуманной Берией, разрушение созданной Сталиным системы неизбежно требовало нанесения удара по сложившимся в народе представлениям о Сталине.

Падение Берии остановило его попытки устроить посмертный суд над Сталиным, но они были продолжены через три года Хрущевым. По сути, закрытое заседание XX съезда партии в феврале года превратилось в судебное заседание по «делу Сталина», на котором обвинителем и судьей выступал Хрущев, а обвиняемый был лишен права защиты. Как и Берия, Хрущев руководствовался не желанием рассказать всю правду о Сталине, а стремлением укрепить свое непрочное положение. Атака на покойного позволяла Хрущеву не только оправдать свое участие в неблаговидных деяниях в сталинское время, но главным образом убедить, что его нынешние провалы ничто по сравнению со «сталинскими преступлениями». В последующем атака на Сталина позволяла Хрущеву выискивать в своих соперниках «соучастников» «сталинских преступлений» и отстранять их от власти.

В то же время лейтмотивом доклада на закрытом заседании XX съезда служила мысль о недопустимости принимать суровые меры против «заслуженных деятелей партии». Главным аргументом, с помощью которого Хрущев оправдывал того или иного деятеля, ставшего жертвой репрессий 1930– 1950-х годов, было упоминание о его месте в партийной иерархии. Осудив жестокие репрессии прошлого (и возложив вину за них на Сталина, и исключительно на него), Хрущев, по сути, предложил «генералитету» партии соглашение воздерживаться от применения суровых наказаний в отношении власть имущих. (Характерно, что у Хрущева не нашлось ни одного слова для осуждения жертв «красного террора» времен Гражданской войны или коллективизации.) На практике это означало нечто иное: фактически с XX съезда стал действовать принцип ненаказуемости лиц из высшей партийной номенклатуры. Это обстоятельство во многом объяснило поддержку, которую на несколько лет обрел Хрущев в высших эшелонах власти.

Новые обвинения в адрес Сталина требовались Хрущеву всякий раз, когда он наталкивался на сопротивление своей политике. Тогда он «обнаруживал» сходство в позиции своих оппонентов с осужденной им деятельностью Сталина. Хрущев запугивал партийных руководителей жупелом «сталинизма», уверяя, что в случае утраты им власти его противники непременно развяжут кровавый террор против партийного руководства.

Чисто политиканская подоплека выступлений Хрущева с «разоблачениями Сталина» не могла не предопределить грубых искажений в изложении фактов прошлого и в характеристике самого Сталина.

Стремясь обвинить Сталина во всех ошибках и просчетах, трагедиях и преступлениях прошлого, Хрущев создал одноплановый образ маниакального тирана, недалекого и невежественного, мстительного, завистливого и патологически подозрительного, постоянно озабоченного поисками мнимых врагов и жаждущего всеобщего восхваления. Хрущев охарактеризовал всю деятельность Сталина как цепь ошибок и преступлений. Все сильные стороны Сталина были преданы забвению, а его образ формировался на основе малоправдоподобных баек, которые так любил сочинять Хрущев. В то же время, характеризуя жертвы репрессий 1930-х годов, Хрущев поддерживал сложившуюся традицию описывать других партийных руководителей как рыцарей, мудрых и безупречных в своем служении высоким идеалам. Кроме того, объясняя трагические события тех лет, Хрущев, будучи прирожденным политиком, изображал народ «безгреховным», избегая упоминаний об ответственности миллионов рядовых людей за жестокости и жертвы Гражданской войны, раскулачивание, репрессии 1930– 1950-х годов.

Однако многие люди оправдывали «издержки» в антисталинской кампании Хрущева, ссылаясь на то, что она была направлена на реабилитацию жертв репрессий. При этом обычно игнорируется то обстоятельство, что значительная часть людей, осужденных за политические преступления (кроме участников антисоветского подполья в западных областях Украины и Белоруссии, а также в Прибалтике), была уже освобождена и реабилитирована до XX съезда и по инициативе Л.П. Берии и Г.М. Маленкова. Очевидно, что освобождение и реабилитация многих политических заключенных давно назрели и отвечали тому прогрессирующему «затуханию» политических репрессий в СССР с конца 1930-хдо начала 1950-х годов, на которое обратил внимание Вадим Кожинов в своих последних книгах. Вместе с тем, присвоив себе лавры «освободителя», Н.С. Хрущев смог рассчитывать на поддержку политически влиятельных представителей советского правящего слоя, которые главным образом пострадали в ходе этих репрессий, а также их детей, родственников и друзей.

В известной степени повторялась история 1917 года, когда из царских тюрем и мест ссылок (по приведенному выше свидетельству Питирима Сорокина) возвращались политические заключенные, озлобленные и полные желания мстить тем, кто был виноват в их страданиях. Та мина «замедленного действия», которая была подложена под сталинскую систему последствиями огульных репрессий времен ежовщины и последующих лет, взорвалась. Многие вернувшиеся из лагерей и родственники реабилитированных лиц требовали отмщения не только непосредственным виновникам их бедствий – авторам клеветнических доносов, следователям, вопиющим образом нарушавших нормы ведения допросов, судьям, утверждавшим необоснованные приговоры, лагерному начальству, создававшему невыносимые условия для их жизни, но и строю, который допустил беззакония, а также – и прежде всего – Сталину как руководителю этого строя. Так как многие из них сохранили родственные и дружеские связи с представителями правящей элиты, то их голоса были гораздо быстрее услышаны, чем голоса тех, кто пострадал в годы Гражданской войны. Их воспоминания о пережитом выслушивались с гораздо большим сочувствием, чем рассказы крестьян, пострадавших в годы огульной коллективизации или голодных лет. Они имели возможность публиковать свои мемуары, которые формировали образ ушедшей эпохи и влияли на умонастроения людей.

Забывая о том, как он «разоблачал» десятки тысяч мнимых троцкистов, отправляя их на пытки и мучения, Хрущев изображал из себя праведного судью над побежденным злом и посмертно выносил один за другим приговоры покойному Сталину, переименовывая города, названные в его честь, требуя свержения его памятников и вынося его тело из Мавзолея. Хотя бывший троцкист Хрущев давно отрекся от Троцкого, он невольно выполнял программу десталинизации, провозглашенную Троцким из Мексики в 1938 году.

Репутация Хрущева как либерала, при котором началась «оттепель», усилила его популярность особенно среди интеллигенции. При этом зачастую примерами «оттепели» до сих пор служат стихи ряда модных поэтов того времени, которые публиковались тогда в ряде журналов, и голословно утверждают, что прежде такие стихи не были бы опубликованы. Однако известно, что Хрущев в гораздо более грубой форме, чем Сталин, не раз публично обрушивался с критикой на поэтов, писателей, кинематографистов и художников, творчество которых вызывало у него неприязнь. При этом деятели культуры видели, что, в отличие от Сталина, Хрущев не мог обосновать свои заявления глубоким знанием предмета, а уж тем более не мог дать продуманный совет по творческим вопросам.


Неугодные Хрущеву произведения запрещались. Именно при Хрущеве была развернута шумная кампания травли Бориса Пастернака за его роман «Доктор Живаго».

Хотя ряд постановлений ЦК ВКП(б) 1940-х годов, принятых по идеологическим вопросам, были при Хрущеве осуждены и отменены, первый секретарь на практике поддерживал многих из тех, кто поднялся на волне шумных кампаний тех лет. Так, Хрущев продолжал активно поддерживать Т. Д.

Лысенко и его последователей.

Свою кампанию против Сталина Хрущев вел под лозунгом возврата к принципам коллективного руководства, в нарушении которых он обвинял Сталина. На практике Хрущев самым вопиющим образом нарушал принципы коллективного обсуждения и принятия решений. Как ни один советский руководитель, он отличался склонностью грубо навязывать свои идеи. Затерроризировав своих коллег постоянными обвинениями в «сталинизме», Хрущев устранял малейшее проявление самостоятельности в мышлении, смелости, инициативности, то есть то, что всячески поощрял Сталин. Вследствие этого Хрущев оказался окруженным людьми несмелыми и безынициативными, которые послушно уступали первому секретарю, даже когда он вносил заведомо вздорные предложения. Следствием бесконтрольного своеволия Хрущева стали решения о распространении посевов кукурузы вне зависимости от климатических особенностей в различных местностях нашей огромной страны, повсеместного строительства однотипных пятиэтажных домов вне зависимости от природных условий и национальных особенностей архитектуры. Сильный удар системе управления был нанесен созданием совнархозов, а затем разделением по инициативе Хрущева партийных органов власти на промышленные и сельскохозяйственные. У военных и особенно у военно-морских служащих был особый счет к Хрущеву за его непродуманные действия, которые ослабляли вооруженные силы страны.

Игнорируя реальные возможности страны, Хрущев сумел навязать партии и авантюристическую программу построения материально-технической базы коммунистического общества к 1980 году.

Никакой демократизации ни внутри партии, ни внутри страны Хрущевым не было осуществлено.

Подавление несогласия в ряде городов страны и за ее пределами силой оружия совершалось гораздо чаще и грубее, чем в последние годы правления Сталина. Объявляя себя борцом против культа личности Сталина, Хрущев вскоре оказался предметом ритуальных восхвалений.

Очевидное лицемерие в хрущевской кампании по развенчанию Сталина сочеталось с огромным ущербом, который она наносила стране и ее положению в мире. Доклад Хрущева, по сути подтвердивший правоту всех обвинений антисоветской пропаганды, стал отправной точкой для раскола в международном коммунистическом движении и в социалистическом лагере. Многие зарубежные коммунисты, шокированные содержанием доклада Хрущева, покидали ряды своих партий. Доклад Хрущева способствовал дестабилизации положения в ряде стран Центральной Европы и спровоцировал восстания в Польше и Венгрии. На XX съезде были посеяны семена затяжного конфликта между СССР и Китаем, что стало причиной дорогостоящей гонки вооружений и кровавых стычек на советско-китайской границе, привело к крушению некогда могучего советско-китайского союза.

Развенчание Сталина, имя которого было связано у миллионов советских людей с самым дорогим, было сделано Хрущевым столь грубо, что не могло не оскорбить их чувств. Неслучайно даже через много лет участники стихийного выступления в Тбилиси в марте 1956 года в знак протеста против доклада Хрущева объясняли в телепередаче весной 2001 года свое поведение так: «Мы не могли не быть на площади. Там были все!» Жестокая расправа с участниками тбилисского митинга посеяла те первые семена раздора, которые в последующем способствовали выходу Грузии из СССР.

Доклад Хрущева дискредитировал и все советское руководство. Миллионы людей справедливо спрашивали: «А где же были другие советские руководители, и прежде всего сам Хрущев, если они видели, сколь пагубной была политика Сталина?» Заботясь о собственном положении и давая на XX съезде индульгенцию всем членам правящей номенклатуры, Хрущев одновременно перечеркивал сталинский завет о необходимости партии сохранять связь с массами. Именно в хрущевское время произошел вопиющий расстрел рабочей демонстрации в Новочеркасске. Отрыв от масс, об опасности которого предупреждал Сталин, лишь усугублялся в дальнейшем.

В итоге Хрущева обвинили на октябрьском (1964 года) пленуме ЦК КПСС в волюнтаризме и нарушении норм коллективного руководства. Падение Хрущева положило конец постоянному спекулированию на «сталинской теме». Однако новое руководство во главе с Л.И. Брежневым не спешило разобраться в «сталинском вопросе» путем объективного и взвешенного изучения всех обстоятельств тех лет. С одной стороны, будучи связанным лично с военными руководителями времен Великой Отечественной войны, Брежнев и другие руководители создали возможности для публикаций мемуаров Жукова, Василевского, Рокоссовского, Мерецкова, Еременко, Штеменко и других военачальников, в которых были описаны подлинные события тех лет и деятельность Сталина в те годы. С другой стороны, не будучи способными объяснить и величие достижений тех лет, и трагедии того времени, Брежнев и другие противились глубокому исследованию сталинской эпохи. По сути, исследование жизни и деятельности Сталина, его времени осталось закрытой темой на протяжении всего брежневского периода советской истории.

Нежелание внимательно изучать опыт советского прошлого и вникать во все стороны сталинской эпохи претило руководству тех лет, главной целью которого было обеспечение стабильности после потрясений хрущевских лет и эмоциональных заявлений по сталинскому вопросу.

В то же время закономерное стремление к общественному спокойствию сопровождалось усилением некритического отношения к деятельности руководителей. Следуя принципу «не следует раскачивать лодку», брежневское руководство еще более законсервировало незыблемость положения советских верхов. Принцип «ненаказуемости» Хрущева был дополнен принципом фактической «несменяемости» высших партийных кадров. Для многих руководителей партийных, советских и хозяйственных органов их пребывание на высших постах стало пожизненным. Разумеется, внимательное изучение сталинского времени с его предельной требовательностью к людям вне зависимости от их положения позволяло бы лучше видеть в текущей жизни многочисленные примеры некритического отношения к нарушениям дисциплины и разгильдяйству, коррупции и взяточничеству, все в большей степени поражавший советскую систему управления. А поэтому на эти страницы советской истории предпочитали не заглядывать.

Зато сталинскую тему охотно исследовали на Западе. В советологических центрах США, Великобритании и других стран давно поняли, какие богатые возможности открывает эта тема для политических диверсий в ходе психологической войны, которую Запад вел против нашей страны.

Оценивая значение споров о Сталине внутри СССР, видный американский советолог Стивен Коэн писал: «Сталинский вопрос… имеет отношение ко всей советской и даже российской истории, пронизывает и заостряет современные политические вопросы… Сталинский вопрос запугивает как высшие, так и низшие слои общества, сеет распри среди руководителей, влияя на принимаемые ими политические решения, вызывает шумные споры в семьях, среди друзей, на общественных собраниях.

Конфликт принимает самые разнообразные формы, от философской полемики до кулачного боя». Под влиянием таких оценок внешнеполитические стратеги США могли рассматривать сталинскую историю как советское поле боя, на котором разыгрывались решающие сражения «холодной войны».

В 1970-х годах на Западе, прежде всего в США, было написано много исследований, посвященных Сталину и его времени. Хотя ряд историков старались придерживаться принципов профессиональной объективности, политические задачи «холодной войны», которые они решали в этих работах, предопределили однобокий характер освещения ими образа Сталина и его деятельности. В них Сталин был представлен как руководитель тоталитарного режима, столь же чудовищного, как и нацистский.

Соответственным образом авторы портретов Сталина постарались использовать все наветы, высказанные политическими противниками Сталина – от Троцкого до Хрущева, а также жертвами репрессий 1930-1950-х годов и их детьми. Смонтированный для нужд «холодной войны» образ Сталина стал активно использоваться для внедрения в сознание советских людей через средства радиопропаганды и иные каналы.

Провозглашенная Горбачевым «перестройка» с требованиями очищения от рутины и коррупции с помощью гласности и демократизации, казалось, должна была очистить страну от пороков предыдущего периода. Поскольку же было объявлено, что многие пороки тогдашней жизни объясняются последствиями деятельности Сталина, то одним из способов очищения общества стала борьба за преодоление сталинского наследия. Суд над Сталиным, прерванный со времени падения Хрущева, возобновился с новой силой, и на сей раз с гораздо большим размахом и яростью. В 1987– 1991 годы в стране почти не было ни одной газеты, ни одного журнала, ни одного телевизионного канала, где нельзя было встретить материалы, обвиняющие Сталина и его время. В каких только преступлениях прошлого не обличался покойный генералиссимус! Использовав для карикатурного изображения Сталина все возможные реальные факты, а также байки Троцкого, Хрущева и других, сочинители тех лет занялись созданием «внутренних монологов» Сталина, которые должны были окончательно убедить читателей в порочности покойного. Особенно в этом поусердствовали лауреат Сталинской премии А. Рыбаков и генерал Д. Волкогонов.

Горбачевская кампания, проводившаяся под лозунгом «больше демократии, больше социализма», обернулась крахом социализма и реставрацией капитализма по той причине, что партия-Антей, вопреки предупреждению Сталина, оторвалась от народа, а когда она стала ослабленной, не надо было быть Гераклом, чтобы задушить ее.

Неудивительно, что многие представители высших партийных кругов, недавно обличавшие Сталина за забвение ленинских принципов социализма, стали видными деятелями нового капиталистического класса. Под аккомпанемент суда над Сталиным произошел переход от принципа «ненаказуемости» власть имущих к пожизненному закреплению их положения, а затем – к узаконению передачи этого положения по наследству. Обвинения, высказанные в ходе процессов 1936– 1938 годов, когда видных деятелей партии обвиняли в пособничестве в реставрации капитализма, готовности расчленить СССР и пойти на уступки международному империализму, теперь не казались невероятными, после того как многие руководители КПСС приняли активное участие в восстановлении капиталистических порядков, совершили раскол СССР на части и способствовали укреплению позиций Запада за счет нашей страны.

«Перестроечный» суд над Сталиным нанес еще большие удары по сталинскому наследию, чем во времена Хрущева. В годы перестройки была уничтожена вся послевоенная ялтинская система, созданная в результате героической борьбы нашего народа в годы войны и обеспечивавшая в течение лет безопасность нашей страны. Падение социалистических режимов в странах Центральной и Юго-Восточной Европы, распад Варшавского договора, приход к власти националистических сил в прибалтийских республиках логически вытекали из антисталинской кампании горбачевского времени.

Признание сталинского наследия порочным не могло не вести к перечеркиванию ценности Союза ССР, который создавал Сталин. И хотя свыше трех четвертей советских граждан проголосовали марта 1991 года за сохранение Союза, мнение масс было проигнорировано через 9 месяцев, и «Союз нерушимый» был разрушен в Беловежской пуще.

Дискредитация деятельности Сталина логично привела к перечеркиванию ценности всего созданного в годы сталинских пятилеток, и значительная часть экономического и оборонного потенциала страны оказалась парализованной под вопли о необходимости «очиститься от сталинского наследия». Очернение сталинских дел не могло не привести к уничтожению или деградации создававшихся в сталинскую эпоху системы образования и культуры, научных учреждений.

«Искоренение сталинизма» привело к оплевыванию патриотизма и забвению национальных интересов нашей страны в угоду «новому мышлению». Внедренное в общественное сознание представление о том, что во всех бедах виноват Сталин, порождало некритическое отношение к себе и собственным порокам, неоправданную самоуверенность в том, что с «освобождением» от сталинского наследия общество обрело мудрость и чистоту нравов. «Очищение от сталинизма» порождало терпимость к аморализму, беспринципности, лживости, воинствующему невежеству, некомпетентности и разгильдяйству. Хотя Сталина постоянно обвиняют в маниакальной подозрительности, в общественном сознании прочно насаждены параноидальные страхи перед «новым Сталиным» и сталинизмом.

Постоянно культивируемый страх перед «новым Сталиным» или сталинизмом уже давно парализовал общество. Любая широкомасштабная инициатива, любая решительность или смелость со стороны руководителя, любая попытка навести элементарную дисциплину или порядок, любые усилия, направленные на то, чтобы остановить преступность, наркоманию, разложение подрастающего поколения, неизменно вызывают трусливые или провокационные крики о «сталинской железной руке»

или «сталинских лагерях». Именно по этой причине к руководству страны не могли приходить люди, способные вывести ее из кризиса, а их место занимали политические обыватели, трусливые хамелеоны-перевертыши, а то и морально деградировавшие люди, которых всегда презирал Сталин.

Если гибель «белого дела» В.В. Шульгин объяснял тем, что «белые» уступили «серым» и «грязным», то по схожим причинам потерпело поражение и «красное дело», в руководстве которого стали преобладать «серые» и «грязные». Ярость в осуждении Сталина в определенной степени объясняется завистью к нему «серых» и «грязных» людей, оказавшихся политическими банкротами и творческими пустоцветами.

Их крикливым и вульгарным измышлениям противостоят оценки тех людей, которые сами были видными деятелями XX века, а потому отдавали себе отчет, что такое управлять государством в этом бурном столетии. Именно с таких позиций судил Сталина один из его коллег по Большой Тройке и один из самых последовательных идейно-политических противников Сталина и его дела Уинстон Черчилль.

Будучи представителем поколения политических деятелей, поднявшихся в годы Первой мировой войны, Черчилль прекрасно понимал, что такое XX век и какие качества необходимы лидерам этого века. В своем знаменитом выступлении в палате общин в декабре 1959 года Черчилль так характеризовал Сталина: «Он был выдающейся личностью, импонирующей нашему жестокому времени того периода, в котором протекала вся его жизнь». Черчилль утверждал: «Большое счастье для России, что в годы тяжелых испытаний ее возглавлял гений, непоколебимый полководец И.В. Сталин… Он создал и подчинил себе огромную империю… Сталин был величайшим, не имеющим себе равных в мире, диктатором. Он принял Россию с сохой и оставил ее оснащенной атомным оружием. Нет, что бы мы ни говорили о нем, – таких история и народы не забывают».

Схожую оценку дал и другой политический лидер, отнюдь не разделявший идейно-политического мировоззрения коммуниста Сталина, президент небольшой Финляндии Ю. Паасикиви: «Можно по-разному относиться к его политике, но надо ведь признать, что он поднял Россию до такого положения, какое она вряд ли имела раньше. Под его руководством России удалось выиграть не только войну, но также и мир, чего еще не добились другие победители во Второй мировой войне».

Признавал заслуги Сталина в руководстве страной и неудачно дебютировавший на политической сцене России А. Ф. Керенский. Осознав на горьком опыте, что значит управлять Россией, находившейся в пучине общественной катастрофы, он отдал должное заслугам Сталина, заметив: «Сталин поднял Россию из пепла, сделал великой державой, разгромил Гитлера, спас Россию и человечество».

Для многих видных лидеров XX века пример Сталина был поучительным примером. Шарль де Голль писал о нем: «Сталин имел колоссальный авторитет не только в России. Он умел «приручать»

своих врагов, не паниковать при проигрыше и не наслаждаться победами».

Оценивая Сталина как личность и политического деятеля, У. Черчилль говорил в своей памятной речи: «Сталин был человеком необычайной энергии, несгибаемой воли, резким, жестким, беспощадным… которому я, воспитанный в английском парламенте, не мог ничего противопоставить… Сталин обладал большим чувством юмора и сарказма, а также способностью ясно выражать свои мысли. Сталин писал свои речи сам. В его произведениях всегда звучала исполнительская сила. Эта сила была настолько велика в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей всех времен и народов. Сталин произвел на нас величайшее впечатление. Его влияние на людей неотразимо… Он обладал глубокой, лишенной всякой паники, логически осмысленной мудростью, был непревзойденным мастером находить пути выхода из самого безвыходного положения. В самые критические моменты несчастья и торжества оставался одинаково сдержанным, никогда не поддавался иллюзиям. Сталин был необычайно сложной личностью».

Однако перечисляя заслуги Сталина, которые очевидны для всех, в том числе и тех, кого никак нельзя заподозрить в симпатиях к деятельности Сталина, и продемонстрировав нелепость антисталинских обвинений, нельзя возвращаться к оценкам Сталина, существовавшим в годы его пребывания у власти в «кантатах о Сталине», в которых лишь воспевалось «величие сталинских лет».

Если при жизни Сталина советские люди видели лишь парадные портреты Сталина, то теперь мы располагаем обильным историческим материалом, позволяющим увидеть реального человека со всеми его достоинствами и недостатками, добродетелями и пороками. Если при жизни Сталина советские люди исходили из неизбежности и близости новых великих побед на пути к созданию общества всеобщего равенства, братства и изобилия, то теперь, вооруженные горьким опытом тяжелых поражений, мы можем более взвешенно оценить путь, по которому шла наша страна со всеми ее успехами и поражениями.

Изучение истории неизбежно связано с извлечением уроков из ее опыта. До последних лет обращение к личности Сталина и его времени служило политическим лидерам и обслуживавших их средствам массовой информации для того, чтобы запугать общество прошлым и на этом фоне показать, что вопиющие провалы современности, чудовищные ошибки государственных руководителей и целых народов выглядят не столь устрашающими на фоне сочинений о 100 миллионах заключенных в лагеря и 100 миллионах казненных. Подобные «страшилки» использовались и используются для того, чтобы остановить появление в обществе сил, противостоящих силам гниения и разложения. Но значит ли, что для обуздания процессов распада и восстановления разрушенного следует вернуться к сталинским методам правления или «новому Сталину»? Прежде всего надо осознать, что появление «нового Сталина» и возрождение его методов правления невозможно, так как Сталин принадлежал своей эпохе, которая ушла и уже не вернется. На вершину власти Сталин был поднят людьми ушедшего времени и был признаваем, уважаем и даже боготворим ими. Поэтому судить Сталина можно лишь по законам его времени.

В той ушедшей эпохе, в которой шла борьба не на жизнь, а на смерть великих держав, ее невольными жертвами становились миллионы их граждан и целые народности. В том времени под жестокими приказами и распоряжениями вместе со Сталиным могли подписаться миллионы людей. В те годы не только ошибки и просчеты правителя, неизбежные в любом государственном действии, но и верные решения нередко оплачивались большой кровью.



Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.