авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 19 |

«Юрий Васильевич Емельянов «Сталин. На вершине власти» Сталин – 2 Аннотация ...»

-- [ Страница 5 ] --

Поэтому Сталин не ограничился резкими замечаниями в адрес Каминского. Через три дня после своего выступления, Каминский решением ЦК был исключен из кандидатов в члены ЦК, а затем и из партии. Вскоре он был арестован. Еще через три дня такие же меры были приняты в отношении членов ЦК Чудова, Кодацкого и кандидатов в члены ЦК Павлуновского и Струппе, «ввиду поступивших неопровержимых данных о причастности их к контрреволюционной деятельности». Такая поспешность свидетельствовала о том, что Сталин и его окружение видели в Каминском и других опасных заговорщиков, готовых поднять партию против руководства страны.

В то же время Сталин, вероятно, не исключал того, что ряд членов ЦК, такие как Пятницкий, могли быть спровоцированы на участие в сговоре. Поэтому не все критики НКВД были сразу же подвергнуты репрессиям. Правда, уже на следующий день после провала переговоров с Пятницким на пленуме выступил Ежов, который заявил, что располагает сведениями о том, что до революции Пятницкий был агентом царской полиции. Пятницкому было дано две недели для того, чтобы опровергнуть эти сведения.

Однако вскоре были арестованы все члены ЦК, выступившие против продления чрезвычайных полномочий НКВД, а также ряд лиц, заподозренных в поддержке их выступлений. На октябрьском пленуме 1937 года Сталин сообщал: «За период после июньского пленума до настоящего пленума у нас выбыло и арестовано несколько членов ЦК: Зеленский… Лебедь, Носов, Пятницкий, Хатаевич, Икрамов, Криницкий, Варейкис – 8 человек… Из кандидатов в члены ЦК за этот же период выбыло, арестовано – шестнадцать человек». Таким образом, к этому времени была репрессирована почти половина членов и кандидатов в члены ЦК. Позже репрессии против членов и кандидатов в члены ЦК продолжились. Были арестованы Бубнов, Косарев, С. Косиор, Межлаук, Мирзоян, Постышев, Рухимович, Хатаевич, Чубарь, Эйхе и другие. К концу 1938 года репрессированными оказались почти 70% от общего состава Центрального комитета партии.

Совершенно очевидно, что после арестов Тухачевского и других Сталин открыл «зеленую улицу»

Ежову и не намерен был его останавливать. Однако тем самым он и его ближайшее окружение вступили в конфликт со значительной частью партийного руководства. В июле 1937 года Политбюро приняло решение, позволившее НКВД еще шире развернуть репрессии против партийных руководителей. На основе этого решения 30 июля 1937 года Ежов издал приказы №00446 и№ 00447, в которых органам НКВД предписывалось «раз и навсегда покончить с подлой подрывной работой против основ Советского государства». Поскольку каждый член и кандидат в члены ЦК возглавлял местные или центральные ведомственные организации, то арест такого лица неизбежно сопровождался арестами десятков, а то и сотен людей, в которых видели сторонников арестованного руководителя.

Бывший министр внутренних дел Н. П. Дудоров в своих воспоминаниях утверждал, что уже в июне 1937 года Н.И. Ежов подготовил списки на 3170 политических заключенных, впоследствии приговоренных к расстрелу.

В последующие месяцы 1937-го и в начале 1938 года аресты и смертные приговоры умножались.

Значительную часть арестованных составляли лица, занимавшие видные посты. В своей книге «Сталин и сталинизм» Р. Медведев посвятил этой теме целую главу – «Удар по основным кадрам партии и государства (1937–1938 гг.)», почти все разделы которой в основном состоят из длинных списков руководителей республиканских и областных партийных и советских организаций, общественных организаций, хозяйственных ведомств, силовых структур и т. д. Поскольку же считалось, что Пятницкий, готовя свое выступление, опирался на поддержку аппарата Коминтерна и ряда руководителей зарубежных компартий, то репрессии обрушились и на них.

Теперь чрезвычайно трудно установить подлинный характер междоусобной борьбы, которая развернулась в партийных верхах в 1937–1938 годы, степень вовлеченности тех или иных лиц в различные заговоры и сговоры, а также степень их невиновности и надуманности наговоров на них.

Многие обвинения тех лет были сняты в ходе реабилитации, затронувшей более 800 тысяч из миллионов осужденных за годы Советской власти по политическим мотивам, но никто не попытался установить, были ли осужденные, а затем реабилитированные лица участниками заговоров, направленных против советского руководства, или нет. И все же очевидная нелепость большинства обвинений создает впечатление, что многие осужденные в те годы стали жертвами надуманных версий, сочиненных работниками НКВД во главе с Ежовым. Хотя с приходом Ежова в НКВД значительная часть приближенных Ягоды была отстранена от работы, как отмечает Р. Медведев, «многие выпестованные Ягодой сотрудники остались на своих местах. Ежов и «его люди» плохо знали механику работы карательных органов, и им старательно помогали освоить ее Л. Заковский, М. Фриновский, Г.

Люшков и некоторые другие».

Методы работы НКВД М.П. Фриновский описал после арестов в своем заявлении от 11 апреля 1939 года: «Следственный аппарат во всех отделах НКВД был разделен на «следователей-колольщиков», просто «колольщиков» и рядовых следователей». Первые, по словам Фриновского, «бесконтрольно избивали арестованных, в короткий срок добивались от них «показаний»

и умели грамотно, красочно составлять протоколы допросов. Группа «колольщиков» состояла из технических работников, которые, не зная материалов дела, избивали арестованных до тех пор, пока они не начинали давать «признательные» показания. Протоколы не составлялись, делались заметки, а затем писались протоколы в отсутствие арестованных, которые корректировались и давались на подпись арестованным, тех, кто отказывался подписать, вновь избивали. При таких методах следствия арестованным подсказывались фамилии и факты, таким образом, показания давали следователи, а не подследственные. Такие методы Ежов поощрял. Сознательно проводилась Ежовым неприкрытая линия на фальсифицирование материалов следствия о подготовке против него террористических актов».

Фриновский умалчивал, что такие методы применялись им и его коллегами по ОГПУ-НКВД задолго до того, как Ежов стал наркомом внутренних дел.

В то же время есть основания полагать, что новые работники наркомата действовали грубее и жестче, чем прежние. Направление Ежовым в НКВД нескольких сотен людей, главным образом из числа партийных работников среднего звена, и назначение их на ответственные посты в наркомате способствовали еще большему снижению профессионального уровня следственных органов. После прихода Ежова комиссариат внутренних дел действительно стал народным, то есть чрезвычайно открытым для решения неискушенными и непрофессиональными людьми вопросов, которые по своей сути требуют профессионализма. Даже наиболее циничные и бездушные работники ВЧК-ОГПУ-НКВД за два десятилетия следственной работы обрели немалый профессиональный навык и могли воспрепятствовать сочинению явно надуманных обвинений и созданию нелепейших дел. Увольнение профессионалов и приход в НКВД после назначения Ежова множества новых «честных», но непрофессиональных людей, готовых слепо довериться своей «природной интуиции» или прислушаться к мнению простодушных людей, нанесло непоправимый удар по следственной системе СССР. Люди, делившие своих соседей и коллег на категории: «большой враг», «малый враг», «вражонок» (о чем позже рассказал А.А. Жданов на XVIII съезде партии), стали основными источниками информации при подготовке органами НКВД различных «дел» о «заговорах» и «центрах».

Исключительная жестокость, которую проявляли новые работники НКВД на допросах ложно обвиненных людей, также не является чем-то исключительным в мировой истории. В романе «Боги жаждут» Анатоль Франс изобразил типичное для французской революции 1789–1794 годов превращение мечтательного художника Эвариста Гамлена в беспошадного судью революционного трибунала. Точно так же, как многие революционеры в различных странах мира становились на путь безжалостного истребления людей, будучи убежденными в необходимости таких мер во имя революционного преобразования общества, превращение Н.И. Ежова в ведущую фигуру террора НКВД 1937–1938 годов было изначально обусловлено его исключительной преданностью делу революции.

Ежов, который был известен своим доброжелательным характером, за годы «стажировки» в ОГПУ-НКВД с начала 1935 года очень изменился и не только в профессиональном отношении. Здесь он научился фабрикации следственных дел путем психологического или физического давления на арестованных, а заодно утратил те человечные качества, которые были, по словам очевидцев, присущи ему ранее. Возможно, быстрой моральной деградации Ежова способствовал и его алкоголизм.

Однако ежовщина не приняла бы таких масштабов, если бы она не получила широкой поддержки во всех слоях советского общества. Революционные преобразования 1930-х годов, открывшие возможности для социального роста и раскрытия талантов и способностей десятков миллионов людей, имели, как и всякая революция, свою теневую сторону. У большинства советских людей произошли в кратчайшие сроки кардинальные перемены в социальном положении, профессиональных занятиях, политическом мировоззрении, культурных ценностях. Неизжитое недоверие бывших жителей деревни к горожанам и городской культуре являлось благодатной почвой для самых причудливых предрассудков и нелепых подозрений. В то же время открытие новых культурных горизонтов сопровождалось вторжением в сознание людей мешанины из примитивных шаблонов политической пропаганды и подхваченных в обывательской среде вздорных слухов и искаженных представлений об окружающем мире. Миллионы советских людей были готовы объяснять сложные проблемы страны вредительством тайных врагов. Отречение от религии не могло не разрушить традиционные нравственные ориентиры людей относительно того, что плохо, а что хорошо, что можно, а что нельзя делать.

В то же время для других миллионов людей стремительные преобразования означали прежде всего катастрофические утраты, порождавшие у них жгучую ненависть к тем, кто преуспел после революции, и желание отомстить им. Неприязнь потомственных горожан к преуспевшим пришельцам из деревни также служила благодатной почвой для доносов. Жгучую ненависть к «победителям»

испытывали и те жители деревни, кто пострадал от коллективизации.

В эти годы особенно много доносов было написано на руководителей различных уровней – от «унтер-офицеров» до «генералов». Доносы могли писать те, кто видел в них конкурентов на вакансии, открывшиеся после марта 1937 года, те, кто считал их виновными в лишениях тех лет, в арестах и гибели от голода родных и близких, в крушениях их судеб. Жертвы «развернутого наступления по всему фронту» в деревне могли мстить тем, кто выселял их самих или их родных, мучил или издевался над ними и их семьями во время коллективизации или насильственного изъятия зерна. Среди арестованных партийных руководителей было поразительно много тех, кто активно участвовал в коллективизации: Я.А. Яковлев, К.Я. Бауман, И.М. Варейкис, Ф.И. Голощекин, С.В. Косиор, М.М.

Хатаевич, Б.П. Шеболдаев, Р.И. Эйхе, Г.Н. Каминский и другие.

Мстить могли и те, кто пострадал от чисток и первой волны репрессий, начавшихся с 1935 года.

Вадим Кожинов справедливо обращает внимание на то, что репрессиям подверглись многие из тех, кто на февральско-мартовском пленуме 1937 года наиболее яростно призывал «к беспощадному разоблачению «врагов»: К.Я. Бауман, Я.Б. Гамарник, А.И. Егоров, Г.Н. Каминский, С.В. Косиор, П.П.

Любченко, В.И. Межлаук, Б.П. Позерн, П.П. Постышев, Я.Э. Рудзутак, М.Л. Рухимович,А.И. Стецкий, М.М. Хатаевич, В.Я. Чубарь, Р.И. Эйхе, Н. Э. Якир и др.». Такое сопоставление позволило В.Кожинову сделать вывод: «Именно те люди, против которых были прежде всего и главным образом направлены репрессии 1937-го создали в стране сам «политический климат», закономерно-и даже неизбежно – порождавший беспощадный террор. Более того, именно этого типа люди всячески раздували пламя террора не посредственно в 1937 году!»

Общественная атмосфера, сложившаяся в СССР в середине 1930-х годов, напоминала ту, что, по описаниям ученого А. Чижевского, возникала во времена психопатических эпидемий в различных странах мира. Всеобщая подозрительность, аресты по вздорным обвинениям, превращение доброжелательных и уравновешенных людей в параноиков, выискивающих врагов у себя под кроватью, и в разъяренных палачей – такие явления характерны для периодов, когда общество оказывается в состоянии кризиса, войны, междоусобицы или в напряженном ожидании внешней агрессии или внутреннего переворота.

Подобные события происходили не только в странах Европы и Латинской Америки, где в то время существовали диктаторские режимы. Демократические страны Западной Европы массовая паранойя охватила после начала германского наступления на Западном фронте 10 мая 1940 года.

Поиск «пятой колонны» вылился в шпиономанию. «Бдительные» жители Нидерландов, Бельгии и Франции хватали блондинов, которые казались им «агентами гестапо», и нередко убивали их на месте.

Арестам подвергались иностранцы, а также священники и монахини, которых подозревали в том, что они – переодетые немецкие парашютисты. Среди жертв массовой паранойи оказался и яростный враг Гитлера – Лион Фейхтвангер, который был брошен во французский лагерь и лишь чудом сумел из него бежать. (Об этом он поведал в книге «Черт во Франции».) Десятки тысяч «подозрительных» лиц были арестованы в Англии при правительстве У. Черчилля. Позже многих из них вывезли в Канаду, но по пути часть судов с арестантами была потоплена немецкими подводными лодками.

Казалось, нападение Японии на американскую военную базу Перл-Харбор в декабре 1941 года не застало ФБР врасплох: через 48 часов после начала войны американская полиция арестовала тайных агентов Японии, Германии и Италии. Однако полицию и ФБР донимали сообщениями о тайной агентуре, которая якобы орудовала безнаказанно у них под носом. Рядовые американцы разоблачали соседей, которые мастерили у себя на чердаке что-то «подозрительное», или вели «подозрительные»

разговоры, или владели «подозрительными» языками. Особые подозрения вызывали лица японского происхождения. Сотни тысяч бдительных американцев информировали государственные органы о том, что выходцы из Японии нарочно размещают свои огородные грядки так, чтобы их направление показывало пролетающим самолетам путь на ближайшие авиационные заводы, что по ночам они показывают фонариками, куда надо лететь бомбардировщикам микадо. И хотя ни один японский самолет за всю войну не долетел до континентальной части США, эти сообщения вызывали панику и всеобщее возмущение. Убеждение в том, что каждый японский эмигрант и потомок японских эмигрантов является членом законспирированной «пятой колонны», стало основанием для жестоких мер «демократического» президента США Ф.Д. Рузвельта.

В течение одной недели в феврале 1942 года 120 тысяч американцев японского происхождения были выселены из своих домов (главным образом в Калифорнии) и брошены в лагеря, размещенные в северных штатах страны. Три года люди, вина которых никогда не была доказана, провели за колючей проволокой. Следует учесть, что беззакония, совершенные в отношении 120 тысяч американских граждан, творились в стране, на землю которой не упала ни одна вражеская бомба, не ступил ни один вражеский солдат, а последняя гражданская война отгремела 80 лет назад.

В отличие же от других стран мира, переживших в конце 1930-х – начале 1940-х годов эпидемии массовой паранойи, наша страна находилась в ожидании не только внешнего нападения, но и новой гражданской войны. По этой причине многие советские люди бдительно выискивали тайных агентов капиталистических стран или неразоружившихся классовых врагов.

Поддержка же Сталиным «маленького человека» против партийных верхов также имела свою теневую сторону. Его защита таких активистов, как Николаенко, которая в одиночку выступала против Постышева и других, лишь вдохновила миллионы других «маленьких людей» на разоблачение «тайных врагов». В своих мемуарах Н.С. Хрущев рассказал о том, как в 1937 году был публично оклеветан заместитель начальника областного отдела здравоохранения Медведь: «На партийном собрании какая-то женщина выступает и говорит, указывая пальцем на Медведя: «Я этого человека не знаю, но по его глазам вижу, что он враг народа». Хотя Медведь сумел найти грубоватый, но адекватный ответ, он, по словам Хрущева, подвергался серьезной опасности, так как, если бы он «стал доказывать, что он не верблюд, не враг народа, а честный человек, то навлек бы на себя подозрение. Нашлось бы подтверждение заявлению этой сумасшедшей, сознававшей, однако, что она не несет никакой ответственности за сказанное, а наоборот, будет поощрена. Такая была тогда ужасная обстановка».

Однако неверным было бы считать, что доносы на людей писали лишь психически ненормальные люди. В периоды массовых психопатических эпидемий ненормальность суждений становится характерной для значительной части людей, склонных объяснить любое упущение вредительством, любое отличие во взглядах и общественном поведении – крамолой. Любая необычность в характере человека им может показаться подозрительной и даже враждебной обществу. Вспоминая обстановку 1937 года, авиаконструктор А.С. Яковлев писал: «В те времена неудача в работе, ошибка могла быть расценена как сознательное вредительство. Ярлык «вредитель», а затем «враг народа» мог быть приклеен не только при неудаче, но и просто по подозрению. Волна недоверия и подозрения во вредительстве обрушилась и на отдельных лиц, и на целые организации».

Г.Ф. Байдуков вспоминал, как его коллега Герой Советского Союза летчик Леваневский во время совещания у Сталина неожиданно встал и заявил: «Товарищ Сталин, я хочу сделать заявление».

«Заявление?» – спросил Сталин. Леваневский посмотрел на Молотова, который что-то писал в тетрадке.

Летчик, видимо, решил, что Вячеслав Михайлович ведет протокол заседания, что вряд ли, но говорить стал в его сторону: «Я хочу официально заявить, что не верю Туполеву, считаю его вредителем.

Убежден, что он сознательно делает вредительские самолеты, которые отказывают в самый ответственный момент. На туполевских машинах я больше летать не буду!» Туполев сидел напротив.

Ему стало плохо».

Хотя «заявление» Леваневского не было принято тогда во внимание, через некоторое время известный авиаконструктор А. Туполев был арестован.

«Аресты происходили потому, что авиаконструкторы писали доносы друг на друга, каждый восхвалял свой самолет и топил другого», – вспоминал М.М. Громов. Подобные обвинения выдвигали многие люди против своих коллег и в других отраслях науки, техники и промышленного производства.

Под предлогом стремления разоблачить тайного врага сводились счеты с конкурентами, соперниками, опостылевшими знакомыми. Соседи писали доносы друг на друга, а многие давали показания против своей родни. Сотрудник органов безопасности тех лет Рыбин вспоминал:

«Осмысливая в разведывательном отделе следственные дела на репрессированных в тридцатые годы, мы пришли к печальному выводу, что в создании этих злосчастных дел участвовали миллионы людей.

Психоз буквально охватил всех. Почти каждый усердствовал в поисках врагов народа. Доносами о вражеских происках или пособниках различных разведок люди сами топили друг друга».

Версии заговоров, сфабрикованные еще Ягодой и его коллегами, подхватывались Ежовым и другими новыми сотрудниками НКВД в центре и на местах и дополнялись фантастическими измышлениями миллионов добровольных помощников этого учреждения. Всего через несколько месяцев пребывания на посту наркома внутренних дел Ежов представил Политбюро устрашающую картину страны, опутанной сетями троцкистских «заговоров» и зараженной «шпионскими гнездами».

После получения материалов из Берлина, признательных показаний Тухачевского и других, после «заговора членов ЦК» в июне 1937 года такие сообщения воспринимались наверху как заслуживающие доверия. Оценки Ежова положения в стране казались особенно правдоподобными еще и потому, что совпадали с хвастливыми сообщениями Троцкого об успехах троцкистского подполья, которые публиковались в «Бюллетене оппозиции». Заявляя в своей новой книге «Преданная революция», изданной в середине 1937 года, после арестов многих «троцкистов», о том, что в СССР сохранилась мощная сеть «антисталинского подполья», Троцкий умело провоцировал органы безопасности на новые и новые репрессии. Хотя руководители партии имели много возможностей проверить сведения НКВД, они обычно не подвергали их сомнению.

В беседе с Феликсом Чуевым В.М. Молотов вспоминал, как он вместе с Микояном и другими членами Политбюро посетил находившегося в тюрьме Рудзутака. По словам Молотова, Рудзутак «жаловался на чекистов, что они применяют к нему такие методы, которые нетерпимы. Но он никаких показаний не давал». На вопрос Чуева: «Неужели вы не могли заступиться, если вы его хорошо знали?», Молотов ответил: «Нельзя ведь по личным впечатлениям! У нас материалы… На сто процентов я не был уверен… Я же с ним не настолько уж близкий человек был».

Подобным образом вели себя обычно и другие члены Политбюро. Когда Н.С. Хрущев вместе с С.

Реденсом проверял тюрьмы в Москве, среди заключенных он встретил директора Центрального парка культуры и отдыха Бетти Глан. Увидев Хрущева, женщина стала жаловаться: «Товарищ Хрущев, ну какой же я враг народа? Я честный человек, я преданный партии человек». В мужском отделении тюрьмы Хрущев встретил секретаря Бауманского райкома Трейваса, который тоже заявил Хрущеву о своей невиновности. По словам Хрущева, на это С. Реденс заметил: «Товарищ Хрущев, они все так. Они все отрицают. Они просто врут». Судя по тому, что Бетти Глан и Трейвас остались в тюрьме, Хрущев согласился с мнением Реденса.

То, что руководители страны доверяли сведениям НКВД, Рыбин объяснял тем, что «представленные в Политбюро документы на арестованных проходили по десять-пятнадцать инстанций. Над ними потели от тридцати до сорока должностных лиц». Однако высшие руководители страны не ограничивались лишь пассивным согласием с обвинениями НКВД, но и сами вносили посильную лепту в «разоблачение» «врагов народа». В своем письме в Комиссию партийного контроля Л. М. Каганович, в ответ на обвинение его в соучастии в репрессиях 1937–1938 годов, писал:

«Подобные ошибки допускал, например, и Хрущев. Ведь большинство руководящих работников, члены бюро Московского комитета партии, райкомов и Моссовета, которые при руководстве Кагановича, когда он был секретарем МК, работали и здравствовали, были арестованы при руководстве МК Н.

Хрущевым. Или, например, товарищи Микоян и Шверник. Ведь и они посылали в МГБ свои письма о согласии на арест не просто руководящих работников, но и членов Коллегии и своих замов, а иногда не просто о согласии, но и с просьбой арестовать, учитывая материалы МГБ, обвиняющие их».

Эти «заявки» на аресты не могли не оказывать влияния на Сталина. К тому же он, как и другие члены Политбюро, доверял материалам НКВД. Ссылаясь на рассказ Рыбина о том, как был репрессирован журналист М.Е. Кольцов, Д.Д. Волкогонов писал: «Когда Сталину устно доложили о «связях» М.Е. Кольцова с «иностранными разведками», он не придал вначале информации должного значения. У него в памяти была недавняя беседа с писателем, оставившая о нем неплохое впечатление.

Но когда через месяц… ему положили папку с доносом, двумя свидетельствами близко знавших Кольцова лиц, Сталин велел дать ход этому сфабрикованному делу». Волкогонов замечал: «Сталин не допускал, что в письменных докладах его могут обманывать, вводить в заблуждение… Кстати, эту особенность Сталина во всем верить «бумаге» активно использовал Ежов, а позже Берия».

Следует учесть, что централизованная система управления, созданная Сталиным, предполагала достоверность информации, подготовленной профессионалами своего дела. Делая выбор между личным впечатлением и документом, подготовленным профессионалом, в пользу последнего, Сталин демонстрировал свое полное доверие к своим подчиненным. Однако если Сталин обнаруживал, что его доверием злоупотребляют, он был беспощаден. Генерал армии А. В. Хрулев вспоминал: «Сталин подписывал документы часто не читая, – это до тех пор, пока вы себя где-то не скомпрометировали. Все было построено на громадном доверии. Но стоило ему только (может быть, это чисто национальная черта) убедиться, что этот человек – мошенник, что он обманул, ловчит, – судьба такого работника была решена».

До поры до времени Сталин полностью доверял Ежову и представляемым им материалам. Нет сомнений в том, что Сталин и близкие к нему люди считали реальным антиправительственный заговор, а принятые против него меры правомерными. В беседах с Феликсом Чуевым В.М. Молотов говорил, что лишь разгром заговора спас Советскую власть. До глубокой старости он считал «Тухачевского очень опасным военным заговорщиком, которого в последний момент поймали. Если бы не поймали, было бы очень опасно… До 1935 года он побаивался и тянул, а начиная со второй половины 1936 года или, может быть, с конца 1936-го он торопил с переворотом». Беседуя с Ф. Чуевым в 1970 году, В.М.

Молотов утверждал: «1937 год был необходим… Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны. Ведь даже среди большевиков были и есть такие, которые хороши и преданны, когда все хорошо, когда стране и партии не грозит опасность. Но, если начнется что-нибудь, они дрогнут, переметнутся. Я не считаю, что реабилитация многих военных, репрессированных в 37-м, была правильной. Документы скрыты пока, со временем ясность будет внесена». Оправдывая жестокие репрессии, Молотов постоянно повторял: «Все было напряжено до крайности, и в этот период беспощадно надо было поступать. Я считаю, что это было оправдано».

В то же время нет никаких оснований считать, что победа противников Сталина, вне зависимости оттого, кто бы их возглавлял – троцкисты, Ягода, Тухачевский или иные люди, была бы менее кровавой, чем репрессии 1937–1938 годов. Не исключено, что жертв было бы даже больше. Ведь Сталин был популярнее любого политического деятеля страны, к этому времени он для многих стал почти живым богом. И попытка свергнуть его, арестовать, расстрелять его и членов правительства неизбежно вызвала бы такую волну яростного сопротивления, которая заставила бы противников Сталина прибегнуть к массовым кровавым репрессиям. В стране неизбежно были бы раскручены те же механизмы социального мщения, которые действовали в ходе ежовщины. Можно даже предположить, что значительная часть жертв ежовщины оказались бы жертвами и антисталинского террора просто потому, что эти люди занимали видное положение.

Однако трудно предположить, что свержение Сталина и его сторонников в тогдашней исторической обстановке позволило бы победителям сохранить советский строй. Сравнительно небольшая популярность оппонентов Сталина среди коммунистов способствовала бы падению престижа большевистской партии и Советской власти, а инерция политического взрыва могла бы смести всех тех, кто выступал за социалистические преобразования или хотя бы сотрудничал с советским строем. К власти пришли бы «бывшие», те, кто 20 лет жаждали политического и социального реванша и стояли в стороне от созидательной деятельности советского времени. Те, которые, как и во времена французской Реставрации, «ничего не забыли и ничему не научились». Как и во времена всяких реставраций, эти люди были больше способны мстить, чем созидать.

По мнению В. Резуна (Суворова), репрессии 1937–1938 годов были осуществлены Сталиным исключительно с целью избавиться от малокомпетентных руководителей и заменить их более образованными, более профессиональными. В своей книге «Очищение» он утверждает, что вследствие этих репрессий к руководству Красной Армией пришли более квалифицированные кадры, что версия о заговоре Тухачевского была сочинена Сталиным и подброшена в Западную Европу для того, чтобы убедительнее доказать вину военных, которых он пожелал устранить из-за их приверженности старым методам ведения войны. Эта версия неправомерно исходит из того, что Сталин не верил в виновность осужденных, и игнорирует то обстоятельство, что после репрессий во главе Красной Армии осталось немало людей, упорно отстаивавших устаревший опыт Гражданской войны. Кроме того, в ходе репрессий погибло немало высокопрофессиональных военных.

В то же время существует множество свидетельств того, что Сталин крайне неохотно соглашался на аресты людей, ценность которых для общества представлялась ему несомненной. В своих мемуарах Микоян рассказал о том, как отреагировал Сталин на обвинения в адрес Тевосяна: «Вот на Тевосяна материал представили, верно или неверно? Жалко, хороший работник»… Затем подумав, он предложил устроить очную ставку: «Ты участвуй в очной ставке, пускай Молотов еще будет, вот вам двоим поручается. А там будет еще присутствовать Ежов и еще работники ЧК».

Хотя в ходе очной ставки стало ясно, что обвинения против Тевосяна в том, что он был завербован в Германии Круппом, были вымышленными, Молотов сказал, что «здесь еще не все ясно», а «Ежов молчал». Заслушав Молотова и Микояна, Сталин вынес решение: «Не надо арестовывать Тевосяна, он очень хороший работник. Давайте сделаем так… Он тебе доверяет, – сказал он Микояну, – ты его хорошо знаешь. Ты вызови его и от имени ЦК поговори с ним. Скажи, что ЦК известно, что он завербован Круппом как немецкий агент. Все понимают, что человек против воли попадает в капкан, а потом за это цепляются, человека втягивают, хотя он и не хочет. Если он честно и откровенно признается и даст слово, что будет работать по совести, ЦК простит ему, ничего не будет делать, не будет наказывать».

Микоян в точности выполнил указания Сталина, и обвинения в шпионаже в пользу Германии потрясли Тевосяна. Он доказывал свою невиновность, а Микоян передал разговор Сталину. По словам Микояна, «Сталин убедился, что это так и есть, и успокоился».

Стремление Сталина оградить от преследований высококвалифицированных специалистов подтверждается многочисленными примерами из мемуарной литературы. Однажды Главный маршал авиации А. Е. Голованов спросил его: «Товарищ Сталин, за что сидит Туполев?» Воцарилось Довольно длительное молчание. Сталин, видимо, размышлял. «Говорят, что он имел отношение к иностранной разведке…» – Тон ответа был необычен, не было в нем ни твердости, ни уверенности. «Неужели вы этому верите, товарищ Сталин?!» – прервал я его своим восклицанием. «А ты веришь?» – переходя на «ты» и приблизившись ко мне вплотную, спросил он. «Нет, не верю», – решительно ответил я. «И я не верю!» – сказал Сталин. Такого ответа я не ожидал и стоял в глубочайшем изумлении. «Всего хорошего», – подняв руку, сказал Сталин. Это значило, что на сегодня разговор со мной окончен… Вскоре я узнал об освобождении Туполева, чему был несказанно рад».

Подобную же историю рассказал известный конструктор авиамоторов А.А. Микулин, который добился от Сталина освобождения конструктора Б.С. Стечкина, осужденного на 10 лет «за шпионаж и вредительство». Аналогичным образом авиаконструктор А.С. Яковлев замолвил слово за заключенного сотрудника «Комсомольской правды» и активиста Центрального аэроклуба Е. Рябчикова, когда находился в кабинете у Сталина с новым заместителем наркома внутренних дел А. П. Завенягиным.

Тогда «Сталин обронил, обращаясь к Завенягину: «Посмотрите». Этого, ни к чему не обязывающего одного только слова оказалось достаточно». Через неделю А. П. Завенягин сообщил А.С. Яковлеву о том, что «просьба решается положительно», а вскоре Яковлев встретился с освобожденным Рябчиковым.

Вступился за арестованного 11 февраля 1937 года физика В.А. Фока и академик П.Л. Капица, направив Сталину резкое письмо, в котором сравнивал этот арест с изгнанием А. Эйнштейна из нацистской Германии. Вскоре В.А. Фок был освобожден. П. Л. Капица добился и освобождения молодого физика Л. Ландау, хотя в этом случае ему потребовалось написать Сталину не одно письмо и около года ожидания.

Создается впечатление, что Сталин мог изменить решение «специалистов» из Н КВД и поступиться их профессиональными соображениями лишь в том случае, если за человека вступались высококвалифицированные специалисты из другой сферы, которые могли доказать, что работа заключенного на свободе принесет гораздо больше пользы государству, чем его изоляция от общества.

Своеобразным компромиссом между требованиями органов госбезопасности и пожеланиями работников науки и промышленности явилась практика использования заключенных специалистов по их профессии в местах лишения свободы. Зачастую специалисты, работавшие в тюремных условиях, освобождались досрочно.

Арестован ному в начале июня 1941 года наркому оборонной промышленности Б.Л. Ванникову И.В. Сталин после начала войны предложил «письменно изложить свои соображения относительно мер по развитию производства вооружений в условиях начавшихся военных действий». Б.Л. Ванников писал в своих мемуарах: «Записка, над которой я работал несколько дней, была передана И.В. Сталину.

Я увидел ее в руках, когда меня привезли к нему прямо из тюрьмы. Многие места были подчеркнутыми красным карандашом, и это показало мне, что записка была внимательно прочитана. В присутствии В.

М. Молотова и Г.М. Маленкова И.В. Сталин сказал мне: «Ваша записка – прекрасный документ для работы наркомата вооружения. Мы передадим ее для руководства наркому вооружения». В ходе дальнейшей беседы он заметил: «Вы во многом были правы. Мы ошиблись… А подлецы вас оклеветали». Ванников вернулся на работу в свой наркомат.

Моему отцу Б.Л. Ванников рассказывал о своей беседе со Сталиным в Кремле более подробно. По его словам, Сталин встретил так: «Ванников, хватит сидеть, война идет!» В ответ на слова Ванникова о том, что ему никто не будет доверять после пребывания в тюрьме, Сталин огрызнулся: «Подумаешь, я тоже сидел!» На возражения Ванникова о том, что Сталин сидел в царское время, а он, Ванников, – в советское и поэтому его авторитет безнадежно упал в глазах советских людей, Сталин заявил: «Идите работать, а мы позаботимся о вашем авторитете!» Через некоторое время Ванникову было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Судя по этому рассказу, Сталин не видел разницы в положении политзаключенных в царское и советское время и вообще не считал заключение непереносимым испытанием.

Казалось, что Сталин, решая судьбы арестованных людей, исходил из того, насколько они могут быть полезны для страны. Сравнивая «шахтинцев и промпартийцев» с троцкистами, Сталин заявлял, что первые «обладали в большей или меньшей степени необходимыми техническими знаниями, в то время как наши люди, не имевшие таких знаний, вынуждены были учиться у них», а вторые, «все эти Пятаковы и Лившицы, Шестовы и Богуславские, Мураловы и Дробнисы являются пустыми болтунами и приготовишками с точки зрения технической подготовки». Таким образом он давал понять, что соглашается на аресты и расстрелы людей, обвиненных в террористической деятельности и шпионаже в пользу иностранных держав, поскольку в них нет пользы стране. В то же время крупнейшему специалисту в области котлостроения Л.К. Рамзину, приговоренному к смертной казни в ходе процесса Промпартии, была предоставлена возможность работать в заключений, а затем он был освобожден и даже получил Сталинскую премию. Были освобождены, получили возможность трудиться по профессии и вскоре стали знаменитостями сталинского времени историк Е.В. Тарле, языковед В.В.

Виноградов, селекционер В.В. Таланов и многие другие.

Ставя интересы страны превыше всего, в том числе и выше обвинений в антигосударственной деятельности, Сталин преодолевал даже личные антипатии и обиды. Именно поэтому Сталин позвонил поэту Борису Пастернаку и предложил тому высказаться по поводу судьбы Осипа Мандельштама, автора злых и обидных стихов о Сталине, который находился подследствием. Существуют различные версии этого телефонного разговора. По словам А. Ахматовой, Сталин выяснял мнение Пастернака о Мандельштаме как поэте: «Но ведь он же мастер, мастер?» На это Пастернак якобы ответил: «Это не имеет значения». По словам жены Пастернака, поэт сказал Сталину, что между ним и Мандельштамом «дружбы собственно никогда не было. Скорее наоборот. Я тяготился общением с ним. Но поговорить с вами – об этом всегда мечтал». В ответ Сталин резко сказал: «Мы, старые большевики, никогда не отрекались от своих друзей. А вести с вами посторонние разговоры мне незачем». Комментируя этот телефонный разговор, Евгений Громов замечал: «Позвонив Пастернаку, генсек показал, что он считает его большим, авторитетным поэтом, с которым не грех посоветоваться. Пожалуй, самое для нас важное в сталинских словах – вопрос о Мандельштаме, мастер ли он, какой у него профессиональный вес».

Можно предположить, что, если бы Пастернак твердо стал отстаивать Мандельштама как поэта, ценного для культуры страны, разговор принял бы иной характер и его судьба была бы не столь трагичной.

Хотя нельзя согласиться с тем, что репрессии 1937–1938 годов были задуманы как способ освободиться от негодных кадров, они объективно способствовали радикальной смене руководящего состава. Из системы управления на различных уровнях было отстранено много видных партийных руководителей, которые начали делать карьеру еще в первые годы революции. Эти люди мыслили категориями Гражданской войны, что во многом определило их действия во время коллективизации, преследований технической интеллигенции и партийных чисток 1930-х годов.

В. Кожинов приходит к выводу о том, что «к середине 1930-х годов жизнь страны в целом начала постепенно «нормализоваться», и деятели, подобные тем, которые, не щадя никого и ничего, расправлялись с составлявшим огромное большинство населения страны крестьянством, стали в сущности ненужными и даже вредными;

они, в частности, явно не годились для назревавшей великой войны, получившей имя Отечественной, – войны народной, а не «классовой». Поэтому самая широкая замена «руководства» (снизу доверху) была в то время вполне закономерна, даже Л естественна».

На смену старым кадрам приходили руководители, которые, как правило, вступили в партию после 1917 года, зачастую во время «ленинского призыва». В отличие от старых кадров новые получили высшее образование, как правило техническое, и имели опыт руководящей работы на предприятиях и стройках пятилетки. Эти люди сформировались как руководители в период созидательного труда, а не Гражданской войны.

Они еще не были испорчены властью, были ближе к народу, его чаяниям, его культуре. В то же время нет оснований считать, что в результате репрессий были отстранены от работы лишь «пустые болтуны и приготовишки», «политические обыватели» и карьеристы, сражавшиеся за теплые места.

Репрессировано было много людей, ценность которых для Советской страны была несомненна.

Наконец, следствием репрессий было не просто отстранение от работы неподходящих людей, а лишение их свободы или гибель. В. Кожинов писал: «Страшное «своеобразие» времени состояло в том, что людей отправляли не на пенсию, а в лагеря или прямо в могилы…»

Ставя вопрос о том, стоит или не стоит убрать того или иного человека, или сохранить его на высоком посту, Сталин и его соратники в подавляющем большинстве одновременно решали вопрос о его жизни и смерти. Молотов много лет спустя оправдывал жестокие приговоры даже в отношении невиновных людей: «Конечно, очень печально и жалко таких людей, но я считаю, что тот террор, который был проведен в конце 30-х годов, он был необходим… Сталин, по-моему, вел очень правильную линию: пускай лишняя голова слетит, но не будет колебаний во время войны и после войны».

Следует также учесть, что жестокость, с которой проводились репрессии 1930-х годов, во многом отвечала господствующим настроениям в обществе. Вадим Кожинов приводит поразительный документ той эпохи – письмо к Сталину детского писателя Корнея Чуковского, в котором тот предлагал брать под стражу десятилетних детей за мелкие карманные кражи и бросание песка в обезьянок в зоопарке: «Для их перевоспитания необходимо раньше всего основать возможно больше трудколоний с суровым военным режимом… При наличии этих колоний можно произвести тщательную чистку каждой школы:

изъять оттуда всех социально-опасных детей». П исателъ поименно называл детей, которых он хотел бы видеть среди первых обитателей этих колоний. Однако было бы неверным объявлять и Корнея Чуковского «патологическим исключением» того времени. Нет сомнения в том, что под его письмом могли бы тогда подписаться многие люди.

Как и в нынешние времена, злые дела в прошлом творились во многом благодаря уверенности большинства людей в правильности своих поступков и политики страны. Поощряя подозрительность и недоверие в обществе, Сталин и его соратники постепенно утрачивали контроль над репрессиями. Хотя приговоры на видных деятелей страны утверждались наверху, большинство решений о расстрелах принималось без ведома высших руководителей страны. Рыбин писал, что, разбирая следственные дела на репрессированных в 1937–1938 годы, он и другие сотрудники разведывательного отдела НКВД «нигде не обнаружили резолюций Сталина, Молотова или Ворошилова. Зато всюду чернели приговоры Ягоды, Ежова и Берии». В. Некрасов писал, что «Военной коллегией Верховного суда СССР и выездными сессиями в 60 городах с 1 октября 1936 по 30 сентября 1938 г. было осуждено к расстрелу 30 514 человек и 5643 человека к тюремному заключению». Однако приговоры по политическим обвинениям выносились не только Военной коллегией Верховного суда. Гораздо больше приговоров было вынесено судебными тройками, созданными по приказам НКВД СССР, а также тройками при областных, краевых и республиканских управлениях РК милиции. Счет расстрелянным и осужденным на тюремное заключение пошел в 1937–1938 годы на десятки, а затем на сотни тысяч.

Начавшись как кампания по разоблачению заговора против руководства страны, ежовщина переросла в массовые репрессии, затронувшие сотни тысяч людей. Наряду с партийными руководителями было арестовано и расстреляно немало простых граждан, никогда не состоявших в партии, а также священнослужителей. Впрочем, одновременно была арестована значительная часть руководства «Союза воинствующих безбожников».

И все же разгул террора НКВД при поддержке бдительного населения особенно отразился на деятельности управленческого аппарата. Хрущев утверждал: «Руководство было парализовано, никого нельзя было выдвинуть без апробации со стороны НКВД. Если НКВД давал положительную оценку тому или иному, который намечался к выдвижению, только тот и выдвигался». В считанные месяцы Н.И. Ежов превратился в одного из самых влиятельных людей страны. 12 октября 1937 года на пленуме ЦК Ежов был избран кандидатом в члены Политбюро, но восхваления в его адрес намного превышали то, что допускалось в отношении многих членов Политбюро, за исключением Сталина. На митингах принимались резолюции со здравицами в честь Сталина и Ежова. В газетах постоянно публиковались письма людей, благодаривших Ежова за его деятельность по разоблачению «врагов народа». 16 июля 1937 года город Сулимов был переименован в Ежово-Черкесск. Празднование 20-летия советских органов безопасности происходило особенно пышно. Свой доклад на торжественном собрании в Большом театре, посвященном этой дате, член Политбюро А.И. Микоян назвал: «Каждый гражданин СССР – сотрудник НКВД». Это означало, что правительство по-прежнему поощряло сотрудничество советских людей с НКВД.

Однако все большему числу людей становилось ясно, что разгул массового доносительства наносит непоправимый урон партии. Многие авторы пишут об активном участии Г.М. Маленкова в разгромах областных партийных организаций в 1937–1938 годы, но его сын А.Г. Маленков в своих воспоминаниях утверждает, что отец, занимавший тогда пост заведующего отделом руководящих партийных кадров ЦК, на каком-то этапе осознал губительность происходивших репрессий и стал собирать соответствующую информацию. По словам Г.М. Маленкова, «аппарат ЦК был в то время буквально завален анонимными и подписанными доносами на руководителей всех рангов, письмами и апелляциями тех, кто был отстранен, письмами на доносителей. Во всем этом море информации и дезинформации было очень нелегко установить правоту или неправоту авторов писем».

На основе анализа этих писем, поступивших в ЦК, и впечатлений от своих инспекционных поездок по стране Маленков по поручению Сталина сделал на январском (1938) пленуме ЦК доклад «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии и формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». В принятом по этому докладу постановлении приводились примеры того, как из партии исключали людей за то, что их родственники или знакомые были объявлены контрреволюционерами, как в течение одного дня различные обкомы исключали десятки, а то и сотни.

В постановлении утверждалось, что «еще не вскрыты и не разоблачены отдельные карьеристы-коммунисты, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающихся застраховать себя от возможных обвинений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий против членов партии». «Многие наши парторганизации и их руководители до сих пор не сумели разглядеть и разоблачить искусно замаскированного врага, старающегося криками о бдительности замаскировать свою враждебность и сохраниться в рядах партии – это во-первых, и во-вторых, стремящегося путем проведения мер репрессий – перебить наши большевистские кадры, посеять неуверенность и излишнюю подозрительность в наших рядах». Осуждая «преступно-легкомысленное отношение к судьбе членов партии», постановление обвиняло «многих партийных руководителей» в том, что они «позволили врагам народа и карьеристам обойти себя и легкомысленно отдали на откуп второстепенным работникам разрешение вопросов, касающихся судеб членов партии, преступно устранившись от руководства этим делом».

Это постановление знаменовало собой резкий поворот в политике страны. Если год назад партийных руководителей осуждали за утрату бдительности в отношении затаившихся врагов и невнимание к сигналам «маленьких людей» (при этом многие из руководителей лишились не только своих высоких постов, но также свободы и жизни), то теперь партийных руководителей (многие из которых пришли на волне огульных разоблачений тайных врагов) обвиняли в том, что они строили свою работу на репрессиях и часто шли на поводу у «второстепенных работников», специализировавшихся на разоблачении «скрытых контрреволюционеров». В то же время критике не были подвергнуты органы НКВД и их деятельность. Напротив, приводились примеры того, как НКВД не находили «никаких оснований для ареста… исключенных из партии».

Положение Ежова казалось по-прежнему непоколебимым. Поэтому его назначение 9 апреля года на пост наркома водного транспорта при сохранении прежней должности не вызвало ни у кого подозрений в том, что близится его опала. Практика совместительства была широко распространена в это время. Имя Ежова по-прежнему не сходило со страниц газет и журналов. Состоявшийся незадолго до этого в марте 1938 года процесс по делу так называемого «антисоветского правотроцкистского блока», в ходе. которого судили бывших членов Политбюро Н.И. Бухарина, А.И. Рыкова, Н.Н.

Крестинского, наркомов Г.Г. Ягоду, А.П. Розенгольца, М.А. Чернова, Г.Ф. Гринько, В.И. Иванова и других, сопровождался восхвалениями в адрес НКВД и Ежова. Даже апрельский номер 1938 года «Мурзилки» открывался словами: «Ребята! Наши славные чекисты во главе с Николаем Ивановичем Ежовым, народным комиссаром внутренних дел, разоблачили еще одно змеиное гнездо врагов советского народа». Здесь же публиковались стихи казахского акына Джамбула: «Великого Сталина преданный друг, Ежов разорвал их предательский круг. Раскрыта змеиная, вражья порода глазами Ежова – глазами народа». Ежедневно газеты публиковали резолюции собраний, в которых были такие слова: «Слава органам советской разведки и ее наркому Николаю Ивановичу Ежову за сталинскую работу по очищению наших социалистических рядов от врагов народа!»

И все же постановление январского пленума 1938 года стало началом конца ежовщины, а также началом возвышения Маленкова. Его сын писал: «Маленков знал, что Ежов пользуется большой поддержкой в Политбюро и располагает… полным доверием Сталина… Но Маленков понимал также, что Ежов, получив в свои руки огромную исполнительную власть, был готов уже идти и против своего Хозяина. В этих условиях отец мог рассчитывать и на поддержку Сталина… Тщательно подготовившись, Маленков в августе 1938 года передает Сталину личную записку «О перегибах». Далее я пишу по рассказу отца, записанному мною и затем проверенному по моей записи:

«Я передал записку И. Сталину через Поскребышева, несмотря на то, что Поскребышев был очень близок с Ежовым. Я был уверен, что Поскребышев не посмеет вскрыть конверт, на котором было написано – «лично Сталину». В записке о перегибах в работе органов НКВД утверждалось, что Ежов и его ведомство виновны в уничтожении тысяч преданных партии коммунистов. Сталин вызвал меня через 40 минут. Вхожу в кабинет. Сталин ходит по кабинету и молчит. Потом еще раз спрашивает: «Это вы сами писали записку?» – «Да, это я писал». Сталин молча продолжает ходить. Потом еще раз спрашивает: «Это вы сами так думаете?» – «Да, я так думаю». Далее Сталин подходит к столу и пишет на записке: «Членам Политбюро на голосование. Я согласен».

Вероятно, быстрое принятие Сталиным решения объяснялось тем, что Маленков был не единственным, кто поставил вопрос о «перегибах», да и у самого Сталина уже возникли большие сомнения в правильности действий Ежова. По предложению Г.М. Маленкова в августе 1938 года первым заместителем Н.И. Ежова был назначен Л.П. Берия, который с начала сентября приступил к исполнению своих новых обязанностей и постепенно стал отстранять своего погрязшего в пьянстве начальника от работы. Авиаконструктор А.С. Яковлев вспоминал, как Сталин возмущался поведением Ежова: «Звонишь в наркомат – уехал в ЦК, звонишь в ЦК – уехал в наркомат, посылаешь на квартиру – вдребезги пьяный валяется». По воспоминаниям С.Л. Берии, сына Л.П. Берии, однажды «Ежов приехал к нам домой вместе с женой. Был уже нетрезв. «Что же, – сказал он за столом. – Я все понимаю, моя очередь пришла».


17 ноября 1938 года было принято постановление Совета народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», подписанное В. Молотовым и И.

Сталиным. После положительной оценки работы органов НКВД «по разгрому врагов народа»

обращалось внимание на то, что «массовые операции по разгрому и выкорчевыванию враждебных элементов, проведенные органами НКВД в 1937-38 годах при упрощенном ведении следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры. Более того, враги народа и шпионы иностранных разведок, пробравшиеся в органы НКВД как в центре, так и на местах, продолжая вести свою подрывную работу, старались всячески запутать следственные и агентурные дела, сознательно извращали советские законы, производили массовые и необоснованные аресты, в то же время спасая своих сообщников, в особенности, засевших в органы НКВД». Таким образом, обвинения, выдвинутые против отдельных партийных работников в постановлении январского пленума ЦК, теперь переадресовывались работникам НКВД.

Постановление запрещало органам НКВД и Прокуратуры «производство каких-либо массовых операций по арестам и выселению», ликвидировало «судебные тройки, созданные в порядке особых приказов НКВД СССР, а также тройки при областных, краевых и республиканских управлениях РК милиции, требовало соблюдения законов в ходе арестов и следствия». Постановление завершалось грозным предупреждением о том, что «за малейшее нарушение советских законов и директив партии и правительства каждый работник НКВД и Прокуратуры, невзирая на лица, будут привлекаться к суровой судебной ответственности».

9 декабря 1938 года было объявлено, что Н.И. Ежов освобожден от обязанностей наркома внутренних дел, «с оставлением его народным комиссаром водного транспорта». Правда, Н.И. Ежов в течение нескольких месяцев оставался кандидатом в члены Политбюро и, судя по его действиям, рассчитывал на реванш. Как рассказывали А. Г. Маленкову его отец и личный секретарь Г.М.

Маленкова Д. Суханов, «в конце января 1939 года Ежов добился через Поскребышева приема у Сталина. Тот принял его, но в присутствии Маленкова. Ежов обвинил Маленкова в попустительстве врагам народа и белогвардейщине, намекая на дворянское происхождение Г.М. Маленкова… Ежов потребовал созыва Политбюро. Сталин сказал: «Пройдите в кабинет Маленкова, поговорите еще, я сообщу свое решение». Они прошли в кабинет Маленкова на Старой площади. Через некоторое время туда вошел Берия. При выходе из кабинета Ежов был арестован». (Если события происходили примерно так, то автор не точен в датах, так как на самом деле Н.И. Ежов был арестован 10 апреля 1939 года.) Впоследствии Сталин возложил на Ежова всю ответственность за совершенные беззакония. По словам А.С. Яковлева, «летом 1940 года в разговоре со мной Сталин сказал буквально следующее:

«Ежов – мерзавец, в 1938 году погубил много невинных людей. Мы его за это расстреляли». Эти слова я записал тотчас же по возвращении из Кремля». Ежов же, признавая вину возглавлявшегося им наркомата за допущенные злодеяния, перекладывал ответственность на своих подчиненных. На следствии он заявлял: «Есть и такие преступления, за которые меня можно и расстрелять… Я почистил 14 тысяч чекистов. Но огромная моя вина в том, что я мало их почистил… Везде я чистил чекистов. Не чистил их только лишь в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными, а на деле же получилось, что я под своим крылышком укрывал диверсантов, вредителей, шпионов и других мастей врагов народа».

Однако не исключено, что Ежов был убежден, что не сумел разоблачить всех «шпионов» и «вредителей» не только в рядах НКВД, но и в самом высшем советском руководстве. По словам А. Г.

Маленкова, его отец «распорядился вскрыть сейф Ежова. Там были найдены личные дела, заведенные Ежовым на многих членов ЦК, в том числе на Маленкова и даже на самого Сталина. В компромате на Сталина хранилась записка одного старого большевика, в которой высказывалось подозрение о связи Сталина с царской охранкой… (Упоминание о наличии некоего материала о сотрудничестве Сталина с царской полицией еще раз косвенно подтверждает версию А. Орлова о том, что заговорщики из НКВД прибегли к такому обвинению. – Прим. авт.) В сейфе Ежова не оказалось дел на В.М. Молотова, К.Е.

Ворошилова, Н.С. Хрущева и Л.М. Кагановича (не беру на себя ответственность утверждать, что досье на них не было в НКВД вообще. – Прим. А.Г. Маленкова). На состоявшемся затем заседании Политбюро Молотов предложил создать комиссию Политбюро для разбора вопроса о Ежове. Тогда Сталин сказал ему: «А это вы видели? – и показал дело на себя. И, выдержав паузу, обратился к ошеломленному Молотову: «Вячеслав Михайлович, скажите, пожалуйста, за какие такие особые заслуги нет материалов на вас? И на вас?» – продолжал он, обращаясь к Кагановичу, Ворошилову и Хрущеву».

Как отмечает А.Г. Маленков, «вскоре состоялся пленум ЦК, на котором Маленков доложил о деле Ежова. Пленум осудил Ежова и квалифицировал практику безграничного рукоприкладства, пыток, истязаний подследственных, применявшихся сотрудниками НКВД с 1937 года… После осуждения Ежова репрессивная машина сбавила обороты. Были пересмотрены дела многих людей. Тысячи узников тюрем и лагерей были выпущены на свободу». На самом деле освобождение многих заключенных началось раньше. В. Некрасов пишет, что 26 ноября 1938 года Берия подписал приказ о порядке выполнения постановления Совнаркома и ЦК от 17 ноября 1938 года, в соответствии с которым «освобождают немало безвинных людей, в том числе военных работников».

Хотя в общественном сознании Л.П. Берия остался самым ярким олицетворением беспощадного террора, его приход в НКВД в 1938 году был ознаменован прекращением массовых репрессий периода ежовщины. Это признает и Р. Медведев: «В первое время после назначения Берии массовые репрессии были приостановлены. Сотни тысяч новых дел и доносов были отложены в сторону». Реабилитацией занималась комиссия во главе с А.А. Андреевым, работавшая в самом НКВД. По утверждению Рыбина, «в НКВД развернулась ожесточенная критика, которой сегодня могла бы позавидовать любая гласность. Отовсюду изгонялись клеветники, доносчики». В результате работы комиссии А.А. Андреева «было освобождено от должности и отдано под суд тридцать тысяч следователей и других работников, причастных к беззакониям… Одновременно получили свободу сорок тысяч лишь военных. А всего было освобождено триста двадцать семь тысяч человек».

Р. Медведев пишет, что «в конце 1939 – начале 1940 г. были реабилитированы несколько тысяч командиров Красной Армии… Среди реабилитированных было немало будущих героев Великой Отечественной войны – будущие Маршалы Советского Союза К. К. Рокоссовский и К.А. Мерецков, будущие генералы армии А.В. Горбатов и С.И. Богданов, будущий вице-адмирал Г.Н. Холостяков, будущий комиссар украинских партизан С.В. Руднев, герой ленинградской обороны Н.Ю. Озерянский и другие». При этом Р. Медведев подчеркивал, что «реабилитация была крайне ограниченной… и не могла быть массовой, ибо сотни тысяч людей были уже расстреляны». По подсчетам В. Кожинова, в 1937–1938 годах к смерти были приговорены 681 692 человека, то есть большая часть из 800 тысяч человек, приговоренных к смерти за годы Советской власти.

Значительная часть заключенных в 1937–1938 годы была освобождена, а большинство обитателей тюрем и лагерей в 1940 году составляли неполитические заключенные. На 1 марта 1940 года из 200 заключенных 28,7% составляли осужденные за контрреволюционную деятельность, то есть около 470 тысяч человек. Следует также учитывать, что, в отличие от миллионов крестьян, пострадавших во' время коллективизации, жертвы 1937–1938 годов и последующих лет в значительной степени принадлежали к политически активному социальному слою. Те из них, кто остался в живых, их родные и близкие могли составить немалую силу в борьбе против правительства, ответственного за их страдания.

Последствия ежовщины стали политической миной замедленного действия, подведенной под правительство Сталина и сталинскую систему управления. На это раньше всех обратил внимание Троцкий и его сторонники. Дейчер писал, что, по оценке Троцкого, «лагеря становились школами и полигонами оппозиции, в которых троцкисты были бесспорными наставниками… Хорошо организованные, дисциплинированные и хорошо информированные в политическом отношении, они были настоящей элитой того большого слоя нации, который был брошен за колючую проволоку».

Очевидно, что Троцкий и его сторонники рассчитывали, что, превратившись в лагерях и местах ссылок в троцкистов под руководством опытных «педагогов», репрессированные поднимут антисталинскую революцию. В «Бюллетене оппозиции» Троцкий в 1938 году пророчествовал: «Монументы, которые Сталин воздвиг себе, будут свергнуты… А победоносный рабочий класс пересмотрит все процессы, публичные и тайные, и воздвигнет памятники несчастным жертвам сталинского злодейства и позора на площадях освобожденного Советского Союза». Однако скорее всего в то время мало кто в советском руководстве считал подобное вероятным.

Глава 10.

ПОСТРОЕННЫЙ В БОЯХ СОЦИАЛИЗМ В своих официальных выступлениях Сталин уверял, что события 1937–1938 годов лишь способствовали укреплению советского строя. В отчетном докладе на XVIII съезде партии он заявил:


«Некоторые деятели зарубежной прессы болтают, что очищение советских организаций от шпионов, •убийц и вредителей, вроде Троцкого, Зиновьева, Каменева, Якира, Тухачевского, Розенгольца, Бухарина и других извергов, «поколебало» будто бы советский строй, внесло «разложение». Эта пошлая болтовня стоит того, чтобы поиздеваться над ней… В 1937 году были приговорены к расстрелу Тухачевский, Якир, Уборевич и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховный Совет СССР. Выборы дали Советской власти 98,6 процента всех участников голосования. В начале 1938 года были приговорены к расстрелу Розенгольц, Рыков, Бухарин и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховные Советы союзных республик. Выборы дали Советской власти 99,4 процента всех участников голосования. Спрашивается, где же тут признаки «разложения» и почему это «разложение»

не сказалось на результатах выборов?»

Хотя эти ссылки на итоги голосования на безальтернативных выборах вряд ли стоит считать убедительными, Сталин имел основание полагать, что потрясения 1937–1938 годов не нарушили стабильности строя и не остановили поступательного развития Советской страны. Как и прежде, он продолжал энергично заниматься хозяйственными делами и требовал этого же от своих подчиненных.

На февральско-мартовском пленуме 1937 года он говорил, что утрата политической бдительности была во многом порождена однобоким вниманием партийных руководителей исключительно к хозяйственным вопросам, но при этом предупреждал: «Нельзя шарахаться от одной крайности в другую. Нельзя отделять политику от хозяйства». Сталин подчеркивал, что «партийным организациям придется и впредь… заниматься вплотную сельскохозяйственными делами со всеми их мелочами, пахотой, севом, уборкой и т. д.». Даже на июньском (1937) пленуме, на котором Сталину бросили вызов видные члены ЦК, обсуждались вопросы об улучшении семян зерновых культур, введении «правильных севооборотов», мерах улучшения работы МТС.

Вопреки описаниям жизни в СССР тех лет во многих книгах о Сталине и его времени 1937 год был отмечен не только репрессиями, но и выполнением второго пятилетнего плана, а 1938 год стал началом третьей сталинской пятилетки. К этому времени была в основном выполнена программа широкой технической реконструкции народного хозяйства, начатая в первой пятилетке. В 1937 году свыше 80% всей промышленной продукции дали новые предприятия, построенные или реконструированные в первую и вторую пятилетки. В отчетном докладе ЦК XVIII съезду партии И.В.

Сталин утверждал: «С точки зрения техники производства, сточки зрения объема насыщенности производства новой техникой наша промышленность стоит на первом месте в мире».

Успехи в научно-техническом перевооружении советской промышленности стали возможными благодаря быстрому и резкому подъему науки и образования. Во второй пятилетке была в основном завершена программа ликвидации неграмотности среди населения в возрасте до 50 лет, и к 1939 году уровень грамотности составил свыше 80%. В 1936/37 году в школах для взрослых обучалось в 4 раза больше человек, чем в 1928/29 году. Число школьников в стране по сравнению с 1913 годом выросло в 3,5 раза. За годы второй пятилетки число специалистов с высшим и средним специальным образованием увеличилось более чем в 2 раза. По сравнению же с 1914 годом число студентов увеличилось в 7 раз. В начале 1937 года в СССР около 10 млн человек занимались умственным трудом.

На XVIII съезде партии Сталин подчеркнул, что за прошедшие годы «шел бурный процесс формирования, мобилизации и собирания сил новой интеллигенции. Сотни тысяч молодых людей, выходцев из рядов рабочего класса, крестьянства, трудовой интеллигенции пошли в вузы и техникумы и, вернувшись из школ, заполнили поредевшие рады интеллигенции. Они влили в интеллигенцию новую кровь и оживили ее по-новому, по-советски… Создалась, таким образом, новая советская интеллигенция, тесно связанная с народом и готовая в своей массе служить ему верой и правдой».

Сталин не без оснований считал, что новая советская интеллигенция, особенно научная, придаст мощный творческий импульс развитию страны. Быстрое развитие науки в СССР проявилось в бурном росте числа научных учреждений. К концу 1937 года в СССР действовало научно-исследовательских институтов и их филиалов. Виднейшие ученые страны нередко обращались непосредственно к Сталину за поддержкой, будучи уверенными в его понимании и дружеском отношении. Выдающийся биохимик А. Бах неоднократно подчеркивал большую роль в его научной деятельности внимания Сталина к вопросам биохимии. Вспоминая об одной из встреч со Сталиным, он писал: «Я ушел успокоенный, унося с собою то чувство радостного удовлетворения, которое испытывает всякий советский гражданин после встречи с товарищем Сталиным».

Незадолго до своей смерти основоположник космонавтики К.Э. Циолковский обратился к Сталину с письмом, в котором именовал Сталина «мудрейшим вождем и другом всех трудящихся» и просил принять все его «труды по авиации, ракетоплаванию и межпланетным сообщениям… партии большевиков и Советской власти – подлинным руководителям прогресса человеческой культуры». В ответ Сталин направил выдающемуся ученому благодарность, а также пожелания «здоровья и дальнейшей плодотворной работы». Академик И.П. Павлов, известный своей непримиримой и долгой оппозиционностью к Советской власти, выступая на XV Международном конгрессе физиологов в году, говорил: «Вы слышали и видели, какое исключительное благоприятное положение занимает в моем Отечестве наука. Сложившиеся у нас отношения между государственной властью и наукой я хочу проиллюстрировать только примером: мы, руководители научных учреждений, находимся прямо в тревоге и беспокойстве по поводу того, будем ли мы в состоянии оправдать все те средства, которые нам предоставляет правительство».

Сталин также постоянно подчеркивал роль простых рабочих, добившихся успехов благодаря росту их образованности и культуры труда. Получившее правительственную поддержку движение рабочих-рационализаторов было названо «стахановским» после сообщения о рекорде в добыче угля, поставленного в ночь на 31 августа 1935 года забойщиком шахты «Центральная-Ирмино» А.Г.

Стахановым. В забойщиках А.Г. Стаханове и Н.А. Изотове, кузнеце Горьковского автозавода А. X.

Бусыгине, затяжчике ленинградской фабрики «Скороход» Н.С. Сметанине, машинисте паровоза П.Ф.

Кривоносе, ткачихах Е.В. и М.И. Виноградовых и других Сталин увидел рабочих и работниц, «которые полностью овладели техникой своего дела, оседлали ее и погнали вперед». «Таких людей у нас не было или почти не было три года тому назад, – говорил он. – Это – люди новые, особенные».

Сталин считал стахановцев передовой частью нового рабочего класса страны. 17 ноября 1935 года на первом всесоюзном совещании стахановцев Сталин утверждал, что советские рабочие могут ставить трудовые рекорды, потому что они «работают… не на эксплуататоров, не для обогащения тунеядцев, а на себя, на свой класс, на свое, советское общество», потому что в СССР труд «является делом чести и славы». Сталин подчеркивал и рост благосостояния трудящихся как важный фактор, стимулирующий подъем производительности труда: «Основой стахановского движения послужило прежде всего коренное улучшение материального положения рабочего класса. Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится».

Сталин отметил качественные перемены в квалификации тех, кто ставил производственные рекорды: «Нынешний… этап социалистического соревнования – стахановское движение,…обязательно связан с новой техникой». Он объяснял, что «несколько лет тому назад наши инженерно-технические и хозяйственные работники составили известные технические нормы применительно к технической отсталости наших работников и работниц. С тех пор прошло несколько лет. Люди за это время выросли и подковались технически… Без таких кадров, без этих новых людей у нас не было бы никакого стахановского движения». Под воздействием стахановского движения нормы выработки в промышленности и сельском хозяйстве были существенно увеличены. По оценкам экономистов, стахановское движение привело к росту производительности труда во второй пятилетке на 82%.

Второй пятилетний план был выполнен по основным производственным показателям на 103%.

Объем промышленной продукции страны вырос в 2,2 раза, при этом по производству средств производства – в 2,4 раза. За вторую пятилетку СССР обогнал по уровню производства чугуна, стали, электроэнергии Великобританию и Францию. В отчетном докладе ЦК XVIII съезду партии Сталин представил таблицу, из которой следовало, что СССР опережал все капиталистические страны по темпам роста. Комментируя данные таблицы, Сталин замечал: «Наша промышленность выросла в сравнении с довоенным уровнем более чем в девять раз, тогда как промышленность главных капиталистических стран продолжает топтаться вокруг довоенного уровня, превышая его всего лишь на 20–30 процентов. Это значит, что по темпам роста наша социалистическая промышленность стоит на первом месте в мире».

В то же время Сталин предупреждал, что «мы все еще отстаем в экономическом отношении, то есть в отношении размеров нашего промышленного производства на душу населения». Он предупреждал, что «невозможно в 2-3 года перегнать экономически главные капиталистические страны… Требуется время, и немалое, для того, чтобы перегнать экономически главные капиталистические страны». Для решения этой задачи, по словам Сталина, требовалось «прежде всего серьезное и неукротимое желание идти вперед и готовность пойти на жертвы, пойти на серьезные капитальные вложения для всемерного расширения нашей социалистической промышленности».

Несмотря на продолжавшееся хозяйственное отставание СССР от ведущих стран мира, многие объективные наблюдатели на Западе увидели в итогах сталинских пятилеток достижение всемирно-исторического порядка. Оценивая итоги первых сталинских пятилеток, американский геополитик Эллсуорт Хантингтон, который был противником коммунистической идеологии, писал, что индустриализация и урбанизация 1930-х годов преобразила Северную Евразию, потенциал которой не мог до сих пор эффективно использоваться в силу суровых природных условий. Он отмечал:

«Внедрение машин и образование позволили русским взять хороший старт в преодолении трудностей, порожденных длинными, холодными зимами и перенапряженной работы летом… Хорошо освещенные и отапливаемые заводы позволяют теперь миллионам рабочих трудиться зимой столь же эффективно, как и летом… Применение тракторов ускорило и облегчило работу, особенно пахоту, которая всегда создавала непреодолимые проблемы для российского сельского хозяйства». Он ставил модернизацию хозяйства СССР 1929–1941 годов в один ряд с такими событиями в истории человечества, как «открытие огня нашими предками… Российский пример, – по оценке Хантингтона, – является наиболее ярким среди современных событий этого рода».

Невероятный рывок в экономическом развитии произошел в стране с суровыми климатическими условиями.

В сравнении с другими северными странами, в СССР проживало самое большое количество людей в северных широтах. Для того чтобы обеспечить им цивилизованные условия существования, требовались гораздо большие энергетические затраты, чем в какой-либо другой стране мира. В то же время создание городов там, где прежде были необжитые земли, способствовало освоению новых источников энергии для развития страны. За вторую пятилетку было в основном завершено строительство У рало– Кузнецкого комбината. Началось широкомасштабное освоение богатств Сибири и Дальнего Востока, которые оставались практически нетронутыми в годы пребывания Сталина в Туруханской ссылке. В краю лютых морозов, где еще пару десятилетий назад господствовали первобытный уклад жизни и культ медведя, начала бурно развиваться промышленность.

Активное освоение Арктики ярко демонстрировали достижения первых сталинских пятилеток.

Переход советских транспортных судов вдоль берегов Советской Евразии по Северному морскому пути за одну навигацию, создание научно-исследовательской станции папанинцев на Северном полюсе стали памятными событиями 1930-х годов. Первыми Героями Советского Союза стали летчики, спасшие участников полярной навигации «Челюскина».

Покорение Северного Ледовитого океана сопровождалось и выходом в «пятый океан». Сталин уделял особое внимание советской авиации, лично намечал маршруты для беспосадочных межконтинентальных перелетов. М. М. Громов вспоминал, что во время своего перелета в Америку он сообщил Сталину по радио, что его самолет, достигнув границы США с Мексикой, может долететь и до Панамы, но Сталин остановил его.

Сталин лично подбирал пилотов для таких полетов. Его любимцем был В.П. Чкалов. В июле года В.П. Чкалов, Г.Ф. Байдуков, А.В. Беляков совершили беспосадочный перелет на советском самолете АНТ-25 по «сталинскому маршруту» (Москва – Петропавловск-Камчатский – остров Удд). В июне 1937 года тот же экипаж из Москвы через Северный полюс совершил полет в США. Вскоре перелет из Москвы в США через Северный полюс совершили экипажи в составе М.М. Громова, А.Б.

Юмашева, С.А. Данилина, экипаж в составе В. Гризодубовой, П. Осипенко и М. Расковой в 1938 году совершил полет по маршруту Москва – Дальний Восток. Поставил рекорд В. Коккинаки, который достиг на самолете небывалой прежде высоты в 14 575 метров. Выступая на правительственном приеме в честь завершения перелета Чкалова, Байдукова и Белякова по «сталинскому маршруту», Сталин особо подчеркивал возросший уровень знаний советских летчиков. «Смелость и отвага – это только одна сторона героизма, – говорил он. – Другая сторона, не менее важная, – это умение. Смелость, говорят, города берет. Но это только тогда, когда смелость, отвага, готовность к риску сочетаются с отличными знаниями».

Захватывавшие воображение успехи в освоении Арктики и небесных просторов, успехи в науке и технике, строительство новых промышленных гигантов происходили на фоне более скромных достижений в других областях. Производство предметов потребления, вместо намеченного планом прироста в 2,3 раза, выросло в 2 раза. Несмотря на бурный рост градостроительства, он не поспевал за ростом городского населения, жилья не хватало, и большинство горожан жило в коммунальных квартирах. Городское население увеличилось с 1913-го к 1940 году более чем в 2 раза – с 28,5 млн человек до 63,1 млн человек. Остались нерешенными и многие проблемы в сельском хозяйстве страны, в значительной степени порожденные ускоренной коллективизацией в годы первой пятилетки. В отчетном докладе XVIII съезду Сталин признавал, что по конскому поголовью и овцеводству страна отставала от уровня 1916 года. Несмотря на некоторое превышение поголовья крупного рогатого скота в 1938 году по сравнению с 1916 годом, его количество явно отставало от роста населения страны, что отражалось в снижении потребления мяса. Хотя по сведениям, представленным Сталиным, производство зерна в 1938 году превысило уровень 1913 года (позже эти данные оспаривались:

утверждалось, что этот уровень не был достигнут), этого было недостаточно для возросшего населения страны.

И все же сельскохозяйственное производство неуклонно развивалось, и прежде всего благодаря механизации сельского труда. Ежегодное производство тракторов выросло в 3,5 раза, а производство зерновых комбайнов-в 4,4 раза. За годы второй пятилетки сельское хозяйство получило более 500 тысяч тракторов, 123,5 тысячи комбайнов, более 142 тысяч грузовых автомобилей. В конце 1937 года в сельском хозяйстве работало свыше 1 млн трактористов, комбайнеров, шоферов. Сталин утверждал:

«Наше земледелие является, следовательно, не только наиболее крупным и механизированным, а значит и наиболее товарным земледелием, но и наиболее оснащенным современной техникой, чем земледелие любой другой страны».

Росту производства способствовало стахановское движение, которое развертывалось в колхозах и совхозах. Придавая большое значение трудовым успехам передовиков сельского хозяйства, Сталин замечал, что достижения Марии Демченко и ее бригады свекловодов не следует превращать в норму для свекловодов, но все же заявил, что после ее рекордов норму для урожайности свеклы можно увеличить почти в 2 раза.

Хотя достижения стахановцев села были далеко не массовыми, явное увеличение производства продовольствия и других потребительских товаров позволило ликвидировать карточную систему в первый же год второй пятилетки. Описывая бытовые условия тех лет, публицист Валентин Бережков, отнюдь не склонный к идеализации сталинского времени, признавал, что трудные годы первой пятилетки быстро сменились периодом относительного процветания, когда удовлетворялись потребности людей в основных продуктах питания. В конце горбачевской «перестройки», когда пустые полки наглядно демонстрировали провал политики тогдашнего руководства, В. Бережков писал: «Если перечислить продукты, напитки и товары, которые в 1935… появились в магазинах, то мой советский современник, пожалуй, не поверит. В деревянных кадках стояла черная и красная икра по вполне доступной цене. На прилавках лежали огромные туши лососины и семги, мясо самых различных сортов, окорока, поросята, колбасы, названия которых теперь никто не знает, сыры, фрукты, ягоды – все это можно было купить без всякой очереди и в любом количестве. Даже на станциях метро стояли ларьки с колбасами, ветчиной, сырами, готовыми бутербродами и различной кулинарией. На больших противнях были разложены отбивные и антрекоты. А в деревнях в любом дворе в жаркий день… вам выносили кружку молока или холодной ряженки и не хотели брать деньги». Для современного читателя постсоветского времени к этому можно добавить, что все эти продукты были отечественного производства, экологически чистые и без содержания консервантов, которыми напичканы нынешние импортные продукты питания, и все они были по доступным ценам.

Потребительские возможности возрастали и по мере роста реальной заработной платы рабочих и служащих. За годы второй пятилетки она увеличилась более чем в 2 раза. Быстрому и безболезненному переходу от скудости к относительному изобилию способствовали и специальные меры. А. И. Микоян рассказал Бережкову, каким образом при отказе от карточной системы удалось избежать очередей и ажиотажной закупки продуктов: «Прежде всего… путем строжайшей экономии и одновременного наращивания производства удалось накопить большие запасы продуктов и товаров народного потребления. Сталин лично следил за этим и строго наказывал нерадивых производственников.

Провели огромную работу по доставке всего этого к местам назначения, оборудовали склады и холодильники, обеспечили транспорт для развоза по магазинам, особенно в пиковый первоначальный период, когда люди еще не поверили в стабильность рынка. Заранее отремонтировали и красиво оформили магазины, мобилизовали продавцов на специальные курсы. И строго предупредили работников торговли, что за малейшее злоупотребление, сокрытие товаров и спекуляцию те ответят головой. Пришлось нескольких нарушителей расстрелять. Но главное – не растягивать снабжение, не выдавать его по чайной ложке, а выбросить в один день во все промышленные центры. Только это могло дать нужный эффект».

Рост материального производства способствовал и быстрому подъему уровня образования и общей культуры населения. Этому благоприятствовали и такие изменения в быту, как распространение электричества. Хотя лозунг Ленина о том, что «коммунизм – это Советская власть плюс электрификация всей страны» был еще далек от воплощения в жизнь, распространение «лампочек Ильича» имело огромное значение для раскрытия человеческого потенциала страны, которая живет значительную часть года с укороченным световым днем. На это обстоятельство обратил внимание Э.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.