авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Национальная академия наук Беларуси

Государственное научное учреждение

ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ

УДК 130.2+165.8+316.7:39+81.22

№ регистрации

20064018

Инв.№

ОТЧЕТ

О НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ РАБОТЕ

ТРАДИЦИОННАЯ КУЛЬТУРА БЕЛАРУСИ КАК ОБЪЕКТ

КОГНИТИВНО-КОНТРАСТИВНОГО И СТРУКТУРНО-

СЕМИОТИЧЕСКОГО ИЗУЧЕНИЯ

(заключительный)

договор с БРФФИ № Г06-047 от 01 апреля 2006 г.

Минск 2008 СПИСОК ИСПОЛНИТЕЛЕЙ:

Руководитель темы, научный сотрудник С.И.Санько отдела философской и общественно-полити- (введение, разделы 1 – 6, ческой мысли Беларуси заключение) к.филос.наук Исполнители темы:

Младший научный сотрудник А.В.Дерман (разделы 1 – 5) Младший научный сотрудник С.А.Мякчило (разделы 1 – 6) Нормоконтролер И.Д. Карпенко РЕФЕРАТ Отчет 89 страниц, 1 часть, 1 приложение, 73 источника.

ТРАДИЦИОННАЯ КУЛЬТУРА БЕЛАРУСИ КАК ОБЪЕКТ КОГНИТИВНО КОНТРАСТИВНОГО И СТРУКТУРНО-СЕМИОТИЧЕСКОГО ИЗУЧЕНИЯ Ключевые слова: традиционная культура, когнитивно-контрастивный анализ, структурно-семиотический анализ, категоризация, семиозис, семиотическое кодирование, культурные концепты, модель мира, картина мира, обычное право.

является традиционная культура Беларуси, Объектом исследования рассматриваемая с точки зрения семиотических механизмов кодирования ее ключевых смыслов, а также как первичный субстрат всякого смыслообразования, категоризации и концептуализации.

Предметом исследования являются способы «семантического картирования мира», присущие традиционным культурам, в частности, белорусской, способы выражения (воплощения, кодирования) жизненно важных смыслов, которые результируются в национальной (этнической) модели мира и являются не только условием возможности эффективной коммуникации носителей соответствующих культурных форм, но и познания мира в целом.

Цель исследования — разработка в рамках когнитивно-контрастивного и структурно-семиотического подходов к анализу феноменов культуры философско методологического инструментария изучения традиционной культуры Беларуси как одного из важнейших компонентов историко-культурного наследия белорусского народа;

выявление конкретных типов семиозиса (способов артикуляции смыслов), которые лежат в основе конституирования белорусской традиционной модели мира и, в конечном счете, предопределяют специфику семантической разметки «жизненного мира»;

спецификация на этой основе особенностей традиционных космологического, эпистемиологического и социально-правового дискурсов.

Методологической основой НИР выступает структурно-семиотическая и когнитивная методология изучения модели мира, которая формируется в той или иной культуре, в частности, традиционной, и является своего рода универсальной интерпретационной матрицей, гарантирующей успешность коммуникации и определяющей особенности поведенческих и познавательных стратегий в рамках целого этноса (нации) или групп близкородственных этносов (наций). При этом принимается, что конституирующие модель мира элементы играют роль субстрата для процессов концептуального освоения действительности.

Полученные результаты и их новизна. В результате исследования на основе семиотического и когнитивного анализов выявлен как базовый репертуар узловых элементов белорусской традиционной модели мира (концепты «мир», «пространство», «время», «порядок» и др.), так и способы вхождения этих элементов в структуры дискурсов, характеризующих как специфику ментальности нашего народа, так и взаимодействие / взаимопроникновение этнонациональных и универсальных компонентов в мышлении белорусов, которое находит свое отражение в традицонном космологическом, мифологическом, философском, научном, правовом, этическом и т.п. дискурсах. Разработан теоретический инструментарий анализа как самой традиционной культуры, так и культур других типов.

Новизна проведенного исследования заключается в том, что впервые в отечественной философской и культурологической традиции в нем предпринята попытка построения фундамента системной методологии семиотического анализа и реконструкции ментальных явлений, лежащих в основе традиционной культуры белорусского народа, а также прогноза наиболее эффективных форм культурно просветительской деятельности, отвечающих объективным семиотическим параметрам менталитета белорусской нации, закрепленного в формах его духовной и материальной культуры. Для этого был разработан и апробирован рефлексивный метод параллельно-скоррелированного семиотического анализа источникового материала и конкретных методик реконструкции традиционного мировоззрения белорусов. Использование этого метода позволило уточнить понятийный и методологический аппарат исследования культуры Беларуси, адекватный и чувствительный к контексту, а также очертить перспективы ситуационных семиологических исследований культур в дальнейшем. В понятийном аппарате семиологии раскрыто философское и этнологическое содержание понятий «модель мира» и «картина мира» в их соотношении;

обоснован статус этнонациональной модели мира в организации социального бытия народа;

впервые проведено комплексное изучение традиционной белорусской модели мира. Впервые в белорусской гуманитарной науке осуществлено изучение традицонных форм правового дискурса с использованием инструментария компаративого и когнитивного анализа.

В частности, были выявлены 1) контрастивные основания номинации а) семотически маркированных моментов времени (праздников) в белорусской и соседних польской и русской культурах (белорусское свято : русское праздник;

белорусское Вяликдзень, латышское Lieldiena : польское Vielkanoc), б) «большого количества» в русской и белорусской культурах (белорусское «народу (работы, грибов и т.д.) свет» : русское «народу тьма»);

2) различный семиотический статус таких элементов ландшафтного кода, как «лес» и «степь»;

3) недостаточность использования бинарных оппозиций для параметрического описания моделей мира и необходимость использования тернарных (троичных), тетрарных (четверичных) классификационных схем, а также схем более высокого порядка.

Результаты выполнения работы нашли свое отражение в программах минимумах по специальности 09.00.01 — онтология и теория познания и специальности религиоведение, философская антропология, 09.00.13 — философия культуры (утверждены Приказом Высшей аттестационной комиссии Республики Беларусь от 23 августа 2007 г. № 138).

Результаты проведенного исследования были использованы при написании раздела «Духоўная перадгісторыя Беларусі: свет — соцыум — чалавек у міфа паэтычнай карціне свету» многотомного издания «Гісторыя філасофскай і грамад ска-палітычнай думкі Беларусі. Том 1. Эпоха Сярэднявечча», подготовленного Институтом философии НАН Беларуси (год издания 2008-й), при выполнении заданий ГКПНИ основы устойчивого «Теоретико-методологические инновационного развития социально-ориентированной экономики Республики Беларусь» идентичность белорусского народа в «Национально-культурная условиях глобализации» («Экономика и общество» 57), «Логико-методологические структуры в естественнонаучном и социогуманитарном познании: проблемы становления современного стиля мышления» («Экономика и общество» 59), «Философское наследие Беларуси как фактор социальной и духовно-культурной устойчивости» («Экономика и общество 64»), а также в ряде научных публикаций, в выступлениях участников научного коллектива, выполнявшего данное исследование, на конференциях и семинарах, в средствах массовой информации.

Итоги выполнения задания «Традиционная культура Беларуси как объект когнитивно-контрастивного и структурно-семиотического изучения» стали базовыми при подготовке соответствующих разделов программ-минимумов кандидатского экзамена по специальности 09.00.01 — онтология и теория познания и 09.00.13 — религиоведение, философская антропология, философия культуры (Приказ Высшей аттестационной комиссии Республики Беларусь от 23 августа 2007 г. № 138).

Кроме того, теоретические разработки данного исследования явились методологической основой при подготовке второго издания энциклопедического словаря «Беларуская міфалогія» (Мінск: Беларусь, 2006).

Область применения НИР. Результаты данного исследования могут быть использованы в разработке стратегических подходов к повышению культурного статуса философии (в т.ч. философской (трансцендентальной) семиологии и культурологии) как категориально-системного способа познания социокультурной реальности, переоткрываемой, проблематизируемой и исследуемой субъектом в каждом акте социогуманитарного познания и во взаимодействии с другими субъектами, принадлежащими той же культурной общности;

для методологического обоснования эффективного межкультурного диалога между белорусами и представителями других национально-этнических общностей восточно-центральноевропейского ареала. Они будут полезны для исследователей, работающих в области когнитивных наук, философии и семиологии культуры.

Разрабатываемая методология будет полезна и эффективна в практике конкретно научных исследований (фольклористических, этнологических, исторических и др.).

Материалы исследования могут быть использованы в качестве теоретической основы для решения современных проблем философии, антропологии, культурологи, а также в учебном процессе высшей и средней школы, при чтении курсов и спецкурсов по различным проблемам теории познания, философии и семиологии культуры, этнологии, включая этническую и культурную историю белорусского народа. На основе проведенного исследования становится возможным определить значимые ориентиры и тенденции философского и гуманитарного познания в целом в контексте культуротворческих практик и социальных взаимодействий, характеризующих современную эпоху исторического развития белорусского государства и общества.

В рамках разрабатываемой концепции в дальнейшем предполагается:

– Продолжить исследования традиционной народной космогонии и космологии, а также особенностей обычного права и юридической мысли средневековой Беларуси.

– Рассмотреть вклад Льва Сапеги в становление отечественной юридической мысли.

Использовать результаты выполненного проекта при написании – соответствующих разделов издания «Гісторыя філасофскай і грамадска-палітычнай думкі Беларусі».

СОДЕРЖАНИЕ СПИСОК ИСПОЛНИТЕЛЕЙ...................................................................... РЕФЕРАТ....................................................................................................... ВВЕДЕНИЕ.................................................................................................. 1 КОГНИТИВНЫЕ И СЕМИОТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ ТРАДИЦИОННОЙ КУЛЬТУРЫ БЕЛАРУСИ......................................... 1.1 Когнитивные аспекты изучения культуры..................................... 1.2 Семиотическое и когнитивное изучение представлений, лежащих в основе традиционного («звычаёвага») права................... 1.3 Специфика мифологического сознания как «стихии»

первичных концептуализаций............................................................... 1.4 Специфика теоретико-познавательного инструментария исследования традиционной культуры................................................. 2 ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА БАЗОВЫХ ЭЛЕМЕНТОВ АНАЛИЗА.................................................................................................... 2.1 Культурные концепты «мир», «картина мира», «модель мира».. 2.2 Семиотическое моделирование мира.............................................. 2.3 «Мир» как упорядоченное целое. Концепт «порядок»................. 3 ФОРМУЛИРОВКА ОСНОВНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ РАЗРАБАТЫВАЕМОЙ КОНЦЕПЦИИ................................................... 3.1 Теоретические аспекты семиодинамики культуры....................... 3.2 Системность языка и проблема протоиндоевропейских oмонимов 3.3 Идиоэтничность языкового семиозиса........................................... 4 ВЫЯВЛЕНИЕ ОСНОВНЫХ КОДОВ, ПРАВИЛ ПЕРЕКОДИРОВКИ И СИСТЕМ РАЗЛИЧИТЕЛЬНЫХ ПРИЗНАКОВ, ОПРЕДЕЛЯЮЩИХ СЕМАНТИЧЕСКИЕ ПРИНЦИПЫ СТРУКТУРНОГО ОПИСАНИЯ МОДЕЛИ МИРА................................. 4.1 Особенности знаково-символического кодирования основных параметров модели мира...................................................... 4.2 Реконструкция основных параметров белорусской традиционной модели мира................................................................... 5 КОГНИТИВНО-КОНТРАСТИВНЫЙ И СТРУКТУРНО СЕМИОТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ТРАДИЦИОННОГО КОСМОЛОГИЧЕСКОГО, ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКОГО И ПРАВОВОГО ДИСКУРСОВ................................................................. 6 ПЕРСПЕКТИВЫ ДАЛЬНЕЙШЕГО РАЗВИТИЯ И ПРАКТИЧЕСКОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПОЛУЧЕННЫХ РЕЗУЛЬТАТОВ.....................................................

...................................... ЗАКЛЮЧЕНИЕ........................................................................................... СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ................................. ПЕРЕЧЕНЬ ОПУБЛИКОВАННЫХ НАУЧНЫХ РАБОТ...................... ВВЕДЕНИЕ Становление семиологии (семиотики) культуры относится ко времени возникновения особого интереса к самому феномену культуры и осознания ее специфического знакового характера, т.е. к XVII—XVIII вв. — началу так называемого Нового времени, и связано с именами таких выдающихся деятелей эпохи Просвещения, как Дж.Локк (который ввел в оборот сам термин «семиотика») и Г.Лейбниц. Позже Г.Лессинг в трактате «Лаокоон» (1766 г.) использовал понятие знака для типологизации разных видов искусства, в частности, для характеристики различий между поэзией и изобразительным искусством. Труды И.Г.Гердера и В. фон Гумбольдта придали изучению культуры еще и выразительную этнологическую направленность.

Однако серьезный теоретический фундамент под эти первые опыты стало возможным подвести только после появления в конце ХІХ — начале ХХ вв.

семиотики (семиологии) как особой теоретической дисциплины, в рамках которой достигалось определенное единообразие в трактовке разноприродных и разнопорядковых явлений.

Семиотика предлагает особый инструментарий анализа и интерпретации выразительной стороны деятельности сознания человека и культуры человеческих сообществ. Можно предположить, что разработка такого инструментария стала своего рода реакцией на трансцендентальный синтез, которым увенчалась философия классической эпохи, и в первую очередь — на то, каким образом этот синтез отразился на состоянии дел в гуманитарном познании, на его взаимоотношениях с бурно развивающейся «положительной» наукой и на практической значимости его результатов. Фактически, речь идет об осуществлении альтернативного синтеза, в котором место трансцендентального субъекта и концептов, закрепляющих неявные предпосылки опыта, должен был занять субъект опытный, воспринимающий, и соответствующие ему концепты, которые обозначают замещение в опыте «отсутствующих», «недоступных» или «недействительных» восприятий. Его целью становится изучение многообразия «внешних форм жизни», систем (своего рода «стилевых единств», образуемых ими, а также коррелирующих с ними структур восприятия, организации опыта и рефлексии. В этом реализуется идеал целостного восприятия человеческого опыта, его открытости и систематичности его реконструкции, следование которому делает семиотику одним из базовых элементов трансдисциплинарного познания в гуманитарных науках.

И именно культура стала наиболее благоприятным полем применения этой новой науки, так как культура по самой своей сути является естественным пространством протекания семиотических процессов (семиозиса). Культура — это «жизненный мир» (Э. Гуссерль) человека, организованный смысловым образом.

Всякий объект, всякое явление окружающего мира имеют в жизненном мире особое двойственное существование: они не просто есть как «вот это», они еще есть в отношении к человеку, они для него нечто значат. Вот такая значимость (даже и отрицательная) и придает всему сущему его особый знаково символический характер.

Первые попытки применения новой парадигмы ко всему комплексу социальных феноменов были предприняты в первой половине ХХ в., но действительного расцвета новое направление исследования культуры достигло в третьей четверти прошлого века. Именно в это время образуются два крупных центра семиотического изучения культуры: один — во Франции и второй — в Советском Союзе, преимущественно в Тарту и Москве (отсюда и его название «московско-тартуская семиотическая школа»). Именно труды представителей этих центров принесли семиотике культуры наибольший успех. Во Франции это прежде всего работы К.Леви-Стросса, Ж.Дюмезиля, М.Элиаде, Р.Барта. В СССР — Ю.М.Лотмана, Вяч.Вс.Иванова, В.Н.Топорова, П.Г.Богатырева, Б.А.Успенского, А.М.Пятигорского и др. Кроме того, семиология культуры активно развивается в Италии, прежде всего — известным автором постмодернистских бестселлеров У.Эко. В США семиотические методы изучения культуры применяет и такой известный антрополог, как К.Гирц. Центр семиотики культуры, лидером которого стал Г.Сонессон, активно работает в Лундском университете в Швеции.

Большое значение для теоретического оформления семиологии культуры в самостоятельную дисциплину имели «Тезисы к семиотическому изучению культур (применительно к славянским текстам)», написанные совместно Ю.М.Лотманом, Вяч.Вс.Ивановым, А.М.Пятигорским, В.Н.Топоровым и Б.А.Успенским в 1973 г.

[1], а также многочисленные теоретические работы Ю.М.Лотмана. Благодаря своим особым моделирующим свойствам, семиотические системы в семиосфере одной культуры находятся в динамических структурно-функциональных отношениях между собой. Конкретные знаковые системы могут быть и в действительности являются предметами конкретных семиотик: семиотики кино, театра, рекламы и т.д. Однако предмет семиологии культуры — вся совокупность знаковых систем культуры или, по определению Ю.М.Лотмана, вся семиосфера культуры. В последнее время семиология культуры начинает оформляться в особый отдел философии в качестве трансцендентальной семиологии, предмет которой — общие условия возможности любых типов семиозиса [2].

Таким образом, усилиями разных исследователей постепенно в семиологии культуры вырабатывается свой особый инструментарий исследования культуры.

Семиологический подход никак не отменяет иные подходы, но, сам он, будучи, как феномен культуры, одной из вторичных моделирующих семиотических систем (метаязыком), входит с ними в отношения культурного полиглотизма и придает исследованиям в области семиотической культурологии дополнительную объемность.

Вместе с тем, в семиологии культуры еще недостаточно разработаны многие как общие, так и конкретные теоретические и методологические аспекты. В частности, в существующей литературе практически не специфицируются те когнитивно-семиотические процессы, которые результируются в таких глобальных семиотических объектах, как «модели мира» культуры, которые определяют ее специфику и ее исторический тип.

В результате анализа существующей литературы было выявлено, что заметный прогресс в области исследования когнитивных и семиотических аспектов традиционной культуры наметился в нескольких исследовательских центрах Российской Федерации, а также в Украине, Литве и Эстонии. В Беларуси в последнее десятилетие также появился ряд работ, в которых в структурно семиотическом ключе изучались определенные параметры белорусской традиционной модели мира. Это, в частности, работы по семиотическому статусу вещей [3;

4], деревьев [5], традиционные представления о пространстве и времени [6;

7] и ряд других. Некоторые вопросы семиотики традиционной культуры Беларуси нашли отражение в энциклопедическом словаре «Беларуская міфалогія»

[8]. Однако систематическому изучению традиционная белорусская модель мира еще не подвергалась.

Стоит специально отметить, что в последнее время появилось достаточно большое число публикаций, в которых предлагаются довольно поверхностные и научно плохо фундированные интерпретации многих фактов традиционной культуры Беларуси. Одна из причин этого заключается именно в недостаточной теоретической разработанности исследовательского инструментария, усугубляемой также недостаточностью фактологической базы. В качестве примера можно привести такие работы, как: Крук Я. Сімволіка беларускай народнай культуры.

Мінск, 2000;

Шамякіна Т.І. Міфалогія Беларусі (нарысы). Мінск, 2000 и некоторые другие.

определяется: во-первых, недостаточной Актуальность исследования степенью изученности богатого наследия традиционной культуры белорусского народа;

во-вторых, возросшей общественной потребностью в осмыслении этого наследия, в том числе и в молодежной среде;

в-третьих, недостаточной разработанностью многих теоретических и методологических аспектов гуманитарного познания вообще и исследований культуры в частности;

в четвертых, повышением роли междисциплинарных исследований в современной науке.

Предметом исследования являются способы «семантического картирования мира», присущие традиционным культурам, в частности, белорусской, способы выражения (воплощения, кодирования) жизненно важных смыслов, которые результируются в национальной (этнической) модели мира и являются не только условием возможности эффективной коммуникации носителей соответствующих культурных форм, но и познания мира в целом.

Целью исследования была разработка в рамках когнитивно-контрастивного и структурно-семиотического подходов к анализу феноменов культуры философско методологического инструментария изучения традиционной культуры Беларуси как одного из важнейших компонентов историко-культурного наследия белорусского народа;

выявление конкретных типов семиозиса (способов артикуляции смыслов), которые лежат в основе конституирования белорусской традиционной модели мира и, в конечном счете, предопределяют специфику семантической разметки «жизненного мира»;

спецификация на этой основе особенностей традиционных космологического, эпистемиологического и социально-правового дискурсов.

Методологической основой НИР выступает структурно-семиотическая и когнитивная методология изучения модели мира, которая формируется в той или иной культуре, в частности, традиционной, и является своего рода универсальной интерпретационной матрицей, гарантирующей успешность коммуникации и определяющей особенности поведенческих и познавательных стратегий в рамках целого этноса (нации) или групп близкородственных этносов (наций). При этом принимается, что конституирующие модель мира элементы играют роль субстрата для процессов концептуального освоения действительности.

Общая характеристика и научная новизна полученных результатов.

Реализованный проект является исследовательской работой в русле проблем, поставленных современной белорусской гуманитарной наукой. С одной стороны, он опирается на результаты, которые были достигнуты предшествующими исследованиями в области когитологии, философии культуры, философии языка, семиотики культуры, фольклористики, этнопсихологии и т.д. С другой стороны, в ходе проведения данного исследования были получены следующие результаты, обладающие научной новизной: 1) специфицирована связь между картиной мира и моделью мира традиционной культуры Беларуси;

2) на ряде конкретных примеров показана роль языка в формировании специфических особенностей национальных (этнических) моделей мира;

3) показано, что структуры модели мира имеют, наряду с когнитивной, очевидную нормативную и регулятивную составляющие, а миф (в соответствующие эпохи) выступает в качестве главного инструмента социального контроля за поведением индивидов, поддержания порядка и стабильности в рамках традиционного общества;

4) впервые исследованы те виды семиозиса, которые прежде всего ответственны за генезис традиционного правового дискурса.

В результате исследования выявлен как базовый репертуар узловых элементов белорусской традиционной модели мира (концепты «мир», «пространство», «время», «порядок» и др.), так и способы вхождения этих элементов в те или иные структуры дискурсов, в том числе и научного и социально-правового. Показано, что исследование типов семиозиса, релевантных той или иной культурно-исторической ситуации, и операционализация соотвествующих способов означивания позволяет повысить эффективность культурно-просветительской и идеологической работы.

В понятийном аппарате семиологии раскрыто философское и этнологическое содержание понятий «модель мира» и «картина мира» в их соотношении;

обоснован статус этнонациональной модели мира в организации социального бытия народа;

впервые проведено комплексное изучение традиционной белорусской модели мира. Впервые в белорусской гуманитарной науке осуществлено изучение традицонных форм правового дискурса с использованием инструментария компаративого и когнитивного анализа.

В частности, были выявлены 1) контрастивные основания номинации а) выделенных моментов времени (праздников) в белорусской и соседних польской и русской культурах (белорусское свято : русское праздник;

белорусское Вяликдзень, латышское Lieldiena : польское Vielkanoc), б) «большого количества» в русской и белорусской культурах (белорусское «народу (работы, грибов и т.д.) свет» :

русское «народу тьма»);

2) различный семиотический статус таких элементов ландшафтного кода, как «лес» и «степь»;

3) недостаточность использования бинарных оппозиций для параметрического описания моделей мира и необходимость использования тернарных (троичных), тетрарных (четверичных) классификационных схем, а также схем более высокого порядка.

Проведенное исследование связано с выполняемыми заданиями ГКПНИ «Теоретико-методологические основы устойчивого инновационного развития социально-ориентированной экономики Республики Беларусь» «Национально культурная идентичность белорусского народа в условиях глобализации»

и общество» структуры в («Экономика 57), «Логико-методологические естественнонаучном и социогуманитарном познании: проблемы становления современного стиля мышления» («Экономика и общество» 59), «Философское на следие Беларуси как фактор социальной и духовно-культурной устойчивости»

(«Экономика и общество 64»), а также при подготовке раздела «Духоўная перадгісторыя Беларусі: свет — соцыум — чалавек у міфа-паэтычнай карціне свету» многотомного издания «Гісторыя філасофскай і грамадска-палітычнай думкі Беларусі. Том 1. Эпоха Сярэднявечча», подготовленного Институтом философии НАН Беларуси (год издания 2008-й).

Исследование выполнялось в 8 этапов:

1-й этап (01.04.2006 — 30.06.2006) — «Анализ степени разработанности когнитивных и семиотических аспектов изучения традиционной культуры Беларуси»;

2-й этап (01.07.2006 — 30.09.2006) — «Спецификация теоретико познавательного инструментария когнитивно-контрастивного и структурно семиотического изучения культуры»;

3-й этап (01.10.2006 — 31.12.2006) — «Общая характеристика базовых элементов анализа»;

4-й этап (01.01.2007 — 31.03.2007) — «Формулировка основных положений разрабатываемой концепции»;

5-й этап (01.04.2007 — 30.06.2007) — «Выявление основных кодов и правил перекодировки и систем различительных признаков, определяющих семантические принципы структурного описания модели мира»;

6-й этап (01.07.2007 — 30.09.2007) — «Реконструкция основных параметров белорусской традиционной модели мира»;

7-й этап (01.10.2007 — 31.12.2007) — «Когнитивно-контрастивный и структурно-семиотический анализ традиционного космологического, эпистемологического и правового дискурсов и лежащих в их основании типов семиозиса»;

8-й этап (01.01.2008 — 31.03.2008) — «Концептуальное обобщение и оформление результатов проведенного исследования, изучение перспектив дальнейшего развития и практического использования полученных результатов».

1 КОГНИТИВНЫЕ И СЕМИОТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ ТРАДИЦИОННОЙ КУЛЬТУРЫ БЕЛАРУСИ 1.1 Когнитивные аспекты изучения культуры Когнитивные аспекты изучения культуры, такие как особенности категоризации и концептуализации, специфика возникновения и динамика культурных концептов и другие, представляют весьма перспективное направление исследований в современном гуманитарном познании. Множество языковых феноменов, с которыми имеет дело философский анализ языка культуры, проблема единства и внутренней диверсификации способа означивания, проблема языковых полей и алгоритмов понимания, которые фиксируются в ней наряду с чисто содержательными уровнями, предполагают особый механизм своего рассмотрения.

Каждая культурная форма может и должна быть рассмотрена как неоднородная, суммативная в отношении реализованных в ней способов означивания, «промежуточная» в отношении языка, который в ней заложен. Она заключает в себе два взаимодополнительных модуса репрезентации окружающего мира: в виде когнитивных структур и в виде языковых номинаций. Это означает, что модель семиосферы сознания субъекта, как носителя определенной культурной формы, нельзя построить, опираясь на сугубо структурные принципы теоретической реконструкции, т.е. опираясь на систему знаков без учета стратегий означивания.

Известно, что большинство методик философского исследования культуры соотносится с понятием исследование семиосферы». И «ситуативное соответственно, в поисках ответа на принципиальные вызовы, которые встают перед этим исследованием (поскольку они выходят за рамки компетенции и антропологии, и культурологии, затрагивая онтологические и эпистемологические основания идентичности человека как носителя данной культуры), в неизбежном блуждании в пространстве взаимно-референтных семиосферных радикалов, мы вынуждены опираться на типологию и анализ языковых ситуаций, свойственных конкретной культуре, как на наиболее эксплицитный объект анализа.

Это позволяет описать в самых общих терминах процесс накопления культурного опыта не только в пределах жизни отдельно взятого субъекта (поколения), но и в масштабе этносинтеза, преемственности и развития национальной культуры. Каждая интерпретация повторяющихся жизненных обстоятельств, стереотипных ролей, форм поведения и социальных отношений определяется и тем, на каком базисе означивания она осуществляется. и тем, как именно подвергается критической оценке и переосмысливается способ постановки вопроса, формулирование онтологической или этической проблемы на этом базисе.

Традиционная модель мира придает онтический статус стереотипным переживаниям порядка феноменологии субъекта, т.е. отождествляет горизонты сознания носителей данной традиции и идеальные компоненты соответствующих общественных практик, объективированных структур и их иерархии.

Начиная с работ Ф. де Соссюра («Курс общей лингвистики» и др.), направление исследований, в дальнейшем известное как семиология, оформляется как способ адаптировать известные эмпирические механизмы обращения значений или ценностей к моделированию процессов, лежащих в основе человеческой субъективности и одновременно перекидывающих мостик между «внутренней»

жизнью сознания и его массовым, социально-опосредованным существованием, закрепленном в тех или иных формах материальной культуры. Известно, что предложенное де Соссюром сопоставление конкретного (в вещах) и абстрактного (релятивного к знаковой системе) значения знака является, по сути, экономической метафорой, метафорой номинальной и меновой стоимости товара. В дальнейшем выясняется, что, как у «товара» может быть также практическая, проистекающая из способа взаимодействия субъекта с ним, стоимость, так и у знака есть контекст, в котором его значение определяется или, по крайней мере, деформируется способом или мотивом его употребления (ср. предложенную Г. Фреге дифференциацию денотата и смысла как вариант «первичной» семиотической процедуры).

В наши дни, когда важным руслом семиотического течения становится стилистика, в особенности компаративная и контрастивная стилистика различных языков, происходит синтез разрозненных исследований языка, человеческой психики, материальной и духовной культуры;

последние начинают восприниматься как аспекты одного и того же сложного социокультурного комплекса, состоящего из явных и неявных слоев (И. Трир, Л. Вайсегербер).

Особым средством семиотического освоения культурной реальности становится вычленение, анализ и поиск корреляции между сознательным и вне-(бес )сознательным в феноменах «материальной» культуры, в языке и в сознании человека. Последнее, выступая в качестве «целевой причины» и ориентира такого исследования, раскрывается в максимальном диапазоне своих функциональных атрибутов через язык, не в малой степени потому, что именно язык предоставляет нам богатый и хорошо формализуемый материал по исследованию сознательного и внесознательного аспектов действующей человеческой психики (ср. «внутреннюю»

и «внешнюю» лингвистику в концепции де Соссюра). Именно это делает семиотику формой и одновременно продуктивным способом — социогуманитарного познания, согласно идеалам интегрированной теории, вдохновлявшим де Соссюра, который в своих исследованиях выдвинул идеал «науки, изучающей жизнь знаков внутри жизни общества».В современную эпоху, начиная со 2-й половины XX века, семиотический дискурс сталкивается с особой ситуацией в человеческом мире, которую он призван определенным образом интерпретировать. Это с одной стороны, формирование «литературно художественной интертекстуальности» Степанов), с другой (Ю.С. — формирование национальных и транснациональных систем научно-технической информации, — все то, что говорит об эволюции и качественном усложнении инфосферы как особой сферы общественного бытия. Актуальной проблемой стала возможность создания «интегрированной» семиотической теории как теории информационной оболочки человеческой жизни. На этом этапе исследователи в области семиотики встали перед выбором одного из двух парадигмальных путей.

Семиотика как наука о любых классах или «семействах» объектов, которые могут выступить или актуально выступают в качестве означающих другие объекты, несущих воспроизводимую информацию или воплощающих определенный «смысл». Изучение таких объектов как семиотическая дисциплина не ставится в зависимость от того, организованы ли их классы или «семейства»

систематически, присутствуют ли в них такие внутренние связи, модальности, ограничения применимости и проч., которые позволили бы говорить о «языке»

объектов такого рода — языке телесных знаков, моды, архитектуры, интерьеров и т.д. Эта преимущественно «синтагматическая» семиотика объединяет интересы структурной лингвистики Соссюра–Ельмслева и, в более широком смысле, структурно-ориентированного философского мировоззрения (Леви-Стросс, Барт) Семиотика как наука об объектах, которые объединяются в системы, могущие лечь в основу коммуникации, обмена информацией, ее наращивания и уточнения в вопросно-ответных процедурах и несущие черты собственно-языковой организации (функциональную группировку, морфологическую изменчивость с сохранением образа функционирования и т.д.) Такая преимущественно «прагматическая» дисциплина уделяет особое внимание проблемам стиля в организации семиотических систем.

Наконец, на наших глазах получает парадигмальное оформление та перспективная семиотика, которая рассматривает свой предмет с точки зрения возможности реконструировать прагматический контекст набора знаков, отвечающего тем (достаточно несложным) критериям, которые выдвигает к нему семиотика первого типа. Она рассматривает средства, функциональные и содержательные «инъекции», которые должен сделать субъект-»наблюдатель»

выразительной системы, чтобы одновременно а) превратить совокупность знаков в языкоподобную систему, пригодную для нужд хранения и передачи информации и б) выполнить условия вхождения в нее в качестве «участника». Потребность в таких процедурах в определенном смысле обусловлена самой эволюцией культуры, развитием ее технологической составляющей, диверсификацией и усложнением структуры оперативных данных, включаемых в процессы коммуникации, необходимость оказывать тонкое, ненасильственное и обеспеченное «обратной связью» воздействие на процессы социальной организации и самоорганизации в интересах общественного развития. В настоящее время такой проект реализуется по преимуществу действиями «от практики», в структурно-логическом анализе выразительных систем, в начатках нейролингвистического программирования. Но именно современная семиология обладает достаточной интеллектуальной традицией, понятийным и методологическим аппаратом, чтобы поставить эти исследования на основу, отвечающую как теоретическим, так и этическим идеалам научного познания.

Движущей силой когнитивных исследований и сопоставительного анализа в области языков и в целом культур различных человеческих общностей — от малых групп до этносов и наций — является стремление описать сложные явления культуры в виде совокупности самостоятельно значащих и подвергающихся систематизации элементов. Не случайно идейные корни «ранней» семиотики конца XIX – начала XX века лежат в этноориентированных исследованиях, подобно учению В. фон Гумбольдта «о внутренней форме языка». В качестве предмета такого рода семиотики выступает «внутренняя структура» всякой социальной организации людей, взятая независимо от ее конкретных исторических форм.

Помимо этого, когнитивно-семиотические исследования сопутствовали зарождению современной психологии (В. Вундт) и модернистской теории художественного творчества (К. Фосслер, А.А. Потебня).

Наибольших успехов в области когнитивного изучения культуры, в том числе традиционной, удалось добиться именно в когнитивной лингвистике, где были проведены обстоятельные исследования так называемых «культурных концептов». Особое значение приобрели исследования Ю.С.Степанова и С.Г.Проскурина, а также группы Н.Д.Арутюновой, издающей сборники под общим названием «Логический анализ языка» (вышли такие выпуски, как «Знание и мнение», 1988 г.;

«Язык и время», 1997 г.;

«Образ человека в культуре и языке», 1999 г.;

«Языки пространств», 2000 г. и некоторые другие со столь же характерной тематикой).

Однако в отмеченном выше плане когнитивный анализ традиционной культуры Беларуси как цельного феномена еще не проводился. Отдельные наблюдения разбросаны по публикациям, посвященным рассмотрению других проблем, преимущественно из области когнитивной лингвистики [11]. Специально когнитивным и контрастивным аспектам реконструкции отдельных «концептуализированных областей» культуры (термин С.Г.Проскурина) были посвящены работы С.И.Санько (анализ таких концептов, как «мир», «истина», «граница», «пространство и время» и некоторых других [6]) и В.А.Лобача (концепты «пространство» и «время» [7]).

1.2 Семиотическое и когнитивное изучение представлений, лежащих в основе традиционного («звычаёвага») права Не лучшим образом обстоят дела и в области изучения традиционного белорусского права и генезиса правосознания. Здесь исследования находятся вообще в зачаточном состоянии. А ведь особенности правосознания народа глубоко укоренены в этническом менталитете и скоррелированы с общей моделью мира той или иной этнической культуры.

Когнитивно-контрастивная и структурно-семиотическая методология практически не использовалась. Необходимость такого подхода обусловлена также тем, что подобные исследования уже не одно десятилетие ведутся во всех крупных научных центрах. К примеру, в работах одного из наиболее авторитетных лингвистов, занимающихся индоевропейской проблематикой, Э.Бенвениста безусловное внимание уделяется не только лексическому, этимологическому анализу терминов права и правовой сферы, но также применяется и структурно семиотическая характеристика основополагающих юридических терминов.

Ж.Одри реконструирует иерархию элементов правовой системы, соотносящуюся с трехфункциональным делением, характерным для культур большинства индоевропейских народов. Представители московско-тартусской семиотической школы, в частности В.Н.Топоров и Вяч.Вс.Иванов рассматривали в аналогичной перспективе элементы древнего славянского права, соотнесение правовой терминологии с концепциями «порядка», «правильности» и «справедливости», занимающих одно из основных мест в мифо-поэтической модели мира.

Ю.С.Степанов уделил детальное внимание рассмотрению роли и семантики понятия «закона» в русской традиционной модели мира с привлечением сравнительного индоевропейского и фольклорного материала.

В последние годы пробел в изучении традиционной белорусской правовой культуры стал восполняться благодаря исследованиям А.В.Дермана (публикации 2002-2006 гг. [12-17]).

1.3 Специфика мифологического сознания как «стихии» первичных концептуализаций В ходе проводимого исследования сравнительному изучению подвергались, во-первых, источники, доставляющие первичный материал для реконструкции традиционного мировоззрения белорусов, и, во-вторых, сами методы реконструкции по их эвристичности при воссоздании традиционной картины мира.

Особое внимание было обращено на феномен мифа и специфику мифологического сознания (мышления).

Собственно рефлексия над мифологией имеет довольно продолжительную историю. Интерес к мифологии обусловлен прежде всего тем обстоятельством, что всякая мифология это, по большому счету, чувственно выраженная онтология, направленная на экспликацию своими чаще всего образно-художественными и поэтическими средствами наиболее общих вопросов про все сущее в целом (концептуализируемое понятием «мир») и место человека среди этого сущего. А эту самую онтологию философия эксплицирует своими концептуально категориальными средствами. Существенно и то, что в исторической перспективе мифология является когнитивным субстратом любой категоризации и, соответственно, образования понятий, в том числе и философских категорий.

Еще более существенно то, что миф представляет собой специфический тип семиозиса — выражения или воплощения смысла и одновременно — первую ступень семиогенезиса, а именно такую ступень, на которой смысл не просто выражается в ином, но и полностью в нем воплощается. Этим иным в отношении к смыслу оказывается весь окружающий природный и социальный мир человека, и он, таким образом, оказывается так или иначе воплощенным смыслом (смыслами).

Именно поэтому миф для носителя мифосознания — это самая «подлинная и максимально конкретная реальность» И именно поэтому (А.Ф.Лосев).

распространенное определение мифа как «чувственного представления» выглядит довольно пустым и бессодержательным.

Однако последующие типы семиозиса и, соответственно, ступени семиогенезиса — символический, знаковый и текстовый — не отменяют предшествующую им ступень мифа, а всякий раз «виртуально» повторяют, воспроизводят ее, уже хотя бы потому, что преимущественно совершаются в стихии языка, который сам некогда возник в лоне мифологического мышления.

Семиозис всегда так или иначе повторяет семиогенезис, и мифологическая компонента присутствует во всяком — даже самом абстрактном — мышлении [6].

Так, по А.Ф.Лосеву, «наука не рождается из мифа, но наука не существует без мифа, наука всегда мифологична».

Делом философии является мышление и при этом не всякое мышление, но мышление в стихии языка, слова. Так что миф входит в философское мышление и как его собственная предистория, и как его всегда присутствующая, но невыразимая фаза.

Видимо, прав был В.Н. Топоров [18], когда обратил внимание на семантическое отличие, основанное в этимологии, древнегреческих слов µ и. Первое означает скорее «неартикулированную, неполную речь», «квази речь», которая не развернута еще в линейные наративные структуры, в отличие от второго — артикулированного, дискурсивного логоса. Слово-миф отличается от слова-логоса (противопоставляется ему) как артикулированной в речи мысли и выступает своеобразным субстратом последнего или, иначе говоря, условием его возможности. Слово-миф не описывает ситуационно-событийную или событийно ролевую структуру мира, а непосредственно ее выражает, оно направлено на (непасредственное пред-)понимание, тогда как слово-логос описывает и объясняет ее в тексте, составляясь из серий дискретных элементов (знаков), которые сочетаются в соответствии с определенными правилами. «Прото-текст» мифа это своеобразный «виртуальный» нелинейный гипертекст, который никогда не бывает дан актуально весь целиком, но который актуализируется в многочисленных вариантах собственно текстов. Другое дело, что односторонний характер письменных источников не позволяет проследить его с необходимой полнотой.

Письменные источники (летописи, хроники и т.д.) недостаточны в силу 1) количественной их ограниченности, 2) специфики письменной формы памяти, направленной на фиксацию эксцессов, инцидентов, случаев, выдающихся событий, т.е. всего того, что так или иначе отклоняется от нормы [19], 3) идеологической ангажированности средневековых авторов. При работе с такими источниками требуется применение особых реконструктивных процедур. При этом ведущая роль должна отводиться методам внутренней реконструкции, опирающимся на «тексты» разного типа (фольклорные тексты, археологические и этнографические артефакты, лингвистические данные, в том числе этимологические и ономастические, рассматриваемые как своего рода или «свернутые»

«виртуальные» дискурсы, и др.).

По этой причине мифологическое мышление, мифология, миф не только могут включаться в контекст историко-философского исследования, но и должны в него включаться, иначе многие нюансы историко-философского процесса будут постоянно выпадать из поля зрения исследователей.

Такое включение выглядит совершенно естественным и даже обязательным в исследованиях по индийской, китайской, древнегреческой философиям, которые явились результатом аутентичного развития соответствующих культур, но может вызвать определенные трудности применительно к процессу становления и развития философской мысли новых народов Европы, в том числе и белорусов.

Главная причина заключается в том, что в большинство раннесредневековых государств Европы философия импортировалась как готовая форма вместе с включением их в контекст христианской цивилизации. Предшествующие формы мышления могли новой интеллектуальной элитой восприниматься либо как пережиток, либо как открыто враждебные и должны были вытесняться на самую периферию интеллектуальной жизни общества, а то и просто элиминироваться (посредством физического устранения оппонентов). Они могли продолжать более менее явно воздействовать на интеллектуальную атмосферу в области права (в силу живучести так называемого «обычного права») или практической этики. В сфере «высокой идеологии» они старательно отфильтровывались.

И все же попадали они и туда. Этим можно, в частности, объяснить популярность многочисленной апокрифической литературы, а также идей болгарских богомилов. Склонность к ересям питалась, кроме прочего, и традиционными интеллектуальными ожиданиями и установками новых интеллектуалов местного происхождения. Как пример именно с белорусских земель можно вспомнить пламенные проповеди Авраамия Смоленского, который в истолковании вопросов веры смело отходил от установленного канона, пользуясь и апокрифической литературой, которая поступала из Греции, Болгарии, Сербии, что вызывало раздражение в среде монашеской братии. «Еретик» (т.е. чародей), «волхв» – такие обвинения сыпались в его адрес, что описано его учеником Ефремом в «Житии преподобного Авраамия Смоленского».

Во всяком случае рецепция новых христианских идей не могла не сопровождаться интерференцией их с традиционным для обществ Восточной Европы мировоззрением. И этот процесс, безусловно, имел место. Другое дело, что односторонний характер письменных источников не позволяет проследить его с необходимой полнотой.

Долгое время с начала изучения традиционных дохристианских верований народов Европы, особенно Центральной и Восточной, основными источниками оставались памятники письменности: летописи, хроники, критические выступления против упорных сторонников «дедовской» религии («Слово одного христолюбца» и т.п.). Этнографические и фольклорные источники играли разве что вспомогательную роль. Главная задача исследователей заключалась в критике источников, текстуальном и интертекстуальном анализе, применении герменевтических процедур и т.д. Эти исследования, безусловно, дали свой результат, тем не менее они неизбежно были ограничены самим характером тех источников, на которые эти филологические исследования опирались.

А памятники письменности, во-первых, ограничены количественно, корпус таких памятников не может быть расширен хоть в какой-то значительной степени, критичной для интерпретации, в отличие от текстов фольклорных, корпус которых принципиально может расширяться за счет «бесконечных» вариантов виртуальных «прото-текстов», рекомбинируемых из репертуара типичных для данной локальной традиции элементов каждым индивидуальным информатором. Особенно не хватает письменных источников по ранней истории средневековой Беларуси.

Во-вторых, они ограничены самой спецификой письменной формы памяти — направленностью ее на фиксацию эксцессов, инцидентов, случаев, выдающихся событий, иными словами, всего того, что так или иначе отклоняется от нормы [19].

Однако именно такая «эксцессуальность» письменных источников делает их в значительной степени непригодными для реконструкции традиционного мировоззрения, направленного скорее на фиксацию и вариотивный повтор прецедентов, т.е. на норму как меру самой этой вариативности.

В-третьих, с выше сказанным связано ограничение, обусловленное тем, что (ранне)средневековые памятники письменности – это не хроники в современном смысле слова, которые отражают то, что было или происходило на самом деле в хронологическом порядке, а литературные тексты определенного типа, построенные по определенным канонам и с определенными, часто пропагандистскими, полемическими или обличительными целями. Это тексты прежде всего идеологические и уже только во вторую очередь они представляют собой специфического типа исторические источники. Действительность, которая раскрывается в этих текстах, это действительность, отраженная в кривом зеркале идеологии, и степень правдивости такого отражения прямо зависит от степени искривления зеркала. Настоящими историческими источниками они являются разве что для историка литературы и исследователя истории идеологий, а значит и для исследователя мифологического сознания также.


Приведем, как пример, хотя бы библейски миф о происхождении всех народов от трех братьев — Сима, Хама и Яфета, транслированный в европейское культурное пространство с распространением христианства. От него оказались фатально зависимы все схемы памятников письменности, описывающие происхождение и расселение народов, например, западных или восточных славян, равно как и познейшие их уже научные рационализации.

К тому же средневековые тексты крупных форм — это памятники политической, военной, церковной истории, т.е. прежде всего истории господствующих элит, и в них культура так называемого «безмолствующего большинства» (по выражению А.Я.Гуревича [20]), большинства населения, особенно сельского, как правило, остается за кадром и может быть экстрагирована из них разве что в мизерной степени.

Особенной дезинформативностью в этом смысле отличаются письменные источники, преимущественно на которых долгое время и основывались все выводы, касающиеся так называемого восточноевропейского (и не только) язычества: об обычаях и нравах, о праздниках и обрядах, о народною демонологию, о так называемых пантеонах славянских богов, наконец, обо всей дохристианской мировоззренческой системе народов Восточной Европы.

В-четвертых, нельзя забывать и о том, что письменные тексты, которые тут имеются в виду, представляют собой сильно коннотативные семиотические системы или, говоря иначе, вторичные моделирующие семиотические системы, которые требуют применения и соответствующих методов их анализа.

Поэтому при работе с такого типа источниками, кроме применения стандартных методов анализа текстов, критики и герменевтических техник интерпретации и понимания, неизбежным оказывается и применение специальной техники деконструкции, что означает, кроме прочего, разоблачение онтологии означаемого. В данном случае онтология означаемого — это и есть та действительность, каковую, якобы, отражает данный источник. Это своеобразная наоборот», своеобразная ценностей», «герменевтика «переоценка спроектированная на интерпретируемые тексты.

Правда, в постструктуралистской версии деконструкция, основанная на неограниченной «игре означающих», предусматривает, вместо исправления кривого зеркала, искривление его во все новых и новых вариациях с последовательным, каждый раз, разоблачением онтологии означаемого. При таком применении метода деконструкции так называемая историческая действительность оказывается простой фикцией, зависимой от произвола и мастерства интерпретатора. Против такого произвола в применении принципа «безграничного семиозиса» (с семиотики Ч.С. Пирса) в дерридианском варианте деконструкции категорически выступил У.Эко (как пример, его работа «Пределы интерпретации»

[21]), который, правда, в свое время во многом сам и спровоцировал такое применение своей известной работой «Открытое произведение» («Opera operta»).

У.Эко – очень хороший знаток средневековой литературы, а также автор многочисленных постмодернистских бестселлеров – лучше других мог оценить все опасности дерридианской деконструкции.

Если техника деконструкции на каждом шагу соотносит свои результаты с результатами, которые получаются с помощью других, более привычных, методов, она становится довольно конструктивным методом работы с историческим источником. А разоблачение онтологии означаемого будет тогда заключаться в расслоении онтологии текста на собственно историческую и идеологическую компоненты и лишении претензий второй быть единственным настоящим репрезентантам первой. И только после такой предварительной работы историк сможет заняться и решением более сложного вопроса: о взаимоотношениях исторической действительности и идеологии в реальном историческом процессе.

В общем случае задача эта наивысшей сложности, хотя в отдельных случаях она спонтанно возникала и до изобретения техники деконструкции.

Принимая во внимание вышесказанное, следует признать, что в исследовании мифологического мышления показаниям письменных источников не может придаваться первоочередное значение.

Мифологическое сознание бессознательно традиционалистическое, а поэтому для его понимания огромное значение имеют показания самой традиции. Миф и традиция сами сущностно соотнесены посредством предания1.

Движущей силой предания, инструментом его развития в различных смысловых контекстах, зарождения и параллельного существования различных его версий является не столько расширение ряда действующих лиц, сколько исторически обусловленная модификация набора предикатов, (уточнение) приписываемых одним и тем же, узнаваемым, изоморфным персонажным фигурам и узнаваемым, типизированным, взаимодействиям, в которые они вступают. По словам У. Куайна, «Онтология, к которой обязывает человека употребляемый им язык, охватывает именно те объекты, которые он рассматривает как входящие... в область значений его переменных» (цит. по: [22, c. 84]).

Миф образует содержательное ядро культуры определенного типа, а традиция обеспечивает разнообразные механизмы трансляции этого содержания от поколения к поколению. Если воспользоваться современной компьютерной терминологией, то можно сказать, что коллективная память устной традиционной культуры характеризуется дистрибутивностью и массивным параллелизмом, а поэтому, несмотря на абсолютно не жесткую форму фиксации того или иного содержания (в отличие от письменной формы), она отличается несравнимо большей устойчивостью в отношении разрушительных воздействий времени.

С одной стороны, «устное предание» – это одно из значений древнегреческого слова µ. С другой стороны, термин «предание» в широком смысле близок термину «традиция».

Если утрата уникального документа (на пергаменте, бумаге, магнитном носителе информации, компакт-диске) становится для культуры, основанной на принципах линейного информационного процессинга (т.е. записи, считывания и преобразования информации), фатальной, то для традиционной культуры, основанной на принципах параллельного информационного процессинга, такая ситуация вообще практически невозможна. Естественно, что тут имеются в виду предельные ситуации, необходимые при любой типологизации. Реально и культуры модерного типа имеют разные формы параллелизма и дистрибутивности в сохранении информации систему цитирования, например), и (через традиционные культуры могут полностью менять свое содержание посредством куммулятивного накопления инноваций или терять его просто в результате физического уничтожения носителей таких культур. Однако это чисто теоретическое типологическое отличие культур двух типов стоит иметь в виду при оценке надежности показаний письменных источников и внутренних показаний самой традиции.

В случае истории Беларуси раннего Средневековья показания письменных источников относительно характера мировоззрения общества в целом (а не только властных элит), оказываются совсем мизерными [23, c. 2], а то и просто дезинформативными. А вот свидетельства традиции (в широком смысле) приобретают значительно большее значение. Это связано, во-первых, с тем, что, как показывают данные современной физической антропологии белорусов [24], за последние тысячелетия массовые миграции населения не играли сколь-либо значительной роли в этногенезе белорусов (это не значит, конечно, что их совсем не было), соответственно, не могло быть внешних причин для полной утраты традицией своего актуального содержания. Скорее могли иметь место различные его трансформации (как, например, вытеснение так называемой высокой мифологии в область демонологии или детского фальклора с соответствующей транспозицией образов и теофорных имен), вызванные, в частности, крупными идеологическими революциями (принятие христианства, например). Во-вторых, христианизация Беларуси и Литвы растянулась почти на целое тысячелетие, была прервана Октябрьской революцией и, по большому счету, не завершилась до сих пор. Последнее означает, что, несмотря на идеологические преследования и даже физическое уничтожение процессы над ведьмами), всегда (вспомним, существовали те, кто так или иначе сохранял древнюю традицию. Тут можно вспомнить, что последнее «языческое» святилище в Минске (так называемая «молельня около камня») было закрыто по требованию православных священников только в начале ХХ века [25, c. 43-53], а последний языческий священник, живший на ст. Крыжовка под Минском, был репрессирован в 1937 году и сослан в Сибирь.

Поэтому не удивительно, что фольклорная память белорусского народа выделяется впечатляющей глубиной. На это обращалось внимание почти всеми учеными, которые изучали белорусскую фольклорную культуру. В ХХ в. широкое применение методов компаративистики, структурно-семиотических методов анализа фактов традиционной культуры и особенно фольклорных текстов еще больше усилило это впечатление. На это особо обращали внимание такие известные исследователи, как В.В.Иванов и В.Н.Топоров, которые посвятили два монографических исследования [26;

27] и большое количество специальных статей восточнославянскому и восточноевропейскому язычеству, в том числе и белорусскому [28;

29, c. 163]. Исследования последнего времени доставляют этому все новые и новые подтверждения [30, c. 80;

31].

Однако источники этого типа, будучи не менее, а более авторитетными в вопросах восстановления дохристианской мировоззренческой системы, требуют применения специальных методов реконструкции в силу как специфики самих этих источников, так и степени сохранности тех или иных фрагментов текстов.


И тут решающее значение приобретает сбалансированное применение двух методологических принципов, названных нами презумпции «принципом автохтонности» и «принципом деконструкции традиции». Первый из них предполагает, что любое явление традиционной культуры прежде всего должно рассматриваться в контексте аутентичного развития самой местной традиции. При этом ведущая роль должна отводиться методам внутренней реконструкции, опирающимся на «тексты» разного типа (фольклорные тексты, археологические и этнографические артефакты, лингвистические данные, в том числе этимологические и ономастические,рассматриваемые как своего рода «свернутые»

или «виртуальные» дискурсы, и др.). Результаты могут и должны котролироваться внешним сравнением с аналогичными фактами близкородственных традиций. Это бывает особенно эффективно, когда удается выявить совпадения как на уровне структуры сюжетов (определенной конфигурации мотивов и микромотивов), так и на уровне фрагментов текстов (синтагм).

Однако любая традиция имеет ту особенность, что создает и у принадлежащих к ней, и у исследователей иллюзию континуальности и преемственности, хотя доподлинно может быть известно, что в определенные исторические моменты она испытывала глубокие потрясения, связанные, например, со сменой господствующего мировоззрения, и вынуждена была перестраивать свое содержание и взаимную конфигурацию наиболее значимых своих компонентов. В известном смысле всякое синхронное состояние культуры является результатом не только результатом взаимодействия сохраняемого прошлого опыта и накопленных инноваций, но и результатом интерференции аутентичных элементов с инокультурными.

При одностороннем применении принципа презумпции автохтонности и недостаточном хронологическом разрешении реконструктивных методик исследовательская перспектива может фатально искажаться и приводить к выводам, не имеющим отношения к реальному историческому процессу. Поэтому принцип презумпции автохтонности обязательно должен дополняться принципом деконструкции традиции, предполагающим критическое воспрятие фактов традиционной культуры, их структурную, ареальную и хронологическую стратификацию.

Именно такого подхода стараются придерживаться участники междисциплинарной рабочей группы по созданию энциклопедии «Традиционный космос белорусов», в рамках которого уже издан энциклопедический словарь «Беларуская міфалогія» [8]. Осмысление имеющегося огромного фактического материала позволит более объемно представить историю духовной культуры Беларуси, а в известной мере и историю духовной культуры ее ближайших соседей — Литвы, Польши и Украины, и разрешить некоторые историко-философские проблемы, в частности, и в отношении общего наследия народов, входивших в состав Великого княжества Литовского и Речи Посполитой. Ведь при всем различии языков и культур в этом регионе была реализована (может быть, впервые в Европе) и некая особая идентичность, во многом обусловленная близостью этноменталитетов, укорененных в местных традициях.

1.4 Специфика теоретико-познавательного инструментария исследования традиционной культуры Спецификация теоретико-познавательного инструментария исследования традиционной белорусской культуры предполагает возможность перехода от структурно-семиотической реконструкции исторических форм ментальности и их фиксации в культурных контекстах к осознанию и понятийному описанию основ символической коммуникации в современном обществе. Такая спецификация базируется на ряде предпосылок:

1) описание процессов в рамках культуры должно быть основано на понимании структурного соотношения между различными значащими величинами (разного рода реализованными «смыслами»);

2) структурный подход к языку базируется на концептуализации процессов взаимного перехода между объектами фиксируемой предметной реальности, как включенными в систему отношений наследования;

3) описание культурной формы невозможно без осуществления демаркации различных смысловых полей, топографии культурного пространства. Необходимо также осознавать, что эта демаркация принадлежит скорее «горизонту исследователя», характеризует специфику работы его рефлексии по воспроизводству элементов культуры, которые в этом рефлексивном процессе приобретают статус объективно данных, т.е. предмета исследования;

4) если для традиционного структурного подхода характерно было простое описание этих феноменов культуры и — отчасти — историография их форм, то исследование на новом уровне требует от нас внимания к их генеалогии, к тому, каким образом они произошли, и какая реальность (данность семиотического или прасемиотического порядка) делает их такими, какие они есть.

Специфика исследования традиционного права обусловливает использование системно-исторического подхода, который предполагает анализ и выявление норм и принципов традиционного права как особой герменевтической системы, тесно связанной с остальными базовыми элементами традиционной культуры.

2 ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА БАЗОВЫХ ЭЛЕМЕНТОВ АНАЛИЗА К числу базовых для данного исследования прежде всего отнесены такие наиболее общие культурные концепты, как «мир», «картина мира», «модель мира», «пространство» и «время», «порядок».

2.1 Культурные концепты «мир», «картина мира», «модель мира»

Как коллективный, так и индивидуальный опыт результируются прежде всего в представлениях о мире в целом, его происхождении, строении, эволюции, об объемлющем все сущее миропорядке. Конкретно эта “наивная” метафизика воплощается в том, что принято называть “картиной мира”, более абстрактно — в “модели мира”, которую можно рассматривать как репрезентацию “картины мира” с помощью различных знаково-символических комплексов.

В общем случае, “картина мира” рассматривается как отраженный в объективированных формах прежде всего языка, свойственного данной культуре, способ концептуализации и категоризации действительности. Это определение объекта исследования базируется на двух установках: во-первых, “картина мира”, закрепленная в данном языке, специфицирует данную культуру как в отношении к культурным формам, репрезентируемым другими языками, так и в сравнении различных стадий исторического развития данного сообщества/этноса;

во-вторых, механизмы смыслообразования (способы означивания), лежащие в основе данной “картины мира”, становятся предметом семиотического анализа именно в силу возможности выявить структурные и функциональные отличия между различными языковыми формами (семантиками, словоупотреблениями), которые опираются на один и тот же или схожий (преемственный) тезаурус, но характеризуют различные стадии культуры.

Образы, закрепленные в картине мира данной культуры, выполняют ряд интегративных для данной социальной / этнической общности функций (см., в частности: репрезентативную социальную и природную [32]): (отражает реальность, опосредованную и в большей или меньшей мере прошедшую модуляцию лексико-синтаксическим строем соответствующего языка);

продуктивную (способствует приросту знания о мире в результате взаимодействия актуального опыта и ситуативного тезауруса отдельной личности);

моделирующую в качестве идеально-метафорической модели социальных (выступает взаимодействий, места отдельной личности в них), коммуникативную (семиотически оформляет взаимодействие партнеров по коммуникации через «диалог смыслов», закрепленных их картинами мира, если они несхожи);

когерирующую (обобщает, интегрирует коллективный и индивидуальный опыт в единую ассоциативную сеть).

Картина мира, рассмотренная с точки зрения методологического инструментария семиотики — это совокупность «вещей», соответствующих интенсионалам данного языка. Говоря о смыслах и символах, наполняющих картину мира, необходимо говорить в первую очередь о языке, которых их выражает, обозначает, кодирует. Правомерные, т.е. не вызывающие когнитивного диссонанса, индикативные высказывания, построенные в соответствии с правилами этого языка, являются интенсионально истинными, но могут также быть экстенсионально неопределенными: таковы высказывания о богах, трикстерах, мифологических героях. Дискурс традиционной культуры в чем-то типологически близок художественно-литературному, но в то же время характеризуется дополнительным и, в каком-то смысле, ключевым параметром — социальной легитимностью, участием в качестве движущего мотива, этического, религиозного и т.п. основания либо идеала в построении и возобновлении самой системы социальных отношений. Наличие этого управляющего параметра требует говорить о дискурсе традиционной культуры на несколько более высоком уровне понятийной абстракции. Хорошую перспективу для такой абстракции предоставляет нам модель кодирования социально-интеракционного смысла на разных уровнях организации языка начиная от фонетического и — словообразовательного и заканчивая уровнем функционирования сложных текстов, учитывая, что «во многих случаях семантические свойства языковых единиц, помещенных в достаточно длинный и динамически развертывающийся контекст (дискурс), оказываются существенно иными, нежели семантические свойства тех же единиц, рассматриваемых в изолированном виде или в коротком контексте» [33, c. 34].

Структурно-семиотический взгляд на культуру не сводится к анализу набора феноменов, выступающих симптомом того или иного состояния социальной системы;

он не ограничивается и образом культуры как способом выражения смыслов бытия человека в мире с помощью артефактов вещественной или ментальной природы. Культура понимается как процесс, который заключает в себе два противоположно направленных движения: кодирование “смыслов”, получающих оформление в субъект-субъектном отношении, в транслируемый текст, совокупность артефактов, и декодирование такого рода артефактов в процессе получения субъектом неповторимого, индивидуально окрашенного социального и культурного опыта. Форма социальной коммуникации, артикулированная в “картине мира”, может быть рассмотрена в терминах теории знаковых систем, как инвариантная система внутритекстовых отношений, которая объединяет в себе различные элементы означивания, частные “смыслы” социальной практики и способы взаимодействия, построенные на их основе, интегрируя их в семиотическое единство.

2.2 Семиотическое моделирование мира Проблема семиотики как трансдисциплинарного знания оформляется в современном философско-эпистемологическом дискурсе как вопрос об отношении абстрактной семиотической системы к реальности, лежащей за ее пределами. В этой связи анализу подвергается понятие «моделирующей системы» — это «структура элементов и правил их соединения, находящаяся в состоянии зафиксированной аналогии всей области объекта познания, осознания или упорядочения» [34, c. 274].

Выделяются первичные и вторичные моделирующие системы. К первым можно отнести язык как таковой, натуральный язык мышления. Вторые рассматриваются как результат и свидетельство действия языка, как «сверхструктуры», образующиеся на субстрате натурального языка. При этом их образование является следствием известной деятельности человеческого сознания как организованного на этом субстрате, а в равной мере обусловлено и наличием в нем определенных формообразующих черт, свойств, которые закладываются некими обширными пластами смысло- или культуротворчества, предметом деятельности поколений и эпох. Такие пребывают в «сверхструктуры»

потенциальном состоянии, а актуализируются лишь в конкретной языковой деятельности человека. В этой связи уместно вспомнить слова В.Н. Волошинова о том, что действительной реальностью языка-речи является не абстрактная система языковых форм и не изолированное монологическое высказывание и не психофизиологический акт его осуществления, а социальное событие речевого взаимодействия, осуществляемое высказыванием. Соответственно формулируется требование повышения рефлексивности операционального языка исследователя – от метаязыка к диалогу с текстом: вместо «я мыслю» — «я могу кодировать в текст и декодировать из текста». (Лотман подобным образом писал о произведениях искусства, указывая, что разнонаправленные процессы создания и восприятия искусства могут быть рассмотрены как явления перекодировки с особыми на каждом этапе правилами семантической эквивалентности).

«Нулевой» уровень этого кодирования соотносится с традиционной («локковской») характеристикой семиотики как учения о знаковых системах, стремящихся в предельном случае к системе «один вид предметов — один знак».

Следующий уровень можно назвать «прагматическим», так как он учитывает конвенцию употребления знаков применительно к ситуации означивания. Более высокий уровень — «синтаксический» — учитывает способ взаимодействия знаков (сюда же отнесем топологию знаковых систем и топологию культуры в самом широком ключе). Степень успешности понимания находится в зависимости от того, какая доля истории «раскодирована», и насколько в этом раскодировании выражены обстоятельства конкретного (единичного) случая означивания.

Выделяются и требуют рассмотрения по отдельности синтаксический и семантико-прагматический аспекты существования этого кода. Специфика синтаксической организации кодирования, которая лежит в основе построения картины мира, заключается в том, что «повествование» традиционной культуры о мире является по преимуществу сюжетным и персональным. Языковые конструкты, которые обеспечивают его целостность и которые вскрываются структурным анализом, могут быть описаны как пропозициональные функции особого рода. Они, в частности отличаются как от тех функций, которые были в центре внимания семиотики фольклора В.Я. Проппа и исследований в области традиционной культуры Копенгагенской семиотической школы (переменное значение в именной группе субъекта при ограниченном наборе подстановок в именной группе предиката: «Х, как частный ситуационный случай актора совершает действие из нормативно заданного репертуара {M1, M2.. Mn}»), так и от функций, на которые ориентировался леви-строссовский структурализм (репертуарное значение в именной группе субъекта и переменное значение в группе предиката: «{S1, S2.. Sn} как актор из ограниченного набора архетипов или «ценностей-персонажей» совершает действие Х»).

С другой стороны, разбор семантико-прагаматического аспекта кодирования в традиционной культуре специфичен тем, что текст предания как семиокод нельзя полностью отождествить ни с текстурой «общественного сознания» или «самосознания культуры», ни с ее проекцией в сферу универсальных для того или иного региона культурных символов. Инвенция современной семиологии в этом плане заключается в том, что совокупность образов и персон, репертуар событий, который заключен в предании, не должен рассматриваться как «внутренняя форма»

культуры (Бицилли), а, скорее, представляет собой схему, связанную с культурой родом обратной связи. Она такова, что, интериоризуруя ее в процессе воспитания, национально-культурной идентификации и т.п., субъект приводит в соответствие с ней свой собственный когнитивный профиль, личностную организацию понятий и смыслов, вокруг которой структурируется его опыт.

Объектом исследования оказывается также сам язык как универсальное устройство кодирования и носитель соответствующей языковой “модели мира”, взятые с точки зрения способов означивания, которые в нем заключены, а структурное исследование семиотики культуры дополняется элементами функционального анализа, в котором рассматривается множество актов поддержания этого семиокода в актуальном состоянии, его дешифрации и возобновления, а также рефлексии над этими процедурами в сознании каждого компетентного носителя данной культуры.

Важным выводом, сделанным в рамках семиотической парадигмы культуры, явилось понимание того, что разные семиотические системы по-разному моделируют окружающий мир. Результатом разнообразных модельных когнитивных процессов, которые протекают в глубинах культуры, оказывается формирование некоторого множества моделей мира или их фрагментов.

Нетождественность этих знаковых моделей, которая является результатом принципиальной нетождественности структур разных знаковых систем культуры, обеспечивает разноаспектность видения окружающего мира, создает своеобразный “стереоскопический” эффект, который компенсирует неизбежную неполноту наличной в данный момент информации относительно ситуаций, в которых человеку ежемоментно приходится ориентироваться, принимать решения, избирать определенные стратегии поведения. Результаты разнокодового моделирования фрагментов реальности могут синтезироваться в вариантах общей “модели мира” данной культуры. “Модель мира” может пониматься как особое сочетание разных семиотических воплощений фрагментов “картины мира”, которые являются результатом первичной обработки информации в системе человек—мир. “Модель мира” формируется в результате действия нелинейных механизмов перекодировки этой первичной информации. “Модель мира” в любой культуре задается с помощью набора универсальных параметров, к числу которых относятся пространственно-временные, количественные, качественные (семантические), причинные, персонажные, аксиологические (этические) и даже юридические.

Парадоксальным является то, что именно такие универсальные категории являются наиболее тонким инструментом для контрастивного изучения культур разных типов.

Наиболее ярко это проявляется в так называемой «мифо-поэтической» модели мира, которая определяет специфику традиционной культуры того или иного народа. Структуры такой модели мира имеют, наряду с когнитивной, очевидную нормативную и регулятивную составляющие, а миф (в соответствующие эпохи) выступает в качестве главного инструмента социального контроля за поведением индивидов, поддержания порядка и стабильности в рамках традиционного общества. Позднее, в новых социально-исторических условиях, многие приобретают новую жизнь в сфере разнообразных форм «первонормы»

религиозного, нравственного и правового сознания.

Опыт человека в социокультурной среде определяется спецификой его рефлексивного, поведения, поскольку он осуществляет, «семиотического»

выражаясь языком Барта, «подвижную структурацию» представленной в его опыте картины мира, социальных отношений и ценностных иерархий как элементов массовидных знаковых систем, текстур. Текстура как выраженная в диалоге, в эксплицитных формах (свидетельствах) мышления становится сама по себе свидетельством, критерием, признаком человеческого способа бытия. И соответственно, философский контекст анализа человеческого способа бытия опосредуется структурно-семиотическим анализом такой текстуры.

Следовательно, требуется особая понятийная модель, стратегия анализа и реконструкции этой эксплицируемой текстуры, модель единства аналитических форм языка и «форм жизни» (форм интеракций на рубеже онтологий материального и идеального в социокультурной среде), поскольку они укоренены и проявляются в рефлексирующем сознании. Поэтому «основной задачей общей теории языка является объяснение механизма обработки естественного языка, построение модели его понимания. Коль скоро в основе такой модели лежит тезис о взаимодействии различных типов знания, то лингвистика уже не обладает монополией на построение общей модели языка. Ее создание возможно только в рамках всей когнитивной науки» [35].

При реализации отмеченных выше подходов к изучению культуры особое внимание следует уделять проблематизации статуса самого исследователя как носителя гомогенных семиотических параметров. Важное значение здесь приобретает умение схватывать момент дивергенции восприятия «знаковых комплексов» той культуры, которая отстроена на принципах означивания, свойственных операциональному языку исследователя, и той, которая содержит сугубо «объектный» код (в данном случае, традиционной культуры Беларуси).



Pages:   || 2 | 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.