авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 18 |

«САНКТ-ПЕТРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет Политологии В. А. Гуторов Политика:,, ...»

-- [ Страница 14 ] --

Следует признать, что А. Градовский всеми этими качествами обла дал вполне. Открыто и сознательно подставляя себя под удар радикаль ной критики, он утверждал, что задачей русских либералов является уп рочение тех институтов, которые созданы верховной властью и призна ны ею полезными, что любая попытка действовать «мимо царя или против него» обернется крахом реформаторов, которые лишатся народ ной поддержки и тем самым повернутся к прогрессу спиной51.

Обоснованию этих практических задач Градовский подчиняет свою научную и философскую методологию. Полемизируя с традиционными взглядами в духе исторической школы права, он постоянно отмечал, что смысл деятельности интеллигенции состоит не в простом восприятии «народного духа», «бессознательной жизни» или «инстинкта», но в «приведении к сознанию» общества в целом. Для выполнения этой зада чи, которая во все времена и во всех цивилизованных обществах была свойственна именно мыслящей его части, «европейское просвещение да ет нам средства и орудия»52.

В области политики «приведение к сознанию» означает выработку ясного представления о необходимой форме государственного устрой ства, функциях управления и тех политических идеалах, к которым люди должны стремиться. Задача социальной науки — стать «теорией дела» и, преодолев утопические иллюзии, помочь обществу «достигнуть действи тельной организации всех своих сил и элементов»53.

Для объяснения причин «превращения науки в утопию» в предше ствующий возникновению позитивизма период Градовский использо вал теорию происхождения европейской бюрократии, разработанную А. де Токвилем54. Но его выводы из этой теории выглядели парадок сальными, но вполне актуальными: бюрократия как «особая прави тельственная сила», образовавшаяся в результате победы абсолютист ского государства над феодальным порядком и приведшая основную массу общества в пассивное состояние, фактически, не нуждается в науке, поскольку она является квинтэссенцией феодализма со свойст венной ему тенденцией к застою, в то время как наука не может, со своей стороны, существовать вне общества, постоянно стремящегося к обновлению. Именно в этом причина, почему европейская рационали стическая философия (особенно во Франции) устремилась в область чисто абстрактных построений и, воздвигая свои идеалы на отвлечен ных началах разума, пришла в теории Руссо к постулату «подчинить всю общественную жизнь требованиям логики, превратить наш нрав ственный мир в логическую систему, построенную с беспощадным догматизмом»55. В этом плане школа рационалистической философии является «законным чадом» «богословской схоластики средних веков»

точно так же как современная бюрократия впитала в себя старые фео дальные обычаи и привычки56.

В результате пренебрежительного отношения государственной бю рократии к теории, последняя оказалась в руках революционеров крайне опасным орудием для ниспровержения существующего порядка. Таким образом, даже при наличии могучего аппарата принуждения, государст во остается бессильным против натиска перемен, которые неизбежно принимают форму революций в той мере, в какой неизбежность про гресса отвергается теоретически и практически.

Конечно, предлагаемые Градовским объяснения причин соединения утопии и революции наличием у общества XVIII в. изрядного количест ва «невольного философского досуга» в отличие от «современных об ществ», «обладающих условиями самоуправления», являются наивны ми57. И в XIX, и в XX вв. Европа и Россия создавали массу возможностей и для философского досуга, и для активной деятельности значительного количества революционеров и философствующих маргиналов, число ко торых возрастало прямо пропорционально возрастанию общественного богатства, возможностей для стабилизации и самоуправления. Но сама внешняя наивность аргументации лишь подчеркивала серьезность его целей и намерений обосновать новые принципы политической теории и практики, исходя из концепции историзма.

Признавая верной мысль Л. Штейна о том, что отличительным при знаком XIX в. является перенесение интересов политической мысли из сферы поиска наилучшего правления в область нахождения «лучших способов управления», Градовский, по существу, вернулся в своем обос новании как причин подобного смещения акцентов, так и новой поли тической теории, к глубоким мыслям Монтескье об относительном ха рактере любой формы правления, ни одна из которых не может, с исто рической точки зрения, «выражать собою безусловного принципа, не может быть воплощением абсолютной истины»58.

Но если «отрицание абсолютного и признание прогресса есть пер вое начало современной политической философии», а принцип исто ризма все «настойчивее требует, чтобы каждому данному состоянию общества соответствовала пригодная ему форма правления», означает ли это на практике окончательное примирение общества и государства, их окончательное слияние «в области управления, т.е. в области осуще ствления практических задач политического общества» в результате «мудрой политики»? Однако разработанная А. Градовским теория соотношения общества и государства с помощью методов, заимствованных из рождающейся за падной социологии и лучших традиций европейской философии XIX в.

(прежде всего философии Канта, Гегеля и Фихте), рассматривалась им, прежде всего, в качестве нормативного идеала, с которым должны были сообразовывать свои мысли и действия как русская интеллигенция, так и реформаторы в российском правительстве. При ее сравнении с действи тельным положением дел в стране возникает устойчивое впечатление, что Градовский продолжал отстаивать ее исходные принципы, отчетливо соз навая иллюзорность надежд на их реализацию в сколько-нибудь обозри мом будущем.

В данном случае мы вновь сталкиваемся с одним из вечных парадок сов философии политики. Этот парадокс связан с проблемой устойчиво сти и релятивизма философских принципов, которые могут в сфере поли тики стремиться к подчинению «размышления практике и сами себя ог раничивают поиском истины, подходящей для их собственной эпохи»60.

Для многих политических мыслителей преодоление этого парадокса превращалось в серьезную моральную дилемму: либо окончательно «под чиниться фактам» и перейти на «охранительные позиции», либо отстаи вать свои принципы, не смущаясь перед упреками в утопизме. Работы Градовского в области политической теории свидетельствуют о том, что он стремился эту дилемму преодолеть, хотя до конца этого сделать ему не удалось. Если в области науки он всегда защищал простую и очевидную истину, выражающуюся в том, что политическая наука, которая не в со стоянии производить опытов, «должна пользоваться опытом историче ским»61, препятствующим ее превращению в умозрительную теорию или утопию, то в области политической философии преодолеть моральную дилемму было уже не так легко, поскольку философия по своей природе призвана не только выявлять принципы бытия государства, но и обосно вывать социальный идеал, к которому люди должны стремиться. Эти иде алы — справедливость, свобода, безопасность и др. совсем не обязательно должны зависеть от тех или иных исторических условий;

нередко они прямо противоречат «наличному бытию» конкретного государства. В этой ситуации между исторически ориентированной политической наукой и нормативной политической философией могут возникать конфликты.

Исходя из утверждения, что задачей политической науки является изучение законов общественного развития, а не поиск «принципов», Гра довский формулирует однозначный вывод (вполне в духе О. Конта) о том, что наука должна сделаться «философией и руководительницею практи ки»62. Тем самым политическая философия, по существу, лишается своего статуса, коль скоро вопрос о бытии государства и целях его существова ния не может, по Градовскому, быть предметом «метафизического» ана лиза, но относится, скорее, к сфере исторического исследования, выяс няющего как конкретные причины возникновения государственности у того или иного народа, так и характер тех целей, которые каждое государ ство в отдельности может преследовать в ту или иную эпоху63.

Но если мы продолжаем признавать, например, что главным пред метом политической философии является проблема свободы (полно стью допуская при этом, что можно выстроить систему философских ар гументов, основанных на ее отрицании), исторические условия при об суждении этой проблемы будут играть совсем иную роль по сравнению с обсуждением чисто научного вопроса — каких именно пределов свобо ды (соответствующим образом воспринимаемой в данном обществе) можно достичь при данных условиях.

Настаивая, что внешние условия не могут быть подчинены «высше му разуму» и проблема свободы должна рассматриваться в общей струк туре исторической эволюции, определяющей взаимодействие между обществом и государством, обществом и индивидом, Градовский вновь пришел к выводу, который был известен со времен Монтескье, — свобо да не может быть выше общественных условий и той государственной формы, которая из них вырастает64. При применении этого вывода к российским условиям оставалось только уповать на прогресс монархии и создание в стране таких условий, когда гражданское общество и лич ность действительно станут ее основой.

В том, что без свободной личности, ее благосостояния и нравствен ного достоинства не может существовать общественной и политической свободы, Градовский был убежден абсолютно. Но между этим убежде нием и защитой положения, согласно которому прогресс свободы опре деляется степенью стабильности российского государства существовала большая дистанция. Этого Градовский, конечно, не мог не сознавать.

Иначе он не стремился бы опереться на известный тезис Канта о тожде стве настоящей свободы и власти в условиях, когда «индивид совершен но расстался со своей дикой, беззаконной свободой, чтобы вновь обрес ти ее — ничуть не меньшей — в государстве, покоящемся на законе», по скольку «такая зависимость есть порождение моей собственной воли, действующей как законодатель»65.

И все же попытка Градовского выступить в связи с критикой работы Этвеша «против большинства западно-европейских мыслителей — пуб лицистов, экономистов, юристов, философов»66 — оказалась совершен но несостоятельной прежде всего из-за избранной им методологии. Ему не удалось опровергнуть тезис Гоббса — люди стремятся в первую оче редь не к счастью, не к свободе и не к справедливости, а к безопасно сти — именно потому, что его научная апология «современного государ ства» со всем разнообразием средств, находящихся в распоряжении го сударственных органов, игнорировала один из основных вопросов политической философии: почему человек так часто отказывается от свободы во имя противоположных ей целей даже при относительном благополучии внешних условий?

Попытка А. Градовского лишить политическую философию ее выс шего метафизического статуса именно в работе, посвященной теории национальности, выглядит весьма симптоматичной. Ее содержание сви детельствует о том, что он, по существу, стремился вернуться в сферу философских обобщений на новом уровне — уровне обоснования задач, стоящих перед российским государством на новой национальной стадии его развития. Этой задаче, по его убеждению, должны быть подчинены все интеллектуальные средства, которыми обладает общество и его эли та. Вдохновляющим примером для Градовского на этом пути был, ко нечно, Фихте периода своих воззваний к немецкому народу.

Проблема национального государства является одной из самых ключевых в философской публицистике Градовского. Она заслуживает специального исследования. Поэтому в заключение представляется важным остановиться только на некоторых крайне актуальных аспек тах его теории.

В своих работах русский ученый развивал концепцию «политиче ской нации», различные версии которой возникли в западноевропей ской политической мысли в середине XIX в. «Конечным продуктом по литической системы как специфического типа общественного произ водства, — отмечает А. С. Панарин, — является политическая нация — сообщество, живущее в едином политико-правовом пространстве, за коны и нормы которого признаются универсальными, невзирая на классовые, этнические, конфессиональные и другие различия... Прави ла посттрадиционной политической системы запрещают смешивать такие понятия, как этнос и политическая нация. Политическая на ция — понятие нейтральное по отношению к этническим и конфес сиональным различиям, которые в таком случае лишаются собственно политического статуса и приобретают сугубо социокультурное содер жание. Там, где политической системе удалось произвести свой “ко нечный” продукт — политическую нацию, общества успешно решают важнейшую задачу: формулировку национальной цели, национального интереса, безопасности и приоритетов. Если общество выстроило свою идентичность как интегрированный политический субъект, то власть формулирует национальные цели, не боясь обвинений в “национализ ме”, “шовинизме” и т. п.»67.

Если признать в качестве аксиомы, что посттрадиционная стадия развития государства предполагает существование гражданского обще ства с прочно установившимся балансом интересов на макро- и микро уровне (в том числе и на уровне народов, входящих в крупное полиэт ническое государственное образование), то Россия эпохи реформ пере живала только начальную стадию становления политической нации в современном смысле этого слова.

Но следует иметь в виду, что такой же период становления в самых различных формах проходили в это время большинство крупнейших европейских государств. Возникшая в европейской общественной мыс ли теория национальности оказалась очень сложной по своим истокам, подвергаясь влиянию самых различных философских учений, культур но-исторических традиций, диктуемых «злобой дня» политических под ходов и трактовок.

Если в историческом плане возникновение «национального вопро са» в Европе связано с разделом Польши между Россией, Австрией и Пруссией, то его обоснование в теоретическом плане относится уже к XIX в., к эпохе реставрации и рождения первых либеральных доктрин.

С французской революционной традицией было связано развитие понятия «абстрактной национальности», сформулированного в рамках теории народного суверенитета и олицетворяемого идеей единой и не делимой республики. «В этом смысле, — отмечал лорд Актон в своей, опубликованной в 1862 г., статье “Национальность”, — идея суверените та народа, не контролируемого прошлым, дала рождение идее нацио нальности, независимой от политического влияния истории»68.

Своеобразной философской реакцией на эту теорию были и «Речи к немецкому народу» Фихте (которые Градовский очень высоко ценил), создавшего своеобразную «философию национальности», и возникнове ние «исторической школы права» с ее апелляцией к «народному духу». В Англии консервативные теоретики и романтики выступили против ути литаристской теории государства, игнорировавшей концепцию нацио нальности и признававшей только абстрактного индивида в качестве ис ходного пункта анализа государства. Отвергая такой подход, Б. Дизраэли писал: «Нации имеют характеры, и национальный характер — это то ка чество, которое новая секта государственных мужей или отвергает в своих схемах и спекуляциях, или упускает из виду»69.

В этот же период под влиянием идей французской революции и де мократической теории суверенитета родились как новая теория нацио нального освобождения, развиваемая Дж. Мадзини, так и теория нацио нальности, разработанная Дж. Ст. Миллем.

Рассматривая нацию, как группу людей, объединенных чувством единства и «национальной особости», Милль выделял различные при чины, создающие чувство единства, и ставил при этом «единство предшествовавших политических событий, единство истории и, сле довательно, единство воспоминаний» даже выше географических гра ниц, единства языка и веры70. Выдвигая в качестве общего требования и главного условия развития «свободных учреждений» совпадение го сударственных границ с границами нации, Милль, вместе с тем, допускал отступление от этого принципа в государствах, «где различ ные национальности до такой степени перемешались между собою, что для них было бы непрактично создавать для себя отдельные пра вительства»71.

Выступая против трактовки Миллем проблемы национальности с позиций абстрактной теории суверенитета, выводимой из не менее абст рактных критериев политической целесообразности и «моральной поль зы», лорд Актон выдвинул в качестве основного критерия национально го выбора принцип свободы, который может быть осуществлен только с учетом конкретных условий исторической жизни каждого народа. «Ве личайшим противником прав национальности, — писал он, — является современная теория национальности. Превращая Государство и нацию в соизмеримые друг с другом величины в области теории, она практиче ски низводит до подчиненного положения все другие национальности, находящиеся внутри государственных границ»72. «Теория национально сти, следовательно, выводится из принципов, которые разделяют поли тический мир, т.е. из легитимности, которая игнорирует ее требования, и из революции, которая их утверждает»73.

Справедливо усматривая в этом основное противоречие теории национальности в том виде, в каком она возникла в первой половине XIX в., Актон выдвинул принцип сосуществования как важнейший критерий свободы каждого народа. «Сосуществование нескольких на ций внутри одного и того же государства, — отмечал он, — является испытанием, а равным образом — наилучшим средством обезопасить его свободу. Оно является также одним из главных орудий цивилиза ции и в качестве такового оно выявляет природный и провиденциаль ный порядок и указывает на состояние гораздо большего прогресса, чем национальное единство, которое является идеалом современного либерализма. Соединение различных наций в одном государстве есть такое же необходимое условие цивилизованной жизни, как и соедине ние людей в обществе»74.

Указывая на Англию и Австро-Венгрию как на страны, где обозна ченные им принципы уже начали реализовываться до некоторой степе ни, Актон, конечно, признавал, что степень их осуществления является далеко не идеальной75.

Все обозначенные выше (разумеется, в крайне схематичном виде) теории могут быть представлены в виде некоей системы идейных коор динат, в которых А. Градовский разрабатывал собственную концепцию национальности.

В высшей степени сочувственно относясь к «философии националь ности» Фихте, Градовский сближает их с идеями Милля (которого он называл «одним из величайших практических умов нашего времени»), принимая в качестве аксиомы сформулированный им принцип первен ства государства в деле образования и воспитания нации76.

Процесс возникновения и развития национальности является «при родным феноменом», не зависящим от чьих-либо желаний или воли.

Равным образом, стремление к созданию национального государства — основная тенденция исторической жизни народов и, следовательно, теория социализма, рисующего картины уничтожения государства и безгосударственного существования в будущем, есть не более чем химе ра77. Как высшее выражение народной жизни и форма организации вла сти, государство должно рассматриваться как «национальность, дошед шая до самосознания»78.

В самом характере даваемых Градовским определений, в их фихтеан ской форме, скрывается, на наш взгляд, подход, очень близкий к теории лорда Актона.

Для обоих мыслителей понятие прогресса и свободы личности не разделимы и имеют общую этическую основу. Если формирование на ции есть природный процесс, то «сама национальность есть факт не зоо логический, а нравственный»79. В этом смысле национальное движение неотделимо от «чувства свободы»80, личной инициативы, которые могут быть гарантированы только тогда, когда государство становится «оруди ем прогресса»81. В историческом и культурном плане каждый народ должен осознать себя как «нравственная личность» «среди других наро дов»82 и, тем самым, влиться в развитие общечеловеческой цивилизации.

Позиция Градовского в национальном вопросе была в равной мере чужда крайностям, характерным для российских западников и славяно филов. К тому же он хорошо понимал, что оба этих направления рос сийской мысли, с точки зрения подхода их сторонников к проблеме со отношения национальности и общечеловеческой цивилизации, восходят к единому источнику — философии Шеллинга и Гегеля83.

С другой стороны, он не был сторонником новой мистической вер сии панславизма, столь ярко проявившейся в концепции «культурно исторических типов» Н. Я. Данилевского84. Сложившиеся первоначаль но в Западной Европе формы социальной и государственной жизни яв ляются для Градовского необходимым условием развития цивилизации в России именно потому, что «они… дают наибольшие гарантии для личной и общественной свободы, т. е. открывают широкий простор личной предприимчивости и народному творчеству»85.

Вместе с тем те формы гражданского общества, которые, например, возникли в англо-саксонских странах, не могут рассматриваться в каче стве универсального образца для подражания. Активная роль государст ва во Франции и России также показывает, что «национально прогрессивное» государство не является препятствием на пути личной инициативы и свободы.

В итоге национальный фактор рассматривается Градовским в каче стве важнейшего элемента политики имперского государства. Скептиче ски относясь, в отличие от лорда Актона, к национальной политике Ав стро-Венгерской монархии, он был, вместе с тем, убежден в том, что осуществление либеральных реформ в России, создание основ граждан ского общества и развитие личной свободы позволит решить все нацио нальные вопросы (включая польский) в полном объеме и эффективно.

Такой подход, совсем недавно казавшийся нам далеким от действи тельности и принадлежащим исключительно историческому прошлому, вновь начинает обретать актуальность. Например, и в наши дни некото рые отечественные ученые, выражая крайнюю озабоченность характе ром реформ, проводимых современными российскими радикальными реформаторами — «неолибералами», видят в возврате к империи един ственный шанс к спасению той цивилизации, которая сложилась в Рос сии за последние несколько столетий86.

При всем внешнем различии подходов, Градовский и Актон, в сущ ности, были близки концептуально. Полагая, что «национальность не стремиться ни к свободе, ни к процветанию» и приносит все в жертву «императивной потребности сделать нацию образцом и мерой Государ ства», Актон считал, что при всей своей абсурдности и реакционности эта теория имеет «одну важную миссию в мире»: покончить с «двумя си лами, которые являются худшими врагами гражданской свободы — аб солютной монархией и революцией»87. Градовский, со своей стороны, был уверен, что реформированное на началах свободы российское госу дарство уничтожит социализм и революцию и, выступая в роли антипо да национального сепаратизма, сможет вполне органически включить в единое имперское пространство все населяющие Россию народы.

ХХ век подтвердил эти прогнозы далеко не всем и весьма своеобраз но. Вновь и вновь французская революционная парадигма воссоздавала в России предпосылки для самых оголтелых спекуляций на националь ном вопросе, служивших прологом к установлению имперской диктату ры, отрицавшей свободу.

В свою очередь, в Западной Европе национализм, как реакция на ре волюцию, привел в 1920–1930-х гг. к власти радикалов в Италии и Гер мании, которые довели идею национальности до такого мистического абсурда и таких жесточайших крайностей, о которых в XIX в. было трудно даже предположить.

Современным ответом на вызов революционного радикализма стала на Западе концепция сильного либерального государства. Возможно, на станет день, и Россия тоже пойдет по этому пути. Тогда станет оконча тельно понятно, что либерально-консервативную философию А. Градовс кого еще рано сдавать в исторический архив.

Примечания 1. Selected Writings of Lord Acton. Vol. I Essays in the History of Liberty.

Ed. By J. Rufus Fears. Indianopolis, 1985. P. 54.

2. Градовский А. Д. Что такое консерватизм? // Градовский А. Д. Со брание сочинений Спб., 1899. Т. 3. С. 323.

3. Там же. С. 326.

4. См.: Кареев Н. Введение в изучение социологии. 2-е изд. СПб., 1907. С. 156 слл.;

ср.: Ковалевский М. Современные социологи. СПб., 1905. С. IV.

5. Градовский А. Д. Государство и прогресс // Градовский А. Д. Соб рание сочинений. СПб., 1899. Т. 3. С. 35.

6. Кареев Н. Введение в изучение социологии. С. 157.

7. Зеньковский В. В. История русской философии. Ленинград, 1991.

Т. II. Ч. 1. С. 153.

8. См., например: Tschizewskij D. Hegel in Russland // Hegel bei den Slaven. Hrsg. Von D. Tschizewskij. Bad Homburg, 1961;

Utechin S.V. Russian Political Thought. A Concise History. New York, 1963;

Медушевский А.Н.

История русской социологии. М., 1993. С. 46;

Осипов И. Д. Философия русского либерализма. XIX – начало XX в. СПб., 1996. С. 64.

9. Степун Ф. Памяти Андрея Белого // Степун Ф. Встречи и размыш ления. London, 1992. С. 193–194.

10. См.: Струве П. Б. Интеллигенция и революция // Вехи. Из глуби ны. М., 1991. С. 153 слл.

11. Там же. С. 157.

12. См.: Градовский А. Д. Славянофильская теория государства (Письмо в редакцию) // Градовский А. Д. Собрание сочинений. СПб., 1901. Т. 6. С. 417.

13.Weber M. Zur Lage der brgerlichen Demokratie in Russland // We ber M. Gesammelte politische Schriften. Hrsg. von Johannes Winckelmann.

Tbingen, 1988. S. 33–34.

14. Степун Ф. Пролетарская революция и революционный орден русской интеллигенции // Степун Ф. Встречи и размышления. С. 265.

15. Там же. С. 265–266.

16. Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955.

С. 93.

17. См: Леонтович В. В. История либерализма в России. 1762–1914.

М., 1995. С. 321–322.

18. Арсеньев Н. С. Из русской культурной и творческой традиции.

London, 1992. С. 25.

19. Там же.

20. Цит. по: Московский университет в воспоминаниях современни ков(1755–1917). М., 1989. С. 375–376.

21. Кареев Н. И. О духе русской науки // Русская идея. М., 1992.

С. 174.

22. См.: Берк Э. Размышления о революции во Франции. М., 1993.

С. 85 слл.

23. Цит по: Московский университет в воспоминаниях современни ков (1755–1914). С. 386–387.

24. Lefort C. Ecrire — l’epreuve du politique. Paris, 1992. P. 113 sqq.

25. См. подробнее: Aufklrung und Geschichte. Hrsg. von Hans Erich Bdeker. Gttingen, 1986;

Reill P. H. The German Enlightenment and the Rise of Historicism. Berkeley, 1975.

26. Hugo G. Lehrbuch des Naturrechts. Berlin, 1819. S. 45.

27. Ibid.

28. См. подробнее: Kelley D. R. The Human Measure. Social Thought in the Western Legal Tradition. London, 1990. P. 241 sqq.

29. Ibid.

30. Thibaut A. F. T. Ueber die Nothwendigkeit einer allgemeinen brger lichen Rechts fr Deutschland. Heidelberg, 1814.

31. См. подробнее: Stern J. Thibaut und Savigny. Darmstadt, 1959;

Kel ley D. R. The Human Measure. P. 243 sqq.

32. См.: Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. Киев, 1901. С. 84 слл.

33. Stern J. Thibaut und Savigny. S. 160 sqq.;

ср.: Монтескье Ш. Избран ные произведения. М., 1955. С. 642.

34. См.: Savigny K. F. von. System des heutigen rmischen Rechts. Berlin, 1940. I, XIV. S. 45, 206.

35. К. Маннгейм специально отмечал, что само понятие «народный дух» (Volksgeist) стало использоваться Савиньи не раньше 1840 г., воз можно, под влиянием другого виднейшего представителя исторической школы права — Г. Ф. Пухты (См.: Mannheim K. Conservatism: A Contri bution to the Sociology of Knowledge. Ed. By D. Kettler, V. Meja, and N.

Stehr. London, 1986. P. 153 sqq.).

36. См.: Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. С. 88 слл.

37. К левому крылу гегельянцев первоначально принадлежал, как из вестно, и К. Маркс, начавший свою публицистическую деятельность с резких нападок на историческую школу, о которой он со свойственными ему гипертрофированной иронией и критическим пафосом писал во введении к «Критике гегелевской философии права» как о школе, «кото рая подлость сегодняшнего дня оправдывает подлостью вчерашнего, ко торая объявляет мятежным всякий крик крепостных против кнута, если только этот кнут — старый, унаследованный, исторический кнут» и т. д.

(Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 1. С. 416).

38. Lerminier E. Introduction gnrale l’histoire du droit. Paris, 1830.

P. 270.

39. Градовский А. Д. Общество и государство (Теоретические очер ки). // Градовский А. Д. Собрание сочинений. СПб., 1901. Т. 3. С. 351.

40. Там же. С. 350. (последняя фраза заимствована Градовским у Ге геля).

41. Там же.

42. Bentham J. Principles of Morals and Legislation // The Utilitarians.

Garden City, New York, 1973. P. 283-284.

43. Selected Writings of Lord Acton. Vol. I Essays in the History of Lib erty. P. 57.

44. Градовский А. Д. Что такое консерватизм? С. 315.

45. См.: Mill J.S. Utilitarianism // The Utilitatians. P. 458 sqq.

46. Градовский А. Д. Государство и прогресс. С.110.

47. Там же.

48. См., например: Чичерин Б. Н. Областные учреждения в России в XVII в. М., 1856. С. 36.

49. Градовский А. Д. Государство и прогресс. С. 79.

50. Там же. С. 81.

51. См. статьи Градовского в «Голосе», 1878. № 118. 1880. № 45.

52. Градовский А. Д. По поводу одного предисловия. Н. Страхов.

Борьба с Западом в нашей литературе. СПб, 1882. // Градовский А. Д.

Собрание сочинений СПб., 1899. Т. 6. С. 429.

53. Градовский А. Д. 1)Государство и прогресс. С. 8;

2) О современ ном направлении государственных наук // Градовский А. Д. Собрание сочинений СПб., 1899. Т. 1. С. 21–24.

54. Токвиль А. де. Старый порядок и революция. М., 1997. Гл. III.

С. 127 слл.

55. Градовский А. Д. О современном направлении… С. 28.

56. Градовский А. Д. Современные воззрения на государство и на циональность // Градовский А. Д. Собрание сочинений СПб., 1901. Т. 6.

С. 54.

57. Градовский А. Д. О современном направлении… С. 33.

58. Там же. С. 31–32;

см. также: Градовский А. Д. Общество и госу дарство. С. 350;

ср.: Монтескье Ш. Избранные произведения. С. 410 слл.

59. Градовский А. Д. О современном направлении… С. 31;

Что такое консерватизм? С. 322.

60. Lefort C. Le travail de l’oeuvre Machiavel. Paris, 1986. P. 191;

ср.:

Morgenthau H. J. Scientific Man vs. Power Politics. Chicago, London, 1967. P.

166.

61. Градовский А. Д. О современном направлении… С. 35.

62. Градовский А. Д. Современные воззрения на государство и на циональность. С. 55, 71.

63. Там же. С. 54–55.

64. Там же. С. 69.

65. См.: Берлин И. Четыре эссе о свободе. London, 1992. С. 271;

ср.:

Градовский А. Д. Государство и прогресс. С. 19–20.

66. Градовский А. Д. Государство и прогресс. С. 31.

67. Панарин А. С. Политология. Учебник. М., 1997. С. 44–45.

68. Selected Writings of Lord Acton. Vol. I Essays in the History of Lib erty. P. 415.

69. Цит по: Nisbet R. Conservatism. Dream and Reality. Minneapolis, 1986. P. 26.

70. См.: Милль Дж. Ст. Размышления о представительном правле нии. Chalidze Publications, 1988. С. 221.

71. Там же. С. 224–225.

72. Selected Writing of Lord Acton. Vol. I Essays in the History of Liberty.

P. 431.

73. Ibid. P. 423.

74. Ibid. P. 442.

75. Ibid. P. 430–431.

76. См.: Градовский А. Д. Государство и прогресс. С. 14–15.

77. См: Градовский А. Д. Современные воззрения на государство и национальность. С. 48–50.

78. Градовский А. Д. Государство и прогресс. С. 12–14.

79. Градовский А. Д. Современные воззрения на государство и на циональность. С. 37.

80. Градовский А. Д. Национальный вопрос // Градовский А. Д. Соб рание сочинений. Спб., 1901. Т. 6. С. 259.

81. Градовский А. Д. Национальный вопрос в истории и литературе // Градовский А. Д. Собрание сочинений. СПб., 1901. Соч. Т. 6. С. 5.

82. Там же. С. 3.

83. Там же. С. 164;

ср.: Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991.

С. 114 слл.

84. Данилевский Н. Я. Россия и Европа. С. 100–101.

85. Градовский А. Д. Национальный вопрос в истории и литературе.

С. 178.

86. См., например: Бызов Л. Г., Львов Н. В. Россия: империя или на циональное государство? (О некторых тенденциях развития массового этнического сознания в России и ближнем зарубежье) // Вестник Мос ковского университета. 1995. Сер. 12 Политические науки. № 5. С. 17–29.

87. Selected Writings of Lord Acton. Vol. I Essays in the History of Lib erty. P. 433.

III.

Гражданское общество и политическое образование: западная традиция и современная Россия.

Гражданское общество и теория демократии:

из наследия ХХ века* Идея, согласно которой современная концепция гражданского об щества не только тесно связана с традицией демократической теории, но само его понятие на Западе является, по существу, эквивалентом либе ральной демократии, ни для кого не представляет загадки. «Для того, чтобы сегодня демократия процветала, — отмечает английский полито лог Д. Хелд в известной работе «Модели демократии», — она должна быть переосмыслена как двухсторонний феномен: с одной стороны, она стремится к преобразованию (re-form) государства, а с другой стороны, к реструктуризации гражданского общества... Принцип автономии может быть приведен в действие только путем признания абсолютной необхо димости “двойной демократизации”, а именно — взаимозависимой трансформации и государства, и гражданского общества. Предпосылкой такого процесса должно стать признание как того принципа, что разде ление между государством и гражданским обществом должно быть ос новной чертой демократической жизни, так и понимание того, что пра во принимать решения должно быть свободным от каких-либо форм неравенства и притеснений, которые навязываются частным присвоени ем капитала. Но, разумеется, признать важность обеих этих позиций оз начает существенное переосмысление традиционных истолкований дан ных понятий»1.

Такого рода теоретические наблюдения были отражением вполне реального процесса, предпосылки которого наметились в Западной Ев ропе и США со второй половины ХХ в. Результатом данного процесса становится, прежде всего, основополагающий консенсус относительно всеобщих политических ценностей — равенства, гражданских прав, де мократических процедур принятия решений на базе признания сущест * Статья впервые опубликована в сборнике: Гражданский форум, № 3. СПб., Из дательство Санкт-Петербургского Университета, 2003.

вующих социальных и политических институтов. Был провозглашен курс на прогрессирующую стабильность и взаимопроникновение взгля дов представителей различных классов на принципиальные социально политические проблемы, на постепенное исчезновение конфликтов.

Анализируя происходящие в Британии на рубеже 1960–1970-х гг.

изменения, английские политологи Д. Батлер и Д. Стоукс постулировали в качестве важнейшего момента наметившегося поворота уменьшаю щуюся связь социальных классов с политикой. Непосредственно перед экономическим кризисом середины 1970-х гг. они утверждали, что в рамках послевоенного процветания создан новый массовый рынок то варов и услуг и «государство всеобщего благоденствия» существенно уменьшило уровень бедности и нищеты. Различия между жизненными стандартами, уровнем потребления и социальными привычками рабо чих и среднего класса также уменьшились. Вследствие этого возросшая социальная мобильность «перекрывает» классовые различия, «предрас положенность избирателей оценивать политику в классовых понятиях ослабла» и процесс «классового выравнивания» постоянно смещается в Англии в сторону «твердого центра». Легитимноcть государства, таким образом, уже не может ставиться под сомнение2.

Один из классиков политической науки — Р. Даль следующим обра зом характеризовал основные элементы новой демократической модели:

1. Контроль над правительственными решениями в политической сфере поручается избранным ответственным лицам.

2. Эти лица выбираются и мирно отстраняются на относительно ре гулярных, справедливых и свободных выборах, на которых принужде ние является вполне ограниченным.

3. Практически все взрослое население имеет право голосовать на этих выборах.

4. Большая часть взрослых имеет право бороться за государственные должности, на которые в процессе выборов выдвигаются кандидаты.

5. Граждане имеют действенно подтверждаемое право на свободу выражения, в особенности политического, своих взглядов, включая кри тику должностных лиц, поведения правительства, господствующей по литической, экономической и социальной системы и идеологии.

6. Они также имеют доступ к альтернативным источникам инфор мации, которые не монополизированы правительством или какой-либо другой общественной группой.

7. Наконец, они имеют действенно подтвержденное право создавать и вступать в независимые ассоциации, включая политические ассоциа ции, такие как политические партии и группы интересов, которые стре мятся оказывать на правительство воздействие путем соревнования на выборах и при помощи других мирных средств3.

Такая модель демократического политического процесса опиралась на новую концепцию гражданской идентичности и гражданских прав, основные принципы которой были разработаны непосредственно после второй мировой войны в работе Т. Маршалла «Гражданство и социаль ный класс». В ней, в частности, вводилось принципиальное различие между политическими, гражданскими и социальными аспектами в рам ках новой гражданской идентичности: «Гражданский элемент состоит из прав, необходимых для индивидуальной свободы — свободы личности, свободы речи, мысли и веры, права обладать собственностью и заклю чать имеющие юридическую силу контракты, право на правосудие, т.е.

право защищать и утверждать все свои права в условиях равенства со всеми другими и на основании законной процедуры». Политический элемент включает «право участвовать в осуществлении политической власти в качестве члена корпорации, наделенной политическим автори тетом или в качестве лица, выбирающего члена такой корпорации». Со циальный элемент включает «право на минимум экономического благо состояния и безопасности, а также право иметь долю во всем общест венном наследии и жить жизнью цивилизованного существа в соответствии с превалирующими в обществе стандартами»4.

Следует еще раз подчеркнуть, что создание современной теории демократии, демократического политического процесса и адекватной концепции гражданского поведения и идентичности стало оконча тельно возможным только в послевоенный период в результате мощ ного спонтанного процесса, который в последние десятилетия специа листы отождествляют с новой демократической революцией. За ис ключением США, к концу XIX в. только небольшое меньшинство населения в Европе могло быть классифицировано в качестве граждан.

Как справедливо отмечал М. Яновиц, «гражданство не является фор мальной и абстрактной концепцией. Наоборот, это — идея, обладаю щая конкретным специфическим значением, отражающим изменяю щееся содержание политического конфликта». В этом смысле «элемен ты гражданства могут быт найдены во всех государствах-нациях, даже в наиболее репрессивных, тоталитарных. Существует, однако, принци пиальное различие между демократическим и недемократическим гражданством»5.

Хотя демократические гражданские нормы первоначально имели западноевропейское происхождение, исторический опыт многих евро пейских наций, свидетельствовал о том, что картина среднего граждани на является далеко не столь позитивной, какой она предстает перед ис полненными оптимизма учеными второй половины ХХ в. Различные страны имели различные причины довольно низкого развития демокра тических массовых коммуникаций, прежде всего массового участия. Ре волюционные эксцессы во Франции, породившие чувство неприятия гражданского долга (incivisme) и враждебности к политическим дискус сиям, аристократические институты и традиция почтительного отноше ния к высшему классу в британской политике, традиции авторитарного правления в Германии и т.д. замедляли процесс формирования массовой демократической политики6.

Проведенные Б. Берельсоном и его сотрудниками в начале 1950-х гг.

исследования политического поведения рядовых американцев давали более чем достаточные основания для пессимистических выводов: «На ши данные, — отмечали они, — свидетельствуют о том, что определен ные требования, предъявляемые в общем для успешного функциониро вания демократии, не проявляются в поведении “среднего” граждани на... Многие голосуют без реального вовлечения в выборы... Гражданин невысоко информирован относительно деталей выборной кампании...

В жестком или узком смысле избиратели не слишком рациональны»7.

В 1960 г. эти данные были категорически подтверждены А. Кемпбеллом и его коллегами в исследовании «Американский избиратель», в котором было вполне обоснованно доказано отсутствие ясной идеологической ориентации и политического сознания у американского электората8.

Все эти особенности западного менталитета способствовали форми рованию устойчивого образа «неискушенного гражданина» (unsophisti cated citizen), на основе которого возникла элитистская концепция де мократии. Как отмечали Т. Дай и X. Цейглер, «выживание демократии зависит скорее от приверженности элит демократическим идеалам, чем от широкой поддержки демократии массами. Политическая апатия и массовое неучастие вносят свой вклад в выживание демократии. К сча стью для демократии антидемократические массы гораздо более апатич ны, чем элиты»9.

Концепция «неискушенного гражданина», по существу, развивала аргументы, выдвинутые Й. Шумпетером в начале 1940-х гг., подверг нувшим сомнению возможность реализации «классической концепции демократии» как не соответствующей человеческой природе и иррацио нальному характеру повседневного человеческого поведения. В полити ческой сфере, утверждал Шумпетер, образование не дает никаких пре имуществ, поскольку чувства ответственноcти и рационального выбора, которые оно формирует у людей, обычно не заходят за пределы их про фессиональных занятий. Наиболее общие политические решения, таким образом, оказываются недоступными как для образованных классов, так и для необразованных филистеров. «Тем самым типичный гражданин опускается на более низкий уровень умственных характеристик как только он вступает в политическую сферу. Он спорит и анализирует при помощи аргументов, которые он охотно признал бы ребяческими внут ри сферы собственных интересов. Он становится вновь примитивным».

Демократическая теория может, тем самым, иметь практическую цен ность только в том случае, если она определяет необходимый мини мальный уровень участия и предоставляет право принимать основные политические решения компетентным элитам и бюрократии10.

Радикальная трансформация характеристик массового общественно го сознания на Западе, по существу, произошла только в последнее три дцатилетие ХХ в. Значительный рост образовательного уровня амери канского и западноевропейского электората (в 1948 г. половину амери канских избирателей составляли люди с начальным образованием и ни же;

к 1984 г. доля избирателей, получивших образование на уровне кол леджа возросла до 40%) изменил характер восприятия политики, создав предпосылки для развития процесса, который обычно описывается в научной литературе, как процесс когнитивной мобилизации. «Когни тивная мобилизация означает, что граждане обладают уровнем полити ческого искусства и ресурсами, необходимыми для того, чтобы стать са мостоятельными в политике. Вместо того, чтобы зависеть от элит и ре ферентных групп (внешняя мобилизация), граждане теперь более способны справляться со сложностями политики и принимать свои соб ственные политические решения»11.

Такой рост гражданского сознания стимулировал в середине 1980-х гг.

разработку концепции делиберативной демократии 12. По замечанию Д. Янкеловича, «именно демократия оживляет понятие размышляющего и активного гражданства. Теперь гражданство трактуется как пассивная форма поведения потребителя. Люди не возвышаются до гражданского уровня не потому, что они апатичны, но потому, что они думают, что их действия или взгляды не имеют в действительности значения. Мы нуж даемся в расширении понятия гражданского выбора, в настоящее время сведенного до избирательного уровня, путем включения в него всех форм выбора по важнейшим жизненным вопросам, с которыми мы сталкиваемся каждый день»13.

Все приведенные выше оценки и концептуальные схемы демокра тии, акцентирующие внимание на идее гражданского консенсуса, так или иначе вписывались в теорию «конца идеологии», предпосылки ко торой также возникли после второй мировой войны.

Под «концом идеологии» С. М. Липсет, один из наиболее видных американских политологов консервативного направления, подразуме вает упадок поддержки со стороны интеллектуалов, профсоюзов и ле вых партий того, что он называл «размахивание красным флагом».

Речь шла, таким образом, о снижении интенсивности в разработке по литическими силами левого спектра различного рода социалистиче ских проектов в связи с падением престижа марксизма-ленинизма в качества притягательной идеологии14. Уже в начале этого процесса, отмечал он, «идеологические вопросы, разделявшие левых и правых, оказались в той или иной степени сведенными к государственной соб ственности и экономическому планированию». В этом плане, вопрос «какая партия контролирует местную политику отдельных наций, в действительности имеет мало значения». Это означало, в представле нии сторонников данного направления, что фундаментальные полити ческие проблемы, связанные с классовыми конфликтами, порожден ными промышленными революциями на Западе, были в основном ре шены: «Рабочие добились прав политического гражданства, консер ваторы приняли [концепцию] государства всеобщего благосостояния;

демократическая левая признала, что в целом усиление государствен ной мощи представляет собой гораздо бльшую угрозу свободе, чем борьба за решение экономических проблем»15.

Следует отметить, что эта теория с момента ее возникновения сразу нашла довольно влиятельных противников прежде всего в среде теоре тиков левого радикализма. Оспаривая широко распространившиеся в 1950–60-е гг. представления о том, что социальные и классовые кон фликты уступают место новому политическому дискурсу, а уравнивание стандартов жизни рабочего класса и «среднего сословия» ослабляет предрасположенность избирателей участвовать в политическом процес се в рамках классовых конфликтов16, Г. Маркузе, один из ведущих лево радикальных идеологов, предложил другую интерпретацию эволюции западной социально-политической системы в своей теории «одномерно го общества»17.

Как справедливо подчеркивал Д. Хелд, исходная позиция теоретиков «конца классовой политики» и «одномерного общества» определялась общим стремлением «объяснить возникновение политической гармо нии в системе западного капитализма в послевоенные годы»18. Маркузе указывал на многообразие тех сил, комбинация которых способствовала управляемости современной экономики и установлению над ней кон троля. Само развитие средств производства, растущая концентрация ка питала, радикальные изменения в науке и технологиях, тенденция к ав томатизации и механизации, прогрессирующая трансформация ме неджмента в постоянно действующие частнобюрократические структуры стимулировали тенденцию к регулированию свободного предпринимательства путем постоянного государственного вмешатель ства и расширения государственной бюрократии. Этому способствовали разделение мира на два противоборствующих лагеря, обстановка на пряженности, вызванная «холодной войной» и борьбой с мировым коммунизмом.

Ведущей тенденцией в условиях глобального роста организацион ных структур, грозящих поглотить общество, является, согласно Марку зе, «деполитизация» — искоренение политических и моральных вопро сов из общественной жизни в результате одержимости техникой, произ водительностью и эффективностью. Односторонняя погоня за прибылью в крупном и мелком бизнесе (при поддержке государством этой узкоэгоистической ориентации) создает весьма ограниченное по литическое пространство: публичная сфера оказывается ориентирован ной на поиск заранее заданной цели — как можно больше продукции.

Возникающий вследствие деполитизации «инструментальный рассудок»

закрепляется воздействием СМИ на культурные традиции низших соци альных слоев, региональных и национальных меньшинств, загоняемых путем информационной обработки в прокрустово ложе «упакованной культуры». При этом подразумевается, что сами СМИ также становятся орудием рекламной индустрии, нацеленной на безудержное увеличение потребления.


Конечным результатом является возникновение «ложного созна ния», т. е. определенного социально-психологического состояния, когда люди перестают понимать, чт составляет их действительные интересы.

Мир массовой государственной и частнособственнической бюрократии в погоне за созданием условий для прибыльного производства коррум пирует и извращает человеческую жизнь. Социальный порядок, интег рированный в рамках тесной связи между промышленностью и государ ством, является репрессивным и в высшей степени «недостойным».

И все же большинство людей мирится с ним.

В работе «Одномерный человек» Г. Маркузе постоянно настаивает на том, что культ потребительства в современном капиталистическом обществе создает соответствующий образ поведения, являющийся по преимуществу пассивным и конформистским. Люди лишаются выбора относительно того, какой тип производства является наиболее предпоч тительным, в каком типе демократии они желают принимать участие и, наконец, какой образ жизни они желают для себя создать. Если они стремятся к комфорту и безопасности, они должны приспосабливаться к стандартам существующей экономической и политической системы.

В противном случае они становятся маргиналами. Идея «власти народа»

оказывается, следовательно, мифом.

Итак, независимо от характера аргументации и различий в подходе к проблеме легитимности политического порядка (подлинной в глазах теоретиков «конца идеологии» и икусственной — в представлении идео логов «одномерного общества»), оба направления выделяют: а) высокую степень согласия и интеграции между всеми группами и классами обще ства;

б) усиление стабильности политической и социальной системы.

Подобная согласованность взглядов сторонников диаметрально противоположных концепций сразу вызвала подозрения у многих за падных политологов, указывавших на то, что ни система «гомогенных ценностей», ни концепция «идеологического господства» в силу своей односторонности не могут объяснить механизм легитимизации власти, возникший после 1945 г.19.

Сложные кризисные процессы в экономике, политике и культуре в 1960–1970-е гг., постоянно ставившие под вопрос концепции процвета ния и общества всеобщего благосостояния, растущее разочарование в традиционных партийных системах, повсеместно распространившийся скептицизм в отношении предвыборных обещаний и лозунгов, выдви гаемых политиками, — все эти элементы кризиса свидетельствовали о серьезных трудностях, с которыми постоянно, вплоть до настоящего времени, сталкиваются государство и политическая система на Западе20.

Рост социальных и политичеcких конфликтов свидетельствовал о том, что государство, превратившись в гигантский управленческий ком плекс, является далеко не столь монолитным и способным навязывать «одномерность», как это представлялось Г. Маркузе и его сторонникам.

Майско-июньские события 1968 г. во Франции показали до какого уров ня может возрасти социальная напряженность и состояние конфликт ности в обществе. Все эти моменты плохо укладывались в концепцию либерального общества, политические процессы в котором протекают относительно спокойно и бесконфликтно.

Предлагаемые в научной литературе объяснения фактически вра щаются вокруг двух, представляющихся полярными, точек зрения — идет ли речь о частичном кризисе (или фазе ограниченной нестабильно сти) или же налицо кризисные тенденции, ведущие к коренной транс формации всего общества, его политического и социального порядка.

С 1970–1980-х гг. вплоть до наших дней спор по данному вопросу, по существу, продолжается между либеральными политическими теорети ками, развивающими различные варианты концепции плюралистиче ской политики и авторами, объединившимися вокруг различных версий модифицированного марксизма. Первая группа разрабатывала теорию «перегрузки правительства»21. Теорию «кризиса легитимности» развива ли, в числе многих других, Ю. Хабермас и К. Оффе22. Резюмирующий критический взгляд на обе теории, представленный, например, в работах Д. Хелда23, позволяет наглядно представить основные концепции демо кратического политического процесса.

Сторонники концепции «перегрузки правительства», исходя из принципов плюралистической демократии, часто характеризуют отно шения власти в понятиях «фрагментарности»: власть разделяется и ос паривается многочисленными группами, представляющими разнооб разные и соперничающие интересы. Реализация властных интересов рассматривается как следствие многообразных процессов, в рамках ко торых государство выступает в роли посредника.

Усложнение политического процесса в послевоенную эпоху во многом определялось созданием новых рыночных структур, экономи ческим процветанием, влиянием массовых организаций. Отнюдь не последнюю роль в структурных изменениях сыграло формирование новых систем массовых коммуникаций, в которых телевидение заняло определяющее место. Увеличение доходов населения и, как уже отме чалось выше, создание системы массового политического образова ния — от начальной школы до университетов — породили своеобраз ный эффект «повышенных ожиданий». Выявившаяся к середине 1970 х гг. неспособность государства удовлетворить возросшие потребности на уровне правительственных программ в социальной сфере (здраво охранение, образование, культура и т. д.) вызвала к жизни целый ряд кризисных явлений, среди которых важнейшее место следует отвести мировоззренческому кризису (кризису идеологий), серьезно подор вавшему веру в способность государства справляться с постоянно воз никающими проблемами. Возрастание амбициозных интересов поли тических партий и корпораций — профсоюзов, финансовых групп, ор ганизаций промышленников и потребителей — заставляет политиков в погоне за избирателями давать заведомо невыполнимые обещания.

Этот процесс, в свою очередь, «подстегивается» все возрастающей кон куренцией политических партий. Разработка новых «стратегий умиро творения» создает новые трудности для бюрократических органов управления. Необходимость усиления налогообложения для реализа ции социальных программ ведет к сокращению личной инициативы в сфере свободного предпринимательства.

Так возникает ситуация «порочного круга», когда «твердое полити ческое руководство» оказывается в состоянии конфликта с демократи ческими процедурами. Иными словами, теоретики «управленческой пе регрузки» утверждают, что развитие демократических институтов всегда дисфункционально с точки зрения эффективного регулирования эконо мической и социальной сфер. На этом положении особенно настаивают теоретики «новых правых»24.

В противоположность этой точке зрения сторонники теории «кри зиса легитимности» настаивают на том, что только анализ классовых отношений позволяет наиболее адекватно понять как особенности по литического процесса в промышленно развитых странах, так и причи ны кризисных явлений в современной политике.

Ориентированные на марксистскую парадигму аналитики утвер ждают, что соперничество политических партий в борьбе за власть серь езно ограничивается зависимостью государства от экономических ре сурсов, создаваемых в сфере частного предпринимательства. Процесс принятия политических решений, совместимых с интересами крупного капитала, не может быть эффективно организован вне того «нейтраль ного статуса», на который государство претендует в качестве верховного арбитра в социальных конфликтах, порожденных классовым интересом.

Экономические кризисы, порождающие, в свою очередь, необходимость государственного вмешательства, выявляют также неизбежность такого типа политического управления, который примиряет антагонистические интересы социальных групп и классов в процессе формирования широ комасштабных социальных программ.

Таким образом, обеспечение политической стабильности непосред ственно зависит от расширения государственных управленческих струк тур, регулирующих противоречия в рамках определенного типа бюд жетной политики. Но именно это делает почти неизбежным рост ин фляции, кризис государственных финансов и, по определению Ю. Хабермаса, возникновение «кризиса рациональности» или «кризиса рационального администрирования». В том случае, если государствен ный аппарат контролируется правыми партиями, неизбежно столкнове ние с профсоюзами и другими группами давления по вопросам финан сирования социальных программ. Если контроль осуществляют левые партии, политика социализации промышленности подрывает доверие крупного бизнеса к государству. Усиление государственного планирова ния и контроля, перевешивающих «невидимую руку» рынка, увеличи вают политизацию общественной жизни, стимулируя все возрастающие требования к государству. Невыполнение этих требований и порождает кризис легитимности.

В такой ситуации концепция «сильного государства», преодолеваю щего кризис авторитатрными методами вновь порождает тот же самый порочный круг, который был обрисован теоретиками «управленческой перегрузки».

При всех различиях аргументации сторонников двух, охарактеризо ванных выше, концепций, у них имеется один, весьма существенный, элемент, демонстрирующий их определенное сходство: обе подчеркива ют принципиальную возможность эффективной политики государства, способной преодолеть спонтанно возникающие кризисные явления, на правляя соответствующие ресурсы для достижения конкретных целей.

Оба направления сходятся в том, что власть в демократическом государ стве зависит от признания ее авторитета (теоретики «перегрузки») или ее легитимности (сторонники «кризиса легитимности»)25. Обоим на правлениям присущ «фундаментальный пессимизм», поскольку приори тет отдается теории прогрессирующего упадка авторитета или легитим ности, вызванного несоответствием массовых ожиданий и тех реальных возможностей, которые находятся в распоряжении бюрократического аппарата.


Разумеется, подобный пессимизм разделяется отнюдь не всеми спе циалистами26. Данные социологических опросов, регулярно проводимых в Западной Европе и США свидетельствуют о том, что повсеместно рас пространенный скептицизм по отношению к традиционным формам политики еще не предполагает поворота основной массы населения в сторону радикально новых политических институтов и форм политиче ского участия. Не менее определенным является стремление к сохране нию статус-кво и, следовательно, к тому соотношению структур государ ства и гражданского общества, которые отвечают современным пред ставлениям о либеральной демократии и основных направлениях ее эволюции.

В данном небольшом очерке, основная цель которого, по существу, является вполне прагматической и связана с фиксацией основной пара дигмы дискуссии о судьбах демократии, постоянно ведущейся на Западе, не представляется возможным проследить, в каком отношении эта дис куссия воздействует сейчас на политический дискурс посткоммунисти ческой России, тем более что такая попытка уже частично предприни малась нами в недавнем прошлом27. Однако нет сомнений в том, что при всей той очевидной пользе, которую могли бы извлечь из усвоения за падной парадигмы участники будущих дискуссий о перспективах фор мирования гражданского общества в России, эта дискуссия, скорее все го, окажется совершенно бесполезной вследствие того, что спокойный академический тон в наименьшей степени соответствует реалиям наше го отечества. Психологический фон, на котором разворачивается дис куссия, очень часто напоминает характеристику, данную А. де Токвилем своим соотечественникам в 30-е гг. XIX в.: «Общество сохраняет спокой ствие, но не потому, что оно осознает свою силу и свое благополучие, а, напротив, потому, что оно считает себя слабым и немощным;

оно боит ся, что любое усилие может стоить ему жизни: всякий человек ощущает неблагополучие общественного состояния, но никто не обладает необ ходимыми мужеством и энергией, чтобы добиваться его улучшения.

Желания, сожаления, огорчения и радости людей не создают ничего ощутимого и прочного, подобно тому как страсти стариков приводят их лишь к бессилию. Таким образом, отказавшись от всего того блага, ко торое могло содержаться в старом общественном устройстве, и не при обретя ничего полезного из того, что можно было бы получить в нашем нынешнем положении, мы, любуясь собой, остановились посреди руин старого режима и, видимо, желаем остаться здесь навсегда»28.

Примечания 1. Held D. Models of Democracy. Stanford, Calif., 1987. P. 283.

2. Bulter D. and Stocks, D. Political Change in Britain. London, 1974.

P. 193–208.

3. Dahl R. A. Democracy and Its Critics. New Haven and London, 1989.

P. 233.

4. Marshall T. H. Class, Citizenship and Social Development. Westport, C.T., 1973. P. 71–72.

5. Janowitz M. The Reconstruction of Patriotism. Education for Civic Consciousness. Chicago;

London., 1985. P. X, 2.

6. См.: Dalton, R. J. Citizen Politics in Western Democracies. Chatam, New Jersey, 1988. P. 14.

7. Berelson, B. Lazarsfeld, P., Mc Phee, W. Voting. Chicago, 1954, P. 307–310.

8. См.: Campbell, A. et al. The American Voter. New York, 1960.

9. Dye T., Zeigler H. The Irony of Democracy. Belmont, Calif., P. 328.

10. Schumpeter J. A. Capitalism, Socialism and Democracy. New York, 1976. P. 261, 262, 284–285.

11. Dalton R. J. Citizen Politics in Western Democracies. P. 18.

12. См.: Matthews D. The Promise of Democracy: A Source Book for Use with National Issues Forums. Daiton, Ohio, 1988.

13. Yankelovich D. Coming to Public Judgment. Making Democracy Work in a Complex World. Syrakuse, New York, 1991. P. 240.

14. См.: Lipset S. M. Political Man. New York. 1963.

15. Ibid., P. 442–443.

16. См.: Bulter D. and Stocks D. Political Change in Britain. P. 193–208.

17. См.: Marcuse H. One Dimensional Man. Boston, 1964.

18. Held D. Models of Democracy. P. 226.

19. Ibid.. P. 228.

20. См.: Cohen J. and Rogers J. On Democracy. New York, 1983;

Held D. Power and Legitimacy in Contemporary Britain // State and Society in Contemporary Britain. Ed. by G. McLennan, D. Held and S. Hall. Cam bridge, 1984.

21. См.: Brittan S. Can Democracy Manage an Economy? // The End of Keynesian Era. Ed. by R.Skidelsk. Oxford, 1977. Р.41–49;

Huntington S. P.

Post-Industrial Politics: How Benign Will it Be? // Comparative Politics, 1975.

6. Р. 163–192;

King A. Why is Britain Becoming Harder to Govern? London, 1976;

Nordhaus, W. D. The Political Business Cycle // Review of Economic Studies, 1975. 42. Р. 169–190;

Rose R. and Peters G. The Political Conse quences of Economic Overload // University of Strathelyde Centre for the Study of Public Policy, 1977.

22. См.: Habermas J. Legitimation Crisis. London, 1976;

Offer, C. Con tradictions of the Welfare State. London, 1984.

23. См.: Held D. Models of Democracy. P.230–236.

24. Ср.: Huntington S. P. Post-Industrial Politics: How Benign Will it Be?

// Comparative Politics, 1975. 6. Р. 163–192.

25. Held D. Models of Democracy. P. 236–237.

26. См., например: Kavanagh D. 1980: Political Culture in Great Britain.

The Civic Culture Revisited. Ed by G. Almond and S. Verba. Boston, 1980.

P. 124–176.

27. См.: Gutorov V. Civil Society in Europe and Russia. Contemporary Interpretation and Prospects // Transition — Erosion — Reaktion. Zehn Jahre Transformation in Osteuropa. Hrsg. von Dittmar Schorkowitz. Frankfurt am Mein, Peter Lang, 2002. S. 149–162.

28. Токвиль А. де Демократия в Америке. М., 1992. С. 32.

Современные концепции гражданского общества* Тема, возможно, покажется некоторым участникам форума слиш ком абстрактной или же далекой от его практических целей. Тем не менее мне представляется, что эта тема имеет к нему самое непосредст венное отношение. И в тезисах докладов, которые будут прочитаны завтра на секционных заседаниях, и в монографии, появившейся нака нуне форума, представлены различные подходы к решению главного * Доклад впервые опубликован в издании: Гражданское общество России: стра тегия и тактика формирования. Материалы к научному симпозиуму 7 декабря 2001 г.

СПб., Изд-во НИИХ СПбГУ, 2001.

вопроса о возможностях формирования гражданского общества в со временной России. Однако в большинстве из них непреложным при знается фундаментальный исходный факт, а именно: гражданское об щество в том виде, в каком оно обрисовано в западной традиции обще ственной мысли, в нашей стране либо не существует, либо мы находимся в самом начале его создания. В каком же смысле идея граж данского общества может быть осознана и усвоена россиянами? В ка ком значении и контексте?

Разумеется, с конца 1980-х гг. все эти вопросы уже не раз возника ли. Предположение о том, что идея гражданского общества станет ключевой в посткоммунистическом идеологическом дискурсе, неодно кратно высказывалось еще в период так называемых «бархатных рево люций» в странах Центральной и Восточной Европы. В самом их нача ле, когда для реализации западной модели демократии в этих странах не существовало сколько-нибудь серьезных предпосылок, термин «гражданское общество» использовался вместо скомпроментировав шего себя понятия «народная демократия» в качестве символа преодо ления последней.

Наблюдая за характером дискуссии о перспективах гражданского общества в России, я нередко приходил к весьма неутешительной мыс ли, которая сейчас мне представляется почти очевидной и которая не которым из моих коллег может показаться даже циничной: чем дальше мы удаляемся от либеральных институтов и практики, тем больше мы цепляемся за идею гражданского общества, поскольку именно она, как представляется многим, и удерживает дискуссию в цивилизованном поле.

Основой идеи гражданского общества и ее различных интерпрета ций является отношение между частной и публичной (государственной) сферами общественной жизни. В рамках этого отношения гражданское общество воспринимается как объединение свободных, равноправных, автономных и активно действующих индивидов, которые стремятся к реализации своих целей, физических и духовных потребностей именно в качестве частных лиц, «бюргеров». Реализуя свои интересы — эгоисти ческие и филантропические, — они вступают в специфические договор ные отношения с государством. И в западном мире, и на востоке Европы в настоящее время (как, впрочем, и в прошлом) идея гражданского об щества воспринимается в трех основных смыслах: а) в качестве лозунга различных общественных движений и партий;

б) как аналитическая концепция для описания и интерпретации тех определенных форм со циальной организации (на макро- и микроуровне), которые ассоцииру ются с идеями демократии и гражданства;

в) в качестве философской нормативной концепции, этического идеала, представления о некоем идеальном общественном порядке.

Со второй половины XIX в. в западной политической мысли пре обладали две основные концепции гражданского общества, первона чально противостоявшие друг другу. Первая, вполне справедливо именуемая гегельянской, оказала огромное влияние на различные на правления социалистической и леворадикальной теории. К ним отно сятся, в первую очередь, концепции гражданского общества Маркса и Прудона.

Хотя концепции Гегеля и Маркса и выглядят, на первый взгляд, как взаимоисключающие, оба философа были едины в неприятии капита лизма, развивавшегося стихийно с эпохи первоначального накопления.

При всей яркости и справедливости марксовой критики капитализма того времени, меня всегда поражала лапидарность и точность формулы Гегеля, с помощью которой он заклеймил в 1805 г. в своих Йенских лекциях нищету новой классовой системы, порожденной иррацио нальностью «дикого» капиталистического рынка: «ein sich in sich bewegendes Leben des Toten» («копошащаяся в себе самой жизнь мерт веца»). Эти слова постоянно вспоминались мне, когда в России нача лись псевдолиберальные реформы, приведшие нашу страну к эконо мической и социальной катастрофе. Оба мыслителя рассматривали го сударство и государственный контроль как важнейшие орудия трансформации буржуазного, или гражданского, общества (в немецком языке эти понятия тождественны): в гегелевском варианте — путем синтеза системы социальной этики с монархией, в марксовом — путем социальной революции и диктатуры, цель которых — создание безго сударственного коммунистического сообщества. В обеих концепциях была по-своему переработана традиция утопической и романтической критики капитализма, и они до сих пор питают различные версии по литического и философского радикализма.

Другая концепция, которую условно можно назвать «классиче ской», уходит корнями в философию Канта, идеи шотландского Про свещения, наследие французской революции, философию Гоббса и Локка и, наконец, в различные варианты классического либерализма XIX в. В современном политическом дискурсе особенно популярной считается англо-американская версия этой концепции, в рамках кото рой гражданское общество рассматривается как саморегулирующаяся сфера, высший охранитель индивидуальных прав и свобод, которые необходимо защищать от постоянных угроз вторжения со стороны го сударства. Если романтическая критика Гегеля и Маркса формирова лась в ряде аспектов под влиянием античной философско политической традиции (особенно философии Аристотеля), в класси ческой концепции было отчетливо выражено понимание того непре ложного факта, что современный цивилизованный человек никогда не мог бы чувствовать себя свободным, живя в соответствии с греческими представлениями о свободе. Это вполне естественно, поскольку вся со временная жизнь определяется постоянно возникающими конфликта ми между аппаратом государства и обществом. Суть этих конфликтов была прекрасно сформулирована Джованни Сартори: «…Как только мы имеем государство, которое отлично от общества и стремится к господству над ним… власть народа может быть только властью, взя той от государства».

Такая формулировка, конечно, заключает в себе парадокс. Любая концепция гражданского общества всегда может рассматриваться как специфическая форма взаимодействия общества и государства. Ведь государство в определенном смысле предшествует обществу. Его спе цифической целью является поддержание принудительной схемы за конного порядка, с помощью определенных предписаний и санкций, обеспечивающих всеобщую безопасность. Только под защитой закона могут создаваться многообразные социальные образования. Правовое государство, следовательно, составляет сердцевину гражданского об щества и именно в этом смысле ему предшествует. В этом плане про гресс гражданского общества предопределяется в реальной жизни эво люцией самого государства, а вовсе не степенью развития гражданской автономии.

Нет ничего удивительного в том, что большинство специалистов, принадлежащих к различным направлениям интерпретации самого феномена гражданского общества, почти единодушно выделяют две основные стадии в его формировании: 1) стадия национальной инте грации;

2) стадия универсализации принципа гражданства внутри го сударства-нации. Возникновение в XIX в. мощного социалистического движения в западноевропейских странах и успех его попыток добиться гражданской эмансипации рабочих в смысле предоставления им всей полноты политических и экономических прав имели огромное воздей ствие на эволюцию классической концепции гражданского общества, которая первоначально отождествлялась с идеей универсального гра жданства, а в наши дни фактически стала сливаться с понятием либе ральной демократии.

Такая эволюция создала в дальнейшем трудности идеологического и теоретического порядка. Отождествленная с либеральной демокра тией идея гражданского общества стала приобретать открыто проза падную ориентацию. Вследствие уникальной комбинации федерализ ма, автономных ассоциаций, разделения церкви и государства, защиты индивидуальных свобод, которые, в свою очередь, были результатом соединения традиции пуританской духовной революции и английского общинного права, Соединенные Штаты Америки издавна стали рас сматриваться в качестве идеальной модели гражданского общества.

Например, в знаменитой работе А. де Токвиля «О демократии в Аме рике» американская модель была противопоставлена западноевропей ским обществам, где индивидуальные права рассматривались как ус тупка со стороны государства.

Как мне недавно пришлось доказывать, к началу ХХ в. токвилев ский образ американской демократии был разрушен Максом Вебером на основе анализа новых фактов развития в США аппарата бюрокра тического управления. В дальнейшем, происшедшая в Западной Евро пе новая демократическая революция, которая завершилась в 1960– 1970-е гг., привела к формированию представления о Западе как един ственном оплоте гражданского общества. Либеральный Запад стал та ким образом противопоставляться авторитарному Востоку.

Подобного рода иерархия устраивала, конечно, далеко не всех уче ных, в особенности, тех, мировоззрение которых формировалось под влиянием академического марксизма. Критика питалась очевидными противоречиями самой прозападной версии гражданского общества, идеализировавшей отнюдь не идиллическое развитие американской демократии в послевоенные годы. Например, в США чернокожие аме риканцы только к середине 1950-х гг. были признаны в качестве пол ноправных граждан (в результате процесса «Браун против министерст ва образования»). Кроме того, развитие капиталистической экономики само по себе далеко не везде означает прогресс гражданского общества.

Можно ли говорить о существовании гражданского общества в таком вестернизированном этнократическом государстве, как Израиль?

Обсуждение всех этих явных противоречий дало толчок не только к пересмотру классической концепции гражданского общества (на пример, в теориях «двойной реструктуризации» отношений государст ва и гражданского общества Д. Хелда, «публичной сферы» Х. Арендт, «коммуникативного пространства» и «делиберативного форума»

Ю. Хабермаса), но и к глубоким сомнениям в возможностях ее даль нейшего существования. Так были созданы предпосылки для возник новения принципиально новой концепции гражданского общества, которую некоторые ученые называют постмодернистской, поскольку ее источником действительно были новые постмодернистские интер претации социальной теории.

Другим источником этой концепции является современная феми нистская литература. Изучение процессов перехода от авторитарных форм правления к демократии в Латинской Америке, а позднее в стра нах Центральной и Восточной Европы также стимулировало тенден цию к «переоценке ценностей» в постмодернистском направлении.

Наиболее типичная формула в рамках данного направления выгля дит следующим образом: возможны различные гражданские общества для различных времен и обстоятельств. Носителями идей гражданско го общества могут быть любые силы, подрывающие авторитаризм.

Своеобразным апофеозом нового истолкования может считаться сле дующее замечание Майкла Леонтьева: в гражданском обществе нет ни чего существенно демократического, и поэтому сама концепция одно временно апеллирует как к представителям маргинализированных со циальных движений, так и к демократическим элитам. Классическая модель гражданского общества была объявлена постмодернистами «статичной», и ей была противопоставлена так называемая «модель участия», выдвигавшая на передний план «позитивные права» граж дан-участников массовых движений и коллективных действий, свойст вами которых являются мобильность, творчество, продуктивность, ас социация, жизненность и т. д. В результате, к моменту развертывания «бархатных революций» в постмодернистской политической теории акценты были перенесены от анализа развитых форм гражданского общества в рамках модели либеральной демократии на потенциальных его носителей внутри антиавторитарных движений.

В принципиальном смысле новая теория была типичным приме ром смешения радикального элитарного подхода со ставшими уже традиционными приемами анализа, разработанными в рамках запад ной транзитологии. В транзитологической литературе гражданское общество определялось преимущественно в понятиях, характери зующих развитие политических институтов, приобретение консти туционных прав. В соответствии с подобным подходом такие протест ные организации, как польская «Солидарность», венгерский «Демо кратический форум» или же организации, созданные советскими диссидентами, стали рассматриваться в качестве основных элементов рождающегося гражданского общества, особенно после того, как эти организации вступили в период институционализации. Тем самым как постмодернистский, так и традиционный политологический анализ внесли свой вклад в формирование интеллигентской мифологии, ка муфлировавшей процесс возникновения новой посткоммунистиче ской бюрократии с ее символической политикой, или анти политикой.



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.