авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 18 |

«САНКТ-ПЕТРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет Политологии В. А. Гуторов Политика:,, ...»

-- [ Страница 15 ] --

Истоки этой мифологии очевидны. Бюрократический социализм советского типа органически не признавал и был несовместим с суще ствованием легитимных и идеологически признанных форм автоном ных организаций, представлявших экономические, социальные и куль турные интересы. «Организованная безответственность» плановой со циалистической экономики, старые партии и массовые организации не были носителями такого типа политического образования, который способствует выявлению, артикуляции и организации индивидуальных и групповых интересов, независимых от государства. Но либеральные демократии, о стремлении создать которые декларативно заявляли сменившие коммунистов новые правительства, не могут функциони ровать вне таких независимых организаций, артикулирующих много образные интересы общества и участвующих в разработке и принятии политических решений. Профсоюзы и ассоциации предпринимателей, частные организации и объединения свободных профессий, независи мые СМИ, — все эти структуры являются противовесом патерналист ским претензиям государства и бюрократии. В посткоммунистических обществах эти структуры отсутствовали. Исключение составляли сто лицы и крупные города, где традиции университетского образования и развитая система массовых коммуникаций способствовали возникно вению групп интересов, независимых профсоюзов, организаций пред принимателей, хрупких политических партий и более или менее эфе мерных массовых политических движений и объединений. В результа те мирные революции в странах Центральной и Восточной Европы (а в дальнейшем и в России) возглавлялись и осуществлялись не каким-то новым восходящим социально-экономическим классом, но небольшой политической контрэлитой, сформировавшейся преимущественно из перебежчиков из рядов старой номенклатуры, представителей акаде мической интеллигенции и т. п. Протестующие массы — рабочие и служащие играли некоторую роль только в весьма короткий период массового народного протеста и драматического «поворота власти»

в 1989–1990 гг.

Для истории революций ничего принципиально нового такая си туация, конечно, означать не могла. С социологической точки зрения, это означало, что новые демократии не были ни инициированы, ни осуществлены каким-то специфическим классом, обладавшим вполне сформировавшимися интересами и господствовавшим на протяжении всего процесса трансформации. Это означало также отсутствие в обще стве сколько-нибудь долговременного опыта демократической поли тики с соответствующими культурными традициями и, что более важ но, профессиональными группами, способными систематически про водить демократические решения на всех институциональных уровнях.

Фактичеcки, молодые демократии Центральной и Восточной Европы управлялись и управляются руководящим слоем, представляющим специфическую структуру, которая объединяет старые и новые тради ции власти и господства.

Вместе с тем, с точки зрения участия в общественной жизни, граж дане посткоммунистических государств не демонстрировали особого желания быть втянутыми в мир реальной политики. Большинство лю дей предпочитало быть управляемыми справедливой, честной и эф фективной элитой. Например, в Польше только 3% населения заявили о своем членстве в той или иной политической партии. Эти данные свидетельствовали о возникновении своеобразной психологии, весьма характерной для раннего этапа посткоммунистической истории, когда свобода от государственного вмешательства в личную жизнь, «право на неучастие», возможность доверить исполнение общественных дел «квалифицированному правительству» начали расцениваться как пра ва, высшие по отношению к праву оказывать личное непосредственное воздействие на политический процесс.

Такое восприятие полностью соответствовало образу «аполитич ной политики» или «анти-политики», первоначально созданной поль скими, венгерскими и чешскими интеллектуалами, выдвинувшими лозунг «морального сопротивления» правящему коммунистическому режиму. Наступление эпохи «мирных революций» существенно транс формировало идею «антиполитики», превратив ее в орудие осуществ ления не общественных, а узкогрупповых интересов.

Как я уже отмечал, стратегия «мирной революции» и либеральных реформ, ориентированных на создание «нормального» западного об щества, опиралась на своеобразную интеллигентскую мифологию: ле гитимность новой системы обеспечивалась легендой о диссидентах как моральной и культурной элите общества с соответствующей популист ской авторитарной риторикой. Кандидаты на места внутри новой по литической элиты руководствовались пониманием новой политики как игры, правила в которой устанавливаются конкуренцией элитар ных группировок. Проведение «неолиберальных реформ» сверху изна чально предусматривало жесткую запрограммированность узкогруп повых интересов. В итоге новая элита, несмотря на имидж демократи ческой легитимности, не смогла обрести прочных позиций в обществе и фактически функционировала как изолированный «политический класс», предпочитавший авторитарные ориентации и искусственную сверхидеологизацию политического дискурса. Реакцией на такую фор му элитарной политики стала враждебность народа ко всякой партий ной политике. «Антиполитика» в таком варианте оказалась, следова тельно, лишь способом обеспечения свободы действий для новой бю рократии.

Нет ничего удивительного в том, что уже во второй половине 1990 х гг. в польской и, особенно, венгерской научной литературе появились статьи на тему о «смерти» гражданского общества. На самом деле речь может идти не о гибели гражданского общества, а об умирании оче редной иллюзии относительно быстрого и безболезненного перехода к классической модели цивилизованного общества западного типа.

Все, отмеченные выше, выводы вполне применимы и к современ ной России. Лично я не встречал еще ни одного ученого или политика, который однозначно назвал бы существующую в нашей стране поли тическую систему демократической, основываясь на простом факте существования парламента, всеобщего избирательного права, партий и института президентской власти. В результате проводимой ультрали бералами политики мы имеем своекорыстную олигархию, доведенную до катастрофического состояния экономику, слабое государство, не имоверно раздутый по сравнению с советским периодом бюрократиче ский аппарат, эфемерную партийную систему, тотальное беззаконие и коррупцию, чудовищное разрастание организованной преступности, контролирующей обширные секторы промышленности и устремляю щейся во власть. Авторитарные традиции политического господства поддерживаются не только сходством менталитета отечественных не олибералов с их большевистскими прототипами, но и пассивностью и апатией основной массы населения, борющегося за выживание в чрез вычайно неблагоприятных условиях. Даже в относительно благопо лучных столичных городах мы сталкиваемся с теми же проблемами, прежде всего с деградацией тех общественных структур, которые в том случае, если бы был избран иной вариант реформирования России, могли бы стать надежной основой рождающегося гражданского обще ства. Я имею в виду российские университеты и вообще систему выс шего и среднего универсального образования, творческие союзы, неза висимую прессу. В условиях, когда в стране практически отсутствует профсоюзное движение, группы давления, способные защищать инте ресы обездоленных граждан, говорить о формировании гражданского общества, на мой взгляд, является преждевременным.

Основа, на которой может быть продолжена дискуссия и предпри няты реальные практические шаги, по-видимому, состоит в нахожде нии варианта развития, не только преодолевающего негативные по следствия лжереформ, но и позволяющего выйти на тот магистраль ный путь, по которому пошло большинство цивилизованных стран.

В настоящее время в научной литературе представлены несколько вариантов выхода из тупика. Я не стану останавливаться на многочис ленных отечественных и зарубежных прогнозах распада России в бли жайшем будущем. В свете такой перспективы обсуждение отечествен ной концепции гражданского общества вообще было бы бессмыслен ным. Для всех участников форума, я уверен, вполне очевидна мысль о том, что в остающейся единой России создание современного граждан ского общества возможно только на наднациональной основе, т.е. при условии превращения россиян в политическую нацию, внутри которой национальные различия имели бы исключительно конфессиональный и социокультурный характер.

Разумеется, поиск новой российской идентичности невозможен без восстановления правового государства. В свою очередь, его восстанов ление в полном объеме невозможно без преодоления тех новых фео дальных традиций, источником которых являются не только амбици озные региональные лидеры, но до недавнего времени и сама цен тральная власть. Гражданское общество в России не может сформироваться без восстановления стабильного среднего класса, уничтоженного за последнее десятилетие с такой же последовательно стью, с какой отечественные якобинцы когда-то уничтожили всех «бывших».

Мне представляется, что только на основе подобных ориентиров в России возникнет в результате сочетания спонтанных процессов и це ленаправленных усилий такая модель гражданского общества, которая, обладая ярко выраженной национальной спецификой, ни в чем не бу дет уступать наиболее развитым своим зарубежным аналогам.

Гражданское общество и современная концепция толерантности* Проблема анализа концепции гражданского общества сквозь призму теории толерантности имеет, скорее, прикладное значение, хотя, конеч но, продолжает вызывать и чисто теоретический интерес. За последние полтора столетия основные теоретические аспекты обеих концепций изучены в философской и политологической литературе настолько де тально, что было бы чрезвычайно самонадеянным со стороны любого современного ученого претендовать на какие-либо фундаментальные открытия в этой области. Причины очевидны: обе концепции лежат в основе не только современных либеральных теорий, но и составляют, в известном смысле, идеологический фундамент современной цивилиза ции, по крайней мере, в том универсалистском его сегменте, который связан с обоснованием концепции прав человека.

Следует отметить, что универсалистский подход к интерпретации гражданского общества и толерантности сразу обнаруживает серьезные противоречия не только концептуального, но и чисто понятийного свойства. Универсалистский подход неотделим, например, от требова ния, согласно которому значения принципов гражданственности и то лерантности могут и должны быть выведены на основе анализа любой общественной системы. Между тем совершенно очевидно, что данные понятия имеют не только концептуальное и этическое содержание. Они обусловлены также особенностями той эпохи, когда они возникли. Вы раженные в международных декларациях и нормах права, они призваны утвердить в общественном сознании идеал совместной жизни, вне кото рого невозможно цивилизованное существование и вообще диалог ци вилизаций.

Как известно, истоки концепции «гражданского общества» (или «со общества») и самого понятия уходят своими корнями в классическую древность. И в Греции, и в Риме это понятие использовалось для харак теристики особого качества или стиля совместной жизни членов не больших общин (городов-государств). Основной чертой данного стиля было политическое общение. Политика воспринималась именно как ис кусство совместной жизни внутри полисных коллективов. Общение по лисов между собой, т. е., с современной точки зрения, международная политика и, тем более, общение с азиатскими народами, которые имено * Статья впервые опубликована в издании: «Диалог цивилизаций». ВОСТОК — ЗАПАД. Четвертый международный философский симпозиум 10–14 ноября 1999 го да. Материалы круглого стола «Толерантность и демократия: политическое основа ние и будущее гражданского общества». М., 2000.

вались неизменно как варвары, никогда не назывались политическими и не регулировались нормами гражданского права.

Напротив, современная концепция гражданского общества имеет с политикой лишь опосредованную связь. Она, собственно, и возникла для описания отношений, находящихся вне сферы государства и состав ляющих противовес политике как таковой.

Аналогичную трансформацию претерпела и концепция толерант ности. В обыденной речи терпимость в самом широком смысле пони мается как способность переносить или претерпевать что-либо. В об щественном контексте это понятие также часто употребляется для ха рактеристики способности человека или группы сосуществовать с людьми, имеющими иные убеждения и верования. В третьем издании «Нового международного словаря» Уэбстера толерантность определя ется как «демонстрация понимания и мягкости (leniency) по отноше нию к поведению или идеям, вступающим между собой в конфликт».

Совершенно ясно, что между этими предельно общими определениями и теоретической моделью толерантности находится внушительная дис танция. Современные конфликты — внутренние и международные, в основе которых лежит нетерпимость религиозная или идеологическая, очень часто оцениваются в соответствии с критериями, сложившимися прежде всего в рамках концепций гражданского общества и толерант ности.

Например, на Западе конфликт в Косово или же политические процессы в посткоммунистической России легко объясняют отсутст вием в обоих регионах сложившихся структур гражданского общества, что порождает нетерпимость и насилие. В свою очередь, нетерпимость западных демократий, например, в отношении политики Югославии в Косово или России в Чечне обусловлена, помимо чисто прагматиче ских соображений, не только идеологическим принципом, предусмат ривающим приоритет прав человека над суверенитетом и территори альной целостностью той или иной страны, но имеет и определенное теоретическое обоснование. Речь идет о весьма своеобразном и не все гда логически корректном преодолении ультра-либеральной трактовки толерантности как нейтральности.

Насколько обоснованы такого рода концептуальные обобщения?

Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо еще раз остано виться на исходных принципах обеих концепций. Первоначально пред ставляется более целесообразным продолжить обсуждение проблемы толерантности, поскольку очевидно, что в теоретической плоскости эта проблема позволяет более рельефно выявить новые аспекты современ ной концепции гражданского общества. Более того, в настоящее время теория толерантности даже в политических ее аспектах может вполне рассматриваться с известными оговорками как своеобразное введение к обсуждению концепции гражданского общества. Ведь исходным момен том западной модели толерантности является восходящая к традиции Просвещения трансформация представлений об отношениях государст ва и индивидов. Из этой трансформации возникли две принципиальные предпосылки: а) правительство обладает только ограниченной властью, источником которой является народ, представляющий собой корпора цию граждан;

б) народ в качестве высшего суверена сам определяет свою судьбу.

Исходя из этих принципов, А. Мейклджон в своем знаменитом эссе «Свободная речь и ее отношение к самоуправлению» сформулировал идею толерантности следующим образом: свободная речь играет прак тическую роль в самоуправляющемся обществе, создавая основу для свободного обсуждения гражданами всех интересующих их вопросов.

Свобода выражения необходима потому, что все сообщество заинтере совано в результатах принятых решений. Свобода слова основана, таким образом, на коллективном интересе, который состоит не только в том, чтобы каждый индивид имел свободу самовыражения, но и в том, чтобы все, заслуживающее внимания быть выраженным, было высказано1. В соответствии с таким представлением, государству запрещено вторгать ся в ту сферу, где свобода выражения неотделима от выполнения граж данским коллективом своих суверенных функций.

Принцип самоуправления лежит в основе классической либеральной модели толерантности. Последняя предполагает существование равно весия между гражданским коллективом и государством.

Не меньшей популярностью у современных политологов пользуется и так называемая «модель крепости». Ее теоретические предпосылки (как и предпосылки классической модели) были разработаны еще в XIX в. Суть ее состоит в следующем: современной концепции свободы, основанной на прогрессистской оптимистической идее исторической эволюции челове чества от автократии к демократии противостоят противоборствующие тенденции. Во-первых, нигде и никогда не существует полной идентифи кации между гражданским коллективом и правительством. Антагонизм между ними в равной мере может возникать как в результате отхода пра вительства от своих демократических истоков, так и в случае возникнове ния ситуации, когда и правительство, и сам народ начинают представлять угрозу для принципов свободы и терпимости2.

В теоретическом плане такого рода ситуация, как уже отмечалось выше, постоянно обсуждалась в политической теории XIX в., например А. де Токвилем и Д. С. Миллем, опасавшимися той угрозы, которую представляет для свободы «тирания большинства» в грядущих массовых демократиях. Как отмечал Милль в своем эссе «О свободе», поскольку возникшее в данный момент большинство «может испытывать желание подавлять одну из своих же собственных частей… предосторожности необходимы как против этого, так и против любого другого злоупотреб ления властью3».

И Милль, и его младший современник У. Бэджхот, написавший в 1874 г. эссе «Метафизическая основа терпимости», исходили из прове ренной опытом максимы — нетерпимость и преследования изначально свойственны человечеству, поскольку они существуют по природе4.

В ХХ в. проводимые специалистами по детской психологии эксперимен ты, связанные со сравнительным анализом нетерпимости у детей и взрослых, вполне подтвердили выводы Бэджхота о том, что нетолерант ное поведение в обществе постоянно воспроизводится вследствие неис требимости инфантильных комплексов, порожденных потребностью в вере, священных обычаях и ритуалах, заменяющих рациональное обсу ждение сложных общественных проблем5.

В этом плане суть «модели крепости» заключается также в том, чтобы создать такую систему законодательства, которая способна га рантировать свободу в случае возникновения любой из обозначенных выше опасностей. В настоящее время все больше стала ощущаться не обходимость в разработке более основательной и логически непроти воречивой основы концепции толерантности. В связи с этим возникло множество попыток создания такой логической базы. Обсуждение сте пени их состоятельности не входит в предмет данной работы. Однако представляется вполне разумным привести одно из базовых определе ний «истинной толерантности», предложенное Д. Буджишевским: «Ис тинная толерантность… представляет собой особый случай того, что Аристотель называл практическим разумом… практическим разумом потому, что он связан со средствами и целями;

специальным случаем потому, что его наиболее важная функция состоит в защите целей про тив претенциозных средств. Поскольку [такое положение] представля ет собой явный парадокс, нет ничего удивительного в том, что оно вы зывает недоумение»6.

Из данного определения вытекают следующие принципы, или «сове ты», толерантности:

а) истинно толерантный человек верит, что каждый вправе защи щать при помощи рациональных аргументов свое понимание того, что является для индивидов благом, независимо от того — будет ли это по нимание истинным или ложным, а также стремиться убедить других в том, что он прав;

б) ни один толерантный человек не будет терпеть действий, разру шающих внутреннее право выбора его самого и других;

в) конечный принцип толерантности состоит в том, что зло должно быть терпимо исключительно в тех случаях, когда его подавление созда ет равные или большие препятствия к благам того же самого порядка или же препятствия ко всем благам высшего порядка7.

Последний принцип, вполне сопоставимый с критерием Парето, на наш взгляд, действительно выражает предельную степень толерантно сти. В глазах сторонников коммунитаристской трактовки толерантности этот принцип отражает исключительно индивидуальный подход и игно рирует принцип коллективного выбора группы. Представляется, однако, что принцип толерантности группы является производным от индиви дуального выбора. Один из аспектов терпимости, между прочим, состо ит именно в том, что толерантный индивид вправе игнорировать группу и даже все общество, противостоять им, но он осуществляет это право не демонстративно и не из каких-либо своекорыстных побуждений, по скольку зло само по себе не является целью его поведения.

Проблема коллективного и группового выбора является, тем не менее, чрезвычайно важной, когда сам выбор вызван необходимостью осуществ ления широкомасштабных социальных реформ. В начале 1990-х гг. перед таким выбором оказались страны, отбросившие социалистические прин ципы и вновь вступившие на капиталистический путь развития. В связи с этим необходимо вернуться к обсуждению проблемы гражданского обще ства, но только для того, чтобы ответить на вопрос: возможно ли форми рование его основы на иных, нетолерантных принципах?

Понятие «гражданское общество» (ГО) является чрезвычайно насы щенным по своему смыслу, поскольку оно должно рассматриваться в контексте тысячелетней истории развития общественной мысли. В уз ком смысле слова концепция ГО как коллективной общности, целого, существующего независимо от государства, является объектом спора между либеральной и социалистической традициями политической мысли XIX–XX вв. Тем не менее истоки этого спора, безусловно, восхо дят к античной классике и средневековью. Без знания и понимания ис торических корней современных теорий ГО невозможно понять и осо бенности дискуссий вокруг этого понятия в современной России и в странах Восточной Европы.

Для понимания этих особенностей необходимо, в свою очередь, осознавать тот исторический и культурный контекст, в котором проис ходит сама дискуссия. Прежде всего необходимо ограничить ее сферу, выделив принципиальные пункты аргументации:

1. Понятие и концепция ГО возникли в западной философской тра диции.

2. Возрождение аналогичных идей в России в период «перестройки»

и Восточной Европе периода «бархатных революций» носит на себе идеологический отпечаток специфического варианта модернизации, пройденной социалистическими странами в ХХ в. Создание индустри альных обществ в этих странах на основе внедрения марксистской кон цепции (или модели) общественного развития может рассматриваться (с известными оговорками, конечно) как реализация одного из вариантов «западного пути» развития, теоретические принципы которого были разработаны Марксом в борьбе с либеральной теорией.

3. Индустриализация и модернизация социалистического типа осу ществлялись в рамках тоталитарного государства, в котором все незави симые от этого государства элементы (общественные институты, орга низации и группы) были либо уничтожены, либо трансформированы в соответствующем тоталитарным принципам духе.

4. Следовательно, проблема соотношения общества и государства приобретает в рамках так называемого «посттоталитаризма» смысл и ха рактеристики, далеко не всегда сопоставимые с теми дискуссиями, кото рые ведутся теперь в Западной Европе и США вокруг этих понятий.

5. То общее, что существует между Западной и Восточной Европой в идеологическом и политическом плане, в конечном итоге сводится к проблеме ценностей либеральных идей и институтов и их модификаций в посткапиталистическую эпоху. Под последним понятием обычно под разумевают, с одной стороны, те изменения, которые происходят на ка питалистическом Западе под влиянием технологической и информаци онной революций, а с другой стороны, особенности интеграции бывших социалистических стран в цивилизацию западного типа.

Различные интерпретации проблемы ГО в XIX в. концентрируются в споре либерально-конституционной и социалистической (марксистской) традиций. Обе являются наследницами европейского Просвещения в раз личных его вариантах — шотландском (Юм, Фергюсон, Хатчесон и др.), французском и немецком (последний включает в себя и романтические идеи, развиваемые в философии Гегеля). Для большинства теорий ГО ха рактерно стремление к более или менее четкому определению отношения между частной и публичной, индивидуальной и общественной сферами, общественной этикой и индивидуальными интересами, страстями и же ланиями индивида и общественными потребностями. Особенность обсу ждения этих проблем в общественной мысли XVIII–XIX вв. состоит в том, что их актуальность в XX в. (особенно во второй его половине), как это ни парадоксально, постоянно возрастает.

Важнейшим критерием ГО является существование свободного гра жданского коллектива как объединения равноправных, автономных и активно действующих индивидов. Наиболее существенным для ГО явля ется существование сферы, в которой отдельные индивиды, подчинен ные собственным желаниям, капризам, руководствующиеся собствен ными физическими и духовными потребностями, стремятся к достиже нию «эгоистических» целей. Это та сфера, в которой «бюргер» как частное лицо реализует собственные интересы, где (если воспользовать ся гегелевским выражением) свободная, самоопределяющаяся индиви дуальность выдвигает свои требования, направленные на удовлетворе ние своих желаний и личной автономии. Публичная сфера взаимодейст вия в ГО является публичным пространством лишь постольку, поскольку она отделяется от тех социальных акторов, которые вступают в нее именно как частные индивиды.

Таким образом, там, где не существует частной сферы, не существует соответственно и сферы общественной: обе должны существовать в диа лектическом единстве, сливаясь воедино.

Диалектика и напряженность между публичным и частным консти туируют ГО. Но исходным пунктом является индивид как субъект (мо ральный и физический), без которого никакая теория ГО невозможна.

В Западной Европе выделение гражданской индивидуальности, ее высвобождение от коммунальных, коллективистских атрибутов занял столетия. М. Вебер в работе «Протестантская этика и дух капитализма», опираясь на огромный исторический материал, показал, какую роль в этом процессе играли религиозные учения сектантского аскетического пуританизма, его своеобразная практическая философия8. В ее рамках сформировалась концепция индивида, обладающего собственной мета физической и моральной ценностью. Из таких индивидов в дальнейшем возникли «деловые клеточки» западного общества9. «Деловые клеточки западнизма, — отмечает А. Зиновьев, — возникали и до сих пор возни кают главным образом по инициативе частных лиц, на их средства, на их страх и риск, то есть “снизу”. Эти лица сами решали и решают, чем должна заниматься (на чем специализироваться) создаваемая ими кле точка, как она должна функционировать, как сбывать продукты ее дея тельности. Деловые клеточки обладают известной автономией в своей деятельности. Их организаторы и распорядители суверенны в принятии решений, Конечно, это — суверенитет, ограниченный рамками законов и традиций, а также взаимоотношениями друг с другом, Но ведь и “на циональные государства” не обладают абсолютным суверенитетом»10.

Таким образом, основным признаком западного общества является то, что в нем впервые в истории появилась возможность для формиро вания человека как индивидуализированной личности не в порядке ис ключения, а в массовых масштабах11. В этом смысле западное общество резко отличалось от «традиционных» (например, восточных) цивилиза ций, в которых интересы индивидов и групп всегда были опосредованы государством, подчинены ему.

Разработка новых конституционных проектов в России, а также в странах Центральной и Восточной Европы, наряду с перспективой соз дания демократической политической системы и свободной рыночной экономики, была ориентирована на формирование основных предпосы лок ГО западного типа. В этом смысле речь идет о новом социальном эксперименте, когда фундаментальные идеи, характеризующие западную систему ценностей, проходят как бы «вторичную проверку». Тем не ме нее на сегодняшний день результаты этого эксперимента в России явля ются достаточно противоречивыми, а перспективы остаются крайне не определенными.

В большинстве посткоммунистических стран идеал гражданской свободы оказался первоначально реализованным в новом государствен ном аппарате и новой бюрократии. По своему характеру эти социальные структуры составляют явный контраст западным традициям. Причины, обусловившие новый виток бюрократической спирали, были, конечно, различными. Например, В Польше, пережившей в XVIII–XIX вв. три раздела и несколько закончившихся неудачей революционных восста ний, а в ХХ в. — военный разгром и оккупацию нацистской Германией и в дальнейшем подчинение советской гегемонии, никогда не существова ло сильного автономного государства (за исключением краткого перио да существования авторитарного режима Пилсудского в период между двумя мировыми войнами) современного типа. Идея ГО приобрела по этому у польских идеологов «Солидарности» характер идеологической альтернативы иностранному господству и имела сильный национали стический налет.

В России с ее традициями патриархальной монархической и тотали тарной коммунистической политической культуры концепция ГО, буду чи встроенной в догматический псевдолиберальный проект, оказалась еще более идеологизированной и далекой от реальности. Антитотали тарная направленность этой концепции с примесью традиционной ан тикоммунистической риторики приводила, как правило, к тому, что она искажала и камуфлировала реальный процесс разложения советского общества в направлении формирования неономенклатурного государст ва, нуждавшегося именно в идеологических мутантах ГО, а не в его дей ствительном существовании в качестве противовеса государству.

Перечисленные симптомы кризиса, связанные с реализацией клас сической концепции ГО на востоке Европы, не ограничиваются, однако, только данным регионом. Следует обратить внимание на стремление за падных ученых — политологов, социологов, культурологов к «повтор ному открытию» идеи ГО в условиях «постиндустриальной цивилиза ции».

Например, в США, всегда представляемых в научной литературе в качестве образца ГО, адекватность американской его модели современ ным общественным потребностям часто ставится под сомнение. В печа ти постоянно обсуждаются вопросы, связанные с индивидуальными правами и наделением правами, с соотношением личных свобод и обще ственного (публичного) регулирования. Этические дилеммы, вытекаю щие из новейших биотехнологий (суррогатное материнство или искус ственное оплодотворение), религиозные верования, находящиеся в конфликте с современной медицинской практикой, дебаты о корпора тивной собственности и участии рабочих в управлении, законы против наркотиков и т.д. — все эти вопросы о границах публичного и частного, пределах индивидуальных свобод, концептуализации понятия «общест венное благо» и его отношения к правам индивида, его свободе и ответ ственности непосредственно затрагивают современное понимание кон цепции ГО.

С ними связан и феномен новых политических движений на Западе, ориентированных на требования, до этого традиционно не рассматри вавшиеся как политические. В практику этих движений вовлекаются не институциональные средства политического участия в различных сфе рах: забота о здоровье, благосостояние, права в сфере образования, оп ределение роли и сферы деятельности женщин в обществе и др.

В какой мере в свете такой перспективы можно говорить о реализа ции в современной России элементов ГО? Его предпосылки, по мнению теоретиков радикальных либеральных реформ, создаются в результате приватизации. В действительности приватизация имела гораздо боль шее воздействие на страну, чем ее авторы себе представляли.

В советский период идея примата государственных интересов дос тигла своего апогея, особенно в 1920–1930-е гг., когда большевиками последовательно искоренялись любые ростки ГО. Как справедливо от мечал В. Шляпентох, антикоммунистическая революция 1991 г. спо собствовала прыжку России от общества с мощной коллективистской идеологией к обществу, в котором общественные интересы устранены из умов почти каждого — от граждан до должностных лиц высшего ранга. Поскольку история любит перемещаться от одной крайности к другой, россияне превратились в народ, который почти совершенно безразличен к любой социальной ценности, к любому общественному вопросу, и не желают приносить даже малейшей жертвы обществен ному благу12.

Такое состояние является вполне понятным, когда большинство граждан предоставлено собственной судьбе. Долгие десятилетия рос сияне не могли отождествлять свои интересы ни с одной из ассоциа ций — церковью, профсоюзами или политическими партиями. В на стоящее время таких организаций как прочных референтных групп так же не существует. В то же время исчезло чувство защищенности и уверенности в поддержке государства.

Новый психологический климат отнюдь не благоприятствует фор мированию такого типа плюралистического сознания, который стиму лирует инициативу помимо криминальной (если не брать в расчет про блему собственного выживания каждого индивида). Основные консти туирующие силы в России — бюрократия и организованная преступность. Предпринимательская деятельность невозможна без под держки одной из них или обеих сразу.

По Шляпентоху, современное российское общество (как, впрочем, и всякое другое) состоит из шести блоков: 1) некоррумпированные бюро краты;

2) коррумпированные бюрократы;

3) лица, не вовлеченные в неза конную деятельность;

4) лица в нее вовлеченные;

5) члены криминальных группировок;

6) люди, вовлеченные в неорганизованную криминальную деятельность13. Все, перечисленные выше, сферы органически присущи любому обществу. Отличие России — чрезвычайно высокая роль «неза конных секторов».

Можно прийти к определенному выводу о том, что в России возник ло своеобразное гражданское общество со знаком минус, представляю щее собой историческую аномалию. Причина возникновения такой аномалии та же, которая привела к возникновению коммунистического тоталитарного строя — попытка резкого разрыва с прежней традицией путем бездумного и преступного внедрения в общественную ткань умо зрительного социального проекта. Неизбежная реакция отторжения возвращает общество в результате целого ряда социальных метаморфоз в более архаизированное состояние как по отношению к собственному историческому прошлому, так и по отношению к нормам и социальной практике, сложившимся в либеральных обществах.

Одной из версий интерпретации новой исторической ситуации стала концепция «нового российского феодализма», получившая довольно широкое распространение среди отечественных и зарубежных ученых.

Так, выступая на Тринадцатом всемирном конгрессе социологов, Н. Покровский довольно категорично утверждал, что современная по сткоммунистическая Россия представляет собой определенную форму «феодализма с постмодернистским лицом»14.

Напротив, в работах В. Шляпентоха представлена концепция, осно ванная на параллелях современной российской социальной системы и общественного сознания с раннеевропейским феодализмом. «Феодаль ная Европа, — отмечает он, — представляет многочисленные параллели с политической жизнью современной России, даже если экономическая среда двух обществ кажется несопоставимой: для одного характерна средневековая экономика с абсолютным преобладанием сельского хо зяйства и ремесел, для другого — высокоразвитая индустриальная эко номика, способная запускать космические корабли. Конечно, сельское хозяйство продолжает играть важную роль в судьбе российского обще ства. Сходство с ранним феодализмом может быть также найдено в лю бом современном обществе, которое, вследствие межэтнических и пле менных конфликтов или благодаря коррупции, имеет государство, не способное придать силу законности и порядку»15.

Как и в Западной Европе тысячелетней давности, «в сегодняшней России границы между публичной и частной сферами либо размыты, либо вообще не существуют: власть и собственность настолько перепле тены, что их часто невозможно отделить друг от друга. Подобно средне вековым баронам, российские бюрократы на всех уровнях иерархии ис пользуют свою политическую власть для осуществления контроля над собственностью, в то время как богачи обменивают деньги на власть для того, чтобы контролировать политические решения»16. Соответственно личные связи играют зачастую гораздо большую роль, чем связи, осно ванные на формальном положении людей в политических, социальных и экономических структурах. «Это означает, что наиболее могуществен ными людьми в стране являются не государственные деятели, избирае мые на выборах, но близкие друзья президента (или короля, если мы об ратимся к прошлому)»17.

Одна их последних обобщающих попыток подвести итоги дискуссии о новом российском феодализме содержится в работах английского по литолога Д. Лестера, выделившего следующие его элементы:

x Абсолютное преобладание частных интересов над публичными не только на уровне обыденной жизни, но особенно в предпочтениях и поведении государственных служащих — от бюрократов до полити ков.

x Тесное переплетение собственности и власти. Во многих случаях це лые области превращаются в обширные феодальные фьефы на усло виях личного держания.

x Постоянно усиливающееся преобладание личных связей, основан ных на все более формальных (или институционализированных) от ношениях в политической, социальной и экономической сферах.

Типичным выражением этих связей становится понятие «крыша».

Если отношения «вассалитета» преобладают на уровне самих прави телей, на нижних ступенях социальной лестницы наиболее типич ными становятся отношения патроната и клиентелы, являющиеся, как свидетельствует опыт европейского средневековья, не выраже нием анархии, но, наоборот, стремления к установлению определен ного порядка.

x Всеобщее господство бартера на всех уровнях общества — от произ водственных коллективов до сферы государственного управления.

x Рост насилия, заставляющий людей все больше полагаться на собст венные силы вплоть до создания личных армий теми, кто обладает достаточными для этого средствами. Естественно, эта тенденция усиливает отношения между «лордами» и «баронами» по принципу предоставления защиты («крыши») более слабым со стороны более могущественных.

x «Провинциализация» страны, т. е. резкое уменьшение тенденции к интеграции во всех сферах жизни.

x Неспособность достичь компромисса и согласия в политической сфере, поскольку в результате усиления интриг ставки в борьбе за власть часто оказываются очень высокими.

x Политические партии и ассоциации все больше становятся орудием частных интересов и продвижения отдельных политиков, а не фор мой представительства и артикуляции интересов.

x Формирование «государства в государстве» в высших эшелонах власти как средство обеспечения безопасности и личного благосос тояния18.

О том, что концепция «российсского феодализма» вовсе не препят ствует анализу проблемы генезиса гражданского общества, свидетель ствует, например, ранняя интерпретация этой концепции, осуществ ленная Т. Самуэли, который настаивает на существовании неизбежной дихотомии при любой оценке исторической роли западной феодаль ной традиции. «С одной стороны, она бесспорно представляла собой анархическую силу и в исключительных случаях… приводила к хаосу.

И все же заслуживает внимательного отношения и тот факт, что гораз до более важным в долговременной перспективе было то сдерживаю щее влияние, которое [феодализм] оказывал на государственную власть. Именно эта способность привела к тому, что феодализм внес решающий вклад в эволюцию демократических процессов…»19. В этом смысле «феодализм, при всей его несправедливости и неравенстве, был в сущности тем, что сегодня можно было бы назвать плюралистиче ским обществом в противоположность монолитному деспотизму (или этатизму)»20.

Очень вероятно, что дальнейшая эволюция российских политиче ских институтов сделает ненужной подобную реабилитацию феода лизма в духе А. де Токвиля. Проблема заключается в том, что совре менные политические дискуссии о перспективах становления граждан ского общества в регионах, где формирование последнего может пока рассматриваться как следствие социального эксперимента, имеют вполне объективную тенденцию игнорировать именно аспект толе рантности. Удивительного здесь ничего нет: искусственное навязыва ние стандартов, которые общественное сознание и практика не могут освоить по мановению волшебной палочки, неизбежно порождает не терпимость как со стороны элиты, так и со стороны основной массы индивидов.

Искусственная комбинация гражданственности и толерантности не возможна в принципе ни в одном обществе. Их органическая совмести мость может возникнуть только вместе с появлением сложной системы гражданских коммуникаций и групп интересов, не только дополняющих и ограничивающих друг друга, но и неизбежно навязывающих новой бюрократии толерантный компромисс.

Примечания 1. См.: Meiklejohn A. Free Speech and Its Relation to Self-Government // Political Freedom: The Constitutional Powers of the People. New York, 1948.

P. 24–26.

2. См. об этом подробнее: Bollinger L. C. The Tolerant Society. Oxford, 1986. P. 76 sqq.

3. Mill J. S. On Liberty. Ed. by C.V.Shields. New York, 1956. P. 6.

4. См.: Bagehot W. The Metaphysical Basis of Toleration // The Works and Life of Walter Bagehot. Oxford, 1915. Vol. 6. P. 220.

5. Ibid.

6. Budziszewski J. True Tolerance. Liberalism and the Necessity of Judgement. New Brunswick and London, 1992. P. 7.

7. Ibid. P. 11–13.

8. См.: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М.

Избранные произведения. М., 1990.

9. См.: Зиновьев А.. Запад. Феномен западнизма. М., 1995.

10. Там же. С. 54–55.

11. Там же. С. 42–50.

12. См.: Shlapentokh V. Early Feudalism — The Best Parallel for Con temporary Russia // Europe — Asia Studies. Formerly Soviet Studies. 1996.

Vol. 48. No.3. P. 393–397.

13. Ibid.;

cp.: Shlapentokh, V. Bonjour, Stagnation: Russia’s Next Years // Europe — Asia Studies. Formerly Soviet Studies. 1997, Vol. 49, 15, pp. 865– 882;

Shlapentokh V. Russia as a Medieval State // The Washington Quarterly 1996, Winter, 19.01.;

Sakwa R. The Regime System in Russia // Contemporary Politics. March 1997. Vol. 3. No. 1.

14. Покровский Н. Великий отказ: возвращение в феодализм с по стмодернистским лицом // Независимая газета. 27 сентября 1994. С. 5.

15. Shlapentokh V. Early Feudalism… P. 16. Ibid. P. 394.

17. Ibid.

18. Lester J. Feudalism`s Revenge: The Inverse Dialectics of Time in Rus sia // Contemporary Politics. 1998. Vol. 4, No. 2. P. 200 sqq;

cp.: Shlapentokh V. Early Feudalism…, P. 402.

19. Szamuely T. The Russian Tradition. London, 1988. P. 105.

20. Ibid. P. 106.

Концепция «киберпространства» и перспективы современной демократии* Специфическая институциональная функция средств массовой ин формации (СМИ) выражается и в том, что они не только служат интере сам истеблишмента, но и обеспечивают создание информационного пространства, совместимого с современными демократическим процес сом. Анализ роли СМИ вообще и новых информационных технологий в качестве гарантов демократии является в настоящее время одним из са мых перспективных направлений в политической теории. Характерной особенностью современной политики является постоянное возникнове ние новых, подчас совершенно непредвиденных, форм влияния СМИ на общественное сознание и политический дискурс. Взрыв массовых ком муникаций после второй мировой войны сразу породил многочислен ные споры, став источником многочисленных прогнозов, принимавших подчас характер почти апокалиптических пророчеств.

Весьма поучительными, в этой связи, представляются предупрежде ния, исходящие от теоретиков либеральной политической мысли отно сительно той роли, которую СМИ могут играть в разрушении принци пов свободы, провозглашенных в эпоху ранних буржуазных революций.

Например, обсуждая в середине 1980-х гг. новые теоретические предпо сылки для интерпретации первой поправки к конституции США, как известно, гарантировавшей гражданам свободу слова, американский по * Статья впервые опубликована в сборнике: Интернет и современное общество.

Всероссийская научно-методическая конференция. 7–11 декабря 1998 г. Тезисы док ладов. СПб., 1998.

литолог Л. Боллингер, в частности, отмечал: «Традиционно сердцевиной обсуждения первой поправки был вопрос о защите экстремистской ре чи. Необходимо ли ее защищать и почему? Этот вопрос составлял осно ву современного изучения первой поправки. В условиях, когда измене ния в технологии телекоммуникаций обещают или, с другой точки зре ния, угрожают революционизировать наше общество и усилить процесс, благодаря которому свободная речь и свободная пресса проявит себя в избытке, фундаментальный вопрос о том, что делать с радикальной или экстремистской речью, продолжает формировать исходный пункт раз мышлений о первой поправке»1.

Современная политическая наука рассматривает СМИ как важней шую структуру среднего уровня в системе массовых (социально политических) коммуникаций, находящуюся между межличностным уровнем и высшим уровнем коммуникации, который характеризует раз личные свойства политической системы в целом. Всем уровням свойст венны практически идентичные коммуникационные действия, основан ные на передаче сообщений, содержащих определенную информацию.

Если под сообщением мы подразумеваем «любую мысль, обладающую полнотой и самодостаточностью»2, то информацией обычно называют различные системы знаков, символов, фактов, с помощью которых про исходит «обмен с внешним миром, когда мы приспосабливаемся к нему, превращая наше приспосабливание во вполне ощутимое для него. Про цесс получения и использования информации является процессом на шего приспосабливания к внешнему окружению, к нашей эффективной жизни в этом окружении»3.

На всех трех уровнях обмен информацией (коммуникационный акт) осуществляется в соответствии с критериями, сформулированными Г. Лассуэлом:

Кто сказал?

Сказал что?

По какому каналу?

Кому?

С каким результатом? Современные СМИ — пресса, радио, телевидение, кино, звуко- и ви деозапись, а в последние десятилетия — многочисленные системы спут никовой связи, кабельного телевидения, компьютерные сети — относят ся к техническому инструментарию СМК. В их задачу входят сбор ин формации по своим каналам, ее кодирование в соответствии со стилями, свойственными именно этим каналам, и, наконец, ее передача зрителям, слушателям и читателям.

Происходящие в наши дни изменения в структуре и характере функ ционирования СМИ оказывают самое непосредственное воздействие на политику. Если в период становления индустриальных обществ СМИ, по замечанию А. Тоффлера, выполняя функцию распространителей стандартизированных образов, с помощью которых сплачивались нации и унифицировалась система централизованного управления, сами напо минали огромные фабрики, штампующие идентичные сообщения для миллионов мозгов5, то для современной эпохи более характерными яв ляются совсем другие тенденции. Помимо неуклонного роста техниче ского прогресса, достижения в области информационных технологий, обеспечивающих одновременный и практически мгновенный контакт между собой миллионов людей, изменили во многом характер полити ческих коммуникаций. Благодаря спутниковой связи, компьютерным сетям и системам кабельного телевидения любой участник политическо го процесса имеет непосредственную возможность отправлять сообще ния неограниченному числу реципиентов. Такая ситуация, например, кардинально меняет шансы маленьких партий, движений и кандидатов от меньшинства на демократических выборах. Новые СМИ избавили от всяких ограничений, связанных с фактором времени, предоставляя ин дивидам и группам возможность непрерывно общаться друг с другом, не прибегая к большим затратам. В этих условиях изучение роли «новых СМИ» в контексте современной теории демократии представляется вполне правомерным.

В послевоенный период исследование влияния СМИ на развитие политических коммуникаций проводились в Западной Европе и США под влиянием сложившихся концепций политического процесса, авто ры которых, в свою очередь, опирались на вполне определенные теоре тические модели демократического общества.

Исходным моментом современной теории демократии становится представление о существовании «основополагающего консенсуса» от носительно всеобщих политических ценностей — равенства, граждан ских прав, демократических процедур принятия решений на базе при знания существующих социальных и политических институтов. Для развитых индустриальных обществ характерна тенденция к прогресси рующей стабильности, взаимопроникновению взглядов представите лей различных классов на принципиальные социально-политические проблемы, постепенному исчезновению острых социальных конфлик тов. Например, уже на рубеже 1960–1970-х гг., анализируя происходя щие в Британии изменения, английские политологи Д. Батлер и Д. Стоукс постулировали в качестве важнейшего момента наметивше гося поворота уменьшающуюся связь социальных классов с полити кой. Непосредственно перед экономическим кризисом середины 1970 х гг. они утверждали, что в рамках послевоенного процветания создан новый массовый рынок товаров и услуг и «государство всеобщего бла годенствия» существенно уменьшило уровень бедности и нищеты. Раз личия между жизненными стандартами, уровнем потребления и соци альными привычками рабочих и среднего класса также уменьшились.

Вследствие этого возросшая социальная мобильность «перекрывает»

классовые различия, «предрасположенность избирателей оценивать политику в классовых понятиях ослабла» и процесс «классового вы равнивания» постоянно смещается в Англии в сторону «твердого цен тра». Легитимноcть государства, таким образом, уже не может ставить ся под сомнение6. Именно в рамках данной модели стали изучаться и возможности новых информационных технологий.


Еще в 1926 г. американский философ Д. Дьюи рассматривал такие новые средства массовой коммуникации, как радио, телефон в совокуп ности с массовой прессой в качестве важнейшего средства интеграции плюралистической политики7. В опубликованном в 1940 г. эссе Б. Фуллер предложил схему «электрифицированного голосования» с це лью интенсификации деятельности демократических институтов8. Но только с приходом эры телевидения появились проекты «теледемокра тии», предусматривавшие создание специальной сети, обеспечивающей возможность «голосования на дому»9.

С развитием кабельного телевидения и компьютеров появились проекты, авторы которых предлагали преодолевать свойственные со временному обществу тенденции к приватизму и партикуляризму путем организации опросов и прямого участия граждан через систему Интер нет и электронную почту в обсуждении наиболее злободневных проблем и голосовании. Появилась даже специальная терминология, с помощью которой описывались новые возможности прямой демократии (демо кратии участия) — «телекоммуникационное пространство», «виртуаль ное сообщество», «кибернетический полис», «коммуникационная демо кратия» (networked democracy)10.

Обеспечиваемая через компьютеры коммуникация, согласно прогно зам многих ученых, могла бы помочь решению многих проблем совре менной демократии, связанных с существованием жесткой политической иерархии и способствовать возрождению такого типа социальных отно шений, которые существовали в древнегреческом полисе11.

Представление о том, что современная аудиовизуальная техника по может возродить демократический идеал и вызвать гражданский пафос и демократические чувства, являются чрезвычайно распространенным, порождая у ряда ученых убеждение во всеспасительной миссии совре менных СМИ12. Помимо ностальгии по простоте отношений, существо вавших в древнегреческих полисах или средневековых городах Италии, в этом убеждении подспудно скрывается мысль о том, что граждане в современных демократических обществах уже не в состоянии спасти се бя сами и надежда может быть возложена только на помощь извне, т. е.

на технический прогресс.

Но ведь создание компьютерных коммуникационных сетей стало вполне закономерным следствием не столько упадка демократических институтов, сколько усложнения самих социальных условий жизни.

Кроме того, надежда с помощью компьютеров создать новую версию прямой, «дискурсивной» демократии постоянно опровергается теоре тически многочисленными оппонентами, полагающими (и далеко не безосновательно), что посредническая миссия компьютерной техники ведет в противоположном направлении, усиливая манипулятивные возможности капитализма, способствуя созданию нового вида иерар хии, «патриархии», а отнюдь не прямой демократии13.

Если не впадать в какую-либо разновидность современного луддит ства, то можно вполне поддержать точку зрения ученых, утверждающих, что новые технологии будучи составной частью существующего соци ального порядка, используются прежде всего для его поддержки и вряд ли могут стать основой для новых радикальных социальных экспери ментов14.

Мнению теоретиков, считающих, что использование компьютерной техники усиливает интимность социальных и гражданских отношений, их дискурсивность, а также повышает роль небольших коллективов, от крывающих новые возможности интерактивной идентификации инте ресов15, противостоит убежденность других специалистов, опасающихся тех угроз, которые таятся в «кибердемократии» или «модемной демокра тии». В частности, анонимность общения в сети Интернет, снижая роль межличностной дискуссии, нередко провоцирует «виртуальное наси лие», стремление «провести атаку» на безымянного партнера, порождает акты сексуальной агрессии и способствует распространению явления получившего название — «нетикет» (netiquette)16.

Участники общения «группируются» по интересам (возрастным, по ловым, профессиональным), как правило, игнорируя мнения, которые оставляют их равнодушными17. Гигантское количество информации, циркулирующее в компьютерных сетях, может вызвать стрессы, порож денные нервной перегрузкой, чувство отчуждения, которое связано с явлением, называемым учеными «информационным шоком» (info shock). Во всяком случае, Интернет не создает атмосферы «электронной агоры», о которой с таким восторгом пишут ее поклонники18. Мнение противников этой концепции является не менее категоричным:

cоздание «кибернетического пространства» не только не способствует улучшению стандартов современной демократии, но и создает дополни тельные преграды демократическим процессам19.

Может ли быть принята такая точка зрения? Очевидно, нет. Без информационного и технического обеспечения функционирование со временных демократических институтов может быть существенно за труднено. Компьютерные системы могут значительно улучшить каче ство информации, особенно для тех политических партий, которые бо лее склонны к самообману и поддаются манипуляции. Обеспечение равного доступа к сетям может способствовать закреплению демокра тических стандартов на уровнях межличностного и межгруппового общения. Но для этого сами средства массовой коммуникации должны быть демократически ориентированными. Только тогда контакты че рез Интернет могут принести дополнительный педагогический и поли тический эффект.

Примечания 1. Bollinger L. The Tolerant Society. Oxford, 1986. Р. 4.

2. Milbrath L. W. The Washington Lobbyists. Chicagо, 1963. Р. 187.

3. Wiener N. The Human Use of Human Beings: Cybernetics and Society.

Boston, 1950. Р. 124.

4. Lasswell H. The Structure and Function of Communication in Society // Reader in Public Opinion and Communication. Ed. by B. Berelson and M.

Janowitz. 2nd. Ed. New York, 1966. Р. 178.

5. Toffler A. The Third Wave. New York etc., 1980. Р. 35, 48.

6. Bulter D. and Stocks, D. Political Change in Britain. London, 1974.

P. 193–208.

7. Dewey J. The Public and Its Problems. Athens, 1954. Р. 139–187.

8. См.: Fuller R. B. No More Secondhand God and Other Essays. Carbon dale, Il., 1983. Р. 10–17.

9. Wolff R. P. In Defence of Anarchism. New York. Р. 34;

Barber, B.

Strong Democracy. Berkeley, 1984, Р. 274.

10. См.: Jones S. G. Understanding Community in the Information Age // Cybersociety. Ed. by S. G. Jones. Thousand Oaks, CA., 1995.

11. См.: Hiltz R. S. & Turoff M. The Network Nation. Revised Ed.

Сambridge, MA., 1993. Р. 196.

12. См.: Stone A. R. Will the Real Body Politics Please Stand Up? // Cy berspace. Ed by M. Benedict. Cambridge MA., 1991;

Rheingold H. The Vir tual Community // Utne Reader, 1995. No. 68;

Grossman L. The Electronic Republic. New York, 1995;

Abramson J. B., Arterton F. C. & Orren G. R. The Electronic Commonwealth. New York, 1988.

13. См. подробнее: Sclove R. Democracy and Technology. New York, 1995;

Schiller H. I. Information Inequality. New York, London, 1996;

Boh man J. & Reng W.(eds) Deliberative Democracy. Сambridge, MA., 1997.

14. Nederman C. J. Jones, B. S., Fitzgerald L. Lost in Cyberspace: Democ ratic Prospects of Computer-Mediated Communication // Contemporary Politics. 1998. Vol. 4. No. 1. Р.12.

15. См.: Fishkin J. Democracy and Deliberation. New Haven, CT., 1991.

16. См.: Bayam N. K. The Emergence of Community in Computer Medi ated Communication // Cybersociety. Ed. by S. G. Jones. Thousand Oaks, CA., 1995;

MacKinnon R. C. Searching for the Leviathan in Usenet // Cyber society. Ed. by S. G. Jones. Thousand Oaks, CA., 1995;

Stoll H. Silicon Shake Oil: Second Thoughts on the Information Superhighway. New York, 1995;

ср.: Markus M. L. Finding a Happy Medium: Explaining the Negative Effects of Electronic Communication on Social Life at Work // Computers and Con troversy. 2nd ed. San Diego, 1996.

17. См.: Kadi M. Welcome to Cyberberia // Utne Reader, 1995. No. 68;

ср.: Nader R. Citizens and Computers // Ibid.

18. Cм.: Rheingold H. 1995: The Virtual Community // Utne Reader, 1995. No. 68. P. 64.

19. Cм.: London S. Teledemocracy vs. Deliberative Democracy: A Com pararive Look at Two Models of Public Talk // Journal of Interpersonal Com puting and Technology. 1995. Vol. 3. P. 33–55.

К вопросу об истоках концепции политического образования в европейской традиции* В данной статье затрагиваются некоторые аспекты влияния фило софских теорий на весьма специфический процесс, способствовавший как возникновению концепции политического образования в западно европейской культуре, так и его выделению в качестве вполне самостоя тельного субъекта политической теории и практики.

Проблема специфики западной политической культуры, на основе которой формируется комплекс идей, характеризующих европейскую систему политического образования, неотделима как от общего смысла политики, так и от особенностей концепции политического в западной традиции. При рассмотрении всех этих вопросов трудно избежать неко торых предварительных определений, поскольку именно от них зависит и последующий характер аргументации.

В XX в., особенно начиная со второй его половины, в условиях все охватывающего процесса модернизации сам термин «политическое об разование» подвергся серьезному переосмыслению: все общественные системы оказались прямо или косвенно сопричастны тенденции, дос тигшей кульминационного пункта в практике тоталитарных режи мов, — политизации и идеологизации общественной жизни, в рамках которых понятию «политическое образование» был придан крайне одиозный смысл «промывания мозгов», т. е. принудительного навязы вания определенных идеологических стереотипов. Между тем это по нятие в самом широком смысле обычно используется для характери стики процесса, интегрирующего результаты целенаправленной дея тельности, которая определяет характер политической социализации и политической культуры общества, формирует определенный тип поли * Статья впервые опубликована в журнале: Вестник Российского университета Дружбы народов. 1'97. Серия философия;


переработанный вариант статьи опубли кован в журнале: Вестник Санкт-Петербургского университета, 1998. Сер. 6. Вып.1.

тического поведения и мысли, свойственные именно данному типу ци вилизации.

В русском языке понятие «политическое образование» практически не имеет других терминологических эквивалентов. Точно так же дело обстоит и в некоторых европейских языках. Вместе с тем, например, английскому термину political education в немецком языке соответствуют два термина — politische Erziehung и politische Bildung, которые имеют различные значения в зависимости от контекста. Но в целом это поня тие воспринимается именно как целенаправленное формирование принципов политического сознания и поведения, определяющих после дующий характер политической деятельности.

Разумеется, это определение можно принять, только признав в ка честве изначальной концепцию универсального характера политики, самого феномена политического. Как совершенно справедливо отме чал Т. Шаберт: «Люди — существа творческие и политика является ис ходным способом их творческой деятельности. Существуют, конечно, и другие стремления, выражающие творческий характер человеческих существ. Художники рисуют картины, композиторы создают мелодии, писатели пользуются словами, архитекторы конструируют здания, ре месленники создают ручные изделия, рабочие производят товары. В любом из этих процессов они создают нечто материально осязаемое, конечное, например, портрет или натюрморт, песню или симфонию, поэму или учебник, коттедж или церковь, стол или вазу, машину или одежду. Но занимаясь политикой, человеческие существа бесконечно производят и никогда не создают что-либо ощутимое материально, конечное. Политика — это чистое творчество, она является твор ческим устремлением, “продукт” которого есть само творчество, к ко торому стремятся. Из всех видов человеческого творчества музыка наиболее сравнима с политикой. Музыкальная композиция, не будучи озвученной, мертва;

в действительности она становится продуктом музыкального только в процессе своего производства, когда она ис полняется и воспринимается на слух. Подобным же образом политика не имеет иной реальности кроме самого деятельного политического процесса, она возникает только через саму себя в политическом акте.

Музыкальная композиция, будучи однажды завершенной, сохранится, однако, в самом законченном произведении, независимо от вариаций исполнения. Политика, наоборот, не знает конечных продуктов: все, к чему она стремится — это движение, движение в потоке творческих усилий. Политическое творчество достигается только в творчестве беспрестанном. Политика является человеческой конфигурацией creatio continua (вечного творения. — В.Г.), в процессе которого выяв ляются различия между формой и смятением, деятельностью и посто янством, замыслом и разложением. Без политики человеческие суще ства не существовали бы. Они существуют только посредством “боже ственного” творчества»1.

Вместе с тем универсальный характер политики не исключает, но, скорее, предполагает выявление ее специфики в каждой определенной культуре. Возьмем, например, одно из наиболее известных определе ний политики, данное М. Оукшоттом: «Политикой я называю деятель ность, направленную на выполнение общих установлений группы лю дей, которых соединил случай или выбор»2. Это определение является общим настолько, что из него можно вывести и такое умозаключение:

свою политику могут проводить семья, клубы, научные общества, профсоюзы и т. д.3. Государство отличается от этих объединений толь ко тем, что в нем политика имеет преимущественное значение. В этом смысле, как отмечал М. Вебер, оно является политическим союзом, со обществом, «которое внутри определенной области... претендует (с ус пехом) на монополию легитимного насилия» и считается «единствен ным источником права на насилие»4. Речь идет, таким образом, о со временном государстве, выделяющемся из гражданского общества.

Обладая монополией на легитимное насилие, оно признает за гражда нами право не участвовать в политике в качестве активных, автоном ных субъектов. В результате в современных обществах возникает си туация, когда политика, будучи принципе универсальной деятель ностью всех социальных групп, является для большинства людей деятельностью второстепенной.

Такая ситуация предполагает, во-первых — существование незави симого общественного мнения с такими его атрибутами, как автономия, самодостаточность, свобода, во-вторых — систему политического обра зования, основанного на плюрализме интересов. Называя именно такую систему «образованием», Дж. Сартори противопоставляет ее «индок тринации», т.е. внедрению одной единственной модели политического поведения5.

М. Оукшотт, в свою очередь, разделяет политическое образование на «профессиональное» (vocational) и университетское (т. е. научное, уни версальное), противопоставляя такую модель «идеологическому образо ванию», основанному на заучивании строго определенного набора «идеологических текстов»6.

Нет никакой необходимости специально отмечать, что в современ ном мире широко представлены все, названные выше, модели политиче ского образования. Специфически западной является только плюрали стическая, свободная (конечно, относительно) от государственного кон троля модель. Она возникла в результате длительной эволюции как самих государственных институтов, типов политики, так и политиче ских теорий и систем политической философии.

Исходным пунктом этой традиции является специфический тип го сударственности и политики, возникший в Древней Греции в эпоху культурного переворота VIII–V вв. до н. э. Я имею в виду, прежде всего, феномен греческой демократии. «Первые демократии в мировой исто рии могли возникнуть только при условии, когда граждане жили совме стно именно как граждане и когда этот "политический" образ жизни ста новился основным признаком гражданской жизни»7.

Для греков само слово политика означало то, что относится к поли су, к внутренней жизни гражданского сообщества (совместное принятие решений, совместный культ и т. д.) Политическое означало общее в про тивопоставление частному, личному (idion) во внутренней сфере. Во внешней сфере полисный принцип совместной жизни противопостав лялся деспотическому правлению. Отношения между полисами не мог ли называться политическими, поскольку само понятие означало только деятельность внутри автаркического, упорядоченного сообщества, уста навливающего нормы совместной гражданской жизни.

В этом смысле восприятие греками политической жизни является противоположным современному, поскольку оно не было опосредовано привычным для нас пониманием государства. В современной лексике слово политический относится преимущественно к государству, которое рассматривается как целостность специфического рода, институт, сдер живающий деятельность автономных сил — корпоративных групп, церкви, экономических интересов, всего общества.

Взгляд на государство как на внеличностную целостность впервые появился у Макиавелли в его «Государе». Государственная деятельность воплощается у него в монархе, если речь идет о монархической форме правления — regnum. Но в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия»

субъектом политики выступает civitas — корпорация граждан. Сравне ние этих двух работ Макиавелли является важным, прежде всего, пото му, что в них уже представлены в осмысленном виде две европейские традиции образования — «монархическая» и «республиканская». Обе они связаны с античной традицией. Но если первая может рассматри ваться как изначально универсальная с точки зрения современного под хода к политике, то вторая является специфически европейской, восхо дящей к греческой и римской моделям.

У Макиавелли мы однако, не встречаем той гипертрофии политиче ского начала, которая очень характерна для греческой традиции образо вания, сформировавшейся в афинских школах риторики. Предметом рассмотрения в обоих произведениях является стабильность и единство государства, взаимосвязь общественного и частного благосостояния. В «спокойные времена» они достигаются в ходе постепенного развития с участием гражданского коллектива (как это было в республиканском Риме), но в чрезвычайных ситуациях (то есть в современной Макиавел ли Италии) забота о благосостоянии должна быть вверена сильному мо нарху. Если в спокойное время постепенное просвещение граждан по средством обучения участию в управлении приводит к укреплению гра жданского духа без всякой опасности для прочности государства, во времена анархии и распада общественное и личное благосостояние зави сит от деятельности государя, который в своей политике не связан ника кими моральными нормами и правилами поведения. Государь — это диктатор во имя общественного блага, а не деспот, который действует для собственного удовольствия8.

Сам характер макиавеллиевских построений выдает в нем сторонни ка республиканской формы правления. В этом смысле его рассуждения ориентированы на античную классическую традицию — речи Исократа к Эвагору и Никоклу, «Киропедию» Ксенофонта, платоновского «Поли тика» и аристотелевский «Протрептик». Во всех произведениях мо нарх — это образец идеального правителя, призванного спасти граждан ское cообщество.

Вместе с тем античная философская литература, посвященная мо нархической проблематике, является до известной степени рационали зацией восточного деспотизма. Идеализация египетской и персидской монархий возникает уже в период расцвета греческой демократии и усиливается в период ее упадка и разложения. Но именно эта традиция сделала понятными для современного образованного европейца на ставления и рекомендации, содержащиеся не только в макиавеллиев ском «Государе», но и те, которые содержатся в древних китайских и индийских политических трактатах, таких как «Книга правителя Шан»

Шан яна или «Артхашастра» Каутильи, возникших примерно в тот же период, когда Платон, Ксенофонт, Антисфен и Ксенократ создавали свои образы «идеального монарха». Более того, рекомендации конфу цианцев и легистов, касающиеся выдвижения на административные посты «достойных людей», кажутся современному читателю, ориенти рованному на принцип меритократии, более современными, чем суж дения Ксенофонта о Кире или Аристотеля об универсальной монар хии. Возьмем, к примеру, такое рассуждение Шан яна: «Совершенно мудрый правитель постигает сущность вещей, а потому его [метод] управления народом содержит самое необходимое. Таким образом, тот, кто держит в руках награды и наказания и подкрепляет [принцип] человеколюбия [в управлении] посредством Единого, отвечает стрем лению человеческих сердец. Совершенно мудрый, управляя людьми, должен непременно овладевать их сердцами, тогда он сможет исполь зовать их силу»9. Эти идеи вызывают больше ассоциаций с Макиавел ли, чем с Платоном.

Еще больше ассоциаций с итальянским мыслителем возникают при чтении «Махабхараты» или «Артхашастры». Например, Каутилья реко мендует различные средства ликвидации врагов — шпионаж, интриги, дает длинный список лекарственных препаратов, обеспечивающих уничтожение противников и предлагает использование царскими аген тами денег для одурачивания религиозных людей10. В «Махабхарате» ца рю дается такая рекомендация: «желая ударить, он должен говорить мягко, после удара он должен говорить еще спокойней, срубив голову мечом, он должен печалиться и проливать слезы»11.

Вместе с тем следует поддержать позицию тех исследователей, ко торые отрицают сам принцип противопоставления этики и политики, как якобы характерный для Каутильи и Макиавелли. Для индийских мыслителей, разделявших принципы кастовой морали, между использо ванием неприглядных политических приемов и созерцанием Брахмана нет никакого противоречия. Эта особенность этической позиции индий ской литературы неоднократно отмечалась, в частности, М. Вебером12..

Все, что хотел сказать Макиавелли, состоит в следующем: реальная по литика не может осуществляться с помощью евангельских наставлений, которые должны доминировать в других сферах жизни. В этом смысле, если аморальные средства служат спасению государства, они становятся не только пригодными, но могут выглядеть как нравственно оправдан ные. Еще в аристотелевской «Политике» различие между добродетелью гражданина и добродетелью человека имеет принципиальное значение.

Они совпадают только в идеальной политии, но во всех других формах правления это различие всегда сохраняется13.

Разумеется, и этот аристотелевский принцип, равно как и приведен ные выше практические рекомендации, не играли определяющей роли в образовательной традиции. В афинских риторических школах гражда нина обучали искусству выступать в народном собрании, а не вести пе реговоры с врагами. Концепция идеального монарха, развивавшаяся в европейской политической литературе на протяжении столетий, ориен тировалась на высокие моральные стандарты. Достаточно сравнить «Киропедию» Ксенофонта с незавершенным трактатом Фомы Аквинско го «De regimine principium» или с «Шестью книгами о государстве»

Ж. Бодена.

Вообще европейская концепция монархии опосредована восходящим к классической традиции противопоставлением монарха и тирана. В сво ем «Втором трактате о правлении» Дж. Локк рассматривает речи Якова I, клявшегося парламенту никогда не допускать тирании, сквозь призму знаменитой цицероновской парадигмы, в которой любой «извращенной»

форме правления, будь то олигархия или охлократия — дается одно имя — тирания14. Проводя различие между китайской деспотической мо нархией и римской империей, Монтескье приводит только один незначи тельный эпизод, представляющийся ему, однако, решающим и главным:

Октивиан-Август, создавая монархический режим при помощи суровых законов, вызвал недовольство римлян, но когда он вернул из изгнания ар тиста Пилада, недовольство прекратилось. «Подобный народ, — отмечает Монтескье, — живее чувствует тиранию, когда изгоняют комедианта, чем когда лишают народ всех его законов»15.

Конечно, когда Монтескье писал эти строки, перед ним вставал об раз французского абсолютизма, отнимающего, по его представлению, у подданных их неотъемлемые права. Идея неотъемлемых прав, вопло тившаяся в XIX в. в концепции либерального государства, при всем ее кардинальном отличии от античного понимания политики, оказывается с ней теснейшим образом связанной. Решающую роль в этом плане иг рали не идеализация греческой демократии (в европейской литературе ее идеализированный образ мы встречаем, правда, в довольно смутном виде, у Руссо) и не восхваление республиканских добродетелей Древнего Рима в период французской революции, но реальный исторический процесс эволюции европейских институтов в направлении конститу ционализма и того, что мы называем правовым государством (Rechtsstaat, rule of law).

Именно этот процесс оказывал определяющее воздействие на фор мирование философски окрашенной образовательной традиции, а не наоборот. Вне этого процесса была бы непонятной сама постановка Б.

Констаном вопроса о различии свободы у древних и новых народов.

Идея Монтескье о разделении властей, ориентированная одновременно на римскую конституцию и английскую политическую систему, не могла возникнуть на Востоке, для которого характерны совсем другие прин ципы административной политики и иной тип идеологии.

Эти особенности европейского политического процесса в конечном итоге и определили концепцию политического образования, в котором, как совершенно справедливо отмечал А. Бергсон, роль античной класси ки в воспитании гражданского чувства является ключевой16. Подчерки вание роли античной традиции вовсе не препятствует пониманию того факта, что мы никогда не могли бы чувствовать себя свободными в со ответствии с греческими представлениями о свободе. В античных по лисных общинах свобода проявлялась не в оппозиции государственной власти, поскольку государства как такового не существовало, но непо средственно в участии граждан в совместном осуществлении власти17.

«Но как только мы имеем государство, которое отлично от общества и стремится к господству над ним, проблема переворачивается и власть народа может быть только властью, взятой от государства»18.

Немалую роль в таком осмыслении власти и свободы в Европе играл опыт Реформации (многие его элементы, впрочем, возникли в полити ческой мысли средневековья), а в дальнейшем успешный опыт либе рально-демократического эксперимента. Так или иначе, вне существо вания независимых от государства институтов и индивидов невозможна в настоящее время и сама постановка вопроса о современной модели политического образования.

Примечания 1. Schabert T. Boston Politics. The Creativity of Power. N.Y., 1989. P. 1.

2. Oakshott M. Rationalism in Politics. London, 1962. P. 112.

3. Ibid.

4. Вебер М. Избранные произведения М., 1990. С. 645.

5. Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. Chatam, New Jersey, 1987. P. 126, n. 36.

6. Oakshott M. Rationalism in Politics. P. 116 sqq.

7. Meier Chr. The Greek Discovery of Politics. Cambridge (Mass)., Lon don, 1990. P. 1.

8. См: Макиавелли Н. Избранные сочинения. М., 1982. С. 324 слл.

9. Книга правителя области Шан (Шан Цзюнь Шу). Перевод с китай ского, вступительная статья, комментарий и послесловие Л. С. Переело мова. М., 1993. С. 195.

10. Артхашастра, или наука политики. М. 1993. С. 474 слл.

11. Цит. по: Varma V. P. Studies in Hindu Political Thought and its Me taphysical Foundations. Dehli, 1959. P. 144.

12. См. Вебер М. Избранные произведения. С. 700.

13. См.: Arist. Pol. III 2. 1276b17–1277a20.

14. См.: Локк Дж. Сочинения в трех томах. М., 1988. Т. 3. С. 378–379.

15. Монтескье М. Избранные произведения. М., 1955. С. 411.

16. См: Бергсон А. Здравый смысл и классическое образование // Во просы философии. 1990. 1. С. 163 слл.

17. Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. P. 291.

18. Ibid.

Политическое образование и университет в современной России* В современной отечественной научной литературе вопросу о роли университетов и высшего образования в формировании политической культуры, соответствующей критериям развитого гражданского общества, уделяется, как правило, слишком мало внимания. И это не является слу чайностью. Уже к началу 1990-х гг. прошлого века, т. е. с момента реали зации программы «реформ», объявленной «командой Ельцина», не каза лось слишком пессимистичным предположение, что Россия и страны Центральной и Восточной Европы, в которых реформы стали осуществ ляться несколько раньше, по основным тенденциям развития составят дихотомию, не являющуюся, однако, аналогичной той, которую когда-то образовывали Бразилия и Китай. Если такие посткоммунистические госу дарства, как Венгрия, Чехия, Словения вполне могут повторить путь Кос * Статья впервые опубликована в монографии: Непрерывное образование в по литическом и экономическом контекстах. Под редакцией Г. А. Ключарева. М., Ин ститут социологии РАН, 2008.

та-Рики, Южной Кореи и Тайваня, то Россия в XXI в. имеет все шансы воспроизвести далеко не самые лучшие латиноамериканские, если не аф риканские, образцы.



Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.