авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 19 |

«Юрий Васильевич Емельянов «Сталин. На вершине власти» Сталин – 2 Аннотация ...»

-- [ Страница 6 ] --

Хантингтон: «Появление электрического света во многих домах, даже крестьянских, облегчило людям условия труда. Оно позволило людям читать и усилило их тягу к образованию».

За вторую пятилетку почти удвоилось число клубных учреждений, включая избы-читальни, более чем в 2 раза увеличилось число библиотек. Быстро росли и тиражи печатной продукции. По сравнению с 1933 годом тиражи газет возросли на 40%, журналов – на 47%, книг на 37%, при этом тиражи политической литературы удвоились, а художественной литературы – утроились.

Сталин постоянно знакомился с произведениями советских писателей, поддерживал личную переписку, встречался с ними. Рассказы об этих вcтречах Сталина напоминают многочисленные описания совещаний по производственным вопросам. Видимо, Сталин видел в писателях таких же специалистов в области преобразования общества, как и в инженерах, техниках и хозяйственниках. Не случайно на одном из совещаний Сталин назвал писателей «инженерами человеческих душ». В году Сталин на встрече с писателями сформулировал понятие о методе «социалистического реализма»

как способе художественного отображения действительности в социалистическую эпоху. Сталин при этом подчеркивал, что для этого писателю нет необходимости овладеть «марксизмом, диалектическим материализмом», а достаточно «правдиво показать нашу жизнь. А если он будет правдиво показывать нашу жизнь, то в ней он не может не заметить, не показать того, что ведет ее к социализму. Это и будет социалистический реализм».

Конечно, метод «социалистического реализма» породил немало конъюнктурных работ. Но все же в 1930-е годы появились замечательные произведения М. Шолохова, А. Толстого, К. Паустовского, Л.

Леонова, К. Федина, К. Симонова, А. Гайдара и многих других советских писателей, которые пережили свое время. То же относится и ко многим произведениям советского кинематографа тех лет.

Сталин уделял развитию киноискусства особое внимание. По утверждению Е. Громова, «как зритель, Сталин был истовым поклонником нового искусства, отдавая просмотрам фильма один-два вечера в неделю». Он высоко оценил фильм «Чапаев» и любил его пересматривать. Очень хвалил фильм «Веселые ребята» и чуть ли не наизусть знал фильм «Волга-Волга». Сталин не ограничивался просмотрами, но неизменно высказывал свои суждения авторам картины и нередко настаивал на переделках отдельных частей фильмов. Е. Громов приводит многочисленные примеры замечаний, высказанных Сталиным в отношении фильмов «Депутат Балтики», «Член правительства», «Броненосец «Потемкин» и других.

С некоторыми режиссерами Сталин подробно обсуждал сценарии будущих фильмов. Как вспоминал А. Довженко, Сталин дал «ряд указаний и разъяснений… я понял, что его интересует не только содержание сценария, но и профессиональная, производственная сторона нашего дела». «Я ушел от товарища Сталина с просветленной головой, с его пожеланием успеха и обещанием помощи».

Вспоминая разговор со Сталиным во время просмотра фильма «Старое и новое», в котором принимали участие также С. Эйзенштейн, Э. Тиссэ, режиссер Г.В. Александров писал: «Беседа со Сталиным и поездка по стране (предпринятая по совету И.В. Сталина. – Прим, авт.) не только дали новую концовку нашему фильму, но и оказали большое влияние на восприятие всего, что мы впоследствии увидели в Европе и Америке».

В неменьшей степени Сталин интересовался и советским театральным искусством. На встрече с писателями у Горького 26 октября 1932 года Сталин, по воспоминаниям критика К. Зелинского, заметил: «Пьесы нам сейчас важнее всего. Пьеса доходчивее. Наш рабочий занят. Он восемь часов на заводе. Дома у него семья, дети. Где ему сесть за толстый роман… Пьесы сейчас – тот вид искусства, который нам нужнее всего. Пьесу рабочий легко просмотрит. Через пьесы легко сделать наши идеи народными, пустить их в народ». Телевидения тогда не было, и радио в передачах «Театр у микрофона»

доносило до миллионов советских слушателей спектакли, поставленные в лучших театрах страны.

В эти годы десятки миллионов советских людей впервые приобщались к достижениям отечественной и мировой культуры. Театральные коллективы, музыканты и лекторы, выступавшие перед рабочими и крестьянами на предприятиях. В городах и селах создавались коллективы самодеятельности. В 1937 году действовало около 30 тысяч самодеятельных народных хоров, почти тысяч оркестров народных инструментов;

были открыты первые театры народного творчества.

Несмотря на большой объем работы и разгар острой внутриполитической борьбы в 1937– годы, Сталин занялся подготовкой книги «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс», в которой хотел дать историческое обоснование достижений Советской страны. Вышедший под его редакцией и в значительной степени написанный им лично «Краткий курс»

стал основным учебным пособием по партийной и советской истории. Написанный Сталиным раздел главы «О диалектическом и историческом материализме» явился руководством для изучения марксистской философии. В течение двух десятков лет положения «Краткого курса» формировали общественное сознание миллионов советских людей и зарубежных коммунистов.

Хотя на первых страницах «Краткого курса» отмечалась выдающаяся роль Карла Маркса и Фридриха Энгельса в разработке теории научного социализма, большая часть книги была посвящена претворению марксистских идей в России. Создание марксистских групп, а затем марксистской партии рассматривалось в контексте развития не международного социалистического движения, а общественных процессов, происходивших в России. Путь, пройденный большевистской партией, изображался в «Кратком курсе» как закономерная цепь побед, одержанных благодаря строгому следованию теории и практике марксизма и ленинизма. Последний расценивался как «новая ступень» в развитии марксистской мысли, отвечающая реалиям современной эпохи. Деятельность большевистской партии ставилась в пример другим марксистским партиям мира. Из «Краткого курса» следовало, что причиной поражения оппозиций и уничтожения их лидеров в 1937–1938 годы был их отход от принципов марксизма-ленинизма.

В тоже время достижения Советской страны позволяли Сталину пересматривать многие положения классиков марксизма. Выступая с отчетным докладом на XVIII съезде партии, Сталин заявил: «Нельзя требовать от классиков марксизма, отделенных от нашего времени периодом в 45– лет, чтобы они предвидели все и всякие случаи зигзагов в истории в каждой отдельной стране в далеком будущем». Переосмысливая путь, пройденный коммунистической партией, Сталин одновременно предпринимал энергичные усилия для того, чтобы отказаться от нигилистического отношения к дореволюционному культурному наследию и досоветскому прошлому, характерного для первых лет Советской власти и во многом предопределенного негативным отношением к России западноевропейских социалистов.

В 1934 году, обосновывая отказ от огульного осуждения российской истории и пренебрежительного отношения к российской культуре, Сталин даже подверг критике статью Фридриха Энгельса «О внешней политике русского царизма», которую собирались опубликовать в журнале «Большевик» к 20-й годовщине начала Первой мировой войны. В своем письме к членам Политбюро ЦК ВКП(б) от 19 июля 1934 года Сталин постарался показать, что статья Энгельса по сути подготовила идейную почву для того, чтобы германская социал-демократия поддержала кайзера Вильгельма II в годы Первой мировой войны. Сталин указывал на ошибочность утверждений Энгельса о том, что величие России – дело рук возглавлявшей ее кучки авантюристов, что Россия является главным оплотом реакционных сил в Европе, что крушение России – это путь к освобождению Европы от капитализма. Сталин обращал внимание на то, что в изучении российской истории следует избавиться от тона политического памфлета (а именно так Сталин охарактеризовал статью Энгельса) и перейти к объективному анализу прошлого, исходя из исторических условий того времени.

Из оценок Сталина следовал вывод о том, что одной из идейно-политических основ западноевропейской социал-демократии являлась агрессивная русофобия. Он напомнил и о том, что в письмах Бебелю 1891 года основоположник марксизма призывал поддерживать усилия Германии в будущей войне против России, заявляя: «Если Россия начнет войну, – вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были» и «Победа Германии есть, стало быть, победа революции». Сталин был решительно не согласен с однозначной очернительской трактовкой дореволюционного прошлого России.

Одновременно Сталин считал, что необходимо внести изменения в освещение отечественной истории. Из школьных программ была изъята Русская история» М.Н. Покровского, изображавшая прошлое нашей страны как период беспросветного мрака и дикости. Спешно создавались новые школьные учебники истории СССР и новой истории, в которых не было места русофобии. Эти учебники были внимательно разобраны Сталиным, Ждановым и Кировым в «Замечаниях», написанных ими в начале августа 1934 года.

Вскоре был нанесен удар по нигилистическому освещению русского прошлого в советской художественной литературе. 14 ноября 1936 года было принято специальное постановление ЦК ВКП(б) «О пьесе «Богатыри» Демьяна Бедного, которая была поставлена на сцене Камерного театра. Поэта обвинили в клевете на русское прошлое, а через два года Д. Бедный был исключен из партии и Союза советских писателей.

В эти годы в советской художественной литературе появились романы, воспевавшие подвиги русского военно-морского флота (романы С. Н. Сергеева-Ценского, А.С. Новикова-Прибоя), славные деяния русских государей («Петр I» А. Толстого, «Дмитрий Донской» С. Бородина). На экранах страны появились киноленты, посвященные великим деятелям дореволюционной России: «Петр Первый», «Александр Невский», «Минин и Пожарский», «Суворов».

Давая общую оценку эстетическим взглядам Сталина, Е. Громов подчеркивает, что ему были свойственны традиционно реалистические вкусы, что довольно терпимо он относился к авангардистским поискам в поэзии (Маяковский, отчасти Пастернак), но не принимал их в живописи и музыке, а также в кино и в театре. «Чужды ему были экспериментальные решения Мейерхольда, а театр Таирова с его тягой к подчеркнутой экспрессии и условностью называл «действительно буржуазным».

В то же время Сталин активно поддерживал МХАТ. По словам Е. Громова, Сталину «нравилось то художественное направление, которое в 20-30-е годы талантливо отстаивал театр на советской сцене:

психологический реализм с приоритетной опорой на отечественную классику. В русле его находились и все любимые Сталиным спектакли». «Сталин питал повышенный интерес к тем художественным произведениям, в которых серьезно, но и без чрезмерной усложненности затрагивались бы социально-психологические проблемы. Зримо и конкретно удавалось это делать Художественному театру».

Сталинские вкусы во многом соответствовали эстетическим взглядам наиболее динамичной части советских людей – молодой интеллигенции, новому рабочему классу, приобщавшемуся к городской культуре крестьянству. Как и Сталину, им нравились «доходчивые» произведения, которые затрагивали острые социально-психологические проблемы, типичные для реальной жизни. Они получали удовлетворение от книг, музыки и актеров, заставлявших думать и «трогавших сердце», от картин и драматических произведений, которые были «жизненными» и «понятными». Сталин, чьи эстетические вкусы сформировались классической традицией, считал, что советские люди должны воспитываться только на таких произведениях, и сам решал, каких произведений достойны советские люди.

Тех мастеров искусства и литературы, которые занимали непартийные или даже антисоветские позиции, Сталин резко осуждал. В письме В. Билль-Белоцерковскому он критиковал «головановщину», называя позицию главного дирижера Большого театра Голованова «явлением антисоветского порядка», и пьесу М. Булгакова «Бег» тоже назвал «антисоветским явлением».

В то же время Сталин постарался создать условия для нормального творчества Булгакова и Голованова. Сталин откликнулся на письмо М. Булгакова, в котором тот жаловался на травлю, отсутствие возможности зарабатывать и писал о желании покинуть СССР. 18 апреля 1930 года он позвонил писателю и сказал: «Мы ваше письмо получили. Читали с товарищем. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… А может быть, правда – вас пустить за границу? Что – мы вам очень надоели?» Булгаков ответил, что он не ожидал такого вопроса, а затем сказал: «Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может». «Вы правы, – ответил Сталин. – Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?»

«Да, я хотел бы, – ответил Булгаков. – Но я говорил об этом, и мне отказали». «А вы подайте заявление туда, – услыхал Булгаков. – Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами…» – «Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить». – «Да, нужно найти время и встретиться, обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего». Хотя встреча Сталина с Булгаковым так и не состоялась, вопрос о трудоустройстве бедствовавшего писателя был решен: он стал ассистентом режиссера МХАТа.

Вскоре, после того как Голованов был вынужден уйти из Большого театра из-за кампании против «головановщины», Сталин лично поговорил с этим выдающимся дирижером и предложил ему возглавить коллектив великого театра. По словам А. Рыбина, Голованов отказывался: «Товарищ Сталин, я плохо себя чувствую. Это слишком для меня большая нагрузка». На что Сталин ответил:

«Николай Семенович, я тоже сейчас болею, да работаю. Прошу и вас поработать. Становитесь за пульт и делайте классику классикой».

Вопреки требованиям борцов против «головановщины», Сталин выступал защитником классического наследия на сцене Большого театра. После премьеры оперы «Поднятая целина» Сталин попросил своего охранника Рыбина пригласить в ложу главного дирижера Большого театра С.

Самосуда и автора оперы композитора И.И. Дзержинского. Во время беседы Сталин спросил Дзержинского: «Как вы относитесь к классике?» «Критически!» – без колебаний ответил композитор, тогда еще студент Ленинградской консерватории. «Вот что, товарищ Дзержинский, рекомендую вам закупить все партитуры композиторов-классиков, спать на них, одеваться ими и учиться у них, – посоветовал Сталин». А Самосуду Сталин сказал: «Большой театр – святая сцена классического искусства, а не сцена портянок и навоза». В результате некоторые оперы современников затем перенесли в филиал на Пушкинской улице… Рыбин рассказывал, что Сталин даже вносил предложения в ходе постановок опер в Большом театре: «Думаю, что народная артистка СССР В. Барсова и народный артист М. Михайлов имели основания называть Сталина сорежиссером всех оперных постановок в Большом театре». Сталин настоял на восстановлении финала оперы «Иван Сусанин» с хором «Славься», заметив: «Как же так, без «Славься»? Ведь на Руси тогда были князья, бояре, купцы, духовенство, миряне. Они все объединились в борьбе с поляками. Зачем же нарушать историческую правду? Не надо». Он же «предложил, чтобы победители, в полном соответствии с историей, выезжали из ворот на конях. Дополнительно следовало поставить на колени побежденных шляхтичей, бросив их знамена к ногам победителей, – вспоминал Рыбин. – Еще предложил сократить сцену, в которой дочь Сусанина Антонида и его приемный сын Ваня оплакивали на площади смерть отца. Сталин признал, что это – тяжкое горе, но личное. В целом же весь русский народ одержал победу. Следовательно пусть ликует как победитель!»

Воспитание населения, особенно молодого поколения, в духе уважения к культурному наследию страны было одной из постоянных забот сталинского руководства. Дети осваивали азы грамотности, заучивая стихи Тютчева, Майкова, Фета, Лермонтова, Пушкина. Юбилеи Пушкина и других классиков русской литературы превращались в общенациональные праздники. По радио постоянно звучала классическая музыка русских композиторов. Не только портреты Сталина и других вождей, но и репродукции картин Репина, Васнецова, Сурикова, Шишкина и других классиков русской живописи стали характерной приметой советского предвоенного быта.

Уважительное отношение к прошлому России, к русским культурным традициям и жизненному укладу вызвали яростную критику со стороны Троцкого. В своей книге «Преданная революция», вышедшей в свет в начале 1937 года, он осуждал меры по укреплению семейного очага: «Революция предприняла героическое усилие разрушить так называемый «семейный очаг» – этот архаичный, затхлый, прогнивший институт». Он высмеивал усилившуюся в 1930-е годы в СССР «заботу об авторитете старшего поколения» и ослабление наступления на церковь. Троцкий подчеркивал, что в первые годы революции «отрицание Бога, его помощи и его чудес было острейшим клином, который революционная власть вбила между детьми и родителями». Считая, что главной целью СССР является «ускорить пролетарскую революцию в Европе», Троцкий обвинял Сталина в измене пролетарскому интернационализму и возрождении «русского национализма».

Наделе Сталин оставался верен принципам интернационализма, что проявлялось в его политике по отношению ко всем народам СССР Защищая от нападок культурное наследие русского народа и славные страницы русской истории, Сталин обращал внимание и на необходимость бережного отношения к культурным и историческим традициям других народов СССР. Сталин вместе со Ждановым и Кировым критиковал учебник по истории СССР за то, что авторская группа «составила конспект русской истории, а не истории СССР, то есть истории Руси, но без истории народов, которые вошли в СССР (не учтены данные по истории Украины, Белоруссии, Финляндии и других прибалтийских народов, северокавказских и закавказских народов, народов Средней Азии и Дальнего Востока, а также волжских и северных районов, – татары, башкиры, мордва, чуваши и т. д.)». Они подчеркивали: «Нам нужен такой учебник СССР, где бы история Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР».

При Сталине сложилась традиция проводить торжественные всесоюзные мероприятия, посвященные памяти выдающихся деятелей культуры народов СССР: Шота Руставели, Алишеру Навои, Низами Гянджеви, Тарасу Шевченко, Хачатуру Абовяну, Абаю Кунанбаеву и другим. В Москве постоянно организовывались декады культуры различных республик СССР. Концерты и спектакли этих декад непременно посещались Сталиным и другими членами Политбюро. Мелодии народов Закавказья, Средней Азии и современные вариации на их темы звучали по всей стране. Фольклорные произведения наций и народностей переводились на русский язык и становились, таким образом, общекультурным достоянием всей Советской страны. Советские дети читали сказки всех народов СССР, в детских учреждениях устраивались праздники дружбы народов всей страны.

В тогдашнем мире, в котором значительную часть населения планеты составляли колониальные и порабощенные народы, а господствующей идеологией во многих так называемых цивилизованных странах был расизм (в том числе и в значительной части США), Советский Союз, построенный на принципах национального равноправия и дружбы народов, являлся редким исключением. Выступая на совещании колхозников Таджикистана и Туркмении 4 декабря 1935 года, И. В. Сталин говорил:

«Очевидно, что дело с хлопком у вас пойдет… Но есть, товарищи, одна вещь, более ценная, чем хлопок, – это дружба народов нашей страны… Пока эта дружба существует, народы нашей страны будут свободны и непобедимы. Никто не страшен нам, ни внутренние, ни внешние враги, пока эта дружба живет и здравствует».

Невиданные в это время где бы то ни было в мире быстрые темпы развития экономики, науки, техники, бурный рост образованности и приобщения к культуре населения, ликвидация безработицы, бесплатное образование и здравоохранение свидетельствовали о том, что в СССР созданы самые благоприятные условия для раскрытия творческого потенциала людей. Хотя СССР все еще значительно отставал от ведущих капиталистических стран мира по производству на душу населения и производительности труда, Сталин объявил, что в СССР построен новый общественный строй, являющийся более передовым по сравнению с капиталистическим. В своем докладе на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов «О проекте Конституции СССР» 25 ноября 1936 года Сталин заявил:

«Наше советское общество добилось того, что оно уже осуществило в основном социализм, создало социалистический строй, то есть осуществило то, что у марксистов называется иначе первой, или низшей, фазой коммунизма… Основным принципом этой фазы коммунизма является, как известно, формула: «От каждого – по его способностям, каждому – по его труду». Новая Конституция СССР, в создании которой Сталин принял активное участие, должна была, по его словам, «отразить… факт завоевания социализма».

В «Кратком курсе» провозглашалось, что «СССР вступил в новую полосу развития, в полосу завершения социалистического общества и постепенного перехода к коммунистическому обществу, где руководящим началом общественной жизни должен быть коммунистический принцип: «От каждого – по его способностям, каждому – по его потребностям». Победа сталинской революции сверху дала многим советским людям уверенность в том, что под руководством вождя советский народ добьется решения и этой величественной задачи.

Часть 2.

ПЕРЕД ИСПЫТАНИЕМ Глава 11.

ВЫИГРЫШ ВО ВРЕМЕНИ К 1939 году, когда на XVIII съезде партии Сталин объявил, что СССР переходит к построению коммунизма, в международной обстановке произошли резкие изменения, вызванные агрессивными действиями Германии, Японии и Италии. Еще в 1936 году Италия покорила Эфиопию (тогда называвшуюся Абиссинией), вследствие этого взяла под свой контроль все земли стратегически важного Африканского Рога, в апреле 1939 года оккупировала Албанию. В июле 1937 года в Испании против республиканского правительства подняли военный мятеж генералы Франко, Мола и другие, которые вскоре получили вооруженную поддержку Италии и Германии. В марте 1939 года Франко установил свою власть над всей Испанией. Япония, захватившая еще в 1931 году Маньчжурию, в июле 1937 года вторглась в северные провинции Китая и к октябрю 1938 года овладела значительной частью территории этой страны. В марте 1938 года состоялся аншлюс, или захват Германией Австрии. В конце сентября 1938 года в результате Мюнхенского сговора Чехословакия была разделена, и Судетская область отошла к Германии, а в марте 1939 года Германия оккупировала остальную часть Чехии. В связи с этими событиями Сталин в своем докладе на XVIII съезде партии заявил: «Война, так незаметно подкравшаяся к народам, втянула в свою орбиту свыше пятисот миллионов населения, распространив сферу своего действия на громадную территорию – от Тян-цзина, Шанхая и Кантона через Абиссинию до Гибралтара… Новая империалистическая война стала фактом».

Надежды на то, что эта война обойдет СССР стороной, были ничтожно малы. Экспансионистские планы Японии и Германии всегда предусматривали раздел нашей страны, а подписанный 25 ноября 1936 года Анти-коминтерновский пакт между Германией и Японией предусматривал их совместные действия против СССР. Этот союз дополнялся Берлинским соглашением от 25 октября 1936 года между Германией и Италией, получившей название «ось Берлин – Рим». 6 ноября 1937 года Италия официально присоединилась к Антикоминтерновскому пакту. Таким образом, против СССР объединились самые крупные агрессивные державы мира. Позже, в сентябре 1940 года, эти три страны подписали Берлинский пакт о взаимной помощи в создании нового порядка в Европе и Азии. К Антикоминтерновскому и Берлинскому договорам впоследствии присоединились и союзники трех держав, создав блок «стран оси».

Достигнутые договоренности находили воплощение и в действиях «стран оси». За 8 лет после оккупации Японией Маньчжурии и создания там государства Маньчжоу– ro на дальневосточной границе СССР произошло более 2 тысяч вооруженных инцидентов, каждый из которых мог перерасти в серьезный международный конфликт. В результате двухнедельных боев на озере Хасан в июле-августе 1938 года японские войска были выбиты с захваченной ими территории, но первые безуспешные атаки и потери, понесенные красноармейцами, выявили существенные недостатки Дальневосточной армии, руководимой маршалом Советского Союза В.К. Блюхером. (Вскоре маршал, который был одним из участников Военной коллегии, судившей Тухачевского и других, был арестован, ему предъявили обвинения в измене и шпионаже, и он был расстрелян.) Раздел Чехословакии лишил СССР единственного союзника в Центральной Европе и существенно ухудшил ситуацию на западной границе. Польша, став вместе с Германией и Венгрией соучастницей раздела Чехословакии, готовилась продолжать экспансию на Восток совместно со своими новыми союзниками. 24 октября 1938 года министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп и посол Польши в Берлине Ю. Липский договорились об обшей политике их стран в отношении СССР на основе Антикоминтерновского пакта. В январе 1939 года этот вопрос уже более детально прорабатывался вовремя встречи Гитлера с министром иностранных дел Польши Ю.Беком Польские дипломаты заявляли о готовности Польши «выступить на стороне Германии в походе на Советскую Украину», Плацдармом для готовившегося похода должна была стать Закарпатская Украина (тогда именовавшаяся Карпатской Русью), которая в конце 1938 года отделилась от Чехословакии. Зимой 1938–1939 годов активизировались украинские националистические организации, имевшие давние связи с германскими нацистами. Экспансия Германии на восток вполне устраивала правящие круги стран Запада. Несмотря на то, что Франция и СССР были связаны договором о взаимопомощи, министр иностранных дел Ж. Боннэ во время встречи с Риббентропом в декабре 1938 года дал последнему понять о «незаинтересованности Франции в судьбах Востока».

В этой обстановке Сталин уделял все больше внимания международным делам, вопросам внешней политики, теперь он нередко сам участвовал в дипломатических переговорах на высшем уровне, был вынужден вести дружеские беседы с представителями и руководителями ведущих капиталистических стран, являвшихся заклятыми врагами коммунизма, и договариваться об укреплении отношений с ними.

Его беспокоило намерение стран Запада спровоцировать военный конфликт между Германией и СССР. В своем докладе на XVIII съезде Сталин обратил внимание на то, что те же самые страны, которые «уступили» Германии «Австрию, несмотря на наличие обязательств защищать ее самостоятельность, уступили Судетскую область, бросили на произвол судьбы Чехословакию, нарушив все и всякие обязательства, а потом стали крикливо лгать в печати о «слабости русской армии», о «разложении русской авиации», о «беспорядках» в Советском Союзе, толкая немцев дальше на восток, обещая им легкую добычу и приговаривая: вы только начните войну с большевиками, а дальше все пойдет хорошо. Нужно признать, что это тоже очень похоже на подталкивание, на поощрение агрессора… Деятели этой прессы до хрипоты кричали, что немцы идут на Советскую Украину, что они имеют теперь в руках так называемую Карпатскую Украину, насчитывающую около 700 тысяч населения, что немцы не далее как весной этого года присоединят Советскую Украину, имеющую более 30 миллионов, к так называемой Карпатской Украине.

Похоже на то, что этот подозрительный шум имел целью поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований».

По поводу политики «нейтралитета», или «невмешательства» стран Запада Сталин в отчетном докладе ЦК XVIII съезду говорил: «В политике невмешательства сквозит стремление, желание не мешать агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, Японии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, выступить на сцену со свежими силами – выступить, конечно, «в интересах мира» и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия. И дешево и мило!»

Поскольку Советскому Союзу угрожало германо-польское нападение с запада и японское – с востока и нельзя было рассчитывать на чью-либо помощь, кроме Монгольской Народной Республики, созданной в 1921 году при активной помощи Красной Армии, цель советской внешней политики состояла в том, чтобы предотвратить эти нападения. Поэтому, с одной стороны, Сталин заявлял о намерении развертывать «серьезнейшую работу по усилению боевой готовности нашей Красной Армии, нашего Красного Военно-Морского Флота». С другой стороны, подчеркивал, что СССР выступает «за мир и укрепление деловых связей со всеми странами». При этом Сталин давал понять, что СССР не будет поддаваться на провокации западных стран.

Тем временем попытки Германии и Польши договориться об условиях военно-политического союза зашли в тупик, а вопрос о так называемом «Данцигском коридоре», который немцы рассчитывали получить в счет будущего раздела Украины, привел к напряженности в отношениях между двумя странами. В конце марта 1939 года в европейских столицах уже заговорили о возможности германо-польской войны. В этих условиях Польша стала искать поддержки на Западе, а Запад, в свою очередь, обратился за поддержкой к СССР.

Конец весны и лето 1939 года прошли в обстановке растущего обострения международной напряженности. В это же время японские войска напали на Монгольскую. Народную Республику.

Японцы давно разрабатывали планы создания «Великой Монголии» под своим контролем. Новое образование должно было включить земли Внутренней Монголии, МНР, а также советской Бурятии и все земли вокруг озера Байкал. Монголия была объявлена в Токио «главной дорогой продвижения по евро-азиатскому континенту».

Еще 1 марта 1936 года Сталин в беседе с газетным магнатом США Роем Говардом на его вопрос:

«Какова будет позиция Советского Союза в случае, если Япония решится на серьезное нападение против Монгольской республики?» ответил: «В случае, если Япония решится напасть на Монгольскую Народную Республику, покушаясь на ее независимость, нам придется помочь Монгольской Народной Республике… Мы поможем МНР так же, как мы помогли ей в 1921 году.» В ответ на уточняющий вопрос Р. Говарда: «Приведет ли, таким образом, японская попытка захватить Улан-Батор к позитивной акции СССР?» Сталин недвусмысленно заявил: «Да, приведет». Такое решительное заявление было подкреплено подписанным в марте 1936 года советско-монгольским протоколом о взаимопомощи.

Хотя первые атаки японцев 11 мая 1939 года были отражены советскими и монгольскими войсками, противник продолжал наращивать силы. В ответ в МНР были переброшены новые советские части под командованием комкора Г. К. Жукова. Тяжелые бои в пустынной местности на берегах реки Халхин-Гол, не прекращавшиеся с конца июня до конца августа 1939 года, увенчались окружением и сокрушительным разгромом 18 тысяч солдат и офицеров так называемых «императорских частей японской армии».

Через несколько месяцев после боев на Халхин-Голе Сталин принял Жукова и в ходе продолжительной беседы проанализировал последствия поражения японцев. Это была первая встреча со Сталиным будущего маршала, и он, по его словам, «долго не мог заснуть» после этой беседы. В своих воспоминаниях он писал: «Внешность И. В. Сталина, его негромкий голос, конкретность и глубина суждений, осведомленность в военных вопросах, внимание, с которым он слушал доклад, произвели на меня большое впечатление». Отвечая на вопросы Сталина, Г.К. Жуков выразил уверенность в том, что «японская сторона сделает для себя теперь более правильные выводы о силе и способности Красной Армии». Эти суждения оказались верными. Поражение на реке Халхин-Гол во многом повлияло на отказ Японии от планов экспансии в Сибирь и Центральную Азию и заставило ее развернуть агрессию в страны Юго– Восточной Азии и бассейна Тихого океана. Судя по всему, Сталин высоко оценил полководческие качества Жукова и назначил его командующим Киевским военным округом, поскольку после начала Второй мировой войны наиболее опасной границей представлялась западная, откуда могла начаться агрессия Германии против СССР.

Однако по широко популяризируемой версии В. Резуна, не Германия собиралась напасть на СССР, а СССР готовился к вероломному нападению на Германию, а затем – к походу против остальных стран Западной Европы. С этой целью Сталин якобы хотел втянуть Германию и весь мир в войну. Резун утверждает: «Второй мировой войны могло и не быть. Выбор был за Сталиным. У Сталина было две возможности. Первая. Независимо от позиции Британии, Франции или Польши официально объявить, что Советский Союз будет защищать польскую территорию, как свою собственную». Вторая возможность, по словам Резуна, сводилась к тому, чтобы «затянуть переговоры с Британией и Францией, и это было бы Гитлеру предупреждением… Но Сталин выбрал третий путь: Гитлер, нападай на Польшу, я тебе помогу».

На самом деле «возможностей», о которых писал В. Резун, не было вовсе. Переговоры с Западом, которые велись с весны 1939 года посредством дипломатических нот, а затем за столом переговоров в Москве, затянулись не по вине СССР, не принеся никаких реальных результатов. Анализируя обмен нотами между Западом и СССР, английский историк А. Тейлор обратил внимание на то, что в ходе дипломатической переписки 1939 года советские ответы Лондону приходили через 1-2 дня, в то время как на подготовку ответов Москве Лондону требовалось от одной до трех недель. Историк пришел к выводу: «Если эти даты что-нибудь значили, то только то, что англичане тянули, а русские хотели добиться результатов».

Но нежелание стран Запада договориться о действенном отпоре Гитлеру проявлялось не только в задержке ответов Советскому правительству, но и в их неконструктивной позиции. 9 мая Великобритания отвергла предложение СССР от 17 апреля заключить Пакт о взаимопомощи между СССР, Великобританией и Францией, к которому могли бы присоединиться Польша и ряд других европейских государств. Вместо этого правительство Чемберлена объявило о своих гарантиях Польше и Румынии в случае германского нападения и предложило, чтобы Советский Союз обязался оказать немедленно помощь этим странам. Это предложение А. Тейлор назвал «концепцией крана»: «помощь СССР включалась по воле Англии, а не Советского Союза». В то же время Великобритания отказалась дать гарантии прибалтийским странам. Комментируя этот отказ, Тейлор писал: «Это оставляло лазейку для германского нападения на Советскую Россию, в то время как западные страны сохраняли нейтралитет».

Переговоры между военными делегациями СССР, Франции и Великобритании, которые все же начались в Москве 12 августа 1939 года, подтверждали нежелание Запада достичь действе иного соглашения. Сами делегации долго добирались до Москвы медленно передвигавшимися пароходами и прибыли в Москву лишь 21 августа. Инструкции же английской делегации гласили: «Британское правительство не желает принимать на себя какие-либо конкретные обязательства, которые могли бы связать нам руки при тех или иных обстоятельствах». В Германии не было никаких иллюзий относительно позиции Запада. Характеризуя истинные цели Великобритании на московских переговорах, посол Германии в Лондоне Дирксен писал в Берлин, что задача английской делегации сводится к тому, чтобы «установить боевую ценность советских сил, а не подписывать соглашение об операциях… Все атташе вермахта согласны, что в военных кругах Великобритании проявляют скептицизм по поводу предстоящих переговоров с советскими вооруженными силами». Поэтому вопреки утверждению Резуна, затяжка в московских переговорах не могла напугать Гитлера.

Не мог Сталин объявить и о том, что Советский Союз готов защищать польскую территорию как свою собственную хотя бы потому, что правительство Польши отказалось от военной помощи СССР. августа 1939 года послы Англии и Франции посетили министра иностранных дел Польши Юзефа Бека и стали убеждать его согласиться на пропуск советских войск через польскую территорию. На это Ю. Бек 20 августа надменно ответил: «Я не допускаю, что могут быть какие-либо использования нашей территории иностранными войсками. У нас нет военного соглашения с СССР. Мы не хотим его».

Поскольку в то время Германия и СССР не имели обшей границы, такое заявление исключало реальную помощь Советского Союза Польше в случае нападения на нее Германии, и третий рейх мог беспрепятственно готовиться к вторжению в эту страну. Такая подготовка шла в Германии полным ходом с 3 апреля 1939 года, и никто там не ждал разрешения Сталина, как уверяет Резун. 7 августа советская разведка сообщала, что «развертывание немецких войск против Польши и концентрация необходимых средств будет закончена между 15 и 20 августа. Начиная с 25 августа следует считаться с началом военной акции против Польши».

В то же время германская дипломатия стремилась избежать возможного вовлечения других стран в этот конфликт. Поэтому летом Германия провела целую серию тайных переговоров с представителями Запада с целью добиться «нового Мюнхена». В них участвовал и советник Германа Геринга, второго человека в рейхе, Герман Вольтат. С 7 августа 1939 года в переговорах принял участие сам Геринг. Составлялись планы прибытия в конце августа Геринга в Лондон и подписания там соглашения между Германией и Великобританией. Было очевидно, что Запад стремился «выйти из игры», направив германскую агрессию против СССР. Эти переговоры убедили Берлин в том, что Запад не готов к войне против Германии. В то же время сведения об этих переговорах поступали и советскому руководству, лишь усиливая его недоверие к своим партнерам по московским переговорам. 7 августа советская военная разведка доносила: «после визита Вольтата в Лондон Гитлер убежден в том, что в случае конфликта Англия останется нейтральной». В этой связи переговоры, которые Запад вел с СССР, представлялись советскому руководству ловушкой: связанная обязательствами о вооруженном отпоре германской армии, наша страна, в случае вторжения немцев в Польшу, осталась бы один на один с сильным агрессором.

С другой стороны, Германия старалась получить гарантии того, что СССР не выступит против ее вооруженных сил после того, как немцы захватят основную часть Польши и вторгнутся на Западную Украину и в Западную Белоруссию. Поэтому германская дипломатия стремилась добиться нормализации отношений с СССР. 17 апреля 1939 года статс-секретарь министерства иностранных дел Германии Вайцзекер в беседе с советским послом А. Мерекаловым заявил, что Германия всегда хотела иметь с Россией торговые отношения, удовлетворяющие взаимные интересы. На следующий же день А.

Мерекалов был вызван телеграммой Сталина в Москву и 21 апреля прибыл в Кремль.

В своей книге «Гитлер и Сталин перед схваткой» Лев Безыменский привел запись Мерекалова:

«Цель визита в Кремль была неведома до момента прибытия на уже начавшееся заседание Политбюро… После обоюдных приветствий Сталин первым делом неожиданно спросил: «Пойдут на нас немцы или не пойдут?». Мерекалов высказал предположение о том, что «курс, выбранный Гитлером, неизбежно влечет за собой в ближайшие два-три года военный конфликт». Мерекалов считал, что после решения задач на Западе и в Польше «неизбежен поход на СССР» с «использованием экономического потенциала этих стран». По мнению Льва Безыменского, «Мерекалов ждал войны в 1942–1943 годах, что совпадало с мнением Сталина… С апреля 1939 года… сталинская внешняя политика должна подчиниться новому императиву: императиву выигрыша времени».

С целью предотвратить советско-германский конфликт, летом 1939 года активизировались переговоры по развитию экономических отношений между СССР и Германией. С конца июля эти переговоры переросли в обмен мнениями об улучшении внешнеполитических отношений. В начале августа уровень этих переговоров повысился, темп контактов ускорился, а германская сторона предложила подписать договор о ненападении. 20 августа Адольф Гитлер лично обратился к Сталину с просьбой принять министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа для подписания договора о ненападении.

Многие авторы обвиняют Сталина в том, что он заключил «аморальный» договор с гитлеровской Германией. Однако эти обвинения игнорируют реалии того времени. После получения послания Гитлера у Сталина было три варианта, напоминавшие те, что были у правительства Ленина в 1917– годы в период переговоров в Бресте: 1) заявить о своем решительном неприятии любых сделок с Германией и тем самым взять курс на войну с этой страной;

2) заявить о своем отвращении к любым соглашениям с империалистическими державами, но в военные действия не вступать;

3) подписать договор о мирных отношениях с Германией. Учитывая существенные различия, произошедшие за лет в мире и в положении Советской страны, рассмотрим, как выглядели эти три варианта в 1939 году.

1. Отказ от договора о ненападении с Германией и продолжение попыток достичь соглашения с западными странами о совместных действиях против Германии.

Сталин имел достоверные сведения о том, что военный конфликт может начаться со дня на день.

Неоднократно выраженное стремление германских руководителей подписать договор с СССР как можно быстрее и не позднее 23 августа свидетельствовало об одном: до начала войны оставались считанные часы. (На военном совещании у Гитлера был назначен день начала войны – 26 августа. Лишь затем дата была перенесена на 1 сентября.) В этом случае германская армия могла в считанные недели оказаться на западной границе СССР и возникала реальная угроза войны с Германией. Как и платформа «революционной войны», выдвинутая «левыми коммунистами» в 1918 году, этот вариант действий ставил судьбу СССР в зависимость от внешних факторов.

Несмотря на впечатляющие достижения оборонной промышленности в создании отдельных видов военной техники. Красная Армия все еще отставала от армий ряда передовых стран мира по качеству многих видов вооружений. Эффектные достижения советской авиации не позволили вовремя заметить ее слабостей, проявившихся во время боевых операций наших самолетов входе гражданской войны в Испании (1936–1939). Как признавал авиаконструктор А.С. Яковлев, «в воздушных боях наши истребители, несмотря на хорошую маневренность, оказались хуже немецких, уступая им в скорости и особенно в калибре оружия и дальности стрельбы. Бомбардировщики «СБ» не могли летать без прикрытия истребителей, а последние уступали немецким и не могли обеспечить эффективной защиты.

После фейерверка рекордов это было неприятной, даже необъяснимой неожиданностью. Но это был реальный факт: мы явно отставали в области авиации от нашего потенциального противника – гитлеровского фашизма. Нашумевшие рекорды и самолеты-гиганты никак не могли заменить того, что требовалось в условиях надвигавшейся войны… Сталин очень болезненно относился к нашим неудачам в Испании».

Аналогичная картина наблюдалась и в других видах вооружений. Хотя по сравнению с 1932– годами в 1935– 1937-х производство самолетов, артиллерийских орудий, винтовок увеличилось в 1, раза, в области вооружений имелись серьезные недостатки. Образованная по решению Политбюро специальная комиссия во главе с А. А. Ждановым и новым председателем Госплана Н.А. Вознесенским, проверявшая состояние вооруженных сил, отметила, что материальная часть советской авиации «в своем развитии отстает по скоростям, мощностям моторов, вооружению и прочности самолетов от авиации передовых армий других стран». В таком состоянии находилась и бронетанковая техника.

Значительная ее часть устарела. Было указано и на несоответствие требованиям современной войны и в других видах боевой техники и вооружений. Эти и многие другие факты свидетельствовали о том, что страна не была еще готова к полномасштабной войне. В этих условиях начало войны с Германией почти фатально обрекало СССР на военное поражение.

2. Отказ от любых соглашений с империалистическими державами и объявление о нежелании вести войну с ними.

Этот вариант подобен тому решению, которое принял Троцкий в Бресте: никаких соглашений ни с Германией, ни с западными державами не подписывать, но в военных действиях против Германии участия не принимать. Вероятно, подобные действия позволили бы отсрочить вступление СССР в войну, но практически неизбежная агрессия Германии началась бы с рубежей, расположенных в основном по польско-советской границе, установленной Рижским договором 1921 года. Стратегическое преимущество Германии в этом случае было бы неоспоримым.

3. Согласие на подписание договора о ненападении.

В своей речи 3 июля 1941 года Сталин пытался убедить советских людей в том, что СССР, заключив с Германией пакт о ненападении, вовсе не попал в расставленную ему ловушку, а получил определенные выгоды: «Что выиграли мы, заключив с Германией пакт о ненападении? Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора годов и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну, вопреки пакту. Это определенный выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии».

Очевидно, что в 1939 году советское руководство избрало вариант действий, подобный тому, на котором настаивал В.И.Ленин в 1918 году (а И.В. Сталин его активно в этом поддерживал). Как и тогда, было решено расширять «щель во времени» и оттягивать начало войны, стремясь добиться военного превосходства над Германией. При этом, видимо, Сталин и другие руководители страны не всегда учитывали то обстоятельство, что Германия не считалась с их расчетами и собиралась начать войну раньше, чем СССР к ней сможет подготовиться.

Ответ Сталина Гитлеру был готов через два часа после того, как посол Германии Шуленбург зачитал послание германского фюрера. В своем послании от 21 августа Сталин писал: «Канцлеру Германского государства господину А. Гитлеру. Я благодарю Вас за письмо. Я надеюсь, что германо-советский пакт о ненападении станет решающим поворотным пунктом в улучшении политических отношений между нашими странами. Народам наших стран нужны мирные отношения друг с другом». Сталин соглашался «на прибытие в Москву господина Риббентропа 23 августа». При этом Сталин выдвинул условие подписания договора – активизировать германо-советские экономические связи. Заключению договора о ненападении предшествовало советско-германское торгово-кредитное соглашение (19 августа).

23 августа 1939 года министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп прибыл в Москву и после краткого визита в германское посольство направился в Кремль. В переговорах участвовали Риббентроп, посол Шуленбург, И. В. Сталин, В.М. Молотов, а также два переводчика от каждой стороны. Первым высказался Риббентроп. «Затем, – вспоминал он, – заговорил Сталин. Кратко, без лишних слов. То, что он говорил, было ясно и недвусмысленно и показывало, как мне казалось, желание компромисса и взаимопонимания с Германией… Сталине первого же момента нашей встречи произвел на меня сильное впечатление: человек необычайного масштаба. Его трезвая, почти сухая, но столь четкая манера выражаться и твердый, но при этом и великодушный стиль ведения переговоров показывали, что свою фамилию он носит по праву. Ход моих переговоров и бесед со Сталиным дал мне ясное представление о силе и власти этого человека, одно мановение руки которого становилось приказом для самой отдаленной деревни, затерянной где-нибудь в необъятных просторах России, – человека, который сумел сплотить двухсотмиллионное население своей империи сильнее, чем какой-либо царь прежде».

Сталин напомнил германскому министру о своем заявлении в отчет-Ном докладе съезду партии и объяснил, что он сделал его «сознательно, чтобы намекнуть о своем желании взаимопонимания с Германией». Риббентроп позже вспоминал: «Ответ Сталина был столь позитивен, что после первой принципиальной беседы, в ходе которой мы конкретизировали взаимную готовность к заключению пакта о ненападении, мы сразу же смогли договориться о материальной стороне разграничения наших обоюдных интересов и особенно по вопросу о германо-польском кризисе. На переговорах царила благоприятная атмосфера, хотя русские известны как дипломаты упорные». (Упорство советской стороны потребовало от Риббентропа связаться лично с Гитлером, чтобы уточнить отдельные пункты договора и секретные приложения к нему.) Анализируя рабочие варианты текста договора, находящиеся в архиве, Лев Безыменский пришел к выводу о том, что Сталин долго и много работал над этим документом. Л. Безыменский пишет:

«Характер сталинской правки позволяет предположить, что она вносилась в текст в ночь с 23 на августа, когда Риббентроп находился в Москве».

В ночь с 23 на 24 августа 1939 года после переговоров, длившихся без перерыва несколько часов, советско-германский договор был подписан. По словам Риббентропа, «в том же самом служебном помещении (это был служебный кабинет Молотова) был сервирован небольшой ужин на четыре персоны. В самом начале его произошло неожиданное событие: Сталин встал и произнес короткий тост, в котором сказал об Адольфе Гитлере». Этот тост был так запечатлен в официальной записи беседы немецкой стороной: «Я знаю, как сильно германская нация любит своего Вождя, и поэтому мне хочется выпить за его здоровье». На прощание Сталин заявил Риббентропу, что Советское правительство относится к новому пакту очень серьезно, что Сталин может дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера».

Сталин всячески демонстрировал германскому партнеру по переговорам готовность СССР выполнять свои обязательства. Провозгласив тост в честь Гитлера, Сталин объявлял о фактическом признании его не только «канцлером Германии» (как было сказано в послании Сталина от 20 августа), а в качестве «Фюрера германской нации», т.


е. в соответствии с его официальным титулом. (В последующем Сталин обращался к нему в посланиях как к «главе Германского государства».) Этим тостом Сталин показывал, что СССР, который задолго до прихода нацистов к власти вел активную антигитлеровскую кампанию, был теперь готов отказаться от вмешательства во внутренние дела Германии, признав выбор народом Германии Гитлера в качестве своего фюрера. Очевидно, что таким образом Сталин требовал от германской стороны такой же взаимности. Кроме того, было очевидно, что таким жестом Сталин показывал уважение к своему сильному противнику. Характеризуя отношение Сталина к Гитлеру, Молотов вспоминал: «Он видел, что все-таки Гитлер организовал немецкий народ за короткое время. Была большая коммунистическая партия, и ее не стало – смылись! А Гитлер вел за собой народ… Сталин как человек хладнокровный при обсуждении большой стратегии, он очень серьезно относился к этому делу».

В то же время Сталин не был уверен в том, что Германия будет долго соблюдать свои обязательства по договору. Об этом свидетельствовали его замечания, которые произвели огромное впечатление на Риббентропа во время его второго визита в Москву в конце сентября 1939 года, когда был подписан германо-советский договор о дружбе и границе. Когда германский министр сказал, что отныне «немцы и русские больше никогда не должны скрестить оружие», «Сталин с минуту подумал, а потом ответил буквально следующее: «Пожалуй, это все-таки должно было быть так!» Слова Сталина показались столь необычными Риббентропу, который ожидал от него лишь «обычной дипломатической фразы», что он заставил переводчика «еще раз перевести эти слова». Впоследствии Гитлер, которому Риббентроп передал эти слова, пришел к выводу, что, хотя Сталин желал сохранения мира между СССР и Германией, он не верил в его прочность и считал, что «столкновение раньше или позже будет неизбежным».

Поразило Риббентропа и другое высказывание Сталина. Когда Риббентроп расценил договор как шаг к боевому союзу двух стран против западных держав, Сталин ответил: «Я никогда не допущу ослабления Германии!» Риббентроп писал: «Меня особенно поразила прозвучавшая в словах Сталина огромная уверенность насчет боеспособности Красной Армии». Хотя Риббентроп не смогло конца разгадать смысл сталинской фразы, он верно понял: Сталин считал, что судьбу Германии будет решать Красная Армия.

Глава 12.

ВЫИГРЫШ В ПРОСТРАНСТВЕ Исходя из неизбежности германо-советского конфликта, Сталин пытался не только выиграть время, но и отодвинуть границу «сфер влияния» Германии от жизненно важных центров СССР. Как и в период брестских переговоров, существенное значение имел и выигрыш в пространстве. Как вспоминал Риббентроп, «уже в ходе первой части переговоров Сталин заявил, что желает установления определенных сфер интересов».

Согласно секретному дополнительному протоколу к советско-германскому договору о ненападении, Литва входила в «сферу влияния» Германии, а Финляндия, Эстония и Латвия – в «сферу влияния» СССР. (А по секретному протоколу к договору о дружбе и границе между Германией и СССР от 28 сентября 1939 года все эти государства вошли в «сферу советского влияния».) Вторая статья протокола разделяла Польшу на две «сферы влияния» «приблизительно по линии рек Нарев, Висла и Сан». Одновременно СССР заявлял о своей заинтересованности в Бессарабии, а Германия – о «полной политической незаинтересованности в этих территориях». Как пояснял Риббентроп, «под «сферой интересов» (или «сферой влияния») понималось, что заинтересованное государство ведет с правительствами принадлежащих к этой сфере стран касающиеся только его самого переговоры, а другое государство заявляет о своей категорической незаинтересованности». Последующие события показали, что в толковании понятия «сферы интересов» осталось много неясного. Так, Германия выразила беспокойство, когда СССР объявил о своей готовности ввести свои войска в Бессарабию, хотя согласно протоколу она не была заинтересована в этой стране. Накануне войны в 1941 году Германия ввела свои войска в Финляндию, которая была отнесена к советской «сфере влияния».

Многие авторы называют преступным договор Молотова-Риббентропа, в соответствии с которым якобы был совершен раздел независимых стран между СССР и Германией. Однако сам по себе секретный протокол к договору о ненападении не предусматривал присоединение Западной Украины, Западной Белоруссии, трех прибалтийских республик и Бессарабии к СССР. Хотя протокол к договору обеспечил невмешательство Германии в соответствующие действия СССР, увеличение советской территории стало следствием целого ряда событий с сентября 1939 года по август 1940 года, а не вытекало непосредственно из секретных протоколов. В то же время очевидно, что, заключая договор с Германией, Сталин и Молотов заботились об интересах страны, а они необязательно совпадали с интересами стран, входивших в сферы влияния СССР и Германии.

Следует учесть, что, хотя международное законодательство охраняло права всех стран без исключения, на практике в условиях непрекращавшихся локальных конфликтов и мировых войн, суверенитет многих государств систематически нарушался (и продолжает нарушаться). Так, Англия, энергично защищавшая суверенные права Польши в 1939 году, забыла о своих принципах, когда в ходе войны возникла опасность Суэцкому каналу, и оккупировала Египет вопреки протестам египетского правительства. Аналогичным образом в 1941 году Советский Союз и Англия приняли решение ввести свои войска в Иран, когда возникла угроза установления там прогерманского режима. В 1942 году США высадились в Марокко, не испросив на то разрешение у марокканского султана и правительства Виши (в ту пору Марокко было французским протекторатом), с которым они поддерживали дипломатические отношения. В значительной степени подобные действия были обусловлены вопиющим игнорированием международного права и суверенитета других стран Германией и ее партнерами по Антикоминтерновскому пакту. (О том, что и в наше время, когда в мире уже нет фашистских государств, суверенитет малых стран может вопиющим образом нарушаться, ярко свидетельствуют действия стран НАТО в отношении Югославии.) В 1939 году у Польши и прибалтийских стран, находившихся между Германией и СССР, не было шансов сохранить свою независимость.

В то же время, став партнером Германии по договору о ненападении, СССР рисковал быть втянутым в войны этой страны. Поэтому политика Советского правительства строилась на том, чтобы избежать такой ситуации и постоянно отстаивать свои интересы. Первым такого рода испытанием для СССР стала начавшаяся 1 сентября 1939 года германо-польская война, переросшая во Вторую мировую войну.

После вторжения в Польшу Берлин стал истолковывать договор о ненападении как пакт о союзе двух стран в войне против Польши, а границу «сфер интересов», проведенную через польскую территорию, как будущую границу между СССР и Германией после завершения совместных военных действий двух стран. По этой причине министр иностранных дел третьего рейха Иоахим фон Риббентроп в сентябре 1939 года требовал от Шуленбурга добиться вступления СССР в войну против Польши. Москва же, несмотря на послания Риббентропа, строго держалась буквы договора о ненападении и секретного соглашения о невмешательстве обеих стран в чужие «сферы влияния». При этом Советское правительство не желало обострять только что налаженные отношения с Германией, поэтому, отвечая Шуленбургу на его запросы, Молотов, который, без сомнения, согласовывал свои ответы со Сталиным, был предельно уклончив.

9 сентября в беседе с Шуленбургом Молотов сообщил, что «Советское правительство было застигнуто совершенно врасплох неожиданно быстрыми германскими военными успехами» и Красная Армия не готова к выступлению. (К этому времени польское правительство уже перемещалось из Люблина в Румынию.) В ответ на призыв Шуленбурга обеспечить «быстрые действия Красной Армии», Молотов заявил, что «уже было мобилизовано более трех миллионов человек», но потребуется «еще две-три недели для приготовлений».

Совершенно очевидно, что правительство СССР, заключившее договор о ненападении с гитлеровской Германией менее месяца назад, не имело основания доверять руководству третьего рейха и на всякий случай мобилизовывало силы, намного превышавшие те, которые были необходимы Для возможных военных действий против остатков польской армии К моменту перехода советско-польской границы Красная Армия сформировала Украинский и Белорусский фронты из 7 армий и конно-механизированной группы. Эти силы по своему количеству (но не по уровню вооружений) превышали силы германских групп «Север» и «Юг», состоявших из 5 армий. Вероятно, что СССР не исключал того, что германская армия попытается продолжить наступление на восток, и стремился продемонстрировать свою военную мощь.

У Сталина могла вызывать подозрение и обстановка на западном фронте Германии. В то время как Франция мобилизовала 110 дивизий и получила в придачу 5 дивизий английского экспедиционного корпуса, Германия направила против них лишь 23 неукомплектованные дивизии. Однако западные страны не спешили воспользоваться преимуществом, а ожидали завершения событий на востоке Европы. Сталину было ясно, что «странный» характер войны на западе позволяет Германии продолжить наступление на восток, ведь Гитлер был уверен в превосходстве своих войск над Красной Армией. Советское правительство оттягивало ввод войск в Польшу еще и потому, что опасалось возможного столкновения Красной Армии с германскими войсками. Ведь если бы переход польско-советской границы Красной Армией удалось отложить до конца сентября – начала октября, то Гитлер вряд ли решился бы начать войну против СССР в преддверии зимы. Однако не входить в Польшу означало бы уступить всю ее территорию немцам, что серьезно ухудшило бы стратегическое положение Красной Армии в случае конфликта с Германией.


Состояние нерешительности было преодолено очередным обращением из Берлина. 16 сентября в Москве было получено новое послание Риббентропа, в котором он писал: «Если не будет начата русская интервенция, неизбежно встанет вопрос о том, не создается ли в районе, лежащем к востоку от германской зоны влияния, политический вакуум… Без такой интервенции со стороны Советского Союза… могут возникнуть условия для формирования новых государств». Германское правительство недвусмысленно намекало на готовность создать «западноукраинское государство», учитывая многолетние связи нацистов с украинскими националистическими движениями. Риббентроп предложил Молотову текст совместного коммюнике, в котором обе страны заявили бы о необходимости «положить конец нетерпимому далее политическому и экономическому положению, существующему на польских территориях».

Так перед СССР встал сложный выбор: либо обострить отношения с Германией и выступить в защиту украинцев и белорусов, которым она угрожает, либо стать соучастником строительства «нового порядка» в Польше и, следовательно, объявить себя военным союзником Германии, подписав проект заявления, предложенный Риббентропом. Одновременно Советское правительство должно было решить: или оттягивать срок вступления Красной Армии в Польшу и получить в ее восточной части прогерманский режим, или выступить без промедления, но, возможно, ускорить военное столкновение с Германией.

В результате было принято решение, чреватое обострением советско-германских отношений. сентября в 6 часов вечера Молотов в ответ на заявление Риббентропа сообщил Шуленбургу, что Красная Армия собирается перейти границу «завтра или послезавтра». Вместе с тем он сказал, что «в совместном коммюнике уже более нет нужды;

Советский Союз считает своей обязанностью вмешаться для защиты своих украинских и белорусских братьев и дать возможность этому несчастному населению трудиться спокойно». По словам Шуленбурга, «Молотов согласился с тем, что планируемый Советским правительством предлог содержал в себе ноту, обидную для чувств немцев, но просил, принимая во внимание сложную для Советского правительства ситуацию, не позволять подобным пустякам вставать на нашем пути. Советское правительство, к сожалению, не видело другого предлога, поскольку до сих пор Советский Союз не беспокоился о своих меньшинствах в Польше и должен был так или иначе оправдать за границей свое теперешнее вмешательство».

Таким образом, СССР, с одной стороны, выполнял требование Германии о введении войск в свою «сферу влияния», а с другой – отказывался участвовать в установлении «нового порядка» в Польше.

Явно не желая, чтобы Германия успела выступить с новыми инициативами, Советское правительство ускоряло события. Через 1 часов после беседы с Молотовым Шуленбурга вновь вызвали в Кремль. На сей раз с послом стал беседовать Сталин вместе с Молотовым. Сталин объявил Шуленбургу, что через часа Красная Армия пересечет границу, и ознакомил посла с нотой, которую Советское правительство собиралось вручить послу Польши на следующий день. По предложению Шуленбурга в ноте было снято три пункта, неприемлемых для Германии.

17 сентября посол Польши получил ноту правительства СССР, в которой говорилось: «Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свое действие договора, заключенные между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР… Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии дать приказ перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии». В речи В.М. Молотова по радио 17 сентября по поводу перехода Красной Армией советской границы содержалась та же аргументация, что и в ноте польскому послу.

Ян Гросс в своем исследовании «Революция из-за границы», подготовленном на основе записей поляков, покинувших СССР вместе с армией Андерса в 1943 году, признавал: «Следует отметить и сказать это недвусмысленно: по всей Западной Украине и Западной Белоруссии, на хуторах, деревнях, в городах Красную Армию приветствовали малые или большие, но в любом случае заметные, дружественно настроенные толпы… Люди сооружали триумфальные арки и вывешивали красные знамена (достаточно было оторвать белую полосу от польского флага, чтобы он стал красным)… Войска засыпали цветами, солдат обнимали и целовали, целовали даже танки… Иногда их встречали хлебом и солью». Изъявления радости по поводу прихода армии, освобождавшей их от режима национальной дискриминации, сопровождались взрывом ненависти к свергнутому строю.

Как отмечал Я. Гросс, «части польской армии, перемещавшиеся через восточные воеводства, – их всего было несколько сот тысяч солдат – во многих случаях наталкивались на недружественное местное население. Свои последние бои польская армия на своей территории вела против украинцев, белорусов, евреев». Так как восставшее население обращалось за помощью к советским войскам, в эти стычки втягивалась и Красная Армия. В ходе боев в Польше она понесла потери – 737 убитыми и ранеными. «Гражданское население (главным образом поляки), – отмечал Я. Гросс, – присоединилось к разрозненным частям польской армии и активно сражалось вместе с ними против советских войск.

Было немало примеров такого рода, и в дальнейшем это способствовало отношению советских властей к гражданскому населению как к противозаконным элементам».

После вступления советских войск сопротивление офицеров польской армии не прекратилось, так как в ноябре 1939 года созданное во Франции эмигрантское правительство Польши объявило, что страна находится в состоянии войны с СССР. Сопротивление польского населения новой власти подавлялось повальными арестами. При этом основная часть населения Западной Украины и Западной Белоруссии усиленно помогала советским властям «разоблачать заговорщиков», даже если к этому не было особых оснований. Арестованные польские офицеры отправлялись в советские лагеря.

(Сокрушаясь об их судьбе, в Польше и в нашей стране забывают о том, что 50 тысяч пленных красноармейцев были замучены польскими властями в лагерях после войны 1920 года.) На вторые же сутки после того, как советские войска пересекли границу, состоялась беседа Сталина с Шуленбургом. Сталин выразил сомнение в том, будут ли германские войска соблюдать демаркационную линию, о которой договорились 23 августа 1939 года. По словам Шуленбурга, «его беспокойство было основано на том хорошо известном факте, что все военные ненавидят возвращать захваченные территории». Оснований для подобных подозрений у Сталина было достаточно. В книге П.

Формана «Военный поход в Польшу 1939» описано совещание высших германских политических и военных деятелей, состоявшееся утром 17 сентября 1939 года. Его участники выражали недовольство тем, что Красная Армия вступила в Польшу, так как это препятствовало их планам выхода к польско-советской границе. На совещании обсуждался вопрос о том, «не следует ли немедленно напасть на Советский Союз». Однако в связи с наращиванием военной мощи СССР немецкие военные и политические руководители «сочли более благоразумным в сложившейся обстановке согласиться на предложенное им мирное разрешение возникшего конфликта».

Постоянно менявшиеся в течение месяца советско-германские договоренности о демаркационной линии, судьбах населения, проживающего по обе стороны этой линии, нашли наконец свое решение в Договоре о дружбе и границе между СССР и Германией, подписанном 28 сентября 1939 года. Договор устанавливал германо-советскую границу в основном по линии Керзона, которая была определена комиссией Парижской мирной конференции 1919–1920 годов. Антисоветская пропаганда называет этот договор «четвертым разделом Польши». Но заметим, что, подобно тому, как и при трех разделах Речи Посполитой, когда в состав России были включены лишь земли с преобладанием украинского и белорусского населения, после договора от 28 сентября 1939 года в состав СССР вошли земли, населенные главным образом украинцами и белорусами.

Одновременно с советско-германским договором о дружбе и границе в Москве 28 сентября года был подписан и договор, касавшийся отношений с Эстонией, также вошедшей в «сферу влияния»

СССР. Стремясь укрепить свои позиции ввиду неизбежного конфликта в скором будущем, СССР обратился к правительствам Эстонии, Латвии и Литвы с предложением подписать договоры о предоставлении нашей стране военных баз на землях этих республик. Однако правительства этих стран некоторое время воздерживались от позитивного ответа, надеясь на поддержку третьего рейха. Так, правительство Эстонии обратилось к Германии и выразило готовность оказать ей всестороннюю помощь. Адъютант главнокомандующего эстонской армией генерала Лайдонера Х.Р. Лессер рассказывал, что в своем ответном письме президенту Эстонии К. Пят-су А. Гитлер заявил, что Германия не будет возражать, если в Эстонии будут размещены советские войска. При этом Гитлер просил эстонское правительство «потерпеть до осени 1940 г.». В эти дни генерал Лайдонер заявил:

«Если бы была надежда, что откуда-нибудь придет помощь… то мы бы воевали». Отказ же Гитлера вы ступить против СССР и одновременное обещание прийти «на помощь» через год обусловили выжидательную политику правительства Эстонии в отношении СССР на протяжении последующих месяцев. И хотя эстонское правительство понимало, что оно не может рассчитывать на поддержку Германии, министр иностранных дел Эстонии К. Сельтер в ходе переговоров в Москве старался свести к минимуму усиление влияния СССР на свою страну, а потому отверг предложение о размещении в Эстонии 35 тысяч советских солдат и соглашался лишь на 15 тысяч. Тогда участвовавший в переговорах Сталин предложил ограничиться 25 тысячами, заметив при этом: «Не должно быть слишком мало войск – а то вы их окружите и уничтожите».

Советско-эстонский договор о взаимопомощи от 28 сентября закреплял за СССР военно-морские и военно-воздушные базы, на которые вводилось «ограниченное количество советских наземных и воздушных вооруженных сил». Одновременно СССР и Эстония подписали и торговое соглашение. По словам Сельтера, после подписания соглашений Сталин сказал ему: «Могу Вам сказать, что правительство Эстонии действовало мудро и на пользу эстонскому народу, заключив соглашение с Советским Союзом. С Вами могло бы получиться как с Польшей».

2 октября 1939 года в Кремле начались переговоры об аналогичном договоре с Латвией, в которых принял участие Сталин. По словам Мунтерса, в начале переговоров Сталин заявил: «Договоры, заключенные в 1920 году, не могут существовать вечно. Прошло двадцать лет;

мы окрепли, и вы окрепли. Мы хотим с вами поговорить об аэродромах и обороне. Мы не навязываем вам нашу Конституцию, органы управления, министерства, внешнюю политику, финансовую политику или экономическую систему. Наши требования диктуются войной между Германией, Францией и Великобританией. Если мы договоримся, появятся очень благоприятные условия для коммерческих договоров». К этому Молотов добавил: «Австрия, Чехословакия и Польша как государства уже исчезли с карты. Другие тоже могут исчезнуть». Сталин предупреждал Мунтерса: «Я вам скажу прямо: раздел сфер влияния состоялся… Если не мы, то немцы могут вас оккупировать. Но мы не желаем злоупотреблять… Нам нужны Лиепая и Вентспилс».

В ходе переговоров Сталин, по словам Мунтерса, «показал удивившие нас познания в военной области и свое искусство оперировать цифрами». Так, Сталин заметил, что «через Ирбентский пролив легко могут пройти 1500-тонные подводные лодки и обстрелять Ригу из четырехдюймовых орудий» и еще сказал: «Батареи у пролива должны находиться под одним командованием, иначе не смогут действовать… Аэродромов требуется четыре: в Лиепае, Вентспилсе, у Ирбентского пролива и на литовской границе. Вам нечего бояться. Содержите 100 000 человек. Ваши стрелки были хороши, а ваша армия лучше, чем эстонская». Договор СССР с Латвией, подписанный 5 октября, предусматривал введение в эту прибалтийскую страну 25 тысяч советских солдат. Несколько позже было заключено и советско-латвийское торговое соглашение.

Ч октября 1939 года Сталин принял участие в начавшихся в Москве переговорах с министром иностранных дел Литвы Ю. Урбшисом. Как отмечает М. Мельтюхов, нежелание Литвы впускать советские войска уравновешивалось «желанием получить Вильнюс». Соглашение, подписанное октября 1939 года, называлось «Договоре передаче Литовской республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой». В соответствии с договором СССР вводил в Литву 20-тысячный контингент.

В соответствии с договорами о взаимопомощи Советский Союз 18–19 октября приступил к размещению своих войск в трех республиках. 25 октября в беседе с руководителем Коминтерна Георгием Димитровым Сталин сказал: «Мы думаем, что в пактах о взаимопомощи (Эстония, Латвия и Литва) мы нашли ту форму, которая позволит нам поставить в орбиту влияния Советского Союза ряд стран. Но для этого нам надо выдержать – строго соблюдать их внутренний режим и самостоятельность.

Мы не будем добиваться их советизации. Придет время, когда они сами это сделают».

Исходя из этого, Советское правительство воздерживалось от любых шагов, которые могли бы быть истолкованы как движение к «советизации». Именно поэтому Молотов подвергся резкой критике советского полпреда в Эстонии К.Н. Никитина зато, что тот внес тогда в Наркомат иностранных дел ряд умеренных предложений, направленных на демонстрацию возросшей близости между СССР и Эстонией. Не менее жесткими были и указания наркома обороны К.Е. Ворошилова. В его приказе от октября 1939 года говорится: «Настроения и разговоры о «советизации», если бы они имели место среди военнослужащих, нужно в корне ликвидировать и впредь пресекать самым беспощадным образом, ибо они на руку только врагам Советского Союза и Эстонии… Всех лиц, мнящих себя левыми и сверхлевыми и пытающихся в какой-либо форме вмешиваться во внутренние дела Эстонской республики, рассматривать как играющих на руку антисоветским провокаторам и злейшим врагам социализма и строжайше наказывать».

О том, что эти грозные директивы были изданы вовсе не для отвода глаз, свидетельствуют многочисленные факты, в том числе и тот, о котором поведал в своих воспоминаниях маршал Советского Союза К. А. Мерецков: «Как командующий Ленинградским округом я отвечал за безопасность баз в Эстонии. В одном месте срочно требовалось обеспечить неприкосновенность участка. Я вступил в контакт с правительством Эстонии, взял у него необходимое разрешение, затем получил согласие эстонского помещика, собственника данного земельного участка, и приказал построить укрепления. И вот на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) во время моего Доклада о положении на новых базах Молотов упрекнул меня за «неуместную инициативу». Я пытался возражать, но он не слушал. Мне стало не по себе, однако тут взял слово Сталин и, посмеиваясь, заметил Молотову: «А почему твой Наркомат опаздывает? Армия не может ждать, пока твои люди расшевелятся. А с Мерецковым уже ничего не поделаешь. Не срывать же готовые укрепления». На этом вопрос был исчерпан».

Советские военные не только не вмешивались во внутренние дела прибалтийских стран, но панически боялись, чтобы их уличили в попытках такого вмешательства. Правящие круги Эстонии признавали пунктуальное выполнение советской стороной положений договора. «Сейчас, – сообщал полпред Никитин в Москву, – ни у правительства, ни у буржуазных кругов нет никаких сомнений в том, что мы пакт выполним согласно духу и букве».

Если бы события в ту пору не развивались так быстро, то, возможно, что положение в Прибалтике и характер отношений СССР с Эстонией, Латвией и Литвой не претерпели бы серьезных изменений в течение долгих лет. Однако уже весной 1940 года ситуация в Европе резко изменилась. «Странная война» превратилась в обычную войну с танковыми марш-бросками, беспорядочным отступлением и окружением многотысячных войск, паникой среди мирного населения и капитуляциями армий и правительств. Германские армии за несколько часов без боя захватили Данию, за пару дней овладели почти всеми крупными городами и портами Норвегии, а затем за 5-7 дней – Голландией и Бельгией.

Один из руководителей компартии Эстонии тех лет X. Аллик впоследствии писал о влиянии германского блицкрига на правящие круги Прибалтики: «Если до сих пор часть прибалтийской, и особенно эстонской буржуазии была ориентирована на победу Англии и Франции в идущей борьбе, то теперь решительно победила прогерманская ориентация. Буржуазия не без оснований ждала, что после победы на Западе Гитлер обратит оружие на восток – против Советского Союза, и начала подготовку к созданию для него плацдарма». Американские исследователи балтийского происхождения Р. Мисиунас и Р. Таагепера констатировали: «Советы, очевидно, понимали, что в случае любого военного конфликта они не могут полагаться на балтийские государства как на своих союзников».

В то же время захват Голландии, Бельгии и Люксембурга показал советским руководителям, что через малые нейтральные страны Европы германские войска могут успешно прорваться к центру крупной державы. Аналогия между положением Голландии, Бельгии и Люксембурга относительно Парижа и положением Эстонии, Латвии и Литвы относительно Ленинграда и Москвы была полной. Тем временем из Прибалтики поступили сведения о том, что «под видом проведения «балтийской недели» и «праздника спорта»15 июня фашистские организации Эстонии, Латвии и Литвы при попустительстве правительств готовились захватить власть и обратиться к Германии с просьбой ввести войска в эти страны. Трудно сказать, насколько реальной была угроза путча или провокационного фарса, который бы помог правителям Прибалтики обратиться за помощью к Гитлеру, не дожидаясь осени 1940 года, но, вероятно, советские руководители расценивали эти сообщения в контексте международной обстановки.

В день, когда немецкие войска вступили в Париж, и за день до предполагавшегося фашистского путча в Прибалтике, 14 июня 1940 года, Советское правительство потребовало от Литвы немедленно сформировать новое правительство, которое было бы способно честно выполнять советско-литовский Договор о взаимопомощи и не препятствовать вводу «на территорию Литвы советских воинских частей для размещения в важнейших центрах Литвы в количестве, достаточном для того, чтобы обеспечить возможность осуществления советско-литовского Договора о взаимопомощи и предотвратить провокационные действия, направленные против советского гарнизона в Литве».

Схожие требования-были предъявлены 16 июня 1940 года правительствам Латвии и Эстонии. В Таллин, Ригу и Вильнюс были направлены эмиссары Сталина – А. Жданов, А. Вышинский и В.

Деканозов, которые должны были наблюдать за формированием новых правительств. 15–17 июня на территорию Эстонии, Латвии и Литвы были введены новые контингента советских войск, чему правительства этих прибалтийских государств не стали чинить препятствий, и потому все обошлось без осложнений. Во многих городах Прибалтики население тепло встречало советские войска.

В то же время под видом помощи вступающим советским войскам эстонская полиция по приказу Л айдонера разгоняла митинги и арестовывала ораторов, приветствовавших Красную Армию. В Риге же при разгоне демонстрантов, вышедших приветствовать советские части, было ранено 29 человек, из них двое скончались. Однако советские войска не препятствовали действиям местной полиции, а Жданов запрашивал Москву: «Не следует ли вмешаться в это дело или оставить до нового правительства».



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.