авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 19 |

«Юрий Васильевич Емельянов «Сталин. На вершине власти» Сталин – 2 Аннотация ...»

-- [ Страница 9 ] --

За день до этого Сталин вызвал в Кремль Жукова и сказал ему: «Езжайте под Ленинград.

Ленинград в крайне тяжелом положении Немцы, взяв Ленинград и соединившись с финнами, могут ударить в обход с северо-востока на Москву, и тогда обстановка осложнится еще больше». Как писал Жуков, «прощаясь перед моим отлетом в Ленинград, Верховный сказал: «Вот записка, передайте Ворошилову, а приказ о вашем назначении будет передан, когда прибудете в Ленинград». В записке К.

Е. Ворошилову говорилось: «Передайте командование фронтом Жукову, а сами немедленно вылетайте в Москву».

Прибыв в Ленинград, Жуков обнаружил, что руководство обороны города уже рассматривает меры на случай «невозможности удержать Ленинград…»«Побеседовав с К.Е. Ворошиловым, А.А.

Ждановым, А.А. Кузнецовым и другими членами Военного совета фронта, – пишет Жуков, – мы решили закрыть совещание и указать, что никаких мер на случай сдачи города пока проводить не следует. Будем защищать Ленинград до последнего человека».

В сентябре 1941 года угрожающая ситуация возникла под Москвой. Вопреки расчетам Сталина, в разгар осенних дождей 30 сентября германские вооруженные силы развернули операцию «Тайфун», предусматривавшую разгром советских войск в центральной части советско-германского фронта и захват Москвы. К этому времени превосходство немецких войск над советскими в живой силе и технике было неоспоримым. В беседе с Гарриманом и Бивербруком Сталин говорил, что «превосходство Германии над Россией составляет: в авиации – 3:2, по танкам – 3:1 или 4:1, по числу дивизий – 320:280». На фронте наступления немцы создали еще больший перевес в пользу своих сил. В полосе обороны 19-й и 30-й армий Западного фронта противник превосходил эти армии: в людях – в раза, в танках – в 1,7 раза, в орудиях и минометах – в 3,8 раза;

в полосе обороны 24-й и 43-й армий Резервного фронта: в людях – в 3,2 раза, в танках – в 8,5 раза, в орудиях и минометах – в 7 раз. На орловском направлении, где действовали 13-я армия и оперативная группа Брянского фронта, противник имел перевес в людях в 2,6 раза, в орудиях и минометах – в 4,5 раза.

В результате мощного и неожиданного удара противник ко 2 октября окружил значительную часть соединений Западного, Резервного и Брянского фронтов.

Чадаев застал Сталина в кабинете, когда тот узнал о новом тяжелом поражении Красной Армии. «Сталин ходил поспешно по кабинету с растущим раздражением, – рассказывал Чадаев. – По его походке и движению чувствовалось, что он находится в сильном волнении. Сразу было видно, что он тяжело переживает прорыв фронта и окружение значительного числа наших дивизий. Это событие просто ошеломило его». «Ну и болван, – тихо произнес Сталин. – Надо с ума сойти, чтобы проворонить… Шляпа!» Я никогда не забуду этой картины: на фоне осеннего, грустного пейзажа умирающей природы бледное, взволнованное лицо Сталина. Кругом полная тишина. Через открытую настежь форточку проникали холодные струи воздуха. Пока я молчал, зашел Поскребышев и доложил: «Командующий Конев у телефона». Сталин подошел к столу и с яростью снял телефонную трубку. В командующего летели острые стрелы сталинского гнева. Он давал не только порцию «проборки», но и строгое предупреждение, требовал беспощадно биться и добиться вывода войск из окружения. «Информируйте меня через каждые два часа, а если нужно, то и еще чаще. Время, время дорого!»

«Затем Сталин соединился с членом Военного совета Западного фронта Н.А. Булганиным и тоже набросился на него. Булганин стал объяснять причину этого чрезвычайного происшествия. Он (как мне потом стало известно лично от самого Булганина) докладывал Сталину, что «ЧП» произошло из-за того, что командование Резервного фронта «проморгало» взятие противником Юхнова. Командующий войсками Резервного фронта маршал С.М. Буденный узнал о захвате немцами Юхнова только на второй день, да и то из переговоров с Булганиным. В то же время Булганин доложил Сталину, что имели место большие промахи и со стороны командования Западного фронта. Выслушав терпеливо и до конца Булганина, Сталин немного смягчился и потребовал от руководства фронта: «Не теряйте ни секунды… во что бы то ни стало выведите войска из окружения». Вошел Молотов. Сталин, повесив трубку, сказал:

«Может быть, еще удастся спасти войска… Гитлер изображает себя в положении нетерпеливой охотничьей собаки, настигнувшей дичь и теперь ждущей наконец момента, когда раздастся заветный выстрел. Однако желанного результата фюрер не получит!»

4 октября Чадаев был у Ворошилова, который рассказал ему, что, по заданию Сталина, он вместе с Молотовым едет на Западный фронт. «Будем пытаться спасти положение, а главное – человеческие жизни. Очень сильно и болезненно переживает это событие товарищ Сталин. Да и мы, Конечно. Но я еще не видел товарища Сталина в таком состоянии, в каком он находился, когда узнал о происшедшей катастрофе. Он был потрясен, гневен, крайне возбужден. Долго ходил по кабинету, потом подходил к «вертушке», спрашивал начальника Генерального штаба и задавал один и тот же вопрос: «Установили связь с командующим?» В ответ слышал: «Еще нет». «Что вы там сидите, сложа руки!» – говорил он с большим возмущением. «Волнение и гнев понятны, – добавил Ворошилов, – окружение такой многочисленной группировки – это очень тяжкий удар.

Но как бы ни была тяжела потеря, она не сломила товарищ а Сталина. Создавшаяся ситуация побуждает его к решительным действиям. Враг спешит до наступления зимы разделаться с Москвой. Но наша партия, наш народ, товарищ Сталин не допустят этого».

На следующий день, 5 октября, Сталин позвонил по «Бодо» в штаб Ленинградского фронта Жукову. После обмена приветствиями Сталин сказал: «У меня к вам только один вопрос: не можете ли сесть в самолет и прилететь в Москву? Ввиду осложнения обстановки на левом крыле Резервного фронта в районе Юхнова Ставка хотела бы с вами посоветоваться о необходимых мерах». Совершенно очевидно, что Сталин стал считать Жукова панацеей от бедствий на различных фронтах Также ясно, что в своем обращении к Жукову Сталин сильно смягчал характер катастрофы на Западном фронте.

Тем временем немецкие войска быстро продвигались вперед, сея своим неожиданным появлением панику среди гражданского населения и военных. Когда командующий Брянским фронтом А.И.

Еременко позвонил 2 октября в Орел, находившийся в 200–250 километрах от линии фронта, то начальник штаба Орловского военного округа А.А. Тюрин уверенно доложил, что «оборону Орла организуют как следует» и «Орел ни в коем случае не будет сдан врагу». Еременко знал, что в Орле достаточно войск и оружия, поэтому у него не было сомнений в том, что оборона города обеспечена.

Однако 3 октября в Орел ворвались немецкие танки. Их появление было настолько неожиданным, что этот важный административный центр и транспортный узел был сдан фактически без боя. Окруженные войска Брянского фронта во главе с их командующим вынуждены были с боями прорываться на восток.

Жуков смог прилететь лишь вечером 7 октября. Он узнал, что Сталин болен гриппом и работает на кремлевской квартире. Когда Жуков прибыл туда, Сталин подозвал его к карте и сказал: «Вот смотрите. Здесь сложилась очень тяжелая обстановка. Я не могу добиться от Западного фронта исчерпывающего доклада об истинном положении дел. Мы не можем принять решений, не зная, где и в какой группировке наступает противник, в каком состоянии находятся наши войска. Поезжайте сейчас же в штаб Западного фронта, тщательно разберитесь в положении дел и позвоните мне оттуда в любое время. Я буду ждать». Прибыв в штаб Западного фронта, Жуков уже в 2 часа 30 минут 8 октября докладывал Сталину по телефону обстановку. Он сообщал, что «бронетанковые войска противника могут… внезапно появиться под Москвой». 10 октября Сталин вновь говорил с Жуковым по телефону:

«Ставка решила назначить вас командующим Западным фронтом. Конев остается вашим заместителем.

Вы не возражаете?» Получив согласие Жукова, Сталин сказал: «В ваше распоряжение поступают оставшиеся части Резервного фронта, части, находящиеся на можайской линии. Берите скорее все в свои руки и действуйте». По словам Жукова, «с 13 октября разгорелись ожесточенные бои на всех оперативно важных направлениях, ведущих к Москве».

Было очевидно, что угроза вторжения германских сил в Москву в ближайшие дни стала реальной.

Бомбардировки центра Москвы и Кремля, начавшиеся еще 21 июля, участились. В октябре от попадания бомбы загорелось здание ЦК ВКП(б). Несколько людей погибло вследствие попадания бомбы в здание на улице Кирова (ныне Мясницкой), отведенное под Генеральный штаб, где в первые дни войны работал Сталин (По словам С.М. Штеменко, Сталин постоянно работал во флигеле этого дома, но во время бомбардировок спускался на станцию метро «Кировская» (ныне «Чистые пруды»), закрытую для пассажиров и переоборудованную для Генерального штаба). Бомба разорвалась в сквере возле Оружейной палаты, и были выбиты стекла в правительственном здании, в котором был кабинет Сталина. Другая бомба упала на Красную площадь у Спасской башни, убив двух человек. В результате попадания бомбы в Кремлевский арсенал погибли 92 человека. Во время этого взрыва контузило секретаря МК ВКП(б) Щербакова и председателя Моссовета Пронина. Еще одна бомба разорвалась на территории Кремля недалеко от Царь-пушки. Микоян вместе со своим охранником был сбит с ног воздушной волной от очередной разорвавшейся в Кремле бомбы.

В эти дни Сталин старался показываться населению Москвы и демонстрировать свою уверенность в успешном исходе войны. По свидетельству А. Рыбина, Сталин «регулярно появлялся на улицах, осматривал их после налетов немецкой авиации. Но прежде всего люди должны были видеть его и твердо знать, что вождь вместе с ними находится в столице и руководит ее защитой. Для еще большей убедительности он проверял посты на улице Горького, Земляном валу, Смоленской площади. На дежурных бойцов это производило огромное впечатление. Как-то в четыре утра Сталин вышел на Калужской. Под ногами хрустело битое стекло. Вокруг полыхали деревянные дома. Машины «скорой помощи» подбирали убитых и раненых. Нас мигом окружили потрясенные люди. Некоторые женщины были с перепуганными, плачущими детьми. Внимательно глядя на них, Сталин сказал Власику: «А детей надо эвакуировать в глубь страны». Все наперебой стали спрашивать, когда же Красная Армия остановит врага и погонит с нашей земли? Успокаивая людей, Сталин улыбнулся: «Будет, будет и на нашей улице праздник!»

Рыбин вспоминал и другой случай, когда «тоже после бомбежки мы шли по улице Горького. У Елисеевского магазина над головами столпившихся людей появилась женщина, взобравшаяся на подставку фонаря, и стала громко укорять: «Разве можно, товарищ Сталин, так ходить по улицам в такое тяжкое время? Ведь враг может в любой момент сбросить бомбу!» Сталин только развел руками.

Тут он действительно рисковал наравне со всеми».

Воздушным атакам подвергалась и дача Сталина. Рыбин рассказывал: «Враг точно знал, где находится сталинская дача, и бомбил ее, надеясь обезглавить государство. Вокруг дома расположили дальнобойные морские зенитки. Сталин много раз поднимался на солярий, наблюдая за плотностью зенитного огня, отгоняющего самолеты. Потом фашисты применили осветительные ракеты на парашютах, которые зенитчики расстреливали на лету. Все же какой-то ас ухитрился послать бомбу точно. Она упала с внешней стороны забора и, не взорвавшись, ушла в землю. Когда саперы выкопали ее, то в стабилизаторе обнаружили свернутую бумажку с изображением сжатого кулака и надписью «Рот Фронт». А если бы тонна этой взрывчатки ухнула?!»

Запомнился Рыбину и другой налет немцев на ближнюю дачу. «Появился вражеский самолет.

Зенитчики открыли огонь. Осколки снарядов градом сыпались на землю и шипели как змеи. Власик трижды предлагал Сталину пойти в укрытие, но тот отмахивался, продолжая наблюдать за настырным стервятником и пальбой зенитчиков, лупивших впустую. Наконец протянул: «Власик, не беспокойтесь.

Наша бомба мимо нас не пролетит».

В эти дни Сталин посещал и «дальнюю» дачу «Семеновское», несмотря на то, что, по словам А.

Рыбина, ее территория «постоянно обстреливалась минометным огнем противника… Наконец даже поступило грозное предупреждение НКВД, будто одна из мин, уйдя в землю, не взорвалась». Сталин пошел вместе с комендантом дачи Солововым исследовать участок. «Соловов начал действовать миноискателем. Сталин с любопытством топтался рядом. Да еще норовил обогнать Соловова, а тот не мог его отправить подальше в безопасное место. Благо все кончилось благополучно».

Опасными становились и переезды по дорогам на машинах. Однажды, по словам Рыбина, «на Можайском шоссе прямо перед его (Сталина. – Авт.) машиной сыпануло несколько зажигалок, полыхающих желтым огнем. Пришлось охране сбрасывать их в кювет».

Немцы приближались к столице. 12 октября на заседании ГКО обсуждался вопрос о строительстве третьей линии обороны Москвы в черте самого города, и было принято соответствующее постановление, а через два дня немцы взяли Калинин (Тверь).

Микоян подробно описал совещание у Сталина, которое состоялось 15 октября (он ошибочно его датировал 16 октября). В кабинете Сталина помимо него самого были «Молотов, Маленков, Вознесенский, Щербаков, Каганович. Сталин был не очень взволнован, коротко изложил обстановку.

Сказал, что до подхода наших войск немцы могут раньше подбросить свои резервы и прорвать фронт под Москвой. Он предложил срочно, сегодня же эвакуировать правительство и важнейшие учреждения, выдающихся политических и государственных деятелей, которые были в Москве, а также подготовить город на случай вторжения немцев. Необходимо назначить надежных людей, которые могли бы подложить взрывчатку под важнейшее оборудование машиностроительных заводов и других предприятий, чтобы его не мог использовать противник в случае занятия Москвы для производства боеприпасов. Кроме того, он предложил командующему Московским военным округом генералу Артемьеву подготовить план обороны города, имея в виду удержать если не весь город, то хотя бы часть его до подхода основных резервов. Когда подойдут войска из Сибири, будет организован прорыв, и немцев вышибут из Москвы… Мы согласились с предложением Сталина». Известно, что на совещании, состоявшемся 15 октября, было принято постановление ГКО «Об эвакуации столицы СССР г. Москва», в котором говорилось, что «т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстоятельствам». Был уже сформирован и готов к отправлению специальный небольшой поезд.

Микоян вспоминал: «Сталин предложил всем членам Политбюро и ГКО выехать сегодня же. Я выеду завтра утром», – сказал он. Я не утерпел и по своей вспыльчивости спросил: «Почему, если ты можешь ехать завтра, мы должны ехать сегодня? Мы тоже можем поехать завтра»… Сталин не возражал против такого частичного изменения плана и перешел к решению конкретных задач подготовки города на случай прорыва немцев, уточнения, какие заводы следует заминировать…»

«Через несколько часов я зашел к Сталину в кабинет, – рассказывал Микоян. – На столе лежала рельефная карта западной части Москвы, до Бородинского моста через Москву-реку, где были обозначены первый и второй оборонительные рубежи и возможные немецкие позиции во время городских боев… Генерал Котенков указкой показывал Сталину и разъяснял, как будут отходить войска, как будет организована круговая оборона Москвы, сколько времени можно будет продержаться».

Вечером 15 октября после совещания в Кремле Сталин решил ехать на ближнюю дачу. Однако к этому времени дача была уже заминирована в ожидании скорого прихода немцев. По словам Рыбина, охранник Румянцев стал отговаривать Сталина ехать на дачу «под предлогом, будто там уже сняты шторы, отвернуты краны, выключено отопление и тому подобное. Но Сталин все равно приказал ехать.

Ворота были уже на запоре. Орлов с той стороны доложил обстановку. С досадой крякнув, Сталин сказал: «Сейчас же все разминируйте». Пришлось Орлову отпирать ворота и топить печку в маленьком домике, где тоже имелась кремлевская вертушка. Пока Сталин разговаривал с командующими, прибывшие саперы разминировали основной дом».

Возвращаясь днем с дачи в Москву, 16 октября Сталин стал свидетелем мародерства. Рыбин вспоминал: «Сталин видел, как люди тащили мешки с мукой, вязанки колбасы, окорока, ящики макарон и лапши. Не выдержав, он велел остановиться. Вокруг быстро собралась толпа. Некоторые начали хлопать, а смелые спрашивали: «Когда же, товарищ Сталин, остановим врага?» «Придет время – прогоним», – твердо сказал он и никого не упрекнул в растаскивании государственного добра. А в Кремле немедленно созвал совещание, спросил: «Кто допустил в городе беспорядок?» 16 октября, вопреки первоначальному решению, Сталин не уехал из Москвы.

Между тем слухи о приближении немецких войск и решении правительства покинуть Москву быстро распространились по столице. Микоян вспоминал, что на другой день после решения об эвакуации правительства он Прибыл на завод имени Сталина (ныне завод имени Лихачева) и «увидел около заводских ворот 5-6 тысяч рабочих. Похоже, идет неорганизованный митинг… Тут рабочие узнали меня, и отовсюду посыпались вопросы: что происходит в Москве, почему правительство удрало, почему секретарь комитета комсомола тоже удрал?… Я выслушал спокойно, потом сказал: «Товарищи, зачем возмущаться? Война идет! Всякое может быть. Кто вам сказал, что правительство убежало из Москвы? Это – провокационные слухи, правительство не убежало. Кому надо быть в Москве, находится в Москве, Сталин в Москве, Молотов тоже и все те люди, которым необходимо быть здесь… Сейчас от вас требуется полное спокойствие, подчинение распоряжениям власти, которые вытекают из военной обстановки…» Постепенно рабочие успокоились и стали расходиться.

Однако в других частях Москвы слухи породили беспорядочное бегство административных работников различного уровня, сожжение архивной документации, грабежи брошенных магазинов.

Позже военная комендатура подготовила справку, в которой сообщалось, что «по неполным данным, из 438 предприятий, учреждений и организаций сбежало 779 руководящих работников…За время с 16 по 18 октября сего года бежавшими работниками было похищено наличными деньгами 1 484 000 рублей, разбазарено ценностей и имущества на сумму 1 051 00 рублей и угнано 100 легковых и грузовых машин. В докладной записке отдела пропаганды и агитации Первомайского райкома партии в МГК ВКП(б) сообщалось о том, что «в особо напряженные дни 15, 16, 17, 18 октября, когда у магазинов скапливались большие очереди, распространялись всевозможные лживые и провокационные слухи, проявлялись антисемитские настроения». В пример приводились и слухи о борьбе за власть между Сталиным и Молотовым, о том, что Сталин решил дать за Москву бой, а потому неизбежны бомбежки.

Некто, одетый в форму красноармейца, убеждал людей не покидать Москву, так как «Гитлер несет порядок и хорошую жизнь».

По сведениям оргинструкторского отдела МГК ВКП(б), 16–17 октября более 1000 членов и кандидатов в члены партии уничтожили свои партийные билеты и кандидатские карточки. Чтобы пресечь паникерские настроения, 17 октября по поручению Сталина по московской городской сети выступил А.С. Щербаков, который заявил: «За Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови… Каждый из вас, на каком бы посту он ни стоял, какую бы работу ни выполнял, пусть будет бойцом армии, отстаивающей Москву от фашистских захватчиков».

И все же панические настроения и беспорядки в Москве не прекратились. 18 октября бегство начальства из Москвы вызвало возмущение рядовых москвичей. Огромная толпа народа перегородила шоссе Энтузиастов и не выпускала машины из столицы. Когда председатель Моссовета В.П. Пронин подъехал к шоссе, он увидел «две-три тысячи народу, несколько машин в кювете, шум, крик: «Бросили Москву! Дезертиры!» Тогда Пронин встал на подножку машины и стал говорить о том, что «власть-то в Москве остается, организуется оборона Москвы». Однако ему не верили. Тогда он показал свое удостоверение председателя Моссовета и стал убеждать, что он остается в Москве.

Панические настроения и слухи о том, что «нас бросили», исчезали лишь в том случае, когда москвичи воочию убеждались, что представители власти и сам Сталин остаются в Москве. Пока люди верили в Сталина в его способность управлять страной, в его готовность быть вместе с народом, в столице сохранялся порядок. Хаос в Москве мог бы вызвать цепную реакцию распада всей страны.

Видимо, эти обстоятельства сыграли главную роль в решении Сталина остаться в Москве. А. Рыбин утверждал, что в эти дни Сталин сказал своему личному водителю А. Кривченкову: «Остаюсь с русским народом в Москве. Пока я в Москве, враг не пройдет. Пройдут только через мой труп». В эти дни Сталин принял жесткие меры по наведению порядка в столице.

19 октября Сталин подписал постановление ГКО о введении с 20 октября в Москве и прилегающих к городу районах осадного положения. «Всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспорта с 12 часов ночи до 5 часов утра» было воспрещено. Для обеспечения порядка в распоряжение коменданта Москвы генерал-майора Синилова были предоставлены войска внутренней охраны НКВД, милиция и добровольческие рабочие отряды. Отдельный пункт гласил: «Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте». Как сообщалось в справке военной комендатуры, за два месяца действия этого постановления на месте было расстреляно 16 человек, из них 11 – за попытки обезоружить патрули, 1 – «за распространение контрреволюционных листовок», 2 – «за измену Родине и дезертирство», 2 – «за контрреволюционную агитацию, распространение ложных слухов пораженческого характера». В справке сообщалось, что человек было «расстреляно по приговору военного трибунала… Большинство осужденных к высшей мере наказания являются дезертиры, шпионы, мародеры, контрреволюционеры и изменники Родины… Осуждено к тюремному заключению на разные сроки 4741 человек».

Беспорядки в столице были пресечены суровыми мерами. Москва, превращенная в военный лагерь, готовилась отразить наступление немцев. Тем временем 23 октября вышли из окружения войска Брянского фронта, которые заняли оборону у Тулы и сорвали попытку армии Гудериана захватить этот город и двинуться в обход Москвы. Василевский писал: «Итоги октябрьских событий были очень тяжелы для нас. Армия понесла серьезные потери. Враг продвинулся почти на 250 км… Однако достичь целей, поставленных планом «Тайфун», противнику не удалось… Группа армий «Центр» была вынуждена временно прекратить наступление…»

Тяжелые поражения, понесенные советскими войсками в июне-октябре 1941 года, вызвали потрясение у советского народа, ожидавшего быстрого разгрома агрессора. Хотя эти события до сих пор дают повод для горестных размышлений и выяснения вины тех или иных руководителей или военачальников за поражения 1941 года, следует помнить, что в этот самый трагичный для нашей страны период Великой Отечественной войны германскому командованию не удалось выполнить намеченные им планы. Мужественная многодневная оборона Киева, Одессы, Брестской крепости, упорное Смоленское сражение, оборонительные бои в районе Лиепаи, на Лужском рубеже под Ленинградом, в районе Мурманска, начало: героической обороны Ленинграда и Севастополя стали важными вехами кампании 1941 года.

Ценой горьких поражений советские воины учились новым методам ведения войны, а в тылу, куда были эвакуированы из западных районов страны предприятия оборонной промышленности, налаживалось производство военной техники. Мой отец рассказывал, что в начале осени 1941 года он получил мандат за подписью И. В. Сталина. В нем указывалось, что он, Емельянов Василий Семенович, «является уполномоченным Государственного Комитета Обороны на заводе по производству танков» и что на него «возлагается обязанность немедля обеспечить перевыполнение программы по производству корпусов танков».

На уральском заводе, на который был командирован отец, только начинался монтаж оборудования для танкового производства. В обычных условиях такой монтаж должен был занять четыре-шесть месяцев. Отец пошел к монтажникам и объяснил им: «Немцы под Москвой. Нужны танки. Нам нужно точно знать, когда будет смонтирован цех». Монтажники попросили двадцать минут на размышление.

Когда отец к ним вернулся, их бригадир сказал: «Распорядитесь, чтобы нам несколько лежаков поставили… Спать не придется, отдыхать будем, когда не сможем держать в руках инструменты.

Скажите, чтобы еду из столовой нам тоже сюда доставляли, а то времени много потеряется. Если сделаете, что просим, то монтаж закончим через семнадцать дней». По словам отца, люди работали как единый человеческий организм. Рабочие уложились в намеченный ими невозможный по техническим нормам график монтажа оборудования ценой невероятного напряжения сил. Впрочем, как вспоминал отец, тогда такой труд в тылу был скорее правилом, чем исключением.

В эти дни Сталин вел напряженную работу по консолидации фронта и тыла с целью изменить ход войны. Получив от разведки, в том числе и от легендарного Рихарда Зорге, информацию о том, что Япония не намерена начинать военные действия на Дальнем Востоке, советское командование решило перебросить часть войск, стоявших на границе с Маньчжурией, оккупированной японцами, к Москве.

Прибытие бойцов Дальневосточной армии, которых стали именовать «сибиряками», обеспечило перелом в битве за Москву. Уже в середине октября Ставка начала вводить в действие резервные армии.

Ставка планировала деблокировать Ленинград, закрыть дорогу немецким войскам на Кавказ, а для этого разгромить группировки, наступавшие на Ростов, ликвидировать угрозу Москве.

Одновременно Сталин принимал меры для быстрого ввода в строй эвакуируемых предприятий. октября было принято постановление Совнаркома и ЦК ВКП(б), в котором на Н.А. Вознесенского была возложена обязанность «представлять в Куйбышеве Совет Народных Комиссаров СССР, руководить работой эвакуируемых на Восток наркоматов… и добиться того, чтобы в кратчайший срок были пущены в ход заводы, эвакуируемые на Волгу, Урал и Сибирь».

Как отмечали очевидцы, в эти тяжелые дни Сталин являл собой пример выдержки и спокойствия.

Теперь он не устраивал разносы военачальникам, как в предыдущие месяцы, а проявлял заботу о них, отмечал их заслуги, старался создать максимально благоприятные условия для их работы. 26 октября Сталин позвонил в госпиталь тяжело раненному генерал-полковнику А. И. Еременко, который был доставлен из окружения самолетом, и сказал: «Поздравляю вас, товарищ Еременко, с большими успехами. Войска вашего фронта, находясь в окружении, проявили высокую организованность, доблесть и мужество, и особенно похвально то, что, несмотря на абсолютное превосходство врага, в тягчайших условиях они проявили инициативу и дрались с невиданной дерзостью. Армии не только вышли организованно на новые рубежи, но нанесли врагу чувствительный урон. Поздравляю вас с этим успехом, – повторил он снова. – Беспокою вас в этот час, зная, что вы ждете известий о своих солдатах».

В ночь на 29 октября Сталин позвонил Василевскому и спросил, «мог ли бы он написать постановление о присвоении очередного воинского звания одному из генералов. Я ответил согласием, – рассказывал Василевский, – и спросил, о присвоении какого звания и кому идет речь, совершенно, конечно, не подозревая, что будет названо мое имя. Услышав свою фамилию, я попросил освободить меня от выполнения этого поручения. Сталин, шутя, ответил: «Ну, хорошо, занимайтесь своими делами, а уж в этом мы как-нибудь обойдемся и без вас». При этом Сталин согласился с предложением Василевского повысить в чине четырех работников оперативной группы Генштаба.

Василевский вспоминал: «Это внимание, проявленное к нам, тронуло нас до глубины души… И.

В. Сталин бывал и вспыльчив, и несдержан в гневе, тем более поразительной была эта забота в условиях крайне тяжелой обстановки. Это один из примеров противоречивости личности Сталина.

Припоминаются и: другие факты. В особо напряженные дни он не раз говорил нам, ответственным работникам Генштаба, что мы обязаны изыскивать в сутки для себя и для своих подчиненных как минимум пять-шесть часов для отдыха, иначе, подчеркивал он, плодотворной работы получиться не может. В октябрьские дни битвы за Москву Сталин сам установил для меня отдых от 4 до 10 часов утра и проверял, выполняется ли это его требование. Случаи нарушения вызывали крайне серьезные и в высшей степени неприятные для меня разговоры. Разумеется, это не была мелкая опека, а вызывавшаяся обстановкой необходимость». Правда, работа порою затягивалась «далеко за четыре утра», – писал Василевский. «Приходилось идти на хитрость. Я оставлял у кремлевского телефона за письменным столом адъютанта старшего лейтенанта А. И. Гриненко. На звонок Сталина он был обязан докладывать, что я до десяти часов отдыхаю. Как правило, в ответ слышалось: «Хорошо».

24-ю годовщину Октябрьской революции Сталин решил отпраздновать так же, как и в мирное время – с торжественным собранием и парадом на Красной площади. Правда, торжественное собрание состоялось не в Большом театре, как это было обычно, а на станции «Маяковская» московского метрополитена.

В докладе Сталин отметил, что со времени его выступления 3 июля «опасность для нашей страны… не только не ослабла, а, наоборот, еще более усилилась». «Немцы ведут теперь войну захватническую, несправедливую, рассчитанную на захват чужой территории и покорение чужих народов». Сталин подчеркивал, что Гитлер ставит целью истребление славянских народов и прибегает для этого к самым бесчеловечным методам, что Советский Союз в одиночку воюет с Германией, на стороне которой выступили Италия, Румыния, Венгрия, Финляндия.

В то же время он утверждал, что успехи немцев – временны, что европейский тыл Германии – непрочен, как непрочен и германский тыл гитлеровских захватчиков. Он обращал внимание на укрепление коалиции СССР, Великобритании и США: «Если соединить моторное производство США, Великобритании и СССР, то мы получим преобладание в моторах по сравнению с Германией, по крайней мере, втрое. В этом одна из основ неминуемой гибели гитлеровского разбойничьего империализма». Он возлагал большие надежды и на «появление второго фронта на континенте Европы».

И все же основным залогом грядущей победы над врагом являлся, по мнению Сталина, моральный перевес советского народа над агрессором. Сталин подчеркивал справедливые цели Великой Отечественной войны советского народа: «У нас нет и не может быть таких целей войны, как захват чужих территорий, – все равно, идет ли речь о народах и территориях Европы или о народах и территориях Азии, в том числе и Ирана». (Тем самым Сталин объяснял, что присутствие советских войск в Иране, куда они были введены в августе 1941 года совместно с британскими войсками с целью недопущения установления в Иране прогерманского режима, – временное.) «Наша первая цель состоит в том, чтобы освободить наши территории и наши народы от немецко-фашистского ига». Другая цель, по словам Сталина, состояла в том, чтобы помочь «славянским и другим порабощенным народам Европы… в их освободительной борьбе против гитлеровской тирании и потом предоставить им вполне свободно устроиться на своей земле так, как они хотят».

Сталин утверждал, что «неудачи Красной Армии не только не ослабили, а наоборот, еще больше укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР… Любое государство, имея такие потери территории, какие имеем мы теперь, не выдержало бы испытания и пришло бы в упадок. Если советский строй так легко выдержал испытание и еще больше укрепил свой тыл, то это значит, что советский строй является теперь наиболее прочным строем». Сталин был убежден, что «моральное состояние нашей армии выше, чем немецкой, ибо она защищает свою Родину от чужеземных захватчиков и верит в правоту своего дела, тогда как немецкая армия ведет захватническую войну и грабит чужую страну, не имея возможности поверить хотя бы на минуту в правоту своего гнусного дела». Сопоставляя духовные богатства русской культуры, которыми вдохновлялись все советские люди, с бездуховностью нацистов, Сталин говорил: «И эти люди, лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!»

Подчеркивая патриотический, освободительный характер Великой Отечественной войны, Сталин выражал уверенность в скором переломе в ходе военных действий: «Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат. Отныне наша задача… будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. Никакой пощады немецким оккупантам! Смерть немецким оккупантам!» Он повторил лозунг первых дней войны: «Наше дело правое – победа будет за нами!»

На следующий день, 7 ноября 1941 года, на Красной площади состоялся традиционный парад по случаю годовщины Октября. Парад готовился в тайне, чтобы не допустить утечки информации. Даже его участники до последнего момента не знали об этом мероприятии: думали, что воинские подразделения готовят для отправки на фронт. Ведь немцы могли воспользоваться возможностью разом уничтожить Сталина и все руководство Советской страны.

А. Рыбин рассказывал, что в ответ на предостережения командующего Московским военным округом П.А. Артемьева И.В. Сталин ответил: «Во-первых, ни один вражеский самолет не должен прорваться в Москву. А во-вторых, если все же сбросит бомбу, то уберите пострадавших и продолжайте парад». Однако вражеские самолеты в Москву не прорвались, чему Помогла погод а: московское небо утром 7 ноября было затянуто низкими тучами.

По воспоминаниям Н.С. Власика, «утром 7 ноября т. Сталин встал очень рано. Было еще темно, на улице бушевала метель, нанося огромные сугробы снега. Я проводил его на Красную площадь ровно в часов, т. Сталин и руководители партии и правительства поднялись на Мавзолей».

Парад начался на два часа раньше обычного. На площади выстроились пехотинцы, курсанты артиллерийского училища, военные моряки, войска НКВД, отряды народного ополчения, кавалерия, артиллерия, танки. Командовал парадом командующий войсками Московского военного округа генерал П.А. Артемьев, возглавлявший одновременно Московскую зону обороны.

Как и многие довоенные, этот парад принимал Маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный. «Объезжая войска и поздравляя их с праздником, т. Буденный слышал в ответ такое горячее и дружное «ура!», – вспоминал Власик, – что я увидел, как прояснилось лицо у т. Сталина, каким оно стало радостным и довольным. Стараясь стоять всегда на виду у Сталина, чтобы он мог в любую минуту позвать меня, я сам не спускал с него глаз. И действительно, я ему понадобился. Надо сказать, что перед парадом была договоренность передавать парад по радио только по площадям Москвы.

Подозвав меня, т. Сталин спросил, нельзя ли сделать так, чтобы передать Красную площадь в эфир, то есть чтобы парад на Красной площади слышал весь мир. Я спустился вниз, в Мавзолей, где у меня дежурил начальник отдела связи т. Потапов, там же находился министр связи (точнее нарком связи. – Прим. авт.), и передал им желание т. Сталина. Получив в ответ: «Все будет обеспечено», – я вернулся, чтобы доложить об этом Сталину». Вопреки традиции слово для выступления взял не принимавший парад Буденный, а Сталин. Когда Власик поднялся на трибуну Мавзолея, Сталин «уже начал свое историческое выступление». «Я обратился к Молотову, который стоял рядом, – продолжал Власик, – и сказал громко, чтобы слышал т. Сталин: «Красная площадь в эфире!»

В своей речи Сталин напомнил о первых годах Гражданской войны и заявил, что «теперь положение нашей страны куда лучше, чем 23 года назад. Наша страна во много раз богаче теперь и промышленностью, и продовольствием, и сырьем, чем 23 года назад… Мы имеем теперь замечательную армию и замечательный флот, грудью отстаивающие свободу и независимость нашей Родины… Наши людские резервы неисчерпаемы. Дух великого Ленина и его победоносное знамя вдохновляют нас теперь на Отечественную войну так же, как 23 года назад». «Враг не так силен, как изображают его некоторые перепуганные интеллигентики. Не так страшен черт, как его малюют… – говорил Сталин. – Немецкие захватчики напрягают последние силы. Нет сомнения, что Германия не может выдержать долго такого напряжения. Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть годик – и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений». Он выразил уверенность в том, что Красная Армия, упорно сражавшаяся в те дни на подступах к Москве, будет скоро освобождать Европу.

«На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков, – обратился Сталин к участникам парада. – На вас смотрят порабощенные народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Димитрия Пожарского, Кузьмы Минина, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!».

Под звуки военных маршей, которые исполнял оркестр дивизии им. Дзержинского под руководством дирижера – военинтенданта 1 ранга В.А. Агапкина (автора знаменитого марша «Прощание славянки») перед Мавзолеем Ленина проходили части 2-й Московской стрелковой дивизии, кавалерия, артиллерия, танки. Участники парада с Красной площади отправлялись прямо на фронт.

Торжественное собрание 6 ноября и парад 7 ноября, по словам Г. К. Жукова, сыграли «огромную роль в укреплении морального духа армии, советского народа и имели большое международное значение». Советские самолеты сбрасывали за линией фронта газеты, в которых сообщалось о торжественном заседании 6 ноября и параде 7 ноября. Население оккупированных немцами территорий узнавало, что Москва не сдалась, что Москва готовит отпор врагу.

Тем временем фашистские войска продолжали наступление на Москву. И.В. Сталин постоянно обсуждал с Жуковым возможные направления ударов немецких войск, и порой их обмены мнениями носили довольно острый характер. После начала немецкого наступления 16 ноября Сталин позвонил Жукову и спросил: «Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю вас это с болью в душе.

Говорите честно, как коммунист». Услышав уверенный ответ Жукова и его просьбу дать две армии и 200 танков, Сталин сказал: «Это неплохо, что у вас такая уверенность… Позвоните в Генштаб и договоритесь, куда сосредоточить две резервные армии, которые вы просите. Они будут готовы в конце ноября, но танков пока мы дать не сможем».

Сталин поддерживал связь не только с Жуковым, но и с командующими армий. После того как немцы в очередной раз потеснили наши войска на истринском участке фронта, командовавший тогда 16-й армией К. К. Рокоссовский имел «бурный разговор» по этому поводу с командующим фронтом Г.К Жуковым, а потом его вызвали к телефону для доклада Сталину. «Идя к аппарату, я представлял, под впечатлением разговора с Жуковым, какие же громы ожидают меня сейчас, – вспоминал Рокоссовский. – Во всяком случае я приготовился к худшему. Взял разговорную трубку и доложил о себе. В ответ услышал спокойный, ровный голос Верховного Главнокомандующего. Он спросил, какая сейчас обстановка на истринском рубеже. Докладывая об этом, я сразу же пытался сказать о намеченных мерах противодействия. Но Сталин мягко остановил, сказав, что о моих мероприятиях говорить не надо. Тем подчеркивалось доверие к командиру. В заключение разговора Сталин спросил, тяжело ли нам. Получив утвердительный ответ, он сказал, что понимает это: «Прошу продержаться еще некоторое время, мы вам поможем…» Нужно ли добавлять, что такое внимание Верховного Главнокомандующего означало очень многое для тех, кому оно уделялось. А теплый отеческий тон подбадривал, укреплял уверенность. Не говорю уже, что к утру прибыла в армию к обещанная помощь – полк «катюш», два противотанковых полка, четыре роты с противотанковыми ружьями и три батальона танков. Да еще Сталин прислал свыше 2 тысяч москвичей на пополнение».

В конце ноября Сталин вновь звонил Рокоссовскому. «Он спросил, известно ли мне, что в районе Красной Поляны появились части противника, и какие принимаются меры, чтобы их не допустить в этот пункт, – рассказывал Рокоссовский. – Сталин особенно подчеркнул, что из Красной Поляны фашисты могут начать обстрел столицы крупнокалиберной артиллерией». Рокоссовский доложил Сталину о принимаемых им мерах, а тот, в свою очередь, сказал, что «Ставка распорядилась об усилении этого участка и войсками Московской зоны обороны». Утром следующего дня армия Рокоссовского нанесла контрудар по противнику, выбила немцев из Красной Поляны и отбросила их на 4-6 километров к северу.

Ценой больших потерь в живой силе и технике немцам удалось во второй половине ноября немного продвинуться к Москве. Однако они нигде не смогли прорвать оборону Красной Армии, и к концу ноября наступление вермахта выдохлось. 29 ноября Жуков доложил Сталину: «Противник истощен», но попросил дополнительную поддержку войскам, оборонявшим Москву.

К началу декабря Ставка разработала план контрнаступления. Накануне Сталин позвонил Жукову и спросил его: «Чем еще помочь фронту, кроме того, что уже дано?» Он предупредил Жукова, что декабря переходит в наступление Калининский фронт, а 6 декабря – оперативная группа правого крыла Юго-Западного фронта в районе Ельца.

6 декабря началось наступление и на Западном фронте. Впервые почти за полгода войны немецкие войска отступали на запад на широком фронте, неся большие потери. 13 декабря Советское информбюро сообщало о провале немецкого плана разгрома Москвы и переходе Красной Армии в контрнаступление.

5 января 1942 года Сталин созвал совещание Ставки для обсуждения проекта плана общего наступления Красной Армии. Обосновывая идею плана, Сталин сказал: «Немцы в полной растерянности от поражения под Москвой, они плохо подготовились к зиме. Сейчас самый подходящий момент для перехода в общее наступление». По словам Жукова, «замысел Верховного Главнокомандующего был таков. Учитывая успешный ход контрнаступления фронтов западного направления, целью общего наступления поставить разгром противника под Ленинградом, западнее Москвы и на юге страны». По мнению A.M. Василевского, «правильно оценивая к началу 1942 года фронтовую обстановку как благоприятную для наступления, Верховное Главнокомандование недостаточно полно учло реальные возможности Красной Армии».

Для реализации этого плана явно не хватало сил. На совещании Жуков отметил, что «необходимо пополнить войска личным составом, боевой техникой и усилить резервами, в первую очередь танковыми частями», а Н.А. Вознесенский заявил: «Мы сейчас еще не располагаем материальными возможностями, достаточными для того, чтобы обеспечить одновременное наступление на всех фронтах». «В результате, – как отмечал A.M. Василевский, – имевшиеся в распоряжении Ставки резервы были почти равномерно распределены между всеми стратегическими направлениями. В ходе общего наступления зимой 1942 года советские войска истратили все с таким трудом созданные осенью и в начале зимы резервы. Поставленные задачи не удалось решить».

И все же в ходе развернутого наступления удалось добиться немалых успехов. Стабилизировалась обстановка под Мурманском и в Карелии. Хотя войскам Ленинградского и Волховского фронтов не удалось разорвать кольцо блокады, все же противник оставил Тихвин и отступил на запад. На юге наши войска освободили Ростов, отбросили противника за реку Миус и создали Барвенковский выступ в районе Изюма. Успешно начавшаяся в декабре 1941 года десантная операция по освобождению Керченского полуострова не принесла результатов. Уже в январе противнику удалось вернуть Феодосию, и все попытки Крымского фронта (командующий Д.Т. Козлов) перейти в наступление с целью освобождения всего Крымского полуострова провалились.

Наиболее значительные успехи были достигнуты на Центральном фронте. Были освобождены Калинин (Тверь), Калуга и более 11 тысяч населенных пунктов. Природные условия в центральной части Европейской России (здесь расположены верховья Волги, Оки, Днепра, множество речек, лесов, небольших возвышенностей и болотистых низин) позволяли сравнительно легко создавать оборонительные линии, которые наступающим было нелегко прорвать. В значительной степени в силу природных особенностей этого края, а не погодных условий немцам в октябре-ноябре 1941 года здесь было гораздо труднее преодолевать сопротивление Красной Армии, чем в Прибалтике, на У крайне и в Белоруссии. Однако с такими же трудностями столкнулись здесь и наступавшие советские войска.

Западные авторы объясняют поражение немцев под Москвой исключительно холодной погодой, но ведь советские воины не обладали сверхчеловеческой морозоустойчивостью, и природные условия создавали им точно такие же препятствия для продвижения, как и немцам осенью 1941 года. Боевые действия в этом регионе длились наиболее долго – с осени 1941 – го по осень 1943 года. Здесь линия фронта была чрезвычайно ломанной – с взаимными вклиниваниями противоборствующих войск, полуокружениями и окружениями. Подобно тому как осенью 1941 года немцы окружали советские части в районе Вязьмы, советским войскам удалось в начале 1942 года охватить ржевско-вяземский плацдарм противника и сомкнуть кольцо в районе Демянска. (Правда, в отличие от советских частей, немецкие части старались не выходить из окружений и полуокружений, а держать оборону, дожидаясь помощи извне.) Победа советских войск под Москвой изменила ход Великой Отечественной войны. Жуков впоследствии писал: «Когда меня спрашивают, что больше всего запомнилось из минувшей войны, я всегда отвечаю: битва за Москву». И отмечал особую роль Сталина: «И.В. Сталин был все это время в Москве, организуя силы и средства для разгрома врага. Надо отдать ему должное. Возглавляя Государственный Комитет Обороны и опираясь на руководящий состав наркоматов, он проделал колоссальную работу по организации необходимых стратегических резервов и материально-технических средств. Своей жесткой требовательностью он добивался, можно сказать, почти невозможного».

В то же время вряд ли можно свести роль Сталина в этот период войны к роли распределителя материально-технических ресурсов. Совершенно очевидно, что, возглавив Вооруженные силы СССР в период кризиса доверия к военному руководству, он остановил его развитие. Вряд ли кто иной в военных или политических кругах страны смог бы летом 1941 года взять ситуацию под столь жесткий контроль. Он требовал от каждого военачальника сделать все, что было в его силах для того, чтобы остановить продвижение врага. Хотя на протяжении этого периода войны он не раз обольщался ложными надеждами на то, что противника вот-вот удастся остановить, его требовательность передавалась по тысячам цепочек команд и позволяла организовать самоотверженное сопротивление наступавшим захватчикам. Хотя планы обороны и контрударов, выбранные Сталиным, не всегда приносили нужные результаты, немецкие генералы вынуждены были признать, что их план молниеносного разгрома СССР провалился.

Возглавив Красную Армию с первых же дней войны, Сталин существенно изменил состав ее руководства. Несмотря на то что после Советско-финляндской войны Сталин призывал отрешиться от опыта Гражданской войны, в самом начале Отечественной войны он возложил руководство боевыми действиями именно на героев Гражданской войны – маршалов К.Е. Ворошилова, С.М. Буденного, С.К.

Тимошенко, Г.И. Кулика. Однако вскоре пересмотрел эти решения и отстранил их от занимаемых должностей и снизил их уровень руководства Красной Армией. Маршал же Кулик за «самовольные решения» в ноябре 1941 года о сдаче Ростова и Керчи, а также по обвинению в «пьянстве», «развратном образе жизни» и «расхищении государственной собственности» был лишен маршальского звания, всех наград и исключен из партии. В связи с этим в приказе Сталина от 2 марта 1942 года о Кулике говорилось: «Предупреждаю, что и впредь будут приниматься решительные меры в отношении тех командиров и начальников, невзирая на лица и их заслуги в прошлом, которые не выполняют или недобросовестно выполняют приказы командования, проявляют трусость, деморализуют войска своими пораженческими настроениями и, будучи запутанными немцами, сеют панику и подрывают веру в нашу победу над немецкими захватчиками».

Не удовольствовавшись чисто административными мерами, И.В. Сталин подсказал драматургу А.Е. Корнейчуку тему пьесы о конфликте между старыми методами ведения войны и новыми. Пьеса А.Е. Корнейчука «Фронт» была опубликована в газете «Правда» в 1942 году. В ней командиру-новатору Огневу противопоставлялся сторонник старых методов военного руководства времен Гражданской войны генерал Горлов. Как вспоминал Штеменко, некоторые военачальники увидели в пьесе «своеобразную диверсию против Красной Армии». В Ставку поступило несколько телеграмм с требованием прекратить печатание пьесы в «Правде» и запретить ее постановку в театрах как вещь «абсолютно вредную». На одну из таких телеграмм последовал ответ Сталина: «В оценке пьесы вы не правы. Пьеса будет иметь большое воспитательное значение для Красной Армии и ее комсостава. Пьеса правильно отмечает недостатки Красной Армии, и было бы неправильно закрывать глаза на эти недостатки. Нужно иметь мужество признать эти недостатки и принять меры к их ликвидации. Это – единственный путь улучшения и усовершенствования Красной Армии». По словам Василевского, Сталин трижды смотрел спектакль, поставленный по этой пьесе, и настойчиво предлагал маршалу сходить на него.

Наряду с ошибками, допущенными в эти тяжелые месяцы Сталиным при назначениях, отставках и жестоких наказаниях, он способствовал выдвижению молодых и талантливых генералов и адмиралов, таких как Г.К. Жуков, A. M. Василевский, К.К. Рокоссовский, Н.Ф. Ватутин, И.С. Конев, А.И.

Еременко, И.Х. Баграмян, Л.А. Говоров, К.А. Мерецков, Р.Я. Малиновский, Ф.И. Толбухин, И.Д.


Черняховский. Н.Н. Воронов, А.А. Новиков,А.Е. Голованов, Н.Г. Кузнецов,И.С Исаков и других.

Именно они привели Красную Армию к великой победе. А первые шаги к ней были сделаны в году, когда под руководством Сталина был сорван гитлеровский план молниеносного разгрома Советской страны.

Глава 17.

ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ Победа под Москвой и последующее наступление советских войск доказали правоту Сталина, утверждавшего, что успехи Германии носят временный характер, что, несмотря на поражения, Красная Армия и Советская страна еще не исчерпали своих резервов. В приказе от 23 февраля 1943 года по случаю 24-й годовщины Красной Армии нарком обороны И. В. Сталин писал: «Теперь судьба войны будет решаться не таким привходящим моментом, как момент внезапности, а постоянно действующими факторами: прочность тыла, моральный дух армии, количество и качество дивизий, вооружение армий, организаторские способности начальствующего состава». Сталин уверенно предрекал: «Недалек тот день, когда Красная Армия своим могучим ударом отбросит озверелых врагов от Ленинграда, очистит от них города и села Белоруссии и Украины, Литвы и Латвии, Эстонии и Карелии, освободит Советский Крым и на всей Советской земле снова будут победно реять красные знамена».

Сталин говорил о неминуемой победе над Германией и неизбежном крахе фашизма: «Очень вероятно, что война за освобождение Советской земли приведет к изгнанию или уничтожению клики Гитлера». Одновременно он отвергал обвинения в том, что «Красная Армия имеет своей целью истребить немецкий народ и уничтожить германское государство». Он заявлял, что «у Красной Армии нет и не может быть таких идиотских целей». И подчеркивал: «Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается».

В то же время Сталин предупреждал: «Было бы, однако, непростительной близорукостью успокаиваться на достигнутых успехах и думать, что с немецкими войсками уже покончено. Это было бы пустым бахвальством и зазнайством, недостойным советских людей… Враг еще силен… И чем больше он будет терпеть поражение, тем больше он будет звереть». Сталин завершал приказ пожеланием «полной победы над немецко-фашистскими захватчиками» и призывом: «Под знаменем Ленина – вперед, на разгром немецко-фашистских захватчиков».

В приказе по случаю 1 Мая И. В. Сталин вновь выражал уверенность в победе в «Отечественной, освободительной войне» и особо подчеркивал:

«Задача Красной Армии, ее бойцов, ее пулеметчиков, ее танкистов, ее летчиков, ее кавалеристов состоит в том, чтобы учиться военному делу, учиться настойчиво, изучать в совершенстве свое оружие, стать мастерами своего дела и научиться, таким образом, бить врага наверняка. Только так можно научиться искусству побеждать врага».

Этому Сталин учился и сам. «Сталин как человек глубокого ума, естественно, не мог не сознавать своих просчетов и недостатков и не делать выводов для себя, – писал Василевский. – И вот для всех нас постепенно становится заметным, как он стал все более глубоко мыслить категориями современной войны, исключительно квалифицированно решать вопросы военного искусства».

Однако это мнение ныне оспаривается многими авторами, которые фактически следуют утверждениям Хрущева, заявившего: «Сталин был далек от понимания развивавшихся на фронте действительных событий… Следует заметить, что Сталин разрабатывал операции на глобусе… Да, товарищи, он обычно брал глобус и прослеживал на нем линию фронта».

Высказывания Хрущева о том, что Сталин ставил задачи командующим по глобусу, Маршал Советского Союза К.А. Мерецков комментировал так: «Ничего более нелепого мне никогда не приходилось читать. За время войны, бывая в Ставке и в кабинете Верховного Главнокомандующего с докладами, присутствуя на многочисленных совещаниях, я видел, как решались дела. К глобусу И. В.

Сталин тоже обращался, ибо перед ним вставали задачи и такого масштаба. Но вообще-то он всегда работал с картой и при разборе предстоящих операций порой, хотя далеко не всегда, даже «мельчил».

Последнее мне казалось излишним… Но неверно упрекать его в отсутствии интереса к деталям. Даже в стратегических военных вопросах И.В. Сталин не руководствовался ориентировкой «по глобусу». Тем более смешно говорить это применительно к вопросам тактическим, а они его тоже интересовали, и немало».

В отличие от Хрущева, который во время войны лишь изредка виделся со Сталиным, Василевский, который, по подсчетам «Военно-исторического журнала», более чем за тридцатимесячный период работы в должности начальника Генерального штаба 199 раз встречался с Верховным главнокомандующим, так оценил деятельность Сталина на посту руководителя Вооруженных сил страны: «В ходе Великой Отечественной войны, как, пожалуй, ни в какое время, проявилось в полной степени самое сильное качество И.В. Сталина: он был отличным организатором… Возглавляя одновременно Государственный Комитет Обороны, Центральный Комитет партии, Советское правительство, Верховное Главнокомандование, Сталин изо дня в день очень внимательно следил за всеми изменениями во фронтовой обстановке, был в курсе всех событий, происходивших в народном хозяйстве страны. Он хорошо знал руководящие кадры и умело использовал их».

Правда, Сталин не руководил сражениями непосредственно на поле боя, что поставил ему в упрек Д. Волкогонов. А по мнению участника Великой Отечественной войны А. Василевского, «Характер деятельности Верховного Главнокомандующего не требовал таких выездов». Судя по воспоминаниям Василевского и Штеменко, Сталин лишь раз выезжал на фронт – в августе 1943 года во время подготовки Смоленской наступательной операции. Тогда он побывал на командных пунктах Западного и Калининского фронтов, где встречался с командующими этих фронтов генералами армии В.Д.

Соколовским и А. И. Еременко. Эта поездка, описанная в мемуарах А. Рыбина, заняла двое суток. По мнению Штеменко, «чаще выезжать на фронты Верховный Главнокомандующий, на наш взгляд, и не мог. Было бы непростительным легкомыслием хоть на время оставлять общее руководство и решать частную задачу на каком-то одном из фронтов».

Покидая же Москву на время международных конференций, Сталин, по словам Штеменко, «никому не передавал руководство боевыми действиями на фронтах. Нам представляется, что в суровых условиях войны это было правильным решением, и всегда Верховный Главнокомандующий был тесно связан с действительностью войны. Питали его живыми фактами другие лица, с которых он жестко требовал и не давал засиживаться в Москве».

В беседе с писателем К. Симоновым Г. К. Жуков вспоминал, что у Сталина «был свой метод овладения конкретным материалом предстоящей операции… Перед началом подготовки той или иной операции, перед вызовом командующих фронтами он заранее встречался с офицерами Генерального штаба – майорами, подполковниками, наблюдавшими за соответствующими оперативными направлениями. Он вызывал их одного за другим на доклад, работал с ними по полтора, по два часа, уточнял с каждым обстановку, разбирался в ней и ко времени своей встречи с командующими фронтами, ко времени постановки им новых задач оказывался настолько подготовленным, что порой удивлял их своей осведомленностью… Его осведомленность была не показной, а действительной, и его предварительная работа с офицерами Генерального штаба для уточнения обстановки перед принятием будущих решений была работой в высшей степени разумной».

Генеральный штаб, по словам С.М. Штеменко, был рабочим органом Ставки. «Доклады Верховному Главнокомандующему делались, как правило, три раза в сутки, – рассказывал Штеменко. – Первый из них имел место в 10–11 часов дня, обычно по телефону. Это выпадало на мою долю… Между 10 и 11 часами, редко чуть позже, Верховный сам звонил к нам. Иногда здоровался, а чаще прямо спрашивал: «Что нового?» Начальник Оперативного управления докладывал обстановку, переходя от стола к столу с телефонной трубкой у уха. Во всех случаях доклад начинался с фронта, где боевые действия носили наиболее напряженный характер, и, как правило, с самого острого участка.

Обстановка излагалась последовательно, за каждый фронт в отдельности в произвольной форме.

Если нашим войскам сопутствовал успех, доклад обычно не прерывался. По телефону были слышны лишь редкое покашливание да чмоканье губами, характерное для курильщика, сосущего трубку. Пропускать в докладе какую-либо армию, если даже в ее полосе за ночь не произошло ничего важного, Сталин не позволял. Он тотчас же перебивал докладчика вопросом: «А у Казакова что?»

Иногда в ходе доклада Верховный Главнокомандующий давал какое-то указание для передачи на фронт. Оно повторялось вслух, и один из заместителей начальника управления тут же записывал все дословно, а затем оформляя в виде распоряжения или директивы».

Вечером, в 16–17 часов, Сталину «докладывал заместитель начальника Генштаба, – вспоминал Штеменко. – А ночью мы ехали в Ставку с итоговым докладом за сутки. Перед тем подготавливалась обстановка на картах масштаба 1:200 000 отдельно по каждому фронту с показом положения войск до дивизии, а в иных случаях и до полка. Даже досконально зная, где что произошло в течение суток, мы все равно перед каждой поездкой 2-3 часа тщательно разбирались в обстановке, связывались с командующими фронтами и начальниками их штабов, уточняли с ними отдельные детали проходивших или только еще планировавшихся операций, советовались и проверяли через них правильность своих предположений, рассматривали просьбы и заявки фронтов, а в последний час редактировали подготовленные на подпись проекты директив и распоряжений Ставки… Доклады Генерального штаба в Ставке имели свой строгий порядок… – писал Штеменко. – Доклад наш начинался с характеристики действий своих войск за истекшие сутки. Никакими предварительными записями не пользовались. Обстановку знали на память, и она была отражена на карте. За торцом стола, в углу, стоял большой глобус. Должен заметить, однако, что за сотни раз посещения этого кабинета мне никогда не довелось видеть, чтобы им пользовались при рассмотрении оперативных вопросов. Разговоры о руководстве действиями фронтов по глобусу совершенно беспочвенны».


Во время ежедневных докладов о положении на фронте докладчиками из Генштаба «фронты, армии, танковые и военизированные корпуса назывались по фамилиям командующих и командиров, дивизии – по номерам. Так было установлено Сталиным. Потом мы все привыкли к этому и в Генштабе придерживались такой же системы». Такой порядок был установлен, потому что Сталин точно знал по фамилиям всех командующих фронтами, армиями, корпусами. Знал он и фамилии многих командиров дивизий.

Прекрасное владение информацией о положении дел на всех участках фронта позволяло Сталину компетентно разговаривать со всеми высшими военными руководителями страны. «Идти на доклад в Ставку, к Сталину, скажем с картами, на которых были хоть какие-то «белые пятна», сообщать ему ориентировочные данные, а тем более преувеличенные данные – было невозможно, – рассказывал Жуков. – И.В. Сталин не терпел ответов наугад, требовал исчерпывающей полноты и ясности. У него было какое-то особое чутье на слабые места в докладах и документах, он тут же их обнаруживал и строго взыскивал с виновных за нечеткую информацию. Обладая цепкой памятью, он хорошо помнил сказанное, не упускал случая резко отчитать за забытое. Поэтому штабные документы мы старались готовить со всей тщательностью, на какую только способны были в те дни».

Главный маршал авиации А.Е. Голованов говорил, что ответы на вопросы Сталину «должны были быть конкретными, предельно короткими и ясными. Если человек говорил долго, попусту, Сталин сразу указывал на незнание вопроса, мог сказать товарищу о его неспособности… Изучив человека, убедившись в его знаниях и способностях, он доверял ему, я бы сказал безгранично. Но не дай Бог… чтобы этот человек проявил себя где-то с плохой стороны. Сталин таких вещей не прощал никому».

Маршал артиллерии Н.Д. Яковлев вспоминал: «Сталин не терпел, когда от него утаивали истинное положение дел». Между тем, как отмечал С.М. Штеменко, настоящим бичом в работе Генштаба было стремление командиров действующих соединений исказить реальное положение дел на фронте, то преуменьшая размеры поражений, то преувеличивая свои успехи. Он писал, как «был снят с должности начальник штаба 1-го Украинского фронта за то, что не донес в Генштаб о захвате противником одного важного населенного пункта в надежде, что его удастся вернуть».

Штеменко вспоминал, что «в годы войны у наших операторов выработалось своеобразное чутье к форме докладов с фронта. Когда доносили, например, что противник «незначительно вклинился в нашу оборону» или, что еще хуже, «незначительно потеснил наши войска», мы уже знали, что надо обязательно проверить такие формулировки и любыми путями установить их точный смысл… В донесениях, например, часто фигурировала фраза: «Войска ворвались в пункт Н» или «Наши войска удерживают окраину пункта X». Верховному в таких случаях докладывалось: «Наши войска ведут бой за пункт Н или пункт X».

Однако и работники Генерального штаба допускали ошибки. Штеменко писал: «Как-то в одном из итоговых донесений за день, полученных с Воронежского фронта, было написано, что в результате успешной контратаки наших войск захвачено 100 орудий противника. Это донесение было принято по телеграфу начальником направления, перепечатано на машинке, заверено и, как положено, сразу представлено в Ставку. Утром И.В. Сталин по телефону спросил меня: «Захвачены ли вместе с орудиями снаряды?» Я не знал. Он сказал: «Поинтересуйтесь и доложите». Срочно связался с начальником фронта. Он тоже не знал и обещал немедленно выяснить и позвонить. А время шло. Часа через два Верховный Главнокомандующий позвонил снова и добавил: «Если есть снаряды, то можно из захваченных фронтом орудий сформировать чуть ли не двадцать батарей. Так или нет?» Подтверждаю, что так. А он спрашивает: «Не удалось выяснить, сколько снарядов?» «Пока нет», – отвечаю. Он бросил трубку.

Опять связался с начальником штаба фронта. На этот раз от него узнаю, что захвачено не 100, а всего 10 орудий, из них 6 разбитых и только 4 исправных;

кто донес и почему так произошло – штаб разбирается. Скандал был налицо. Я немедленно пошел к А. И. Антонову и доложил ему о последнем разговоре с начальником штаба. «Ну, будет буря, – сказал Алексей Иннокентьевич. – Давайте звонить сами Сталину не станем: лучше доложим лично вечером. А если уже спросит – придется отвечать как есть…»

До вечера звонка не было, а при очередном докладе в Кремле Верховный Главнокомандующий сам напомнил об этих злосчастных орудиях. Как и предполагали, была буря: нам пришлось выслушать в свой адрес и по поводу штабов вообще много разных выразительных слов о безответственности, халатности в работе, ротозействе, головотяпстве, отсутствии контроля… В конце концов А. И.

Антонову было приказано лично дело расследовать и о виновных в искажении доложить. Выяснилось, что в донесении Военного совета фронта было написано 10 орудий, а когда передавали по аппарату Бодо, то телеграфисты цифру исказили и передали 100. Алексей Иннокентьевич доложил об этом и сказал, что приняты строгие меры контроля с целью не допускать впредь таких ошибок. Виновных не назвал.

Сталин посопел трубкой, прошелся вдоль стола с картами и сказал: «Девчонок с телеграфа надо, конечно, предупредить, чтобы были внимательней… Но что с них возьмешь: они в содержании телеграмм не разбираются. А вот оператор, который принимал донесение, обязан был проверить подлинность цифры. Это же не две пушки, и не каждый день мы захватываем сразу такое количество орудий, а, пожалуй, первый раз с начала войны…» Он долго еще говорил на эту тему, а затем спросил:

«А кто принимал донесение из операторов?» Я ответил, что у аппарата был сам начальник направления.

«Вот его и снять! Назначить на менее ответственную работу, и не в Генштабе…»

Высокая требовательность Сталина к качеству информации вполне понятна – ведь на основе получаемых от Генштаба сведений Ставка вырабатывала решения. «Основная задача Ставки состояла в том, чтобы разрабатывать и ставить стратегические задачи войскам, – писал Жуков, – распределять силы и средства между фронтами и направлениями, планировать и определять в целом боевую деятельность армии и флота. Большую роль при этом играли резервы Ставки, которые все время пополнялись и формировались. Они служили мощным орудием в руках Ставки, с помощью которых значительно усиливались наши войска на важнейших направлениях и в наиболее ответственных операциях».

«Приказы и распоряжения Верховного Главнокомандующего… разрабатывались и принимались обычно в Кремле, в рабочем кабинете И. В. Сталина». Г.К. Жуков описал, как выглядел сталинский кабинет в годы войны: «Это была просторная, довольно светлая комната. Обшитые мореным дубом стены, длинный, покрытый зеленым сукном стол. Слева и справа на стенах – портреты Маркса, Энгельса, Ленина. Во время войны появились портреты Суворова и Кутузова. Жесткая мебель, никаких лишних предметов. Огромный глобус помещался в соседней комнате, рядом с ним – стол, на стенах – карты мира. В глубине кабинета, у стены, – рабочий стол И. В. Сталина, всегда заваленный документами, бумагами, картами. Здесь стояли телефоны ВЧ и внутрикремлевские, лежала стопка отточенных цветных карандашей. И.В. Сталин обычно делал свои пометки синим карандашом, писал быстро, размашисто, но довольно разборчиво. Вход в кабинет был через комнату А.Н. Поскребышева и небольшое помещение начальника личной охраны Верховного. За кабинетом – комната отдыха и комната связи, где стояли телефонные аппараты и Бодо. По ним А.Н. Поскребышев связывал И.В.

Сталина с командующими фронтами и представителями Ставки при фронтах.

На большом столе работники Генштаба и представители Ставки развертывали карты и по ним докладывали обстановку на фронтах, – писал Жуков. – Докладывали стоя, иногда пользуясь записями.

И.В. Сталин слушал, обычно расхаживая по кабинету широким шагом, вразвалку. Время от времени подходил к большому столу и, наклонившись, пристально рассматривал разложенную карту. Изредка он возвращался к своему столу, брал пачку табаку, разрывал ее и медленно набивал трубку».

Сталин не ставил работу Ставки в жесткие заформализованные рамки. A. M. Василевский вспоминал: «За более чем 30-месячный период моей работы в должности начальника Генерального штаба, а в дальнейшем и в бытность членом Ставки она полностью в утвержденном ее составе при Верховном Главнокомандующем ни разу не собиралась… Как правило, предварительная наметка стратегического решения и плана его осуществления вырабатывалась у Верховного Главнокомандующего в узком кругу лиц. Обычно это были некоторые из членов Политбюро ЦК и ГКО, а из военных – заместитель Верховного Главнокомандующего, начальник Генерального штаба и его первый заместитель. Нередко эта работа требовала нескольких суток. В ходе ее Верховный Главнокомандующий, как правило, вел беседы, получая необходимые справки и советы по разрабатываемым вопросам, с командующими и членами военных советов соответствующих фронтов, с ответственными работниками Наркомата обороны, с наркомами и особенно руководившими той или иной отраслью военной промышленности».

План операции мог меняться в зависимости от обстановки на фронте. Сталин «снова вызывал командующего фронтом в Москву, узнав о частичных изменениях в намечавшейся операции… – вспоминал Мерецков.

– Сталин предпочитал общаться с людьми, когда это было возможно, лично. Мне представляется, что делал он это по трем причинам. Во-первых, в ходе личной беседы можно лучше ознакомиться с делом. Во-вторых, Сталин любил проверять людей и составлял себе мнение о них из таких встреч. В-третьих, Сталин, когда он хотел этого, умел учиться у других. В годы войны это качество проявлялось в нем очень часто. Думаю, что командующие фронтами, сотрудники Ставки, Генштаба и другие военные работники многому научили Верховного Главнокомандующего с точки зрения проблем современной войны. Соответственно, очень многому научились у него и они, особенно в вопросах общегосударственных, экономических и политических. Относится это и ко мне. Я считаю, что каждая поездка в Ставку чем-то обогащала, а каждое очередное свидание с руководителями партии и государства расширяло мой кругозор и было для меня весьма поучительным и полезным».

Василевский рассказывал, что «в результате всестороннего обсуждения принималось решение и утверждался план его проведения, обрабатывались соответствующие директивы фронтам и назначался день встречи в Ставке с командующими, привлекаемыми к реализации намеченных операций. На этой встрече происходило окончательное уточнение плана, устанавливались сроки проведения операций, подписывалась директива Ставки, отправляемая фронтам». Схожее описание работы Ставки есть и в мемуарах Жукова, который добавлял, что при обсуждении вопросов Ставки «иногда бывали конструкторы самолетов, танков, артиллерии».

Столь же незаформализованными были и заседания Государственного Комитета Обороны.

Микоян сообщал, что этот высший орган управления страной не собирался в полном составе:

«Официальных заседаний ГКО Сталин не собирал. Вопросы обычно решались оперативно, по мере их возникновения, узким составом Политбюро. В полном составе заседания бывали крайне редко;

чаще всего нас присутствовало пять человек. Собирались мы поздно вечером или ночью и редко во второй половине дня, как правило, без предварительной рассылки повестки заседания… По одну сторону от него (Сталина), ближе к стене, садились: я, Маленков и Вознесенский;

напротив нас – Молотов, Ворошилов и остальные члены Политбюро. У другого конца стены находились все те, кто вызывался для докладов».

Генерал армии А.В. Хрулев, возглавлявший Главное управление Тыла Вооруженных сил СССР, говорил доктору исторических наук Г.А. Куманеву: «Вы возможно, представляете себе все это так: вот Сталин открыл заседание, предлагает повестку дня, начинает эту повестку дня обсуждать и т. д. Ничего подобного! Некоторые вопросы он сам ставил, некоторые вопросы у него возникали в процессе обсуждения, и он сразу же вызывал: это Хрулева касается, давайте сюда Хрулева;

это Яковлева касается, давайте сюда Яковлева;

это Пересыпкина касается, давайте его сюда. И всем давал задания… В течение дня принимались десятки решений. Причем не было так, чтобы Государственный Комитет заседал по средам или пятницам, заседания проходили каждый день и в любые часы, после приезда Сталина. Жизнь во всем государственном и военном аппарате была сложная, так что никто не уходил из помещения. Никто не декларировал, что должно быть так, так сложилось».

А.И. Микоян в своих воспоминаниях писал, что во время заседаний Государственного Комитета Обороны «протоколирования или каких-либо записей по ходу таких заседаний не велось… Для историков и мемуаристов это очень плохо. Но мы не об этом думали, не об историках и мемуаристах.

Нам дорога была каждая минута для организации дела, для организации тыла, для руководства страной».

А. В. Хрулев замечал: «И в Ставке и в ГКО никакого бюрократизма не было. Это были исключительно оперативные органы… На заседаниях не было никаких стенограмм, никаких протоколов, никаких технических работников. Правда, позднее Сталин дал указания управделами СНК Я. Е. Чадаеву кое-что записывать и стал приглашать его на заседания». Как подчеркивал Хрулев, работа высших органов управления страной во время войны дирижировалась непосредственно Сталиным: «Он приезжает, допустим, в 4 часа дня к себе в кабинет в Кремль и начинает вызывать. У него есть список, кого он вызывает. Раз он приехал, то сразу все члены Государственного Комитета вызываются к нему.

Заранее он их не собирал. Он приезжал, – и тогда Поскребышев начинал всех обзванивать».

Историки Б. Соловьев и В. Суходеев пишут: «Распорядок работы Ставки был круглосуточным. Он определялся прежде всего рабочим временем самого Сталина, который трудился по 12–16 часов в сутки, как правило в вечернее и ночное время». A. M. Василевский отмечал: «Взвалив на свои плечи огромную ношу, И.В. Сталин не щадил и других». В то же время члены Ставки и ГКО, а также другие очевидцы подчеркивали, что Сталин не только не любил принимать решения единолично, но, напротив, предпочитал коллегиальное обсуждение различных вопросов с участием наиболее компетентных и ответственных лиц.

С одной стороны, он таким образом стремился добиться не механического, а сознательного отношения людей к принимаемым решениям. Маршал Советского Союза И.Х. Баграмян писал в своих мемуарах: «Зная огромные полномочия и поистине железную властность Сталина, я был изумлен его манерой руководить. Он мог кратко скомандовать: «Отдать корпус!» – и точка. Но Сталин с большим тактом и терпением добивался, чтобы исполнитель сам пришел к выводу о необходимости такого шага».

С другой стороны, Сталин всегда уступал в том случае, если его соображения оказывались опровергнутыми весомыми аргументами. И.Х. Баграмян писал: «Мне впоследствии частенько самому приходилось уже в роли командующего фронтом разговаривать с Верховным Главнокомандующим, и я убедился, что он умел прислушиваться к мнению подчиненных. Если исполнитель твердо стоял на своем и выдвигал для обоснования своей позиции веские аргументы, Сталин почти всегда уступал».

Это мнение подтверждал и Г. К. Жуков: «Кстати сказать, как я убедился за долгие годы войны, И.В. Сталин вовсе не был таким человеком, перед которым нельзя было ставить острые вопросы и с которым нельзя было спорить и даже твердо отстаивать свою точку зрения». К. К. Рокоссовский стал свидетелем подобного разговора И. В. Сталина с Г.К. Жуковым: «Сталин поручил Жукову провести небольшую операцию, кажется в районе станции Мга, чтобы чем-то облегчить положение ленинградцев. Жуков доказывал, что необходима крупная операция, только тогда цель будет достигнута. Сталин ответил: «Все это хорошо, товарищ Жуков, но у нас нет средств, с этим надо считаться». Жуков стоял на своем: «Иначе ничего не выйдет. Одного желания мало». Сталин не скрывал своего раздражения, но Жуков твердо стоял на своем. Наконец Сталин сказал: «Пойдите, товарищ Жуков, подумайте, вы пока свободны». Мне понравилась прямота Георгия Константиновича.

Но когда мы вышли, я сказал, что, по-моему, не следовало бы так резко разговаривать с Верховным Главнокомандующим. Жуков ответил: «У нас еще не такое бывает». Он был прав тогда: одного желания мало для боевого успеха».

Г.К. Жуков писал: «После смерти Сталина появилась версия о том, что он единолично принимал военно-политические решения. С этим согласиться нельзя. Выше я уже говорил, что, если Верховному докладывали вопросы со знанием дела, он принимал их во внимание. И я знаю случаи, когда он отказывался от своего собственного мнения и ранее принятых решений. Так было, в частности, с началом сроков многих операций».

О том, что Сталин предпочитал принимать решения коллегиально, рассказывал и начальник оперативного отдела Генерального штаба С. М Штеменко: «Должен сказать, что Сталин не решал и вообще не любил решать важные вопросы войны единолично. Он хорошо понимал необходимость коллективной работы в этой сложной области, признавал авторитеты по той или иной военной проблеме, считался с их мнением и каждому отдавал должное… Решения Ставки, оформленные документами, подписывались двумя лицами – Верховным Главнокомандующим и начальником Генерального штаба, а иногда заместителем Верховного Главнокомандующего. Были документы за подписью только начальника Генерального штаба. В этом случае обычно делалась оговорка «по поручению Ставки». Один Верховный Главнокомандующий оперативные документы, как правило, не подписывал, кроме тех, в которых он резко критиковал кого-либо излиц высшего военного руководства (Генштабу, мол, неудобно подписывать такую бумагу и обострять отношения;

пусть на меня обижаются). Подписывались им единолично только различные приказы, главным образом административного характера». Факты свидетельствуют, что соблюдение принципа коллегиальности при обсуждении важнейших вопросов управления Вооруженными силами определялось не стремлением Сталина уйти от личной ответственности, а желанием найти правильное решение.

Нарком вооружений во время войны Д.Ф. Устинов вспоминал о том, как проходили обсуждения у Сталина: «При всей своей властности, суровости, я бы сказал, жесткости, он живо откликался на проявление разумной инициативы, самостоятельности, ценил независимость суждений. Во всяком случае, насколько я помню, он не упреждал присутствующих своим замечанием, оценкой, решением.

Зная вес своего слова, Сталин старался до поры не обнаруживать отношения к обсуждаемой проблеме, чаще всего или сидел будто бы отрешенно, или прохаживался почти бесшумно по кабинету, так что казалось, что он весьма далек от предмета разговора, думает о чем-то своем. И вдруг раздавалась короткая реплика, порой поворачивающая разговор в новое и, как потом зачастую оказывалось, единственно верное русло».



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.