авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |

«САНКТ-ПЕТРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет Политологии В. А. Гуторов Политика:,, ...»

-- [ Страница 16 ] --

Причина столь быстрой «латиноамериканизации» лежит в самом ха рактере той трансформации, последовавшей за событиями августа 1991 г., которые российские интеллектуалы, именующие себя демокра тами, провозгласили революцией. На самом деле произошло лишь суще ственное видоизменение внутри правящей элиты: часть бывшей комму нистической номенклатуры, пришедшая во власть, не могла не включить в свои ряды довольно внушительную массу представителей средних и низших слоев провинциального чиновничества и интеллигенции, при нимавшей активное участие в борьбе с КПСС в период «перестройки».

Именно последние обеспечили политике «реформ» либеральный имидж своей антикоммунистической риторикой, подкрепленной созданием многочисленных политических группировок, именуемых партиями и движениями, на которые новая элита, стремившаяся к радикальному де лежу государственной собственности, и поспешила опереться.

Так возникло очередное «государство нового типа», которому очень подходит ироническое определение, данное когда-то Ханной Арендт вслед за Морисом Дюверже партократическим режимам — «правление народа путем создания элиты, вышедшей из народа»1.

Первым следствием его появления на свет стал лавинообразный рост числа должностей на различных уровнях управленческой иерар хии, значительно опережавший процесс создания новых рыночных структур — совместных предприятий, кооперативов, акционерных обществ и т. д. Результаты этого процесса ясно свидетельствуют о том, что новое государство, основные функции которого сводятся к взима нию налогов, наращиванию бюрократического аппарата и реквизиции денежных средств у населения2, не признает ни малейшей ответствен ности перед своими гражданами и демонстрирует ставшую уже отече ственной традицией готовность принести в жертву далеко не одно по коление россиян.

Подобные тенденции резко контрастируют с программой создания демократического конституционого государства. Богатый опыт по сткоммунистических конституционных экспериментов в России, осно ванных сначала на попытках соединения государственной модели США с советской властью, а в дальнейшем — на заимствовании основных элементов конституционной практики, свойственной американским и европейским президентским режимам, свидетельствует об их квазиде мократическом характере, вполне совместимом со сложившимися в но вейший период традициями отечественной политической культуры.

«...При создании правления, в котором люди будут ведать людьми, — предупреждал Дж. Мэдисон, — главная трудность состоит в том, что в первую очередь надо обеспечить правящим возможность надзирать над управляемыми;

а вот вслед за этим необходимо обязать правящих над зирать за самими собой. Зависимость от народа, безусловно, прежде все го обеспечивает надзор над правительством, но опыт учит человечество:

предосторожности тут отнюдь не лишни»3.

Опыт деятельности современных российских реформаторов «пере строечного» и посткоммунистического образца отчетливо показал, что государство не выполнило ни первой, ни второй из обозначенных «от цом-основателем» американской конституции функций, а лишь создало условия для роста напряженности во многих сферах общественной жиз ни. Это вполне соответствует основным парадигмам, характерным именно для развивающихся стран в конце XX в. Изложенные выше соображения подводят нас к главному вопросу, обозначенному в заглавии данной работы. Речь идет о роли политиче ской культуры в проведении реформ вообще, российской традиции по литического участия, в частности, и как следствие этого — о теоретиче ских предпосылках гражданского и политического образования.

Исследование политики в культурном ее аспекте уже давно внуша ет ученым иногда вполне обоснованные опасения. «Концепция культу ры, — отмечает С. Хантингтон, — является ненадежной в обществен ной науке, потому что она одновременно и чересчур податлива и не удобна в употреблении. Она легковесна (и поэтому опасна), поскольку в определенном смысле она является остаточной категорией. Если су щественные различия между обществами не могут быть правдоподоб но обоснованы другими причинами, становится заманчивым припи сать их культуре. Только такие попытки объяснить, что культура явля ется ответственной за политические и экономические различия, часто остаются чрезвычайно смутными. Культурные объяснения, таким об разом, зачастую неточны или тавтологичны, или же одновременно вы ступают в данном качестве, поскольку в крайнем случае они сводятся к более или менее обманчивому толкованию типа “французы всегда та ковы!”. С другой стороны, культурные объяснения являются также не удовлетворительными для обществоведа, поскольку они противостоят склонности последнего к обобщениям. Они не объясняют последствий в понятиях взаимодействия между такими всеобщими переменными, как уровни экономического роста, социальная мобилизация, полити ческое участие и насилие в обществе. Вместо этого они стремятся го ворить о специфических частностях, свойственных особенным куль турным образованиям»5.

Замечания такого рода вполне могут быть отнесены к получившим широкое распространение в отечественной науке социокультурным трактовкам эволюции российской государственности, по существу, не только оправдывающим тоталитарный коммунистический режим пу тем ссылки на историческую закономерность большевистской рево люции, завершающей «длительный, многовековой процесс трансфор мации культуры, ее движения от неорганичности к органичности», но и предугадывающим с позиций «высшего разума» вполне реальный новый виток тоталитаризма при помощи простого обозначения по сткоммунизма как «“межсезонья” российской истории», открывающе го ее новый цикл «развертывания» уже вполне органичной культуры и т. д.6.

Из многочисленных характеристик политической культуры, пред ставленных в современной научной литературе, наиболее предпочти тельным, на наш взгляд, выглядит ее «элементарное» определение Г. Алмондом и Дж. Пауэллом как «структуры индивидуальных пози ций и ориентаций в отношении политики среди членов политической системы», т. е. обозначающее ту субъективную, состоящую из познава тельных, аффективных и оценочных предпочтений сферу, которая ле жит в основе и дает смысловую направленность всем политическим действиям7.

Если анализ индивидуальных и даже групповых ориентаций и не по зволяет предсказывать с абсолютной достоверностью все особенности поведения того или иного человека в рамках конкретной политической системы, он является необходимым звеном для определения ее основ ных свойств и тенденций развития, для выяснения специфики ее взаи модействия с индивидами и, наконец, для понимания характера и на правленности политического процесса и уровней субъективного их вос приятия. Так, степень демократичности и ответственности политической системы зависит от ее способности к агрегации легитим ных нужд и требований, проявляющейся, в том числе, и в возможности (относительно бесконфликтной) передачи управленческих функций от одной группы лидеров к другой на любом ее уровне — от государства до политической партии8.

Противоположный тип политического участия, в наиболее чистой форме развившийся в русле марксистской социалистической традиции, определяется представлением о политике как арене постоянной жесто кой борьбы за преобладание между господствующими и угнетенными классами (и внутри каждого из них). В системах, где получают распро странение такие представления, начинает преобладать идеологический стиль политики, подавление автономного поведения индивидов и групп.

Это в конечном итоге приводит к появлению весьма специфической ориентации населения, названной Алмондом и Пауэллом «подданиче ско-активистской» (subject-participant), поскольку она основана на соче тании политического конформизма с имеющим оттенок индифферент ности религиозно-традиционалистским подходом к политике9.

Именно такая патриархально-подданическая политическая культу ра, уходящая корнями в традиции прежней монархической государст венности, формировалась в России на протяжении десятилетий правя щей коммунистической элитой. Сохранение всех ее элементов в новом посткоммунистическом государстве настолько бросается в глаза, что оп ределение этой культуры в прежнем ее качестве рассматривается в каче стве хрестоматийного даже авторами учебных пособий10.

Усиление советской ментальности в таком переходном обществе, ка ким является посткоммунистическая Россия, диктуется той двойствен ной ролью, которую играет государство, заботящееся прежде всего о собственных интересах (совпадающих с интересами корпораций — бю рократия, банковские и криминальные структуры, генералитет, на кото рые оно опирается), но одновременно стремящееся выйти из узких кор поративных рамок и взять на себя ответственность за обеспечение об щественных потребностей путем оказания поддержки тем структурам, с деятельностью которых связаны перспективы долговременного роста.

При таком положении вещей несовпадение результатов государствен ной политики с ожиданиями основной массы граждан становится впол не закономерным и объяснимым. С этой точки зрения, российская по литическая культура не может не оставаться конфликтной, будучи не только диаметрально противоположной традициям, сложившимся в За падной Европе и США, но и значительно отличаясь от той эволюции политического менталитета, которую мы наблюдаем в странах Восточ ной Европы.

Утвердившаяся в ХХ в. в западной культуре либеральная парадигма не совсем совпадает с принципами, разработанными Б. Констаном или Дж. Ст. Миллем в эпоху, когда идея верховенства гражданского обще ства над государством могла вполне укладываться в идеологию фрит редерства и близких к ней доктрин. Отзвуки этой традиции сохраня ются в либеральной концепции «минимального государства», ограни чиваемого «узкими функциями защиты от насилия, воровства, мошенничества, нарушения контрактов и т. д.»11. Но в целом либе ральная философия до известной степени опосредована вполне праг матическим компромиссом между истеблишментом и политикой ев ропейской социал-демократии.

На почве этого компромисса возникла концепция социального ли берализма, сторонники которой, стремясь избегать конфликта между свободой и равенством, оказывают большее предпочтение именно ра венству12. Государство рассматривается ими в качестве основного инст румента, создающего исходные предпосылки для того, чтобы «одарен ные природой (кем бы они ни были) могли извлекать выгоду из своего благосостояния только при наличии условий, которые улучшают поло жение тех, кто проиграл... Никто не заслуживает того, чтобы его боль шие природные способности или достоинства создавали бы для него бо лее благоприятные стартовые позиции в обществе. Но из этого не следу ет, что необходимо устранять эти различия. Основная структура должна быть устроена таким образом, чтобы эти случайности работали бы на благо наименее удачливого»13.

Такое, имеющее эгалитарную направленность, перераспределение благ не может затрагивать основу рыночной экономики, поскольку, например, с точки зрения Р. Дворкина, последняя в наибольшей сте пени отвечает принципу эффективности и служит тем самым идеалу равенства. Идеи рационального политического выбора и индивиду альной свободы, поэтому, полностью сохраняют силу14.

Иную традицию политического дискурса, сложившуюся в странах Центральной и Восточной Европы, аналитики обычно связывают со спецификой формирования отношений между государством и возни кающим гражданским обществом. Как отмечает А. Селигман, «на Вос токе (Европы. — В. Г.) гражданскому обществу до такой степени при сущи общинные свойства, что, будучи дистанцированным от государ ства, оно в равной степени далеко отстоит от идеи автономного и активного индивида, на котором основана идея западного гражданско го общества»15.

Именно эти «общинные свойства», усиленные в социалистический период, и предопределили, по мнению некоторых специалистов, воз никновение своеобразного феномена «антиполитики», оказывающего в этом регионе решающее воздействие на характер проведения реформ16.

Понятие «антиполитика» стало использоваться с целью более четко го понимания способов легитимации новых политических структур в восточноевропейских (включая Россию) странах. В то время как усиле ние государственного вмешательства в странах классического капита лизма было вызвано возрастающей сложностью экономических меха низмов и социальных институтов, уже не «выдерживающих» традици онных способов саморегулирования, на востоке Европы по-прежнему государство выступает в качестве решающего фактора, компенсирующе го отсутствие соответствующих предпосылок как для возникновения рыночного хозяйства, так и для успешного осуществления политической модернизации.

Как показала практика, решение новых сложных хозяйственных и социальных проблем с самого начала осуществлялось в русле специфи ческой бюрократической политики. «И корпоративные варианты согла сования интересов, и отделяемая от конкретных лиц легитимация вла стных функций посредством установленных правил, — отмечает К.

Мэнике-Дендеши, — уже предполагают вполне развитые институты промежуточного или бюрократического характера, которые в рамках постсоциалистической ситуации, сложившейся в восточноевропейских переходных обществах, представляются неуместными. Для этой ситуа ции как раз характерно, что они находятся лишь в процессе институ ционального оформления, причем, с одной стороны, границы между ин ститутами остаются зыбкими, а с другой — различные виды рациональ ности и ориентации, определяющие свободу действий и способы поведения внутри самих институтов, лишь складываются. В отношении механизмов взаимодействия между предпринимателями, менеджерами и государственными чиновниками в бюрократической, связанной с по средничеством, сфере становится очень трудно отделять, с одной сторо ны, клиентелизм и защищенное законом согласование интересов от бю рократического регулирования — с другой»17.

«Антиполитика» является, следовательно, основным способом обес печения свободы действий для новой бюрократии, оказавшейся вполне способной воспользоваться советом, который В. Парето давал всем пра вителям: трансформировать радикальные (в данном случае антикомму нистические) настроения и энергию в такой тип руководства, когда ин ституционализация рынка и демократии становится всецело опосредо ванной тенденцией к всеобщей государственной опеке18.

В этих переходных условиях единство власти и основной массы на селения достигается не реальными результатами демократизации обще ства, но обеспечивается правительством при помощи «символической интеграции», долженствующей «поддерживать совместную реализацию демократического участия»19 и способствовать преодолению противоре чий, усиливая механизм снятия конфликтов «в процессе символической идентификации граждан с демократическим базовым консенсусом»20.

Как показывает, например, проведенное М. Татур исследование опыта реализации польской модели «антиполитики», представленной профсоюзом «Солидарность» в первые годы «бархатной революции», стратегия либерально-демократических политиков, ориентированная на создание «нормального» западного общества, подкреплялась, как и в России, своеобразной интеллигентской мифологией: первоначально легитимность деятельности по демонтажу социалистической системы обеспечивалась преподнесением диссидентов в качестве моральной и культурной «элиты» общества и поддерживалась популистской авто ритарной риторикой21. Кандидаты на места внутри новой политиче ской элиты руководствовались пониманием демократической полити ки как игры, правила в которой устанавливаются конкуренцией имен но элитарных группировок. Элитарная концепция политики стимулировалась самим характером «неолиберальных» реформ сверху, изначально предусматривавших очень жесткую запрограммирован ность экономических интересов и роли политиков в рамках новой со циальной структуры. В итоге новые элиты, несмотря на имидж демо кратической легитимности, не имели прочных корней в обществе и функционировали как изолированный «политический класс», предпо читавший авторитарные ориентации и искусственную сверхидеологи зацию политического дискурса.

Реакцией на такую форму элитарной политики стала популистская враждебность ко всякой партийной политике. Возникшая дихотомия между элитарным и популистским авторитаризмом, подрывая легитим ность «политического класса», способствовала бы укреплению автори тарной ориентации политической системы, выступавшей «как насильст венное преодоление пропасти между “элитой” и “массами”. Эта система могла бы использовать окрашенный в романтические тона национали стический или прагматический технократический язык. Альтернативой подобному сценарию была бы институционализация неокорпоративной структуры согласования интересов на различных уровнях общества, ко торая внедряла бы в различных политических сферах формализованные методы переговоров и поисков компромисса»22.

В настоящее время есть некоторые основания считать, что Польша начинает отходить от обрисованной выше модели политического про цесса. В России же, наоборот, усиливаются все признаки раскручивания спирали неокорпоративной политики, угрожающей возникновением нового ее авторитарного витка. Теперь больше, чем десятилетие назад, стало очевидно, что либеральные настроения и лозунги были лишь эле ментами «антиполитики», режиссируемой «радикал-реформаторами» с целью создания «символического пространства», обеспечившего на весьма короткий срок легитимность их собственному варианту преобра зований.

Наиболее бросающейся в глаза особенностью постсоциалистическо го периода нашей истории является глобальный кризис ценностей.

Ошеломляющие быстрота и легкость, с которой большая часть населе ния распростилась с идеалами социализма, оставляет мало надежд на реализацию безболезненной программы постепенных преобразований.

Распад СССР был следствием не столько конкуренции политических элит, сколько не имеющей прецедентов в новейшей истории нравствен ной деградации всех слоев российского общества. Типичным ее прояв лением является и тот факт, что пришедшая к власти часть старой но менклатуры и ее идеологи действовали (конечно, инстинктивно) по из вестному рецепту, предложенному еще в 1920-е гг. одним из ренегатов социалистического движения — Б. Муссолини: соответствующая идео логия может быть «заказана» после того, как ключевой вопрос о полити ческом господстве благополучно решен.

Одним из ключевых моментов преодоления описанных выше нега тивных тенденций в общественной жизни является, на наш взгляд, по степенное формирование новой политической культуры, опирающейся на принципиально новую концепцию политического и гражданского образования.

В цивилизованном обществе политическая культура и образование не только неотделимы друг от друга, но в известном смысле являются эквивалентами. При этом можно рассматривать политическое образова ние как сложную систему, интегрирующую в результате целенаправ ленной деятельности те элементы культуры, которые определяют ха рактер и формы политической социализации в процессе формирования определенного типа политического поведения и сознания, свойственных данному типу общества и государственному устройству.

Независимо от особенностей и общепринятого понимания полити ки, любое государство стремится контролировать этот процесс посред ством принятия централизованных решений, т.е. проводить явную и не явную (неформальную) образовательную политику. «Когда тоталитар ное государство пересматривает изложение истории в школьных учебниках или когда молодая нация развертывает школьную систему, то это означает, что политические элиты стремятся формировать и кон тролировать этот процесс создания политических ориентаций»24.

В демократическом обществе с развитым гражданским сознанием существование независимого общественного мнения является доста точной гарантией для ориентации государства на такую модель поли тического образования, в рамках которой будет поддерживаться и уси ливаться механизм контроля над государством со стороны граждан ского общества. Такую систему, основанную на плюрализме интересов, с такими ее атрибутами, как автономия, самодостаточность, свобода, Дж. Сартори, собственно, и называет «образованием», противопостав ляя ее «индоктринации», т.е. внедрению одной единственной модели политического поведения25. Производным от данного базового разли чия можно считать разделение М. Оукшоттом политического образо вания на профессиональное и универсальное, которые противопостав ляются, в свою очередь, «идеологическому образованию», основанному на заучивании строго определенного набора «идеологических текстов»26.

В современном мире широко представлены все названные выше мо дели политического образования. Специфически западной обычно на зывают только плюралистическую, свободную (конечно, относительно) от государственного контроля модель. Она возникла в результате дли тельной эволюции как самих государственных институтов, так и различ ных систем политической философии.

Важнейшими институтами, в которых кристаллизуются образова тельные процессы данного типа, являются, во-первых, система универ сального (свободного) образования в государственных и частных шко лах;

во-вторых — современная система университетского образования. В обеих системах на разных уровнях реализуются три основных аспекта политического образования: формулирование, закрепление и передача общих основ политического мировоззрения (возникших под большим влиянием традиции европейской практической философии, связанной с именами Аристотеля и Канта27);

освоение всей совокупности политиче ских дисциплин (уровень научного осмысления политики и самого фе номена политического);

и, наконец, подготовка как к участию в выборах, так и к профессиональной политической деятельности.

Осуществляя контроль над этими институтами, политическая элита способна практически влиять на характер политической социализации и, следовательно, на другие сферы общественной жизнедеятельности28.

Степень такого контроля определяется соотношением образования и индоктринации29 в программах обучения, т.е. она прямо пропорцио нальна уровню развития политической свободы. Отдельные элементы политического образования могут быть созданы и в рамках авторитар ных режимов, но они немедленно исчезают, как только авторитаризм доводится до крайнего предела, превращаясь в ту или иную разновид ность тоталитарного государства.

Современный характер политического образования в западноевро пейских странах и США складывался под влиянием оптимистической убежденности интеллектуалов в необходимости проведения образова тельной реформы, в результате которой демократическая система рас кроет все свои преимущества. «Мы можем, — писал американский фи лософ Д. Дьюи, — спроектировать в школах план в соответствии с типом общества, которого мы желали бы достичь»30.

Такую ориентацию можно обнаружить уже в классическом произве дении Дж. Ст. Милля «Размышления о представительном правлении», в котором сами понятия «демократическое правление» и «образование»

нередко рассматриваются как тождественные31.

В подобном тождестве Милля убеждал не столько сам процесс демо кратизации английского общества, сколько беспрецедентный успех севе роамериканского эксперимента. «Главнейшее из благодеяний свободного правления, — писал он, — состоит в том, что образование ума и чувств проникает в самые низшие классы народа, когда они призывают к приня тию участия в действиях, непосредственно касающихся великих интере сов страны... Если кто в этом сомневается, то я привожу в свидетельство все содержание великого творения Токвиля и в особенности его рассуж дение об американцах. Почти всем путешественникам бросается в глаза тот факт, что всякий американец в известном смысле вместе патриот и че ловек умственно развитый. Токвиль доказал, как тесно связаны эти каче ства с их демократическими учреждениями. Такого широкого распро странения вкуса, идей и чувств, свойственных образованным людям, ни когда еще не было видано и даже не считалось возможным»32.

Предложенные Миллем меры — пропорциональное представитель ство и право множественности голосов, предоставляемых образованным слоям, — были направлены на спасение демократии от некомпетентно сти и тирании большинства — главных грозящих ей опасностей33. Одна ко некоторые современные политические теоретики считают эти меры недостаточными, более того, — несостоятельными и уничтожающими демократию на практике34. Тем не менее исходный принцип, сформули рованный английским философом, — «сущность демократической кон ституции — всеобщее гражданство, поэтому все люди должны получить образование, чтобы стать гражданами»35 — рассматривается в качестве основы для разработки современной концепции демократии.

Развивая мысль Милля о присущих демократии слабостях, М. Адлер, один из наиболее влиятельных в США современных теоретиков полити ческого образования, следующим образом определяет стоящие перед ней проблемы: «Ни одной другой форме правления нельзя отдавать предпочтения перед демократией из-за этих недостатков, поскольку все другие формы правления подвержены тем же самым слабостям, в то время как лекарства для них могут быть найдены в политической демо кратии. Лекарством от некомпетентности правителей при политической демократии является образование людей с целью выполнения ими своих обязанностей в качестве граждан и в качестве должностных лиц... По степенное предоставление всем равного доступа к школьному образова нию и достаточное количество времени для досуга и обучения в зрелые годы будет также способствовать тому, что каждое воспитанное челове ческое существо (все за исключением неизлечимо слабоумных и боль ных) станет образованным до такой степени, когда он или она смогут быть настолько же хорошими гражданами, чтобы также разумно ис пользовать его или ее право голоса, как и всякий прочий... Неискорени мое неравенство среди человеческих существ не подрывает само по себе той демократической предпосылки, что все нормальные люди могут быть достаточно образованы, чтобы стать хорошими гражданами... Я не утверждаю, что проблема создания вполне образованного электората (когда он увеличивается до размеров всего населения в сообществе) уже решена. Дело как раз обстоит не так, и мы все еще очень далеки от реше ния этой проблемы. Я только утверждаю, что те изменения, которые произошли со времени Милля, в особенности технологический про гресс, давший изобилие и полноту возможностей для обучения и досуга с самого раннего возраста, дает нам надежду на то, что она может быть решена в большей степени, по сравнению с тем, на что Милль, возмож но, мог бы рассчитывать, чтобы подкрепить свои колеблющиеся демо кратические убеждения»36.

В работе М. Адлера, посвященной перспективам идей демократии и социализма в ХХI в., в концентрированном виде выражена оптимисти ческая уверенность представителей либерального направления социаль ной философии в том, что при помощи адекватной программы школь ного обучения и соответствующих этой программе дидактических мето дов можно не только сохранить и упрочить рационалистическую основу демократической политики, но и превратить ее в главный инструмент политического воспитания и социализации.

Не случайно, что сторонники такого подхода решительно высту пают против профессионализации школьного образования. Например, М. Адлер настоятельно обращает внимание на необходимость введе ния во всех средних школах свободных (liberal) гуманистических об щеобразовательных программ: «Профессиональное образование, — подчеркивает он, — является обучением специальной работе в эконо мической машине. Оно стремится к тому, чтобы дать заработать на хо рошую жизнь, а не к тому, чтобы дать прожить жизнь достойно (living a good life). Оно является рабским и по своим целям, и по своим мето дам. Оно защищает демократию точно таким же образом, как это дела ет экономическое рабство»37.

Данные социологических опросов, проводимых в американских го родах, свидетельствуют, что такая радикальная позиция находит доста точно широкую поддержку, проявившуюся как в требованиях улучше ния образовательных стандартов, так и в предпочтениях, отдаваемых американцами обучению своих детей в католических и протестантских частных общеобразовательных школах38. Специалисты отмечают, что в США борьба различных концепций образования превратила эту сферу в своеобразную политическую субкультуру39.

В Западной Европе аналогичную тенденцию можно наблюдать, на пример, в ФРГ40. Как и повсюду, серьезные теоретические и практиче ские проблемы, с которыми сталкивается политическое образование в этой стране, определяются прежде всего характером дискуссии, развер нувшейся вокруг вопроса о роли политического образования как одной из главнейших жизненных сфер, не только определяющей мировоззре ние подрастающих поколений, но и непосредственно влияющей на раз работку того, что можно назвать политикой будущего, теснейшим обра зом связанной с демократической традицией западной культуры41.

Характеризуя общее направление этой дискуссии, один из ее участ ников — П. Вейнбергер так определяет ее основные итоги: «Будущее как цель и содержание политического образования принимается в качестве центрального приоритетного критерия политической дидактики только в порядке общего подхода... Знание о будущем является нормативным знанием. Это означает, что оно становится настолько важным по своему содержанию и воздействию, что способствует этическому по своему ха рактеру обсуждению будущих перспектив общества и человечества, на ходя формулу согласия в вопросах, касающихся человечества, окру жающей среды и общественного примирения. Знание о будущем являет ся политическим знанием. Это означает, что его содержание и метод могут внести свой вклад на всех уровнях политической деятельности (индивид, группы, государство и сообщество народов) в обеспечение и формирование самого будущего и тем самым в выживание рода челове ческого и планеты Земля»42.

Сама постановка вопроса о новых перспективах политического зна ния и образования была бы непонятна и практически невозможна, если не принять во внимание тех импульсов к развитию гуманитарного зна ния, которые всегда исходили и продолжают исходить из сферы универ ситетского образования.

Вопрос о месте и роли университета как уникального феномена че ловеческой культуры в определении содержания демократической по литики также является объектом ожесточенной дискуссии между сто ронниками свободного и профессионального образования. Далеко не все ученые и политики разделяют сформулированное в середине XIX в.

Дж. Г. Ньюменом, ректором католического университета в Дублине, положение о том, что главной задачей университета — места, где полу чают доступ к «всеобщему знанию», являющемуся «целью в себе», все гда было и остается «формирование ума» как «привычки к порядку и системе, привычки соотносить всякое достигнутое знание с тем, что мы уже знаем, с помощью которой интеллект, вместо того, чтобы стать объектом обработки и быть принесенным в жертву какой-то частной или случайной цели, какому-либо особенному занятию или профессии, предмету или науке, дисциплинируется ради самого себя для осозна ния своей собственной цели и во имя своей собственной высшей культуры»43.

Свидетельством противоположного подхода к университетскому образованию стала распространившаяся со второй половины XIX в.

практика открытия сначала профессиональных колледжей и институ тов внутри старинных университетов, а затем технических и «политех нических» университетов44. Подготовка в них узких технических спе циалистов, даже в том случае, когда она формально и не противоречи ла таким основным функциям университета, как обучение, организация исследовательских работ и публикация их результатов, была направлена против самой сущности университетского образова ния как всеобщего и свободного.

Не случайным, конечно, является и тот примечательный факт, что процесс технизации университетов сопровождался постоянными обви нениями последних в распространении «подрывных» и революционных учений. Не приходится сомневаться в том, что идеи революционного преобразования общества часто вызревали и внутри университетских стен, а сами университеты не раз на протяжении последних двух веков становились источником революционного брожения и даже рассматри вались в качестве «модели» нового политического и общественного по рядка. Проблема, однако, состоит в том, в какой мере ответственность за это несет университетская традиция гуманитарного образования. Прак тика дает достаточное количество примеров того, что будущие револю ционные теоретики были людьми с университетскими дипломами и первые элементы своего революционного воспитания получили, сидя на студенческой скамье.

Но ведь нередко университетскими выпускниками были и откро венные консерваторы, и бюрократы, и милитаристы. М. Вебер был со вершенно прав, когда утверждал, что наибольшую ответственность за вступление США в первую мировую войну несут американские уни верситеты и сформированный ими новый бюрократический слой чи новников45.

Приведенные доводы призваны подтвердить, в сущности, только одно положение: университеты, независимо от их статуса и, как уже от мечалось выше, нередко конъюнктурной образовательной ориентации, открыты всем существующим в обществе тенденциям развития и оказы вают на них в большей степени косвенное и скрытое влияние, чем явля ются лабораториями революции. Кроме того, как очень точно заметил Я. Пеликан, «в период революционного социального изменения, како вым является настоящее время, когда революции ниспровергаются ре волюциями, положение университета неизбежно оказывается диалек тичным: будучи одновременно и институтом, и идеей, он выступает в одно и то же время и как рассадник революции, и как объект атаки со стороны революции»46.

Поэтому можно утверждать, что в современный период универси тетское образование обретает подлинный статус только внутри демокра тического общества, политика которого направлена на поиск консенсу са, а не на разжигание социальных конфликтов. Соответственно, источ ником новых концепций политического образования университет становится только тогда, когда практическая, идеологически ангажиро ванная политика остается вне его стен и ее место по праву занимает язык истории и философии47. Это возможно только в том случае, если «первые принципы» университетского образования остаются в силе и, следовательно, сохраняется «убеждение в том, что традиция, из которой вышел современный университет, не должна отбрасываться непринуж денно и легко, как это подчас случается, словно причудливый музейный экспонат, как будто мы в нынешнем поколении вольны определять ха рактер университета любым желанным способом, не обращая внимания на данное им наследство»48.

Существует немало путей расстаться с традицией свободного обра зования. Иногда они представляются вынужденными и даже единствен но возможными. На рубеже тридцатых и сороковых годов прошлого ве ка, когда многим казалось, что либеральные ценности будут окончатель но похоронены под натиском тоталитарных диктатур, К. Маннгейм возлагал на либеральное образование чуть ли не главную ответствен ность как за тоталитарное перерождение Германии, так и за неспособ ность современных демократий справляться с принципиально новыми ситуациями49.

В этот же период Й. Шумпетер в получившей впоследствии гром кую известность книге «Капитализм, социализм и демократия» вообще ставил под сомнение саму возможность реализации «классической концепции демократии» как не соответствующей ни человеческой природе, ни постоянно подтверждающим ее иррациональность реали ям повседневного человеческого поведения50. В области политики, ут верждал Шумпетер, образование не дает людям никаких преимуществ, прежде всего, потому, что воспитываемое им чувство ответственности и рационального выбора обычно не выходит за пределы их непосред ственных профессиональных занятий. Общие политические решения оказываются, поэтому, столь же недоступны образованным слоям, как и безграмотным обывателям51. «Таким образом, типичный гражданин опускается на более низкий уровень умственных характеристик, как только он вступает в политическую сферу. Он спорит и анализирует при помощи аргументов, которые он охотно признал бы ребяческими внутри сферы своих собственных интересов. Он снова становиться примитивным»52. Демократическая теория, следовательно, может иметь какую-либо практическую ценность только в том случае, если она обосновывает необходимый минимальный уровень участия, пре доставив на практике решение основных политических вопросов кон курирующим элитам и бюрократии53.

Нетрудно заметить, что и сама аргументация, и выводы, к которым пришли в 1940-е гг. К. Маннгейм, Й. Шумпетер, Г. Моргентау и многие другие ученые, разочаровавшиеся в возможностях современной им де мократии, выглядят, на первый взгляд, как гораздо более подходящая основа для дискуссии о месте и роли политического образования в со временной России. Однако, на наш взгляд, любые варианты «разочаро вания в прогрессе», даже если они облекаются в великолепные научные формулы, не могут опровергнуть того принципиального довода, что са ма постановка данного вопроса предполагает тождество демократии как нормативного политического идеала и политического образования как единственного способа обеспечения плюрализма интересов, адекватного этому идеалу54.

Разумеется, переходный характер политического процесса в России и положение, в котором она теперь находится, не оставляют шансов на реализацию западной либеральной модели. Страна вновь вступает в пе риод, который М. Вебер, анализировавший в начале века перспективы русского либерализма, пророчески назвал эпохой «мнимого конститу ционализма» (понятие, на наш взгляд, более удачное, чем его современ ный эквивалент — «символическая политика»)55. Соединение деклара тивной ориентации на принципы конституционализма с бюрократиче ским регулированием открывает вполне реальный путь к постепенному формированию структур социальной демократии «по Шумпетеру» с яр ко выраженной конкуренцией элит в сфере политики и соединением со циализма и капитализма в экономике и идеологии.

В этих условиях государственная политика в сфере образования бу дет являться одним из самых важных индикаторов будущего направле ния политического развития страны. Это положение выглядит тем более обоснованным, поскольку образовательная инфраструктура, оставлен ная в наследство социалистическим государством, вполне могла бы при соответствующей поддержке, стать надежным гарантом стабильности демократического выбора.

Советский Союз был «технотопией», то есть «политическим режи мом, обещавшим своим гражданам технологический прыжок к качест венно лучшему существованию»56. Система науки и образования, под креплявшая идеологические претензии, была самой крупной в мире. В ней была сконцентрирована одна четвертая часть научных работников земного шара 57. Хотя основная доля крупнейших научных проектов бы ла сосредоточена в специальных институтах Академии наук, подготовка научных кадров осуществлялась средними и высшими техническими учебными заведениями и университетами. Университетская структура была достаточно разветвленной и опиралась на имеющие прочные тра диции общеобразовательные школьные программы, которые, несмотря на многие попытки профессионализации школы, так и не удалось иско ренить 58.

Конечно, в условиях господства одной официальной идеологии уни верситет был одним из элементов идеократического государства и вы полнял отведенную ему служебную функцию. Но уже начавшийся вме сте с «перестройкой» процесс деидеологизации спонтанно выявил важ нейшую роль университетского образования в формировании новой политической культуры.

Вместе с тем очень характерно, что в бурном потоке либеральной риторики, достигшей кульминации к концу 1980-х гг., проблеме полити ческого образования и роли университетов в его формировании не уде лялось никакого внимания. Чтобы в этом убедиться, достаточно от крыть известную «перестроечную библию»59. В то же самое время госу дарственная политика санкционировала происходивший сначала стихийно процесс переименования многих технических ВУЗов в универ ситеты, что, конечно, не соответствовало содержанию самого учебного процесса в этих учебных заведениях60.

Отмеченные тенденции подтверждают наш вывод о том, что прой денный относительно недавно рубеж двух тысячелетий стал для россий ской государственности переломным. Новая концепция политического образования может и должна стать важнейшим связующим звеном ме жду находящимся в самом начальном этапе гражданским обществом и содержанием сферы политического, пробивающим путь сквозь корпо ративные интересы. Только используя сполна потенциал и возможности образования, российская «антиполитика» имеет шанс постепенно пре вратиться в обеспеченный соответствующими структурами политиче ский дискурс.

Примечания 1. См.: Duverger M. Political Parties. Their Organization and Activity in the Modern State. New York, 1966, P.157 sqq.;

Arendt H. On Revolution.

New York, 1965, passim.

2. Бойцова Л. Гражданин против государства? // Общественные нау ки и современность. 1994, №4, С. 42;

см. также: Маколи М. Становление новой российской государственности: опыт прогноза // Политические исследования. 1993. №3. С.35 слл.

3. Федералист. Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М., 1993. С. 347.

4. См.: Huntington S. P. Political Order in Changing Societies. NewYork, 1968. P.7.

5. Understanding Political Development. Ed. by Myron Weiner and Sam uel P. Huntington. Boston, Toronto, 1987. P. 22–23.

6. См.: Пастухов В. Б. Будущее России вырастает из прошлого. По сткоммунизм как логическая фаза развития евразийской цивилизации.

// Политические исследования. 1992. № 5–6. С.70–74.

7. Almond G. A., Powell G. B. Comparative Politics. A Developmental Approach. Boston, 1966. P. 50.

8. Ibid. P. 55–56.

9. Ibid. P. 57–63.

10. См., например: Основы политической науки. Учебное пособие, Под ред. проф. В. П. Пугачева. М., 1993. Ч. II. С. 64–67;

ср.: Капустин Б. Г.

Кризис ценностей и шансы российского либерализма // Политические исследования. 1992. N. 5–6, С. 79;

Гаджиев К. С. О перспективах демо кратической государственности в России // Политические исследования.

1994. № 3. С. 107.

11. Nozik R. Anarchy, State, and Utopia. Basic Books, 1974. P. IX;

ср.:

Шапиро И. Введение в типологию либерализма // Политические иссле дования. 1994. № 3. С. 9.

12. См. например: Dworkin R. Liberalism // Liberalism and Its Critics.

Ed. by Michael Sandel. New York, 1984. P. 60–63.

13. Rawls J. A Theory of Justice. Cambridge,Mass., 1971. P. 102.

14. Dworkin R. Liberalism. P. 67.

15. Seligman A.B. The Idea of Civil Society. New York, Toronto, 1992.

P. 202.

16. См.: Manicke-Gyongysi K. Konstituirung des Politischen als Einl sung der "Zivilgesellschaft" in Osteuropa? // Der Umbruch in Osteuropa als Herausforderung fr die Philosophie. Dem Gedenken an Rene Ahlberg ge widmet. Peter Lang, 1995. S. 225 sqq.

17. Ibid. S. 224–225.

18. Ibid. S. 225, 229.

19. Manicke-Gyongysi K. Zum Stellenwert symbolischer Politik in den Institutionalisierungsprozessen postsozialistischer Gesellschaften // ffentli che Konfliktdiskurse um Restitution von Gerechtigkeit, politische Verantwor tung und nationale Identitt. Institutionenbildung und symbolische Politik in Ostmitteleuropa. In memoriam Gabor Kiss. Kristina Manicke-Gyongysi (Hrsg). Berliner Schriften zur Politik und Gesellshaft im Sozialismus und Kommunismus. 1996. Bd.9, S. 13.

20. Ibid. S. 13–14.

21. Tatur M. "Politik" im Transformazionsprozess // ffentliche Konflikt diskurse... S. 53.

22. Ibid. S. 54.

23. А. Б. Зубов, В. А. Колосов. Что ищет Россия? Ценностные ориен тации российских избирателей 12 декабря 1993 года // Политические ис следования. 1994. № 1. С. 107.

24. Almond G. A., Powell G. B. Comparative Politics. P. 64–65.

25. Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. Chatam, New Jersey, 1987. P. 126, Note 36.

26. Oakshott M. Rationalism in Politics. London, 1962. P. 116 sqq.

27. См.: Aristot. E.N. I, 1094 a1–1095 a12;

Кант И. Критика способно сти суждения. М., 1994. С. 41–44;

см. также: Arendt H. The Human Condi tion. Chicago, 1974. P. 229;

Mc Cartney G. Marx and the Ancients. Classical Ethics, Social Justice, and Nineteenth-Century Political Economy. Lowman and Littlefield,Inc., 1990. P.57 sqq.

28. См. подробнее: Almond G. A., Powell G. B. Comparative Politics.

P. 65–68.

29. Конечно, нельзя рассматривать в качестве «индоктринальных»

те исходные авторитарные элементы, которые лежат в основе образо вательной программы любого цивилизованного общества. В отличие от различных корпораций, деятельность которых может создавать та кую угрозу (религиозные секты, радикальные партии и группы и т.д.), государственная политика, например, в вопросе о начальном образо вании, естественно, не определяется критерием автономного выбора.

Это признают почти все без исключения теоретики либерализма.

«Мы, — отмечает Р. Даль, — не предоставляем детям право решать, должны они посещать школу или нет» (Dahl R.A. After the Revolution?

Authority in a Good Society. Revised edition. New Haven and London, 1990, P. 16). Не менее категорично выражается и И. Берлин: «Мы при нуждаем детей быть образованными» (Berlin I. Two Concepts of Liberty // Liberalism and Its Critics. P. 31).

30. Цит по: Westbrook R. B. John Dewey and American Democracy.

Ithaca and London, 1992. P. 192).

31. См.: Милль Дж. Ст. Размышления о представительном правле нии. Chalidze Publications, 1988. С.31–32.

32. Там же. С. 116–117;

ср.: Токвиль А. де. Демократия в Америке М., 1992. С. 60, 338–343.

33. Там же. С. 123–128.

34. Adler M. J. Haves Without Have-Nots. Essays for the 21-st Century on Democracy and Socialism. New York, 1991. P. 121.

35. Ibid. P. 126.

36. Ibid. P. 120–122.

37. Ibid. P. 126.

38. См., например: Crespi I. Public Opinion, Polls and Democracy.

Westview Press,Inc., Boulder, San-Francisco, London, 1988. P. 43, 80–81;

Wilson J. Q. Bureaucracy. What Government Agencies Do and Why They Do It. Basic Books, Inc., 1989. P. 22, 360sqq.

39. См.: Dahl R. Who Governs? Democracy and Power in an American City. New Haven and London, 1989. P. 142 sqq, 156–162;

Janowitz M. The Reconstruction of Patriotism. Education for Civic Consciousness. Chicago;

London, 1985. P. 92–112;

Yankelovich D. Coming to Public Judgement. Mak ing Democracy Work In a Complex World. Syracuse;

New York, 1991. P. sqq, 249 sqq.

40. См., например: Harms H., Breit G. Zur Situation des Unterrichts fachs Sozialkunde/Politik und der Didaktik des politischen Unterrichts aus der Sicht von Sozialkundelehrerinnen und-lehrern. Eine Bestandsaufnahme // Zur Theorie und Praxis der politischen Bildung. Bonn, 1990. S. 13–167.

41. См.: Claussen B. Politologie und politische Bildung. Zur Aktualitt der edukativen Dimension zeitgemsser Demokratiewissenschaft im Aufklarungsinteresse // Zur Theorie und Praxis der politischen Bildung.

S. 339 sqq.

42. Weinberger P. "Zukunftswissen" — Pladoyer fur ein neues Relevanz kriterium der politischen Bildung // Zur Theorie und Praxis der politischen Bildung. S. 316–317.

43. Newman J. H. The Idea of a University Defined and Illustrated: I. In Nine Discources Delivered to the Catholics of Dublin[1852];

II. In Occasional Lectures and Essays Adressed to the Members of the Catholic University [1858]. Edited with introduction and notes by I.T.Ker. Oxford, 1976, II.IX, 7;

I. VII, 1.

44. См. подр.: Pelikan J. The Idea of the University. A Reexamination.

New Haven and London, 1992, P. 20-23;

ср.: Shames L. The Hunger for More.Searching for Values in an Age of Greed. New York, 1991. P. 42–43.

45. См. Вебер М. Социализм. Речь для общей информации австрий ских офицеров в Вене (1918). Пер. и вступ. статья В.А.Гуторова // Вест ник Московского Университета. Сер. 12 Социально-политические ис следования. 1991/2. С. 46.

46. Pelikan J. The Idea of the University. P. 157.

47. См. подр.: Oakshott M. Rationalism in Politics. P. 331–332.

48. Pelikan J. The Idea of the University. P. 31.

49. См.: Маннхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 473, 477– 481.

50. См.: Schumpeter J. A. Capitalism, Socialism and Democracy. New York, 1976. P. 256 sqq.

51. Ibid. P. 261.

52. Ibid. P. 262.

53. Ibid. P. 284–285;

подробную критику концепции Шумпетера см.:

Held D. Models of Democracy. Stanford, California, 1987. P. 164–185;

ср.:

Beitz Ch.R. Political Equality. An Essay in Democratic Theory. Princeton, New Jersey,1989. P. 180–187.

54. См.: Adler M. Haves Without Have-Nots. P. 122–124.

55. См.: Weber M. Zur Lage der brgerlichen Demokratie in Russland // Weber M. Gesammelte politische Schriften. Hrsg. von Johannes Winckel mann. Tbingen, 1988. S. 66 sqq.

56. Balzer H. D. Soviet Science on the Edge of Reform. Boulder, San Francisco and London, 1989. P. 1 sqq.

57. Ibid. P. 60.

58. См. подр.: Ruble B. A. Leningrad. Shaping a Soviet City. Berkeley, Los Angeles, Oxford. P.144–154.

59. См.: Мигранян А. Механизм торможения в политической системе и пути его преодоления;

Баткин Л. Возобновление истории;

Франк Каменецкий М. Механизмы торможения в науке // Иного не дано. Под общей редакцией Ю.Н. Афанасьева. М.;

Минск, 1988. С. 97–121, 154–191, 635.

60. О начальных этапах этой политики см.: Keen P. Science in Shock:

Russian Science Policy in Transition // Europe-Asia Studies. March 1995. Vol.

47. №. 2. P. 281–304.

IV.

Доклады, рецензии, предисловия Происхождение политики и его философские интерпретации* Античный полис представляет собой уникальное образование во многих отношениях. Его возникновение и существование в классичес кий период в качестве важнейшего фактора, предопределившего воз никновение политики в западном мире, оказали огромное влияние не столько на эволюцию собственно политических структур Западной Ев ропы, сколько на характер и формы европейской рациональности. На пример, проблема возникновения европейской философии и политиче ской теории неотделима от исследования до сих пор загадочного про цесса рождения архаического полиса. Таким образом, проникновение в истоки европейской интеллектуальной традиции возможно только пу тем исторически адекватной характеристики фундаментальных принци пов полисной жизни.


Английский историк Освин Мэррей во вводной статье к сборнику «Греческий город: от Гомера до Александра», давая определение полиса как «города разума», очевидно, не случайно избрал в качестве эпиграфа (и исходного пункта собственной аргументации) весьма характерное за мечание Ханны Арендт: «Полис, собственно говоря, не есть город государство в смысле его физического положения на определенной ме стности;

это организация людей, возникающая непосредственно из их совместной деятельности и разговора друг с другом и ее истинное про странство находится между людьми, совместно живущими для этой це ли, независимо от того, где это происходит»1.

На первый взгляд, такой подход позволяет, минуя хитросплетения и сложности эволюционной теории, сразу попытаться ответить на сле дующий вопрос: в какой мере возникшие в Греции общественные и по литические институты являются следствием рационально ориентиро * Первоначальный вариант доклада был опубликован в сборнике: Социальная реальность и социальные теории. Материалы Всероссийской конференции 28– мая 1998 г. СПб., 1998;

В настоящем сборнике текст публикуется с небольшими из менениями.

ванной интерпретации социальной реальности, ведущей к целенаправ ленному сознательному творчеству в этой основополагающей сфере жизнедеятельности?

Иными словами, задача состоит в доказательстве ряда положений путем ответа на следующие вопросы: «насколько необходимым для функционирования полиса было его восприятие самого себя в качестве рационально упорядоченного общества?» и «почему греческий полити ческий опыт был рациональным, а не историческим?»2.

Какие доводы можно выдвинуть в защиту этих, звучащих достаточ но парадоксально, тезисов? Следует предположить, что одним из наибо лее весомых доводов является непосредственная связь полиса с «грече ским чудом» и культурным переворотом, происшедшим в I тыс. до н. э. в различных регионах древнего мира от Китая до Средиземноморского бассейна3.

Специфической чертой греческого чуда было то, что, начиная с эпо хи поздней архаики (рубеж VIII-VII вв. до н. э), полисное коллективист ско-корпоративное начало начинает господствовать над религиозными, семейными и родовыми связями и институтами, обусловив в конечном итоге зависимость всех аспектов культурной жизни от политических структур. Греки создали такой тип общества, в котором homo politicus на определенной стадии развития полностью поглощает homo oeconomicus со всеми вытекающими из этого последствиями. «Тотальная ориентация на полис»4 предопределила, очевидно, и известное учение Аристотеля о человеке как «политическом животном», о тождестве природного и по литического в общественной сфере и, наконец, о политике как наиболее важной из всех наук, изучающей «высшее благо» — конечную цель всех человеческих устремлений (Аристотель. Никомахова этика. II, 1094 а сл;

ср.: Политика. Ш 7,1).

Такие идеи могли возникнуть только в случае абсолютной убеж денности философа в том, что политика как образ жизни является «це лью в себе» и в этом качестве может влиять на все остальные потребно сти, желания, интересы и ориентации, определяя как собственно граж данскую, так и чисто человеческую деятельность.

Разумеется, взгляд на политику как детерминирующую силу соци ального бытия в целом совершенно чужд современному европейскому менталитету, сформировавшемуся на основе принципов практической философии Макиавелли, Бодена и Гоббса. «Для нас политика состоит в изучении форм господства и контроля, организации для эффективного действия, а также конфликта между властными группами или их прими рения в интересах целого. Эти группы, как правило, постоянны и инсти туционализированы;

они имеют историю, от которой мы не можем убе жать. Наша политика, таким образом, состоит в конфликте и компро миссе в такой исторической ситуации, которая удерживает нас от рациональной деятельности: мы не можем избежать иррациональной силы истории»5. Но можем ли мы считать вслед за О. Мэрреем, что именно самоидентификация индивида с государственным целым, даже при наличии конфликтных интересов, обеспечивала большее ощущение свободы в том смысле, что древний человек, будучи приверженным це лому, мог избежать господства над ним любого частного интереса, в то время как современное чувство свободы «создает общество, объединен ное только в своих неврозах»6.

Подобные выводы, безусловно, основаны на идеализации системы ценностей, возникших в результате переосмысления древними греками предшествовавших полису исторических традиций, что привело к соз данию политической системы и общественного климата с ярко выра женной ориентацией на рациональную деятельность. Проверка эври стической ценности этих выводов требует предварительной харак теристики как самой традиции, на которой основываются полисные начала, так и порожденного ими типа рациональности.

Начнем с традиции. По замечанию А. Тойнби, «традиция передается от старших поколений к младшим и к ряду поколений в результате про цесса воспитания — если слово “воспитание” мы употребляем в более широком и глубоком смысле, который содержится в немецком слове Bildung (образование) в противоположность элементарному воспита нию (Erziehung)»7. Каким же был характер «воспитательного процесса», пройденного поколениями древних греков? На наш взгляд, несмотря на постоянно воспроизводимые со времен Б. Констана в научной литерату ре и публицистике суждения о противоположности античного и совре менного понимания политической свободы, гораздо более значимым в историческом плане оказалось прекрасно осознанное, а в дальнейшем и теоретически сформулированное греками противостояние демократии и восточной деспотии. Греция микенской эпохи также дает нам образцы бюрократической государственности, характерной для цивилизаций Ближнего и Дальнего Востока. Вопрос состоит в том, почему в эпоху культурного переворота Греция пошла путем, радикально отличным от других регионов Средиземноморья, путем, приведшим к демократиче ской государственности?

Утратив после гибели микенской монархии традиции централизо ванного управления, освоив в IX–VII вв. до н. э. практически заново «весь курс политической грамоты и государственного строительства»8, античные греки, преодолев сопротивление аристократической верхуш ки, создали совершенно новый для того времени тип демократии на ос нове реставрации норм жизни общинно-родового строя9. Современные исторические исследования показали, что в процессе формирования большинства крупных греческих полисов, таких как Афины, Коринф, Спарта и др., решающую роль играли не экономические факторы, но внутриполитические и внешнеполитические (военные)10.

В периоды трансформации общественных структур концентрация власти и определенная свобода деятельности реформаторов являются производными от преобладания политического фактора как такового. В Греции эпохи «архаической революции» (VIII-VII вв. до н. э.) демогра фический взрыв и последовавшая за ним массовая колонизация восточ ного и западного Средиземноморья еще больше повысили роль законо дателей-ойкистов, деятельность которых протекала в атмосфере инди видуального и коллективного политического творчества. Результатом этого уникального реставраторского эксперимента было создание не го сударства в нашем понимании этого слова, но городского сообщества, лучше всего выражаемого греческим существительным «koinonia». Сис темообразующим принципом этого сообщества был сам характер отно шений внутри гражданского коллектива. Поэтому основное понятие, выражающее государственное устройство — «политейя», означало од новременно и гражданство и собственно структуру полиса.

Всеобщее свойство политического начала проявилось, в частности, и в противопоставлении «политического» «частному», «личному».

«Политическое» у греков означало одновременно «общественное», т.е.

относящееся ко всем свободным гражданам. Изначально демократиче ский и эгалитарный смысл такого словоупотребления проявляется не только в оппозиции полиса единоличному правлению — деспотии:

расширить правление немногих — олигархию означает сделать ее «бо лее политической»11.

Не отвергая принципов лидерства и избрания должностных лиц (го лосованием или по жребию), полисная организация реализовала демо кратию в буквальном смысле этого слова. «Независимо от того, как мы оцениваем интенсивность самоуправления в полисе, — отмечает Дж. Сартори, — в любом случае различие между прямой и непрямой де мократией радикально. При их сопоставлении прямая демократия обес печивает постоянное участие народа в прямом осуществлении власти, в то время как непрямая демократия в целом сводится к системе ограни чения власти и контроля над ней. В современных демократиях имеются те, кто управляет, и те, кем управляют;

имеются, с одной стороны, госу дарство и граждане, — с другой... В античных демократиях, напротив, эти различия имели очень малое значение»12.

Такое устройство постоянно, на протяжении веков было объектом ностальгии и даже подражания в теории и на практике. Нельзя, однако, отрицать и того очевидного факта, что в современных условиях прямая демократия возможна только в виде аномалии или редчайшего исклю чения. История демократии в Греции насчитывает немногим более двух с половиной столетий, причем большая часть этого периода приходится на ее становление, на ее кризис и агонию с весьма кратковременным пе риодом расцвета в Афинах в эпоху Перикла. На любом из этапов ста бильность демократического правления была далеко не очевидной, в то время как хрупкость и неустойчивость — его характерная черта.


Аристотель, будучи, пожалуй, одновременно и наиболее проник новенным ценителем, и критиком демократии, называл ее господством неимущего большинства, правящего в своих корыстных интересах, и противопоставлял ее правлению среднего класса — политии (см.: Поли тика III 5, 2–3). Хотя такая характеристика и может показаться пристра стной, исторически она является, по существу, верной. Постоянное пря мое вовлечение в политику большинства населения привело в очень скором времени к нарушению социального равновесия именно в пользу неимущей массы. Конфискации имущества состоятельных граждан по родили неизбежные классовые конфликты, сделавшие эллинские поли сы легкой добычей более сильного в военном отношении соседа — Ма кедонии. В итоге суверенное народное собрание, на краткий период сде лавшись преемником сходки полноправных воинов времен племенного строя, уступило место видоизмененной в деталях традиционной форме восточной монархии13.

Можно ли из этого сделать вывод о том, что в историческом плане характер греческой рациональности является столь же хрупким и эфе мерным, сколь и созданная греками политическая система? Очевидно, что нестабильность социального существования вследствие ограничен ных возможностей политических институтов является в большей степе ни результатом стечения исторических обстоятельств и лишь косвенно свидетельствует об исключительности, достоинствах или недостатках народного менталитета.

Характеризуя греческий полис, Макс Вебер исходил из своей кон цепции западной рациональности, проявляющейся прежде всего в спо собности к дифференциации различных сфер социальной организа ции — публичной и частной, религиозной и светской, политической и экономической, в создании теоретических методов анализа основных ее аспектов. В соответствии с такой характеристикой, создание греками политики было первым шагом в процессе достижения того, что Вебер называл «формальной рациональностью»14.

Альтернативным веберовскому является холистский подход, сфор мировавшийся на основе изучения древних и новых примитивных об ществ и основывающийся на представлении о рациональности как внут реннем свойстве социальной системы, проявляющемся в интеграции различных сфер деятельности вокруг главного системообразующего признака. У одного из основателей этой теории — Э. Дюркгейма таким стержнем была религия15.

Ясно, что для современных сторонников холистской интерпретации полисной жизни главным, если не единственным, критерием может быть только политика16. С этой точки зрения, функционирование по лисных институтов может рассматриваться как феномен «архаической рациональности», выражавшийся в том, что многочисленные традиции родоплеменной жизни — религиозные праздники, церемонии и ритуа лы, старинные названия, клановые группы — продолжали свое су ществование, но не могли уже вторгаться в логику этих институтов. Бо лее того, законодатель в своей деятельности получает полную свободу творчества. «Без обращения к богам или сообществу, — отмечает О. Мэррей, — Солон создал новый кодекс законов, основанный на его собственном понимании справедливости»17.

Еще более впечатляющей в этом плане может выглядеть реформа Клисфена в Афинах, полностью заменившего родовую организацию тер риториальной18. Эти реформы способствовали окончательной консо лидации рациональных полисных принципов и формированию «кол лективного сознания», проявляющегося, в частности, в том, что «поли тическая жизнь в городе развивается как структура ритуальной практи ки, связанной с принятием решений»19.

Но если концепция архаической рациональности допускает столь радикальное отличие древнегреческой политики от современной, можно ли защищать тезис о полной свободе реформаторов от старых традиций в обществе, где любая формальная процедура на государственном уров не так или иначе была связана с освященным традицией ритуалом?

Политическая практика как на рубеже V-IV вв. до н. э., когда полис ная демократия достигла расцвета, так и в эпоху кризиса греческой госу дарственности свидетельствует скорее об обратном. Как правило, при нятие и проведение новых законов осуществлялось в рамках «консерва тивной юридической фикции», то есть под видом возвращения к древнему закону и справедливости, несмотря на очевидные противоре чия между старыми и утверждающимися новыми нормами20.

Проблема, однако, заключается в другом: само стремление греков в области философии и политической теории осознать до предельных ос нований свое всецело опосредованное политикой бытие привело к по явлению нового измерения в истории человеческой мысли21. Созерца ние современным человеком элементов архаического синкретизма в греческой поэзии, философии и архитектуре рождает совсем иной ряд ассоциаций, органически соединяющихся с любым стилем культурной и интеллектуальной жизни и весьма далеких от чисто научных теорий ан тичного рационализма.

Примечания 1. Arendt H. The Human Condition. Chicago, 1958. P. 198.

2. Murray O. 1) History and Reason in the Ancient City // Papers of the British School at Rome. 1991. Vol. LIX, P. 3;

2) Cities of Reason // The Greek City from Homer to Alexander. Ed. By Oswyn Murray and Simon Price. Ox ford, 1990.

3. См. подробнее: Зайцев А. И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв. до н.э. Издательство Ленинградского университета, 1985.

4. Meier Chr. The Greek Discovery of Politics. Cambridge(Mass);

London, 1990. P. 21.

5. Murray O. The Cities of Reason. P. 21.

6. Murray O. Life and Society in Classical Greece // Oxford History of the Classical World. Oxford, 1986. P. 210.

7. Toynbee A. Tradition und Instinkt // Vom Sinn der Tradition. Hrsg.

Von Leonhard Reinisch. Mnchen, 1970. S. 35.

8. Андреев Ю. В. Античный полис и восточные города-государства // Античный полис / Отв. ред. Э. Д. Фролов. Л., Издательство Ленинград ского университета, 1979. С. 20.

9. См. подробнее: Гуторов В. А. Античная социальная утопия: вопро сы истории и теории. Л., Издательство Ленинградского университета 1989. С. 26 сл.

10. См. об этом подробнее: Андреев Ю. В. Историческая специфика греческой урбанизации // Город и государство в античном мире. Про блемы исторического развития. Л., Издательство Ленинградского уни верситета, 1987. С. 4–34.

11. Meier Chr. The Greek Discovery of Politics. P. 13.

12. Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. Chatam;

New Jersey, 1987. P. 280.

13. Ibid. P. 281–282;

ср.: Meier Chr. The Greek Discovery of Politics.

P. 21–22;

Зайцев А. И. Культурный переворот в Древней Греции..., С. 32.

14. Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Kln;

Berlin, 1964. passim 15. См.: Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод со циологии. М., 1991. С. 162 сл.

16. Murray O. History and Reason… P. 5.

17. Ibid. P. 10.

18. См.: Лурье С.Я. История Греции. Санкт-Петербург, 1993. С.210 сл.

19. См.: Murray O. Cities of Reason. P. 19.

20. См. подробнее: Лурье С. Я. История античной общественной мысли. М;

Л.,1929. С. 13 сл.

21. Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли. М., 1985.

С. 158.

Философ и политика: античная традиция и современность* В начале XX в. Э. Дюркгейм отмечал, что «определенную причину данного социального факта следует искать среди предшествующих соци альных фактов, а не в состоянии индивидуального сознания»1. К числу таких социальных фактов относится постоянно возобновляющееся от * Доклад опубликован в сборнике: Первый Российский философский конгресс.

Т. 4. Социальная философия и философия политики. СПб, 1997.

столетия к столетию взаимодействие философии и политики. Задача ученого состоит, следовательно, в объяснении — когда такое взаимодей ствие возникло, является ли оно случайным или нет, какую роль это взаимодействие играло в истории цивилизации с древности до наших дней.

В европейской политической мысли сама проблема впервые сле дующим образом была теоретически сформулирована Аристотелем в «Никомаховой этике»: «Обсуждать же государственные дела берутся со фисты, но ни один из них не действует [в этой области], а те здесь дейст вуют, кто занимается делами государства, однако, они, надо полагать, действуют так благодаря известной способности и скорее руководству ясь опытом, а не мыслью. Они-то, оказывается, не пишут и не произно сят речей о таких [предметах как политика], хотя, может статься, это было бы прекраснее, чем речи в суде и в народном собрании… А кто из софистов берется научить [искусству управлять государством], слишком явно далек от того, чтобы это сделать» (Aristot. E.N X, 10, 1180 b sqq. Пер.

Н. В. Брагинской).

В этом рассуждении замечательным является прежде всего, то, что Аристотель выделяет понятие политического знания, недоступного ни постоянно вовлеченным в рутину повседневных государственных дел практикам, ни ложным учителям мудрости — софистам, но открываю щегося только истинному философу.

Претензия философии на создание подлинного учения о политике возникает на рубеже VI–V вв. в пифагорейской концепции «правления лучших», отмеченной, как и у Аристотеля, чертами интеллектуального аристократизма. Специалисты не без основания полагают, что появле ние самого феномена политики в греческом полисе во многом стимули ровалось, по выражению английского антрополога С. Хэмфрис, «транс цендентными импульсами», исходившими от философских школ.

До сих пор продолжается спор, возникший в 1930-е гг. под влиянием работ Вернера Йегера и Рафаэло Мондольфо, о влиянии политической практики на формирование раннегреческой философии. Во всяком слу чае, не подлежит сомнению факт, что впервые возникшая именно в Гре ции политическая теория была результатом рационалистического фило софского осмысления природы полиса и искусства государственного управления.

Вывод напрашивается сам собой: теснейшая связь философии и по литики объясняется их практически одновременным возникновением и превращением в созидательные факторы культуры.

В изданной в 1944 г. книге «Конфигурации культурного роста»

А. Крёбер, один из основателей современной философской антропологии, рассматривает уровень политической культуры как важнейший индика тор цивилизации наряду с музыкой, живописью, литературой, наукой и, наконец, философией. Если исследовать историческую динамику куль турного роста европейской цивилизации, то можно отчетливо наблюдать тенденцию к постоянному усилению взаимосвязи философии и политики.

Этому сближению не мешает появление метафизических систем «чистой философии», на первый взгляд, не имеющих к политике ни малейшего отношения. Гораздо важнее отметить, что в процессе дифференциации философского знания в новое время политическая философия обретает непререкаемый статус, оказывая влияние не только на другие философ ские направления или на возникающую социологию и политическую нау ку, но и непосредственно на политическую практику.

Подобного рода интенции философии нуждаются в понимании. Тем не менее ответ лежит на поверхности. Политика — это не только сово купность прагматических методов государственного управления, но ис ключительно творческий процесс, охватывающий практически все без ис ключения сферы человеческой жизни. Именно в этом причина постоян ного стремления философов к осмыслению политических процессов.

В связи с этим необходимо вновь вернуться к рассуждению Аристо теля о том, что только в сфере философии могут быть найдены ответы на основополагающие вопросы политического знания. Обосновывая не обходимость воздействия философии на человеческие отношения, Ари стотель не мог, конечно, отрицать принципиальной возможности непо средственного участия философов в устроении государственных дел.

Идеал мудрого законодателя не отделен у Стагирита (как и у его учите ля — Платона) от проблемы созидательной роли философского знания.

Развитие этой традиции в эллинистическую эпоху приводит к созданию образа философа-политика, открытого всем человеческим страстям. На пример, Панэтий — один из основателей Средней Стои, которым так восхищался Цицерон, вообще полагал, что философ может не только разделять с другими людьми природные чувства любви и дружеского общения, но он не выше и честолюбия. Он вполне может испытывать потребность стать политическим лидером (appetitio quaedam principatus), и такие чувства нельзя осуждать, если они находятся в единстве с моральным превосходством и душевной простотой.

Итак, со времени Платона взгляд на политику сквозь призму отвле ченного идеала закрепляется в философской традиции. Формируется нормативное понимание политики с определенных этических и эстети ческих позиций. В новое время, несмотря на неоднократные попытки преодоления такого взгляда, он все больше укреплялся в различных фи лософских системах, прежде всего в рамках рационалистического на правления.

В начале ХХ в. против такого подхода особенно энергично протесто вал Н. Бердяев. «Отвлеченные социальные политические учения, — пи сал он в статье “Об отвлеченности и абсолютности в политике”, — всегда грешат рационализмом и верят в добрые плоды внешнего насилия под низким уровнем развития человеческой массы и порожденной этим уровнем необходимостью. Так не перерождается ткань души человека и души общества. Политика всегда погружена в относительное. Она суще ствует лишь для общества, в котором сильны свинцовые инстинкты. Для общества праведного не нужна была бы политика» 2.

Эти слова русского философа нельзя, однако, истолковывать в том смысле, что философский политический рационализм является лишь компенсацией низменной природы политического. Его пафос и него дование были направлены, в первую очередь, против политического абсентизма социал-демократов в Думе, продиктованного, как ему представлялось, метафизическим и абсолютистским пониманием по литических вопросов, приводившим к демагогии, политиканству и забвению подлинных народных интересов. Упрощающее отрицание сложности и конкретности исторической жизни, в которой делается всякая политика, для Бердяева есть показатель бездарности и элемен тарности в этой области или отсутствия интереса к этой сфере бытия, «непризванность к ней»3.

В основе рассуждений такого рода, безусловно, лежало глубокое убеждение в спасительной миссии философской рефлексии не только в области отвлеченных политических принципов, но и в сфере оценки ак туальных политических задач, стоящих перед народом, государством и политическими партиями. Но какой из этого следует сделать вывод?

Должен ли философ сам принимать участие в политике? Ни одно из приведенных рассуждений Аристотеля и Бердяева такого вывода еще не предполагают. Как известно, ни тот ни другой философ непосредствен ного участия в политике не принимал. Будучи чужестранцем, Аристо тель, основав в Афинах Ликей, не только не имел возможности оказы вать непосредственное воздействие на ход политических дел, но и не желал в силу собственных предубеждений против демократии (отра зившихся в его политической философии) иметь ничего общего с афин ским народным собранием. Это не мешало ему, оставаясь сторонним на блюдателем, не только внимательно следить за афинской политикой, но и находиться в дружеских отношениях с политиками как демократиче ской ориентации (Ликург Афинский), так и с убежденными традицио налистами и консерваторами (Антипатр).

Разрыв Бердяева с социал-демократами и отход от Realpolitik опре делялся скорее «метафизическим опытом». Это не помешало ему не только впоследствии быть активным политическим публицистом, но и стать одним из наиболее влиятельных политических мыслителей ХХ в.

Что же в конечном итоге должно определять позицию философа и влияние его учения на современников — фактор личного участия в практической политике или же сознательное от нее дистанцирование и ее оценка с высоты философского умозрения? Исходя из всего сказанно го выше, данный вопрос звучит чисто риторически. Сама его постановка фиксирует в известном смысле антиномический характер философской рефлексии о политике. Однозначного ответа на него дать невозможно не только в силу простого убеждения в бесполезности и даже вредоносно сти личного участия философа в управлении государством, но и учиты вая прежде всего тот факт, что в различных философских системах этот вопрос решался нередко диаметрально противоположным образом. На пример, в ХХ в. для К. Поппера Платон стоит у истоков «тех социально философских учений, которые несут ответственность за широко распро страненное предубеждение против возможности осуществления демо кратических реформ»4. Считая афинского философа основоположником так называемого историцизма, Поппер рассматривает платоновскую по литическую философию как предшественницу современных тоталитар ных идеологий.

Разумеется, параллелизм платоновских политических рассуждений с внутренней логикой развития многих современных диктаторских режи мов представляется несомненным. Большинство попыток реализовать на практике утопии земного рая всегда приводили к превращению изна чального философского замысла в собственную противоположность в том смысле, что попытка радикального исторического прорыва часто отбрасывает общество назад к давно пройденным цивилизованными на родами формам социально-политической организации и практики.

Хорошо известно, какую роль играл абстрактный политический ра ционализм (типичным представителем которого был, например, Руссо) в формировании специфического духовного климата в предреволюци онной Франции. По замечанию А. де Токвиля, «в то время как в Англии те, кто писал о политике и те, кто в ней непосредственно действовал, жили одной и той же жизнью… во Франции политический мир был рез ко разделен на две не взаимодействующие между собой области… В од ной [политики] занимались управлением, в другой [писатели] формули ровали абстрактные принципы. Над реальным обществом… мало помалу обрело контуры общество воображаемое, в котором все казалось простым и скоординированным, единообразным, справедливым и ра циональным»5. Совершенно аналогичная ситуация сложилась в России на рубеже XIX–XX в.

До сих пор нет никаких оснований считать, что функция философ ской рефлексии о политике и содержание современных политических процессов претерпели какие-либо радикальные изменения и мы гаран тированы от повторения того, что уже неоднократно случалось в про шлом и воспроизведения казалось бы навсегда преодоленных историче ских ситуаций.

Примечания:

1. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. М., 1991. С. 499.

2. Бердяев Н. Судьба России. М., 1990. С. 199– 3. Там же. С. 199.

4. Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. I. Чары Платона. М., 1992. С. 30.

5. Toqueville A. de. L`Ancien Regime et la Revolution. Paris, 1856. T.II.

P. 222–223.

Ханна Арендт и греческая политическая мысль* Интерес Х. Арендт к античной традиции всегда был глубоким, но нам нелегко судить, был ли этот интерес неопосредованным или нет. Я имею в виду следующее соображение: в каком мере ее интерпретация греческих политических текстов, прежде всего аристотелевских, дикто валась логикой ее собственных философских построений, а в какой — преемственностью в интерпретации этих текстов такими ее учителями и предшественниками, как К. Ясперс или М. Хайдеггер?



Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.