авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 18 |
-- [ Страница 1 ] --

САНКТ-ПЕТРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Факультет Политологии

В. А. Гуторов

Политика:

,,

Санкт-Петербург

2011

УДК 321.011

ББК 87.6

Г 97

Печатается по постановлению

Ученого совета факультета политологии

Санкт-Петербургского государственного университета

Рецензенты:

докт. полит. наук, проф. В. А. Волков, докт. полит. наук, проф. К. Ф. Завершинский Гуторов В.А.

Г 97 Политика: наука, философия, образование. — СПб.: СПбГУ, Фа культет Политологии, 2011. — 516 с.

ISBN 978-5-88812-500-7 В юбилейном сборнике профессора В. А. Гуторова, заведующего кафед рой теории и философии политики факультета политологии СПбГУ, публи куются статьи и эссе, посвященные фундаментальным проблемам полити ческой науки, политической философии и истории политической мысли.

Особенное внимание уделяется анализу современных политических идеоло гий, вопросам эволюции политической культуры в различных регионах ми ра, а также теории гражданского общества и современным концепциям по литического образования. Предназначается для политологов, социологов, философов, юристов, для всех, интересующихся актуальными проблемами современной политической теории.

ББК 87. ISBN 978-5-88812-500-7 © В.А. Гуторов, Предисловие Представленный сборник работ, опубликованных автором за послед ние двадцать лет, вполне может рассматриваться как один из промежу точных итогов исследования различных аспектов политической науки, политической философии и истории политической мысли. Как и боль шинство когда-либо изданных книг такого рода, данный сборник не мо жет не быть лишь отражением чисто индивидуального взгляда на то, ка кие именно аспекты политической рефлексии являются наиболее при оритетными, актуальными и перспективными. В наше время само понятие «энциклопедизм» выглядит, по крайней мере, архаичным;

уче ный ценится прежде всего как «узкий специалист». Однако оценить сте пень собственной «узости» и собственного вклада в науку вряд ли доступ но кому-либо из представителей нашего ученого цеха. В этом смысле пуб ликации сборников научных трудов почти всегда демонстрируют степень самоограничения, которое у настоящих специалистов формируется в ре зультате спонтанно возникающего смешения ряда объективных факторов и субъективных жизненных обстоятельств, в принудительном порядке за ставляющих осваивать ту или иную область научного знания.

Отмеченное выше, конечно, не исключает хорошо известные био графические факты, свидетельствующие о редкой целеустремленности, когда отдельные ученые чуть ли не с раннего детства решают для себя, чем именно они будут заниматься. Содержание данного сборника — свидетельство совсем иного рода. В него не вошли, например, работы 1970–1980-х гг., относящиеся к периодам «ученичества», которые у мно гих связаны с приобретением ученых степеней, требующим так назы ваемых специализированных и «масштабных» публикаций. Так уж вы шло, что автор потратил не один десяток лет, прежде чем смог позво лить себе писать в свободной полуэссеистической манере. Именно такой стиль представляется ему наиболее адекватным для изложения собст венных взглядов и вполне подходящим для целей сборника.

Публикуемые статьи распределены по четырем разделам, каждый из которых посвящен отдельным группам научных, методологических и философских проблем. Первый раздел включает серию статей, свя занных с исследованием современных политических идеологий и от дельных аспектов эволюции политической культуры в различных ре гионах мира. Второй раздел отражает как ранний период, когда иссле довательские интересы автора были связаны с изучением проблем политической философии и политической этики в эпоху классической античности, так и нынешний этап, определяемый потребностью более углубленного изучения многообразных вопросов современной поли тической философии.

Автор счел для себя принципиально важным поместить философ ский раздел между первым — чисто научным разделом и третьим, вклю чающим в себя серию статей, которые посвящены проблемам граждан ского общества и современным концепциям политического образова ния. Хорошо известно, что теория гражданского общества, эволюция которой продолжается вот уже четыре столетия, всегда основывалась на различных вариантах комбинации философских и научных подходов. То же самое можно сказать и о теории политического образования.

Публикация в четвертом разделе сборника ряда докладов, прочи танных автором на всероссийских и петербургских политологических конференциях, обусловлена тем соображением, что в свое время они стали предметом оживленных научных дискуссий и, хочется надеяться, до сих пор сохраняют некоторую эвристическую ценность.

То же самое относится и к публикации некоторых предисловий к авторским работам и переводам, равно как и рецензий на зарубежные иcследования. До известной степени все они были вехами, определяв шими отношение автора к многообразным аспектам становления по литической науки в современной России и формирования петербург ской политологической школы. Например, предисловие к авторскому переводу знаменитой «Речи о социализме» Макса Вебера так или иначе связано с началом сотрудничества политологов Московского и Санкт Петербургского университетов. В свою очередь, предисловие, написан ное к книге А. Д. Де Робертиса «Администрация Рузвельта и коллек тивная безопасность. Проблема enforcement в 1942–1945 гг.», которую автор перевел в 2002 г., отражает важный этап установления научных контактов политологов СПбГУ с учеными различных итальянских университетов. Все эти моменты, включая острые научные дискуссии, в немалой степени способствовали созданию в СПбГУ факультета поли тологии, которому в марте 2012 г. исполнится три года. Именно этому радостному для всех политологов России событию посвящается дан ный сборник.

I.

Политические идеологии и типология политической культуры Политическая культура и политическая власть в эпоху глобализации* Цель этой небольшой работы представляется мне более чем скром ной. В настоящее время проблема глобализации рассматривается мно гими специалистами в качестве неотъемлемого элемента мировой исто рии с того самого момента, когда сформировались те механизмы разви тия, которые принято (несколько неопределенно) называть цивилизационными. Связать воедино все аспекты модификаций этого явления в историческом плане, равно как и на современном этапе, — за дача непосильная ни для одного исследователя, ни для отдельно взятых коллективов ученых-единомышленников.

В общественных науках нет недостатка в прогнозах относительно перспектив эволюции политических систем и политической власти на макро- и микроуровнях, т. е. в мировом и региональном измерениях.

Эти прогнозы, как правило, основаны на анализе базовых конфликтов как между развитыми капиталистическими государствами (США, Япо ния и страны ЕС), так и конфликтов между этими странами и группами государств, представляющих либо другие экономико-политические зоны (территория бывшего СССР и Китай), либо иной тип цивилизации, на пример, исламский мир. О том, насколько общественные науки продви нулись в этом направлении, свидетельствует, например, полемика, раз вернувшаяся вокруг работ С. Хантингтона и И. Валлерстайна. Вдаваться во все нюансы этой полемики нет никакого смысла, поскольку при всем ее многообразии общий характер поднимаемых вопросов является, на наш взгляд, вполне ясным и определенным. Можно ограничиться, по этому, попыткой дать ответ только на следующие вопросы: а) в какой мере глобальные тенденции трансформации современной политической культуры и политической власти отражаются в области политической теории: не столкнемся ли мы в перспективе с очередным кризисом по следней, порожденным неспособностью ученых адекватно анализиро * Статья впервые опубликована в журнале: ПОЛИТЭКС: Политическая экспер тиза. 2006. Том 2. № 4. С. 63–74.

вать эти тенденции?;

б) существует ли необходимость включать в анализ процесса глобализации этический и психологический моменты?

Может показаться странным, но именно последний вопрос приоб рел с недавних пор вполне очевидную актуальность. Мы в очередной раз переживаем время, когда пессимизм является наилучшим лекарст вом против самообольщения и когда трезвый взгляд на вещи как нико гда прежде необходим. Никакие пророчества о наступлении новой эры глобализации, несущей пересмотр традиционных представлений о го сударстве, власти, правах человека и т. д., не могут быть приняты во внимание без предварительного научного анализа. «Наиболее фунда ментальным элементом пессимизма, отмечал — Жорж Сорель в пись ме Даниэлю Галеви от 15 июля 1907 г., — является сам его метод поис ка путей к освобождению…»1. Констатируя, с каким равнодушием большинство жителей Западной Европы, равно как и россиян, наблю дали с телеэкранов трагедию, разворачивающуюся в Ираке и других странах Ближнего и Среднего Востока, поневоле желаешь утешить себя тем доводом, что для рода человеческого такое состояние безразличия является вполне обычным и что оно повторялось в истории множество раз. Вот как, например, описывает Тит Ливий переговоры македонско го царя Персея с римским консулом Квинтом Марцием в 171 г. до н. э.:

«А через несколько дней все сошлись в условленное место. Царя окру жала большая свита, состоявшая из толпы друзей и телохранителей.

Римские легаты явились со столь же внушительным сопровождением, так как за ними следовали и многие граждане Ларисы, и собравшиеся в этот город посольства других городов, которые желали подробно рас сказать дома обо всем, что ни довелось услышать. Всех одолевало свой ственное человеческой природе любопытство, стремление увидеть встречу знаменитого царя и послов первенствующего на земле народа»

(Titus Livius. Ab urbe cond. XLII, 39. 1–3)2.

Когда я в юности читал эти строки, меня всегда охватывало наивное саркастическое чувство, связанное с тем, что я знал «наперед»: через три года погибнет не только жестокий македонский тиран, но и сами любо пытствующие греческие обыватели на столетия сделаются жалкими вас салами «первенствующего на земле народа». Сегодня эти строки читают ся по иному: поневоле ловишь себя на мысли о том, что повествование на этот раз идет о тебе. De te fabula narratur!

Приятно, конечно, утешать себя позаимствованными у О. Шпенгле ра следующими меланхолическими рассуждениями: «Все ставшее прехо дяще. Преходящи не только народы, языки, расы, культуры. Через не сколько столетий не будет уже никакой западноевропейской культуры, никаких немцев, англичан, французов, как во времена Юстиниана уже не было никаких римлян… Преходяща любая мысль, любая вера, любая наука, стоит только угаснуть умам, которые с необходимостью ощущали миры своих “вечных истин” как истинные… Мы знаем это. Животное этого не знает…»3. Возможно, даже наверное, что Шпенглер прав. Но можно быть вполне уверенным и в том, что когда какую-либо нацию ох ватывает обывательское «историческое любопытство» (которое чаще всего сродни полной апатии), это является симптомом того, что она ис чезнет с исторической арены гораздо скорее тех народов, которые в раз личные времена претендовали и еще претендуют на роль «первенствую щих на земле».

Следует отметить, что в современной научной литературе охаракте ризованная выше разновидность «эффекта театра» уже давно стала объ ектом для скрупулезного анализа. Например, уже во второй половине 1990-х гг. И. Валлерстайн в одном из своих эссе, имеющем название «Мир, стабильность и легитимность, 1990–2025/2050», следующим обра зом (а именно, — в форме риторического вопроса) охарактеризовал пер спективную реакцию как нынешнего, так и будущих поколений на воз можные войны и конфликты между Японией, США и объединенной Ев ропой: «И кто достаточно силен морально и в военном отношении, чтобы ставить такие заслоны? Кто готов вкладывать свои ресурсы в это, особенно с учетом интенсифицирующегося, едва балансируемого сопер ничества Север—Север (Япония — США против ЕС)? Там и сям какие то усилия будут предприниматься. Но большей частью мир будет просто взирать на происходящее, как это было во время ирано-иракской войны и как происходит в бывшей Югославии или на Кавказе, а на самом деле даже в гетто американских городов. Это станет еще более верным, когда возрастет число развивающихся одновременно конфликтов Юг—Юг»4.

Равнодушие российской общественности, не говоря уже о западно европейском политическом сообществе, нуждается в объяснении, по скольку повсеместно распространенные в России и на Западе настрое ния политической резиньяции (реакция правительств Франции и Гер мании на «антитеррористическую» операцию США и Великобритании против Ирака была редким и, как оказалось, довольно преходящим ис ключением), безусловно, являются немаловажным элементом современ ной политической культуры, представляя в эпоху глобализации бро сающийся в глаза контраст многочисленным проявлениям исламского фанатизма.

Нет необходимости специально останавливаться на определении са мого понятия «глобализация». Учитывая постоянно возрастающее число дефиниций, можно просто принять одну из наиболее распространен ных, например — становление «мира в виде единого, или… одного про странства, а движение к такому единому миру как процесс, начавшийся на ранних этапах истории и ныне ставший почти неизбежным»5.

Вместе с тем я вполне склонен считать, что широко обсуждаемое в научной литературе понятие «современность» до известной степени противостоит понятию «глобализация» (разумеется, в концептуальном смысле), а в некоторых случаях является антиподом последнего. В инте ресующем нас контексте соотношения политической культуры и власти наше представление о современности, безусловно, связано с глубоким культурным сдвигом рубежа XVIII–XIX столетий, когда под влиянием Великой французской революции возникает ряд «отчетливо новых ин ституциональных проектов, которые начали символизировать совре менный мир как таковой»6. В противовес традиционному натуральному хозяйству и регулируемой меркантилистской системе появляется либе рально-рыночная экономика. В сфере политики абсолютистской монар хии противостоит конституционный идеал республики сограждан, опи рающийся на концепцию Государства—Нации и народного суверените та. Речь, таким образом, идет о процессе демократической революции, которая развивается вот уже более двух столетий. Демократическая тра диция за этот период претерпела значительные видоизменения, преодо левая в XIX в. сопротивление казалось бы уходящего в прошлое феода лизма, а в ХХ в. вступив в смертельную схватку с тоталитаризмом, из ко торой она в конце второй мировой войны вышла победителем, укрепив в равной степени как свою либеральную, так и эгалитарную составляю щие. Под последней я подразумеваю процесс распространения полити ческих и гражданских прав на основную массу населения в западных странах, признание социалистических партий и профсоюзов в качестве равных партнеров традиционных буржуазных политических организа ций, усиление роли государственного планирования, развитие социаль ных программ в рамках концепции «социального государства» и т. д.

Представляется, однако, что правы те ученые, которые, критически от носясь к популярной в 1950–1960-е гг. теории конвергенции, основным моментом которой было признание западной либеральной демократии в качестве эталона и «мерила всемирного исторического развития»7, пола гают, что гораздо естественнее вести речь о «множественности совре менностей», учитывая не только все возрастающие различия между За падом и исламским миром, но и сохранение глубоко специфических черт в развитии Японии и Китая.

Аналогичным образом обстоит дело и с так называемыми посткомму нистическими обществами в целом и с посткоммунистической Россией в частности. Ш. Эйзенштадт в своей книге «Революция и преобразование обществ» справедливо подчеркивал, что в отличие от Западной Европы, где «преемственность культурных ориентаций способствовала возникно вению большого разнообразия новых, относительно автономных инсти тутов и групп и облегчению контроля над ними…»8, в России (как и в Ки тае) уничтожение революционными элитами большинства «конкретных символов и структур существовавших традиций, слоев и организаций» не изменило традиционных авторитарных ориентаций, характерных для им перских порядков, сводящих «к минимуму личную и внутригрупповую идентичность»9. И если в странах Центральной и Восточной Европы авто ритарные тенденции, столь характерные для поведения новых элит в пе риод «бархатных революций» и на первых этапах реформ, постепенно смягчаются (хотя по целому ряду объективных и субъективных причин еще далеки от окончательного исчезновения), никто не может утверждать, что авторитаризм в современной России пошел на убыль и для нее откры вается сколько-нибудь реальная перспектива эволюции в направлении становления либерально-демократического режима.

Так или иначе, тезис о плюрализме современностей более соответст вует характеру нашей эпохи, которую С. Хантингтон предпочитает оп ределять как «столкновение цивилизаций». Весьма характерно, что главное отличие международного порядка, сформировавшегося после второй мировой войны, С. Хантингтон усматривает в новом феномене многополюсности: если для современной эпохи, начавшейся в 1500 г., многополюсность исчерпывалась взаимодействием и конфликтами ме жду главными акторами внутри западной цивилизации, в наши дни «глобальная политика… впервые в истории… одновременно стала учи тывать взаимодействие многих цивилизаций»10.

Тем не менее основные тенденции такого взаимодействия на сего дняшнем этапе рассматриваются Хантингтоном преимущественно в пла не нарастания конфликтности со всеми очевидными регрессивными по следствиями. Эти последствия просматриваются прежде всего в очевид ном противоречии между традиционным восприятием мировой политики как сферы противоборства и соперничества между группи ровками национальных государств и теми интернациональными явле ниями, которые характерны для эпохи революционного сдвига в сфере разработки новых промышленных и информационных технологий и развития массовых коммуникаций. Непосредственным результатом это го процесса стало углубление водораздела между Западом и «всеми ос тальными»11. За крахом коммунизма немедленно последовал кризис ли беральной универсалистской модели «нового мирового порядка»12. «За пад пытается (и впредь будет пытаться) сохранить свое ведущее положение и отстоять собственные интересы, определяя их как интере сы “мирового сообщества”»13. Но тем самым становится все более «оче виден тот разрыв, который существует между провозглашаемыми прин ципами Запада и его действиями. Лицемерие, двойная мораль, игра в “да и нет” — вот цена его претензий на универсализм. Двойная мораль стала на практике неизбежной ценой универсальных норм и принципов»14.

Таковы основные предпосылки, которые вырисовываются в качест ве исходного момента анализа политической власти и политической культуры на новом витке глобализации. Разумеется, приходится оста вить в стороне многообразные концепции власти в современной поли тической теории, поскольку в этой статье в объяснении нуждается, соб ственно, только одна проблема: существуют ли на данный момент какие либо предпосылки модификации того явления, которое обычно назы вают «антиномией» или «дихотомией» власти. Анализ этой проблемы позволяет также ответить на вопрос: является ли долговременной, если не постоянной, старая, хорошо обозначенная Макиавелли традиция ис пользования в сфере международных отношений неприглядных архаи ческих средств современными государствами, идентифицирующими се бя как либеральные демократии, или же она вновь призвана к жизни ис ключительными историческими обстоятельствами.

В связи с обсуждением этой проблемы неплохо будет вспомнить, что уже на раннем этапе научного исследования феномена власти Чарльз Мэрриам, один из наиболее выдающихся представителей чикагской по литологической школы, очень хорошо описал обозначенную выше ди хотомию в 4-й и 5-й главах своей книги «Политическая власть». В част ности, наряду с теми ее элементами, которые заслуживают «веры и вос хищения» (credenda et miranda), он в главе, имеющей название «Постыдная власть», указывает на следующие шесть ее элементов, фор мирующих тот ее образ, который обычно возникает у тех, кто вынужден ей подчиняться:

1. насилие, жестокость, террор, надменность;

2. лицемерие, обман, интрига;

3. коррупция и привилегия;

4. несгибаемость и упорство;

5. ретроградство, слабая приспособляемость к прогрессу;

6. нерешительность и бессилие15.

Одним из главных свойств научно строгого определения многих по нятий является их универсальность. В применении к понятию «власть»

данное свойство должно означать, что оно охватывает, по возможности, все сферы применения власти — от индивидуальной и групповой до глобальной (мировой политики). Если придерживаться такого крите рия, то следует признать, что многие определения и концепции власти (прежде всего концепции либерального толка), разработанные за по следние 50–60 лет, далеко не всегда могут выдержать критику именно с точки зрения универсалистского подхода. Например, теория Х. Арендт, отождествлявшей власть с «пространством свободы», теснейшим обра зом связана с европейской традицией либеральной политической мыс ли, которая в настоящий момент переживает глубокий кризис. Поэтому отнюдь не случайно, что предпринятые США и их европейскими союз никами военные действия против Сербии во второй половине 1990-х гг., а также война против Ирака, спровоцировавшие кризис всей системы международных отношений, сформировавшейся в результате второй мировой войны, вновь привлекли внимание к той резкой критике глу бинных оснований либеральной политической теории, которая хорошо представлена, например, в работах Г. Моргентау, опубликованных в ранний послевоенный период. Эта критика была направлена и против той концепции власти, которую либеральные теоретики развивали на протяжении почти двух столетий. «Фукидид, Макиавелли, Ришелье, Га мильтон или Дизраэли, — отмечал Моргентау в книге “Человек науки против политики власти” (1946), — всегда воспринимали природу меж дународной политики как беспрерывную борьбу за выживание и власть.

Верно и то, что даже до того, как возникло новое направление междуна родной мысли, эта концепция международных отношений подвергалась постоянным нападкам. Начиная с отцов церкви до писателей антимакиавеллистов восемнадцатого века, международная политика превратилась в объект морального осуждения. Но современная между народная мысль идет дальше. Она отрицает не только моральную зна чимость политической власти, суть которой и состоит в постоянном оп ровержении рациональных ценностей истины и справедливости;

она отрицает, если не само фактическое существование политики власти, то, по крайней мере, ее органическую и неизбежную связь с жизнью челове ка в обществе. Френсис Бэкон только предрекал, что господство челове ка над природой придет на смену порабощению человека человеком. Но для ведущей международной мысли девятнадцатого века это пророчест во стало истиной… В рациональной общественной системе нет места насилию. Поэтому для среднего класса жизненно важной (как в практи ческом, так и в интеллектуальном плане) становится проблема — каким образом избегать вмешательства извне, в особенности насильственного вмешательства, поскольку тончайший механизм социальной и экономи ческой системы предполагает рациональность мира в самом широком смысле этого слова. Возвышая эту проблему до уровня абсолютно непо грешимого философского и политического постулата, либерализм упус кал из виду как уникальность, так и совершенно исключительный харак тер того опыта, в рамках которого эта проблема возникла. Ведь отсутст вие организованного насилия в течение длительных исторических периодов является скорее исключением, чем правилом во внутренних, но не в меньшей степени и в международных отношениях»16.

Развивая свою критику либеральной концепции власти, Г. Морген тау вполне справедливо подчеркивал, что либерализм твердо стоит на ногах, когда он отвергает насилие во внутриполитических делах. Ведь он в значительной степени заменил господство с помощью открытого на силия системой косвенного господства, ведущего свое происхождение из специфических потребностей среднего класса и дающего ему преимуще ство в борьбе за политическую власть. Однако международные отноше ния никогда не перерастали «долиберальной» стадии. Даже там, где юридические отношения скрывают отношения власти, власть должна пониматься в терминах насилия — актуального и потенциального. По тенциальное насилие всегда имеет тенденцию к превращению в реаль ную войну. Различие между войной и миром состоит не в сущности, а в степени. Либералы, обманутые внешним сходством между международ ным миром и миром во внутренних делах в новейший период, перенося свой местный опыт в международную сферу, приравнивают различие между войной и миром к различию между автократическим насилием и либеральной рациональностью17.

Разумеется, нельзя категорически утверждать, что основной причи ной оживления критики либерализма, подобно той, которая была пред ставлена первоначально в работах Г. Моргентау, а позднее в охарактери зованных выше книгах И. Валлерстайна и С. Хантингтона, являлась по пытка либералов монополизировать идеологический дискурс, связанный с интерпретацией проблем глобализации. На наш взгляд, гораздо большее значение в этом плане имела ясно обозначившаяся с середины 1980-х гг.

тенденция к трансформации международного порядка в направлении от биполярного к однополярному миру. Еще в начале 1960-х гг. Г. Маркузе, выдающийся леворадикальный философ, оценивая специфические черты биполярного мира, писал в предисловии к своей знаменитой книге «Од номерный человек»: «Разве угроза атомной катастрофы, грозящей стереть род человеческий с лица земли, не служит также и тому, чтобы защищать те же самые силы, которые увековечивают эту опасность? Усилия поме шать подобной катастрофе затемняют поиск ее потенциальных причин в современном индустриальном обществе. Эти причины остаются неиден тифицированными, не выставляются напоказ и не подвергаются атакам со стороны общественности, поскольку они отступают перед лицом слиш ком очевидной угрозы извне: Западу со стороны Востока, Востоку со сто роны Запада. Равным образом очевидной является потребность находить ся в состоянии готовности, жить на грани, встретить вызов с открытым забралом. Мы подчиняемся мирному производству средств разрушения, совершенству излишних трат, процессу воспитания в духе обороны, де формирующего и самих защитников и то, что они защищают. Если мы попытаемся соотнести причины опасности с тем способом, с помощью которого общество организует себя и своих собственных членов, мы не медленно сталкиваемся с тем фактом, что развитое индустриальное обще ство становится богаче, крупнее и лучше постольку, поскольку оно увеко вечивает опасность»18.

Сегодня, пережив опыт краха СССР и Варшавского блока, мы можем совершенно отчетливо видеть, что обрисованная Г. Маркузе ситуация полностью сохраняет свою актуальность. Ведь нет никаких оснований считать, что парадигма развития индустриального (или даже постинду стриального) общества радикально изменилась после того, как мир поч ти внезапно стал однополярным. Вершители его судеб вряд ли откажут ся от перспективы дальнейшего обогащения в рамках традиционной па радигмы, коль скоро для «увековечения опасности» требуется только создать образ нового глобального врага. Кампания по борьбе с «между народным терроризмом», оккупация Ирака и усиленная подготовка США и их союзников к широкомасштабной войне с Ираном — этапы на пути реализации вполне традиционной стратегии, прикрываемой рито рикой, мало отличаемой от тех идеологических штампов, которыми пе стрела антикоммунистическая пропаганда эпохи «холодной войны». Со вершенно не случайно поэтому английский социолог Э. Гидденс сравни вает современную глобальную систему с «лоскутным одеялом», имея в виду отсутствие баланса между бедностью и богатством, а также отсут ствие как политической интеграции, так и согласия между нациями и регионами, что само по себе является источником усиления междуна родной напряженности19.

Тем не менее нельзя отрицать, что специфический характер нового миропорядка продолжает влиять на постепенную трансформацию поли тической власти и политической культуры в направлении их униформи зации в различных регионах, например в результате новых форм взаи моотношения между Западом и посткоммунистическими странами. При этом следует подчеркнуть, что, независимо от того, какую роль западные неоконсерваторы и радикальные либералы в Восточной Европе и России приписывали государству в новой конфигурации власти, общий харак тер политической эволюции, основные механизмы которой сформиро вались после второй мировой войны, остаются неизменными. Напри мер, хорошо известно, что усиление роли государственного планирова ния стало одной из самых примечательных черт развития в этот исторический период. Формирование нового государственного аппарата было неотделимо от роста бюрократических структур, равно как и но вых манипулятивных технологий. Последние, в свою очередь, были тес но связаны с быстрым развитием СМИ и других средств политической коммуникации. Например, известный французский социолог Ж. Эллюль еще в 1950-е гг. выводил развитие пропагандистских и рекламных тех нологий из самой природы современного государства. «Современное го сударство, — отмечал он в книге “Технологическое общество”, — не бо лее может обходиться без различного рода технических средств, чем бизнесмен без телефона и автомобиля. Бизнесмен пользуется этими предметами, поскольку он особенно испытывает любовь к прогрессу.

Государство использует пропаганду или планирование, потому что оно является социалистическим. Обстоятельства таковы, что государство не может быть иным, чем оно есть на самом деле. Не только оно нуждается в технике, но и техника нуждается в нем. И это не является делом случая или результатом действия сознательной воли;

скорее, это необходи мость, которая выражает себя в росте технического аппарата вокруг все более уменьшающегося в размерах и слабеющего “мозга”. Стоящая за го сударством движущая сила не развивается пропорционально развитию государственного аппарата. Этой движущей силой… является человек.

Человек, находящийся в центре технической организации, больше не обладает способностью к функционированию иначе, чем в качестве про стого гражданина, затерянного в технологическом окружении. Иными словами, политик отодвигается к статусу меньшинства самой громадно стью технических средств, находящихся в распоряжении государства.

Государство больше не является Президентом Республики плюс один или два члена Палаты депутатов. Оно не является диктатором с несколь кими всемогущими министрами. Это организация, отличающаяся все возрастающей сложностью, заставляющей работать на себя всю сумму технологий современного мира»20.

В свою очередь, Г. Маркузе настаивал на тезисе, согласно которому западная социально-политическая система движется от традиционного плюрализма к формированию «одномерного общества» вследствие ком бинации управляемого характера современной экономики и роста бю рократии на всех уровнях. Ведущая тенденция западной политической культуры состоит в ее «деполитизации», т. е. в выкорчевывании полити ческих и моральных вопросов из социальной жизни, являющемся ре зультатом обладания техническими средствами, а также роста произво дительности и эффективности. «Инструментальный рассудок», возни кающий как побочный продукт деполитизации, гарантируется влиянием СМИ на культурные традиции низших социальных классов, на регио нальные и национальные меньшинства, которые загоняются в прокру стово ложе «упакованной культуры» при помощи информационного обмана.

Предполагается, что СМИ также становятся инструментом реклам ной индустрии, нацеленной на безудержное потребление. Конечным ре зультатом этих процессов является рост «ложного сознания», т. е. опре деленного психологического состояния, когда человек перестает осозна вать свои собственные интересы, потому что мир бюрократии извращает человеческую жизнь. Но, несмотря на тот факт, что социаль ный порядок становится репрессивным и недостойным в рамках тесного взаимодействия между государством и промышленностью, большинство людей предпочитает мириться с такими условиями. Человеческое пове дение становится пассивным, будучи пронизанным конформизмом. Лю ди лишаются выбора относительно того — какой вид продукции являет ся для них наиболее предпочтительным или в какой из форм демокра тии они желают принимать участие. Если они стремятся к безопасности и комфорту, они должны приспосабливаться к стандартам существую щей экономической и политической системы из страха подвергнуться маргинализации. Следовательно, идея власти народа оказывается ми фом21. «Политическая свобода, — отмечает Маркузе, — означала бы ос вобождение индивидов от политики, над которой они не имеют эффек тивного контроля. Аналогичным образом интеллектуальная свобода оз начала бы восстановление индивидуальной мысли, ныне поглощенной массовой коммуникацией и индоктринацией, ликвидацией “обществен ного мнения” вместе с его создателями. Нереалистичное звучание этих предложений показательно не вследствие их утопического характера, но вследствие мощи тех сил, которые препятствуют их реализации»22.

В настоящее время вовсе не кажется странным, почему такие крити ческие пассажи, созданные более сорока лет назад, оказались более чем пригодными для анализа политических процессов, развивающихся в странах Центральной и Восточной Европы, а также в России с начала 1990-х гг. Не входя во все детали проблемы, связанной с методологиче скими подходами, равно как и с выбором критических теорий, подхо дящих для исследования сложных реалий посткоммунистического мира, можно только выделить в заключение ту основную перспективную ли нию, которая приводит к самой возможности проведения параллелей между посткоммунистическими странами и, например, США, которые Г. Лассуэлл уже в 1950-е гг. характеризовал как «высоко манипулируемое общество». Это — сверхидеологизация политического процесса и поли тического дискурса, выявляющая основные ориентации новых полити ческих элит. Такая тенденция была хорошо выявлена в книге венгерских политологов Г. Конрада и И. Целеньи «Интеллектуалы и господство в посткоммунистических обществах» на примере анализа политики элит стран Центральной и Восточной Европы. В частности, отвечая на во прос: какая позиционная сила скрывалась за победой, завоеванной в сфере свободы слова, они сформулировали следующий тезис. Интеллек туалы первой волны «бархатных революций» изначально не стремились занять места новой бюрократии или новой буржуазии, претендуя на роль «идеологических прожектеров». Представление об экстраординар ном характере этой роли было основано на той иллюзии, что постком мунистическая власть является «биструктуральной»: бюрократия и но вая буржуазия ведут игру друг против друга, в то время как интеллек туалы могут занять место «высших арбитров» словно на спортивных состязаниях. Основным орудием для достижения этой роли является монополизация социального дискурса, прежде всего — структуры поли тического языка, что позволило бы определять в будущем политическую повестку дня. Тем временем интеллектуалы становятся «медиакратами», приобретая соответствующее политическое влияние и подготавливая для себя позицию «политократов». Разумеется, подобного рода ориента ция, скрывающаяся за демократической риторикой, не могла не быть авторитарной23.

Что касается современной России, то предлагаемые отечественными и зарубежными учеными различные интерпретации сформировавшейся в ней политической культуры, как правило, опосредуются идеей новой корпоративной политики. Например, английский политолог Р. Саква в своем описании российского политического ландшафта предпочитает использовать понятие «режимная демократия». «Россия, — отмечает Саква, — пережила неоконченную революцию: структура власти изме нила свои формы, но традиционное подчинение политического процес са правящим элитам также подверглось новым модификациям;

отноше ния собственности видоизменились, но политика и экономика остаются недифференцированными;

правящий класс в общем пребывает на своем месте, будучи лишенным позиций только в самом верхнем эшелоне по литической системы. Неполная демократизация привела к возникнове нию гибридной системы, объединяющей демократию и авторитаризм»24.

Российский режим базируется на определенном и нестабильном альян се: при господствующей роли группы бюрократии, созревшей для ре формы, идеологическая программа этого режима пришла от либералов западников, в то время как фрагментированные демократические дви жения действовали преимущественно в роли союзников. Режиму не уда лось институционализировать ни политическое влияние социальных движений посредством партийных форм представительного правления, ни свою собственную ответственность перед обществом через законода тельные учреждения или всеобъемлющую сеть коммуникативных струк тур, таких как СМИ и другие элементы плюралистического гражданско го общества25.

Избегая крайних оценок, часто сопровождающих анализ политиче ского процесса в современной России (как, впрочем, и в посткоммуни стическом регионе в целом), можно определить общие тенденции эво люции отечественной политической культуры, которая отражает влия ние идеи и практики глобализации на местные элиты. Приняв на вооружение концепцию быстрой либерализации экономики и полити ческой системы в рамках новой версии «догоняющей модернизации», посткоммунистические политические лидеры лишились преимуществ поддержки со стороны сильного государства для преодоления многооб разных трудностей переходного периода. «Демократия никогда не дей ствует без элементов принуждения: необходимым условием функцио нальности демократического государства является сильное и авторитет ное правительство, которое способно не только выступать в роли арбитра между многообразными интересами, но авторитетно навязы вать свою политику социальным группам и экономическим интере сам»26. Однако в то время как посткоммунистические режимы в Цен тральной и Восточной Европе могут в конечном итоге компенсировать слабость демократических традиций путем интеграции в структуры Ев ропейского Союза, Россия, напротив, оказалась обреченной исключи тельно на имитацию соответствующих западных либеральных образцов именно потому, что была разрушена ее естественная консервативная ос нова, а именно — традиции централизованной авторитарной системы управления. Единственной «компенсаторной формой» стала предельная политизация социальной жизни, сведенной к бесконечным потокам те лепропаганды, которые политики «новой волны» периодически выли вают на население, неспособное на данном этапе самостоятельно вы браться из пропасти острейшего экономического кризиса.

Глобализация, бесспорно, усиливает традиционные дилеммы един ства и многообразия, универсализма и партикуляризации, космополи тизма и чувства национальной принадлежности. Все эти дилеммы име ют, помимо политического, культурное, этическое и психологическое измерения. Трудности демократической трансформации в России от четливо демонстрируют тот факт, что глобализация не может рассмат риваться как эквивалент вестернизации, поскольку поиск новой нацио нальной идентичности является неизбежным следствием первой.

Примечания 1. Sorel G. Reflections on Violence. Transl. by T. E. Hulme and J. Roth with an introduction by Edward A. Shils. New York, 1967. P. 34.

2. См.: Тит Ливий. История Рима. М., 1989. Т. I. С. 446.

3. Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993. Т. I. C. 329.

4. Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация с современном мире. СПб., 2001. С. З67. Трудно отказаться от мысли, что в данном пас саже И. Валлерстайн лишь парафразирует на современный лад извест ный афоризм Ш.-Л. де Монтескье: «Обычаи рабского народа составляют часть его рабства, обычаи свободного народа составляют часть его сво боды» (Монтескье Ш.-Л. Избранные произведения. М., 1955. С. 424).

5. Чешков М. А. Глобальный контекст постсоветской России. Очерк теории и методологии мироцелостности. М., 1999. С. 21.

6. Виттрок Б. Современность: одна, ни одной или множество? (Евро пейские истоки и современность как всеобщее состояние) // Полис.

1/2002. С. 151.

7. Там же. С. 156.

8. Эйзенштадт Ш. Н. Революция и преобразование обществ. Сравни тельное исследование цивилизаций. М., 1999. С. 290.

9. Там же. С. 290–291.

10. Цит по: Новая индустриальная волна на Западе. М., 1999. С. 531.

11. Там же. С. 535.

12. См.: Валлерстайн И. Анализ мировых систем… С. 313.

13. Новая индустриальная волна на Западе. С. 536.

14. Там же. С. 537.

15. Merriam Ch. E. Political Power. New York, 1964. P. 136. Последний, обозначенный Мэрриамом, пункт имеет, на наш взгляд, мало общего с нарисованным В. Гавелом образом «власти безвластных».

16. Morgenthau H. J. Scientific Man versus Power Politics. Chicago & London, 1967. P. 42–43.

17. Ibid. P. 49–50.

18. Marcuse H. One-Dimensional Man. Boston, 1964. P. IX.

19. Гидденс Э. Социология. М., 1999. С. 513.

20. Ellul J. The Technological Society. With an Introduction by Robert K.

Merton. New York, 1964. P. 253–254.

21. Marcuse H. One-Dimensional Man. Ch. 1.

22. Ibid. P. 4.

23. Konrad Gy. and Szelenyi I. Intellectuals and Domination in Post Communist Societies // Social Theory for Changing Society. Ed. by P. Bourdien & J. S. Coleman. Boulder, 1991. P. 337–361.

24. Sakwa R. The Regime System in Russia // Contemporary Politics.

1997. Vol. 3. No 1. P. 25. Ibid. P. 8–9.

26. Ibid. P. 16.

Современная российская идеология как система и политическая реальность* Анализ идеологии в различных типах общественной организации всегда связан с преодолением многочисленных трудностей теоретиче ского и методологического порядка. Его результаты далеко не всегда являются однозначными, поскольку для понимания существа пробле мы необходимо изучать основные элементы политической системы, экономического развития, социальной структуры, и, наконец, состоя ния общественного сознания и соотношения в нем различных идеоло гических типов. Учесть все эти моменты в небольшой по объему ста тье, разумеется, невозможно. Тем более это трудно сделать, исследуя современное российское общество. По своим идеологическим пара метрам, равно как экономическим, политическим и социальным ха рактеристикам оно уникально. К нему не всегда применимы модели, созданные на основе изучения западных демократий или стран третье го мира.

Разумеется, речь идет о моделях, фиксирующих основную тенден цию функционирования и развития той или иной системы, а не о прин ципах научного анализа, которые не должны и не могут по своей приро де подчиняться логике различных моделей и субъективным установкам их создателей. Например, транзитология (современное направление в политической науке, изучающее разнообразные переходные процессы в нестабильных политических системах, в которых преобладают автори тарные методы правления), выделяя три основных этапа — либерализа ция авторитарного режима, установление конституционного правления, консолидация демократического государства, — исходит из аксиомати ческой предпосылки о неизбежности торжества глобальной перспекти вы демократической трансформации политических систем, исторически формировавшихся на основе традиционных монархий, военных режи мов и хунт, племенных объединений и т.д. На основе этой предпосылки и создаются соответствующие транзитологические модели — «цикличе ская», «второй попытки», «прерванной демократии», «прямого перехо да», «деколонизации» и т. п. Но это вовсе не означает, что сама предпо сылка является абсолютно верной и неизбежной для любой обществен ной системы в данный конкретный момент ее эволюции.

Ориентация новой политической элиты, пришедшей к власти на вол не «перестройки» и утвердившей свое господство в результате политиче * Первоначальный вариант статьи был впервые опубликован в журнале: Вестник Санкт-Петербургского университета 1998. Сер. 6. Вып. 2 (№ 13);

окончательная редак ция статьи опубликована в журнале: Политические исследования. (Полис), 2001. № 3.

ского переворота в октябре 1993 г., на создание в России демократической модели либерального общества имела ярко выраженный идеологический характер. Именно эта ориентация легла в основу программы «рыночных реформ», «либерализации цен», осуществление которой почти до основа ния разрушило российскую экономику. Тем не менее политическая сис тема, развивавшаяся параллельно с возникновением новых рыночных ме ханизмов, в настоящее время практически не вписывается в обозначен ные выше изначальные ориентации. Например, в составленной А. Темкиной и В. Григорьевым библиографии российских работ, посвя щенных проблемам социальной трансформации в стране в периоды до и после «перестройки», ни один из указанных в ней 332 авторов не характе ризует однозначно возникший в современной России политический ре жим как демократический1. Напротив, фигурирующие в данном издании такие определения, как «фасадная демократия» (Д. Фурман), «эрзац демократический режим» или «авторитарная демократия» (В. Рука вишников), «полудемократия» (Л. Гордон) и «российский гибрид»

(Л. Шевцова), свидетельствуют о совершенно определенном осмыслении отечественной наукой непредсказуемости и крайней противоречивости эволюции этого режима.

Нет никаких сомнений в том, что все обозначенные выше особен ности переходной стадии, на которой находится российское общество, должны учитываться для анализа самого феномена идеологии.

Тезис о фрагментарности, «размытости» современного российского общественного сознания, об отсутствии государственной идеологии, консолидирующей нацию, повторяется настолько часто, что воспри нимается почти как банальность. Однако это положение заслуживает самого внимательного рассмотрения.

По мнению многих специалистов, современное восприятие идеоло гии в образе некоей универсальной идеи или мировоззрения, символи зирующих единую систему взглядов или определенное общественное устройство — «русская идея», «капитализм», «коммунизм» и т. д., — является анахроничным и неэффективным. Постмодернистская трак товка идеологии рисует картину распада большого порядка на множе ство фрагментов. Сама концепция «кризиса идеологии» восходит к ра ботам Д. Белла и А. Тоффлера (1960-е – нач.1980-х гг.)2. Вместе с тем следует признать, что сами по себе термины «коммунистическая идео логия», «капиталистическая идеология» плохо вписываются в совре менные научные теории и определения.

В связи с этим мы сталкиваемся еще с одной существенной методо логической трудностью, а именно: какое из существующих определений идеологии можно считать наиболее предпочтительным для обсуждения российских проблем? Ведь даже по самым приблизительным данным общее количество определений и трактовок уже давно приблизилось к двумстам. Такая ситуация непроизвольно наталкивает на следующий, представляющийся правомерным, вывод: сам плюрализм подходов сви детельствует не столько о степени научности того или иного определе ния, сколько об их исторической ограниченности.

Каждой эпохе свойственно собственное видение этой проблемы. Для создателя самого понятия «идеология» — Б. де Траси применение этого понятия для описания «эволюции идей», в отличие от «эволюции ве щей», представлялось вполне научным. Не менее научным выглядит и понимание К. Марксом идеологии как «ложного сознания». Это толко вание Маркс использовал для критики своих оппонентов и, по видимому, никогда не подозревал, что оно может быть применено к соз данному им учению. К. Маннгейму казалось бесспорным рассматривать любую идеологию как разновидность консервативного апологетического сознания. При этом можно до бесконечности спорить о том, являются ли Маркс и Маннгейм сами «идеологами» даже при их отрицательном отношении к самому термину или же их субъективный подход надо принять в качестве научного критерия и тогда оба выдающихся ученых попадают в компанию таких людей, как Наполеон, как известно, отно сившийся к «идеологам» с откровенным презрением.

Наблюдая за развитием современной российской политики, трудно отказаться от мысли, что концепции нелогического действия и дерива ции В. Парето являются для ее анализа оптимальными. Все в этой поли тике представляется иррациональным и алогичным. Естественно, очень привлекательно объяснять такую иррациональность «врожденными психическими предиспозициями» лидеров, маскирующих свои истин ные мотивы при помощи псевдоаргументов. Когда Парето писал о том, что любые общественные теории и идеологические системы призваны служить только оправданием действий с целью придания этим действи ям логического характера, он основывал свои выводы не только на изу чении итальянской политики эпохи Рисорджименто, но и европейской политики начала ХХ в., оказавшейся прелюдией к мировой войне и гос подству тоталитарных диктатур.

Возвращаясь к современным определениям, необходимо обратить внимание на то различие, которое Л. фон Мизес проводит между поня тиями «идеология» и «мировоззрение»: «Если мы взглянем на все теоре мы и теории, руководящие поведением определенных индивидов и групп, как на связный комплекс и попытаемся сорганизовать их, на сколько это возможно, в систему, то есть во внятную структуру знания, мы можем говорить о ней как о мировоззрении. Мировоззрение как теория является интерпретацией всех вещей. Как руководство к дейст вию, оно является мнением относительно наилучших средств для устра нения по возможности любого неудобства. Мировоззрение, с одной сто роны, представляет собой объяснение всех явлений, а с другой — оно является технологией… Религия, метафизика, философия стремятся обеспечить мировоззрение. Они интерпретируют мир и они дают людям совет как им действовать. Понятие “идеология” является более узким, чем мировоззрение. Говоря об идеологии, мы имеем в виду только чело веческое действие и общественное сотрудничество и не обращаем вни мание на проблемы метафизики, религиозные догмы, естественные нау ки и выводимые из них технологии. Идеология — это целостность на ших учений об индивидуальном поведении и социальных отношениях.


И мировоззрение, и идеология выходят за пределы, которые навязывает чисто нейтральное и академическое исследование вещей такими, какие они есть. Они являются учениями о высших целях, к которым человек, озабоченный земным, должен стремиться»3.

Определение, данное фон Мизесом, ориентировано на проблему «носителей идеологии», вступающих во взаимодействие с общественным «массовым субстратом». В этом смысле идеология выступает как «спе циализированное общественное сознание» в противоположность «мас совому сознанию», т. е. общественной психологии.

В современной отечественной научной литературе этой проблеме не всегда уделяется должное внимание. Об этом наглядно свидетельствует, например, появление работ, авторы которых защищают положение о существовании массовой основы у так называемого нового российского либерализма. Так, московские политологи Б. Капустин и И. Клямкин, исследовавшие в 1993 г. «либеральные ценности» в сознании россиян в соответствии с неким «минимальным идеальным типом» либерального сознания, пытались на основе социологических опросов обосновать приоритет «социально-либеральных ценностных установок» (государст во обеспечивает гражданские условия, необходимые для развития чело веческой индивидуальности) перед экономическим либерализмом (ми нимальное государство).

Однако конечный вывод, к которому пришли оба исследователя, был весьма слабо согласован с поставленной ими перед собой задачей.

«Судя по тому, — писали они, — что происходит на политической по верхности, в российском обществе налицо глубокий конфликт ценно стей, не сводимый к конфликту экономических интересов. Можно пред положить… что идеологическое освоение элементов либерального ми ровоззрения не всегда сопровождается соответствующим политическим поведением и что само это освоение часто сводится к овладению мод ным жаргоном, не сопровождающимся содержательными сдвигами в сознании и, соответственно, принципиальным переосмыслением дейст вительности и своего отношения к ней. Справедливость или несправед ливость этих и других предположений, как это всегда бывает, установит лишь время»4.

Прошедшие годы после проведенных Б. Капустиным и И. Клям киным опросов отчетливо свидетельствуют, что политические и эконо мические конфликты в российском обществе определяются отнюдь не либеральной шкалой ценностей.

Фундаментальный вопрос либеральной политической теории со стоит в следующем: в каком отношении находятся принцип свободы, реализованный как общественная деятельность, и государство как сре доточие этой деятельности? Иными словами, каким способом следует вычитать принуждение по отношению к индивиду из его свободы. От вет на этот вопрос может быть дан только при условии, если известно:

1) существуют ли реальные гарантии обеспечения свободы (собствен ность, экономическая эффективность, необходимый уровень благосос тояния;

2) имеется ли в наличии общественный субстрат, гарантирую щий независимость личности от государства и развитие индивидуаль ной свободы (развитое гражданское общество, правовое государство, конституционные механизмы защиты гражданских прав). Если пере численных выше гарантий не существует, все результаты опросов будут в равной степени сомнительны и преждевременны.

Полностью признавая, что в России не существовало ни одного из данных условий, Б. Капустин и И. Клямкин изучали российские либе ральные ценности, исходя из двух гипотез: 1) «либеральная ориента ция является в большей мере производной от факторов культурно духовного порядка, чем от собственно экономических, включая обла дание частной собственностью»;

2) «есть основания думать, что либе ральная ориентация будет в основном свойственна элитным группам, выделенным по принципу родов деятельности, которые в наибольшей степени предполагают сочетание высокого образования, необходимо сти принятия ответственных решений, широты “связей с людьми”, во влечения (возможно, вынужденного) в политику»5.

Нам представляется, что обе выдвинутые гипотезы были изначаль но несостоятельны. Ведь общеизвестно, что либералы по духу и миро воззрению в принципе могут жить в любом обществе, где их не пресле дуют и не убивают. Об этом писал еще Д. Локк. Но даже если такой ли берал воспользуется советом, который в свое время дал Сократ, и отгородится от несправедливого государства своей философией словно каменной стеной, это ни на шаг не продвинет либерализацию общества в целом. По-видимому, речь у обоих авторов идет о современной российской политической элите (степень ее приверженности либеральным идеям надо еще доказать!), а не вообще об образованных людях.

В качестве своеобразного курьеза, позволяющего более отчетливо обнаружить утопичность аргументации Б. Капустина и И. Клямкина, можно сослаться на статью А. Финифтер — профессора Мичиганского университета, пришедшей на основе проведенных в России и странах СНГ опросов к следующему примечательному выводу: не существует данных в поддержку положения о соответствии уровня образования и степени поддержки либеральных ценностей6.

Итак, поскольку у отечественных исследователей современного рос сийского либерализма речь идет о политической элите, за скобками оста ется основная масса населения. Необходимо, следовательно, определить:

а) соответствует ли общий уровень общественного сознания россиян ус танавливаемым (и достаточно произвольным) «либеральным критериям»;

б) является ли наша отечественная интеллигенция, из рядов которой час тично вербуется политическая элита, либеральной.

Ответ на первый вопрос возвращает нас к традициям российской политической культуры, тесно взаимосвязанной с проблемой народного характера. В России эта проблема до сих пор была, в силу определенных исторических обстоятельств, монополизирована художественной лите ратурой и литературной критикой и редко проникала на страницы на учных журналов. Между тем она имеет самое непосредственное отноше ние к анализу различных концепций идеологии.

В своей знаменитой лекции «Вопросы к немецкому характеру»

Э. Фромм, в частности, отмечал: «Утверждают, что для каждой нации можно засвидетельствовать типичную “матрицу характера” с выте кающими из нее последствиями. Таким образом, каждый народ в зави симости от различных исторических условий развивает различные черты характера, которые, конечно, не являются вечными, но все же могут сохраняться на протяжении многих поколений вследствие дей ствия и взаимодействия различных… факторов. При этом предпола гают, что эта относительно постоянная матрица характера является нейтральной в ценностном отношении и при определенных условиях приводит к положительным качествам, а при других обстоятельст вах — к отрицательным»7.

Имеющиеся в нашем распоряжении многочисленные наблюдения и свидетельства русских писателей, философов и ученых не опровергают правомерность такого предположения. Например, исследуя особенности российской революции 1917 г. в связи с характеристикой большевист ского менталитета, Н. Бердяев писал: «Русские по характеру своему склонны к максимализму и максималистический характер русской рево люции был очень правдоподобен… Только большевизм оказался спо собным овладеть положением, только он соответствовал массовым ин стинктам и реальным соотношениям… Он воспользовался русскими традициями деспотического управления сверху вместо непривычной демократии, для которой не было навыков… Он воспользовался свойст вами русской души, во всем противоположной секуляризированному буржуазному обществу, ее религиозностью, ее догматизмом и максима лизмом, ее исканием социальной правды и царства Божьего на земле, ее способностью к жертвам и к терпеливому несению страданий, но также к проявлениям грубости и жестокости, воспользовался русским мессиа низмом… Он провозгласил обязательность целостного, тоталитарного миросозерцания, господствующего вероучения, что соответствовало на выкам и потребностям русского народа в вере и символах, управляющих жизнью и т. д.»8.

Обрисованные Бердяевым элементы «матрицы» русского характера, как представляется, помогают понять, почему в России терпит крах оче редной либеральный эксперимент. Дело в том, что и более чем 70-летний период господства коммунистического режима, и сменившая его эпоха «перестройки» и «либеральных реформ» — отнюдь не лучшая школа для изменения тех свойств народного характера, которые особенно ярко про являлись в революционные времена и были сразу замечены М. Горьким в «Несвоевременных мыслях», И. Буниным в «Окаянных днях», В. Зазубри ным, А. Веселым и многими другими русскими писателями.

Прочность либеральных институтов зависит не от революционных экспериментов, а от преодоления их последствий. Современная действи тельность не предоставляет никаких свидетельств в пользу того, что рос сийский народ и, тем более, его элита преодолели многочисленные психо логические комплексы, возникшие за столетия «взрывного», нередко ка тастрофического исторического развития. Об этом свидетельствует и современное политическое поведение отечественной интеллигенции.

С того периода, как М. Горбачев «открыл шлюзы» и решил при помо щи «гласности» преодолеть сопротивление собственного аппарата и инертность массового сознания, политизация культуры стала приобретать гипертрофированный характер, естественно, за счет всех остальных ее сфер. Поприще политики сразу стало казаться исключительно привлека тельным и действительно открывало немалые возможности. Однако сразу после того, как на повестку дня встали задачи практической реализации концепции демократических реформ и строительства либерального обще ства, политическая роль интеллигенции стала резко уменьшаться. Случи лось то, что уже неоднократно наблюдалось в странах третьего мира в 1960–1970-е гг., а в дальнейшем — в Центральной и Восточной Европе:


чем сильнее была «негативная политизация» сознания в период борьбы за демонтаж старой системы, тем ограниченнее оказались возможности ин теллигенции стать позитивным фактором воплощения в жизнь выдвину той ею идеологической программы. Отсутствие развитых структур граж данского общества и быстрое формирование авторитарного, полукрими нального бюрократического комплекса власти поставили доморощенных либералов перед нелегким для них выбором: вновь уйти в оппозицию к своим былым соратникам или окончательно связать свою судьбу с новы ми «хозяевами жизни», обретая таким образом новую «референтную группу», но и разделяя ответственность за все ее последующие деяния. Ла винообразный рост чиновничества в современной России, быстро осво ившего традиции советской номенклатуры, весьма наглядно свидетельст вует о характере сделанного многими выбора.

Катастрофические результаты проводимой новой бюрократией по литики общеизвестны. Они даже начинают получать определенное тео ретическое и идеологическое осмысление, выражающееся, в частности, в тех утверждениях, что реформы, в сущности, еще не начинались, что страна с 1985 г. по настоящее время только переживает период судорог и конвульсий старого коммунистического режима, а идеология наших неолибералов есть не что иное, как трансформированный большевизм.

К сожалению, в этих заявлениях слишком много правды, чтобы от них просто отмахнуться.

Идейные основы большевизма, равно как и современного россий ского либерализма, носителями которого оказались представители мо лодого поколения партноменклатуры и окружавшей их узкой прослойки интеллектуалов, были заимствованы с Запада. Оба направления с самого начала стали демонстрировать тенденцию к превращению разработан ных идеологами этих направлений абстрактных принципов в средство идеологической легитимизации политических режимов и экономиче ской практики, не имевших ни малейшего отношения к исходным про граммным принципам. В идеологическом плане различие между этими режимами заключается в том, что российская версия неолиберализма не имеет никаких шансов занять место коммунистической идеократии.

В настоящее время в научной литературе и публицистике делается немало прогнозов относительно эволюции российского общественного сознания и идеологии. Возможно ли развитие либерализма и социализ ма в его социал-демократическом варианте в направлении их творческо го синтеза на основе обновленной «русской идеи», внутри которой ло зунг восстановления российской государственности и правового строя объединится с ценностями православия, соборности или земства? В ус ловиях кризиса массового сознания такая эволюция идеологии из со стояния конкурентной фрагментарности к универсализму на основе державности представляется некоторым теоретикам умеренно либерального толка как вполне вероятная и желанная альтернатива ультрарадикальной программе новых правых и националистов. Ответ на эти прогнозы может дать только время.

Примечания 1. См.: Grigor`ev V., Temkina A. Ruland als Transformationsgesell schaft: Konzepte und Diskussionen. Berlin, 1997. S. 10–57.

2. См.: Toffler A. The Third Wave. Toronto;

New York etc. 1981. P. 158, 166.

3. Mises L. von. Human Action. A Treatise on Economics. 3-d Revised Edition. Chicago, 1966. P. 178.

4. Капустин Б., Клямкин И. Либеральные ценности в сознании рос сиян // Полис. 1994. № 1. С. 69.

5. Капустин Б. Либеральное сознание в России // Общественные науки и современность. 1994. № 3. С. 71–72.

6. См.: Finifter A.W. Attitudes toward Individual Responsibility and Po litical Reform in the Former Soviet Union // American Political Science Re view. March 1996. Vol. 90. No.1. P. 138–152.

7. Fromm E. Fragen zum deutschen Charakter // Fromm E. Gesamtaus gabe. Hrsg. Von Rainer Funk. Bd. V Politik und sozialistische Gesellschafts kritik. Mnchen, 1989. S. 5.

8. Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955.

С. 113, 114–115.

Социальная утопия как способ легитимизации политической власти в России: к постановке вопроса* Использование утопических идей и конструкций как политическими партиями в период непосредственной революционной ломки старых общественных структур, так и режимами, утвердившимися в результате политических переворотов, — явление, которое при всей своей очевид ной бесспорности, остается, однако, предметом идеологических и науч ных дебатов на протяжении всего XX в. Поскольку далее речь пойдет о перипетиях, связанных с трансформацией именно социалистического утопизма, необходимо сначала остановиться на идеологической стороне данного вопроса.

Марксизм с момента своего возникновения всегда признавал свою преемственность и связь с социалистическими учениями XVIII–XIX вв.

Эти учения, в дальнейшем всегда именовавшиеся утопическими, расс матривались как один их трех источников марксизма наряду с англий ской политэкономией и философией Гегеля и Фейербаха. Вместе с тем претензии марксизма на роль научной теории заставляли его сторонни ков постоянно подчеркивать свою враждебность «всяким утопиям»1.

Только учитывая идеологический характер такого противопос тавления, можно понять непримиримость непрестанной полемики Маркса с Прудоном, Штирнером, Бакуниным, Лассалем и др. и Лени на — с народниками и их преемниками социалистами-революцио нерами.

Эта непримиримость, впрочем, не мешала Марксу высоко оцени вать, например, примитивный коммунизм В. Вейтлинга как грандиозное проявление мировоззрения немецкого пролетариата, а Ленину — вы двигать требование к социал-демократам «заботливо выделять из шелу хи народнических утопий здоровое и ценное ядро искреннего, реши тельного, боевого демократизма крестьянских масс» и т. д.2.

Такого рода дифференцированный подход определялся, конечно, уверенностью в необходимости политического руководства массовыми движениями в грядущей революции, развитие которой должно было оп ределяться в соответствии с научно разработанными прогнозами и про граммой.

Мысль о том, что тактическая подготовка и организационное воз действие на массу определяют характер революционных событий, всегда владела марксистами. Через неделю после победы Февральской револю * Статья впервые опубликована в журнале: Вестник Санкт-Петербургского уни верситета: философия, политология, социология, психология, право, международ ные отношения. 1995. Сер. 6. Вып 2.

ции 1917 г., которой Ленин совершенно не предвидел, в своем первом «письме из далека» он совершенно безоговорочно утверждал: «Эта вось мидневная революция была, если позволительно так метафорически вы разиться, “разыграна“ точно после десятка главных и второстепенных репетиций;

“актеры” знали друг друга, свои роли, свои места, свою об становку вдоль и поперек, насквозь, до всякого сколько-нибудь значи тельного оттенка политических направлений и приемов действия»3.

С объективной точки зрения, подобная, ни на чем не основанная, но выглядящая вполне респектабельной, убежденность не может рассмат риваться как элемент научного предвидения. Она была лишь моментом доктринальной веры в созидательную мощь теории, пропагандируемой в качестве научной. «Роль, играемая профессиональными революционе рами во всех современных революциях, — отмечает Х. Арендт, — доста точно велика и значительна, но она не заключалась в подготовке рево люций. Они наблюдали и анализировали прогрессирующий распад в го сударстве и обществе, но они едва ли делали или были в состоянии делать много для того, чтобы ускорять и направлять его... Внезапное на чало большинства революций заставало врасплох революционные груп пы и партии не в меньшей мере, чем всех других, и вряд ли существует революция, вспышка которой могла бы быть отнесена на счет их дея тельности. Обычно все случалось иначе: революция и происходила, и освобождала, как это и было, профессиональных революционеров там, где они оказывались — из тюрьмы или из кофейни, или из библиотеки.

Даже ленинская партия профессиональных революционеров также едва ли была способна “делать” революцию;

лучшее, что они могли делать, это находиться поблизости или поторопиться домой в надлежащий мо мент, а именно — в момент краха. Замечание, сделанное Токвилем в 1848 г. о том, что монархия пала “скорее до, чем под ударами победите лей, которые были настолько же изумлены своим триумфом, насколько побежденные — своим поражением”, подтверждалось снова и снова.

Роль профессиональных революционеров обычно состоит не в том, что они делают революцию, а в том, что они приходят к власти после того, как она разразилась, и их великое преимущество в этой борьбе за власть заключено в гораздо меньшей степени в их теориях, умственной и орга низационной подготовке, по сравнению с тем простым фактом, что их имена являются единственными, известными публике»4.

В октябре 1917 г., когда все «актеры» уже находились на местах, так тическое мастерство Ленина и Троцкого действительно сыграло важную роль в перевороте, который открыл перед Россией (в чем были убежде ны все их сторонники) социалистическую перспективу.

О том, что Октябрьская революция была социалистической, мы мо жем теперь судить ретроспективно, поскольку в ее результате возник общественный строй, определявшийся в программе большевистской партии, переименованной впоследствии в коммунистическую, как именно социалистический. Именно победоносное завершение револю ционного процесса позволило рассматривать его в дальнейшем как реа лизацию научно спланированной программы действий. Но так ли это верно?

Российская революция, в которой принимали участие десятки мил лионов человек, развивалась, как и ее предшественница французская ре волюция 1789–1794 гг., во многом стихийно. Ее ход и результаты опре деляли не только и не столько стратегические установки ее лидеров, сколько надежды и иллюзии, издавна распространенные среди кресть янства и городской бедноты и часто принимавшие под воздействием войны и всеобщей разрухи ярко выраженный утопический характер.

Осуществление «черного передела» помещичьих земель, национализа ция фабрик и жилья, наконец, немедленное «введение социализма» бы ли в равной степени и демагогической реакцией на вспыхнувшие месси анские надежды, и реализацией коммунистической доктрины.

Обвинение в утопизме было сразу брошено большевикам их оппо нентами из марксистского лагеря. Будучи сами сторонниками социа листической перспективы для России, меньшевики, в полном соответ ствии с экономическим учением Маркса, рассматривали взятие власти большевиками как реакционную по своим последствиям попытку осу ществить утопический эксперимент в стране, где отсутствуют матери альные предпосылки социализма. Принявший активное участие в ре волюции на ее первом этапе один из лидеров меньшевиков Ю. О. Мартов мрачно констатировал 19 ноября 1917 г. в письме одно му из основателей российской социал-демократии П. Б. Аксельроду:

«Присутствуешь при разгроме революции и чувствуешь себя беспо мощным что-нибудь сделать»5.

Это же чувство беспомощности присутствует у Мартова и в анализе итогов революционного развития в 1921 г., когда он открыто признает, что установившийся в России режим не имеет ничего общего с маркси стской теорией. «Сентиментальное соображение, — писал он, — что во обще недопустимо восстание против правительства, которое состоит из социалистов и революционеров, нам, конечно, чуждо. Но, когда мы ста новимся на почву целесообразности, мы ясно отдаем себе отчет, что по ка... при революционном свержении большевиков мы имели бы против себя не только более или менее коррумпированное и деклассированное меньшинство “настоящих” коммунистов, но и очень значительную часть подлинно городского и сельского пролетариата... Большевиков пока поддерживает определенное значительное меньшинство русских рабочих, которых нельзя зачислить в категорию коррумпированных прикосновением к власти и которые если и коррумпированы, то в более широком смысле — верят еще скорее в наступление коммунистического рая посредством применения силы, искренно вдохновляются идеалом всеобщей “уравнительности” и т. д.»6.

Таким образом, Мартов признал, что за короткое время «чисто пре торианский» переворот, приведший к власти «самое парадоксальное правительство из авантюристов и утопистов»7 и установивший вместо социалистического режима «прямое царство солдатской охлократии»8, оказался способным получить массовую поддержку и стать легитимным именно благодаря вызванным им к жизни массовым утопическим на строениям. Разумеется, Ю. О. Мартов, марксист до мозга костей, не мог допустить и предположения, что это случилось не вопреки, а благодаря марксистской теории. Но для такого допущения необходимо было вый ти за пределы идеологической индоктринации и встать на научную точ ку зрения.

В отечественной научной литературе еще в начале XX в. была обос нована концепция, впоследствии распространившаяся в западной поли тической теории. Суть ее состояла в опровержении догмы о противопо ложности марксизма предшествующей утопической традиции. «В основе социализма, как мировоззрения, — подчеркивал С. Н. Булгаков в 1910 г., — лежит старая хилиастическая вера в наступление земного рая (как это нередко и прямо выражается в социалистической литературе) и в земное преодоление исторической трагедии... Социализм есть апока липсис натуралистической религии человекобожия... Это рационали стическое, переведенное с языка космологии и теологии на язык поли тической экономии переложение иудейского хилиазма, и все его drama tis personae поэтому получили экономическое истолкование»9. «Мы имеем теперь все данные для того, чтобы утверждать, — писал П. И. Новогородцев в 1917 г. накануне октябрьского переворота, — что марксизм представляет собою самую типическую утопию земного рая со всеми ее основными особенностями... По своему внутреннему содержа нию эта утопия представляет собою систему абсолютного коллективиз ма, и, как всякая система этого рода, она вызывает против себя все те же возражения, которые неизбежно возникают при обсуждении каждого подобного учения»10. Путем соединения морально-религиозного пафоса «с торжественным провозглашением культа чистой науки» «социали стический идеал получал таким образом обаяние твердого научного от крытия, наделялся характером непреложной научной истины. То, что было в нем сверхнаучного и утопического — предания и пророчества, перешедшие к марксизму от старых социалистических систем, равно как и его собственные догматы и верования, — все это скрывалось под по кровом строгих научных теорий»11.

Эти выводы, основанные, как уже было отмечено, на научном анали зе произведений Маркса и Энгельса, разумеется, являются только ис ходной предпосылкой и не могут служить непосредственным доказа тельством того, что именно утопический характер марксизма позволил большевистскому режиму стать легитимным. И Германии, где марксизм возник, и всей Западной Европе, где он стремительно распространился, удалось избежать и революции, и катастрофических последствий «со циалистической перестройки». Это произошло не потому, что капитали стический Запад и его рационалистическая культура оказались совер шенно невосприимчивыми к исходящим от социалистического движе ния утопическим импульсам, а вследствие того, что Россия, по совер шенно верному выражению Ленина, оказалась тем самым «слабым зве ном», для которого вызванные мировой войной потрясения имели наи более катастрофические последствия. В результате военных поражений и сопровождавших революцию радикальных движений в стране возник особый психологический климат, не только стимулирующий традици онно жившие в российском крестьянстве мессианские настроения, но и способствующий распространению новых многообразных форм уто пизма и социального мифотворчества.

Для появления и восприятия иррациональных по своему содержанию социальных мифов нужно специфическое, родственное массовому психо зу, состояние, охватывающее общественное сознание, нивелирующее обычное разнообразие мысли, подавляющее все, выдающееся ин теллектуально. Атмосфера террора и страха перед неизвестным — лучший катализатор всеобщего устремления к «сильной руке», харизматическому лидеру или партии, способной дать порядок и спокойствие. В таких усло виях социалистическая программа, никак не связанная с предшествующей реальностью, не выдерживавшая в недавнем прошлом малейшей критики с позиции здравого смысла, но вобравшая в себя лозунги, отвечавшие массовым ожиданиям, внезапно обрела все шансы на успех. Возникшие на ее основе институты, направленные на разрыв с прошлым, как бы они не противоречили прежним традициям и законному порядку, могли обрести легитимность, а вместе с ними укреплялся и тот тип идеологии, который освящал новую действительность.

В известной мере новая практика была непосредственным выра жением той революционности, олицетворением которой был Ленин.

«Жизнь Ленина, — отмечал Н. Валентинов, — была борьбой двух на чал — утопизма и реализма... В одной душе Ленина — хилиазм, ре волюционный раж, свирепость, иллюзионизм, безграничная сектантская нетерпимость, отрицание допустимости каких-либо компромиссов, же лание, ни с чем не считаясь, не осматриваясь по сторонам, прямо, крова во, беспощадно идти к поставленной цели. В другой душе — осторож ность, практический нюх, конформизм, хитрость, большая расчетли вость, способность с помощью далеко идущих компромиссов и комбинаций гибко приспосабливаться к требованиям изменяющейся жизни»12.

Подобная комбинация интеллектуальных и душевных качеств поз воляет понять, почему теория, созданная «кабинетными теоретиками», внезапно может стать всеохватывающей идеологической доминантой.

Характер распространения марксистской идеологии в России совер шенно несовместим с характеристикой утопии Л. фон Мизесом, усмат ривавшим в ней только вводящую в заблуждение иллюзию возможности неизменного существования, стремление «покончить с историей и уста новить окончательный и вечный покой»13. Зато он вполне совместим с концепцией К. Маннгейма, рассматривавшего утопию как «трансцен дентную по отношению к действительности» ориентацию сознания, ко торая, даже будучи плодом индивидуального творчества, оказывается, вследствие заложенного в ней динамизма, соответствующей «кол лективным импульсам» тех социальных слоев, позиция которых близка настроениям и стремлениям утописта14.

Динамический характер социалистического утопизма стал важ нейшим источником появления политических мифов, способствовавших легимитизации нового режима. Важнейшим из них был миф о власти со ветов, камуфлирующий установленную большевиками однопартийную диктатуру не только на первом этапе революции и гражданской войны, но практически на протяжении всей истории ее существования15.

Нашей задачей является не анализ всех многообразных форм поли тического мифотворчества, нашедшего в советской России весьма бла годатную почву, но выяснение принципиального вопроса: каким обра зом социалистический утопизм сделался средством легитимизации того строя, который определяется в современной научной литературе как то талитарный.

Важнейшими признаками тоталитарного режима являются: 1) абсо лютное господство одной политической партии, навязывающей всему обществу определенный тип идеологии, освящающей авторитет власти;



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.