авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 |

«САНКТ-ПЕТРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет Политологии В. А. Гуторов Политика:,, ...»

-- [ Страница 17 ] --

В известном смысле, именно с данным пунктом связаны различные оценки характера и направленности политической философии Х.

Арендт, даваемые ее современниками. Например, П. Рикёр определял круг ее занятий как философско-политическую антропологию, или по литическую антропологию, в то время как Ю. Хабермас, разрабатывая свою теорию коммуникативного действия, характеризует концепцию власти Х. Арендт как «коммуникативную».

Хорошо известно, что на рубеже 1960-х – 1970-х гг. одной из цен тральных категорий ее политической философии становится понятие «homo politicus», т.е. эквивалент греческого понятия «aner politikos». Это было связано с постоянно ощущаемой не только ею, но и другими за падными интеллектуалами тенденцией к дегуманизации человека в за падном мире. Причиной, породившей такую ситуацию, является, по ее мнению, экспансия «homo economicus», т.е. «человека экономического», в то время как истинное призвание человека состоит в том, чтобы быть субъектом политического творчества, которое совершается в некоем «пространстве явленности», где он только и может самореализовываться через «выявление себя другим», необходимым условием которого явля ется его «открытость миру».

Речь идет, таким образом, об определенном коммуникативном акте, который понимается философско-антропологически. Еще для учителя Арендт К. Ясперса коммуникация являлась центральным понятием и воспринималась как интимное личностное «общение в истине». Точно так же М. Бубер видел в коммуникации, или диалоге, не только приоб щение к истине, но и спасение человека. Для Х. Арендт политическая коммуникация, благодаря которой только и возможно существование собственно политического пространства, или пространства публичной свободы, есть не что иное, как «модус благоприятного человеческого существования» (выражение М. Хайдеггера, к ранней философии кото рого и восходит философская антропология М. Бубера, подчеркивавше * Доклад опубликован в издании: В поисках политики (Материалы «круглого стола», посвященного 100-летию со дня рождения Ханны Арендт ) // Полис (Поли тические исследования). 2007. № 3. С. 137–139.

го, что основополагающим фактором человеческого существования яв ляется ни индивид сам по себе, ни коллектив, но именно человек, вер нее, — взаимоотношение между «Я» и «Другим», которое невозможно обнаружить более нигде в живом мире).

Что касается самого термина «открытость миру», то оно теснейшим образом связано с немецким термином «ffentlichkeit», который был введен в обиход Э. Гуссерлем и позднее прочно укоренился в немецком экзистенциализме вообще и в экзистенциальной феноменологии — в ча стности, основным представителем которой был М. Хайдеггер, оказав ший решающее влияние на формирование мировоззрения Х. Арендт.

Излишним будет повторять, какое значение для формирования фи лософии Хайдеггера играла феноменологическая интерпретация плато новских и аристотелевских текстов, например, знаменитого «мифа о пе щере» Платона, который является центральным для обоснования идеи философского правления в диалоге «Государство».

Следуя традиции, заложенной Хайдеггером, Х. Арендт, тем не менее, предпочитала, вполне в духе собственной политической философии, подчеркивать тенденцию смешения Платоном в «Государстве» различия между episteme (универсальной теории) и poiesis, т.е. продуктивного, имеющего практическую направленность знания. Результатом был, по ее мнению, тот непреложный факт, что роль государственного деятеля трансформируется в роль ремесленника, искусственно фабрикующего законы и конституции путем соединения технической сноровки с фило софской объективностью. В своем известном сочинении «Human Condi tion» Х. Арендт характеризует такую тенденцию как «инструментуализа цию политики». «Замена [творческого] действия, — отмечает она, — простым актом (the substitution of making for acting) и соответствующая деградация политики, превращаемой в средство достижения предпола гаемой “более важной” цели, — в древности это защита нравственных людей от [произвольного] правления дурных в целом и безопасность философа, в частности, в средние века — спасение души, а в новое вре мя — производительность и прогресс общества, — является старой тра дицией политической философии. Верно, что только современная эпоха определяет человека преимущественно как homo faber, т.е. производите ля орудий или производителя вещей, что, следовательно, делает воз можным преодолеть глубоко укоренившееся презрение и подозрение, с которыми традиция воспринимала сферу производства в целом». В ин струментализации политики, по Х. Арендт, скрываются и истоки ее то талитарного перерождения, что делает несовместимыми политику и свободу.

Следуя логике аргументации Х. Арендт, легко прийти к выводу о том, что экспансия homo faber, или homo economicus, в современном мире и утрата человеком статуса homo politicus, который был свойствен человеку в древнем мире, является одной из важнейших причин распро странения тоталитаризма в западном обществе. Такой ход мысли, впро чем, вполне совпадает с известным замечанием К. Ясперса, семена тота литарного перерождения в рассеянном виде постоянно присутствуют в самых что ни на есть либеральных демократиях.

Можно предположить, что исходным пунктом аргументации для Х. Арендт являются следующие первые строки из знаменитого «первого параграфа» «Политики» Аристотеля: «Поскольку… всякое государство представляет собой своего рода общение, всякое же общение организу ется ради какого-либо блага (ведь всякая деятельность имеет в виду предполагаемое благо), то очевидно, что все общения стремятся к тому или иному благу, причем больше других и к высшему из всех благ стре мится то сообщество, которое является наиболее важным из всех и об нимает собой все остальные. Это сообщество и называется государством или политическим сообществом» (Aristot. Pol. I, 1). Вслед за Аристотелем Х. Арендт повторяет, что человек в большей степени является сущест вом политическим, т.е. принадлежит политическому сообществу, осно ванному на особого рода отношениях внутри гражданского коллектива, а не на безудержной погоне за богатством (в связи с этим необходимо вспомнить введенное Аристотелем в той же первой книге «Политики»

различие между экономикой и хрематистикой). Поэтому во благо самого человека, который склонен впадать в заблуждения, будет создание усло вий, способствующих развитию его общественной (политической) при роды. Адекватной таким условиям является модель полиса как полити ческого идеала постсовременного человека. Полис, по Арендт, это некий особенный автономный мир, некое политическое пространство, которое необходимо наделено «публичностью» и в котором свобода может быть осуществлена как субстанциональная основа полноценной жизни чело века. Такая свобода с необходимостью подразумевает власть («архэ»), более того, власть является синонимом свободы.

Важным моментом аргументации Х. Арендт является не только со поставление модели «постсовременной политики» с греческим полисом вообще, но и тот факт, что такое сопоставление осуществляется через противопоставление аристотелевского восприятия политики так назы ваемому экономико-центристскому пониманию К. Марксом логики ис торического процесса. Справедливо ли это?

Анализ многих произведений Маркса свидетельствует о его близости к традиции полисной мысли. Такая близость является, во всяком случае, не меньшей по сравнению с той, которую демонстрирует Х. Арендт. Если не вдаваться в подробности, то можно сформулировать тезис, согласно которому марксистская концепция praxis является более близкой к той, которую Аристотель закрепляет в понятии «phronesis» (практическое знание), а не к той, которая выражена понятием «techne» (техническое знание). Этот тезис отвергается некоторыми современными философа ми, в том числе Х. Арендт и Ю. Хабермасом. Проблема состоит, на наш взгляд, в трудности установления адекватных различий между теорети ческими, эпистемологическими и методологическими аспектами поня тия «praxis». Например, с одной стороны, как бы напрашивается сле дующий аргумент: толкование praxis, включающего в себя значения со циальной работы и технической активности противостоит таким ари стотелевским категориям как «практическая мудрость» (phronesis) и «политическая деятельность» (praxis). Но с другой стороны, этот аргу мент не исключает и такого толкования: в понятии «praxis» инкорпори руется понимание Марксом самопознания, классовой активности, поли тического знания и критической науки, которые не могут быть сведены до уровня технического знания и производственной активности. Такие противоречия возникают тогда, когда философы и ученые «разводят»

«молодого» и «старого» Маркса. В истории философии такого рода аберрации возникали неоднократно, например постоянные споры уче ных в XIX и XX вв. о противоположности «молодых» и «старых» Плато на и Аристотеля и т.д.

В настоящее время можно с полной уверенностью утверждать, что следуя Аристотелю, Маркс не сводит в своих эпистемологических уста новках социальную и политическую сферы к области инструментальных и технических средств и, следовательно, он является предшественником Х. Арендт в том плане, что он отвергает, как и она впоследствии, инст рументализацию политики.

В современной научной литературе неоднократно подчеркивалось, что главная установка в разграничении Аристотелем теории и практики осно вывается на двух моментах — возможности человеческой рациональности и свободе человеческого действия. Таким образом, мы можем говорить об аристотелевской политической антропологии в том же идентичном смыс ле, в котором мы говорим о весьма близких системах политической антро пологии К. Маркса и Х. Арендт, хотя она это и отрицала.

Макс Вебер и социалистическая традиция* Одним из истоков «веберовского ренессанса», возникшего в Запад ной Европе несколько десятилетий назад, стал интерес к той чрезвычай но глубокой по своему содержанию трактовке феномена социализма, * Статья впервые опубликована в журнале: Журнал социологии и социальной антропологии 1999, N 3 в качестве предисловия к авторскому переводу работы М. Вебера: «М. Вебер Социализм: Речь для общей информации австрийских офице ров в Вене (перевод) (Журнал социологии и социальной антропологии. 1999, N 3.)»;

статья вновь опубликована в сборнике: История философии, культура и мировоз зрение. К 60-летию профессора А. С. Колесникова. СПб., Санкт-Петербургское фи лософское общество, 2000.

которая проходит через многие труды и политическую публицистику выдающегося немецкого социолога. Многие ее аспекты до сих пор акту альны и вызывают многочисленные споры.

В принципе такая ситуация вполне объяснима и не может вызывать особого удивления, поскольку веберовская концепция социализма скла дывалась в ходе дискуссии, развернувшейся в конце XIX в. в интеллекту альных кругах Германии под влиянием быстрых и неоспоримых успехов социал-демократов, тогда еще прочно стоявших на платформе классиче ского марксизма. В известном смысле, веберовская «Речь о социализме», прочитанная летом 1918 г. австрийским офицерам в Вене, является ито гом этой чрезвычайно поучительной дискуссии.

До начала 1990-х гг. в отечественной научной литературе, как и в ли тературе других бывших социалистических стран, работы М. Вебера, по священные этому вопросу, или обходились молчанием, или же подвер гались разгромной критике1. Например, насколько мне известно, рос сийский массовый читатель смог впервые частично познакомиться с веберовской «Речью о социализме» только из появившегося в 1981 г.

русского перевода книги британского марксиста Д. Льюиса, посвящен ной марксистской критике взглядов М. Вебера, которой было предпо слано столь же критическое предисловие А. Г. Здравомыслова2.

Такое отношение к веберовскому наследию, помимо известной тра диции идеологического противопоставления «буржуазного» и «маркси стского» мировоззрений, имело также вполне прагматическую психоло гическую основу: разработанная немецким ученым методология почти мгновенно позволяла выявить ахиллесову пяту «реального социализ ма» — резкое усиление под влиянием внутренних и внешних обстоя тельств иррациональных моментов в развитии бюрократического управления, не говоря уже о том, что она могла составить опасную кон куренцию рассмотрению проблемы бюрократии в рамках классических марксистских текстов — от марксовой «Критики гегелевской филосо фии права» до последних ленинских писем. Чтобы этого избежать, необ ходимо было усиливать противопоставление Маркса Веберу, изображая последнего как «буржуазного Маркса», «анти-Маркса» и т. п.

По-видимому, такого рода стереотипы были причиной того, что «Речь о социализме», при всей ее актуальности, не была включена в пер вый крупный, изданный по-русски, сборник веберовских работ, поя вившийся в 1990 г.

Инерция такой критики сказалась и при выходе первого русского ее перевода, опубликованного автором данной статьи в «Вестнике Москов ского университета» в начале 1991 г. Тогдашняя редакция этого журнала не только снабдила предисловие переводчика собственными «критиче скими пояснениями», сводящимися к тому, что «далеко не все можно принять в веберовской оценке социализма»3, но и сочла возможным, не обращая внимания на оригинал, внести «критические поправки» в сам текст перевода, вычеркивая отдельные слова и «смягчая» некоторые ве беровские выражения. Именно последнее обстоятельство делает необхо димым переиздание перевода в его первоначальном виде, хотя следует признать, что его выход в свет в начале 1990-х гг. уже не мог тогда по влиять на характер дискуссии о перспективах социализма в СССР, раз вернувшейся с началом «перестройки». Новая политическая элита вы брала совсем другой путь, сделав, на первый взгляд, неактуальными все прежние споры.

Самому М. Веберу этот небольшой доклад о социализме, по трагиче ской случайности оказавшийся последним текстом, посвященным тео ретическому анализу данной проблемы, представлялся только началом новой серии теоретических разработок в рамках большого семестрового курса о социализме, который он намеревался прочесть в Мюнхенском университете, вернувшись после долгого перерыва к преподавательской деятельности. Характер этой работы позволяет с большой степенью уве ренности утверждать, что в конце жизни у него не только сложилась вполне определенная концепция современного социализма, но и ясное представление о том, какую роль играло марксистское учение в его фор мировании.

При всем многообразии и постоянстве дискуссий вокруг проблемы отношения Вебера к марксистской традиции4, она, по всей вероятности, никогда не сможет быть разрешена окончательно. В этом смысле обсуж дение любой из веберовских гипотез, так или иначе связанных с трак товкой работ Маркса, ждет судьба бесконечного спора, продолжающего ся вокруг вопроса о научной и идейной направленности знаменитой «Протестантской этики». Например, Т. Парсонсу она представлялась «опровержением Маркса»5. Напротив, один из друзей Вебера Г. фон Шульце-Геверниц имел не меньшее право полагать, что в этой работе «Макс Вебер развивает дальше центральные идеи марксистской теоре тической конструкции (Lehrgebaude). Он присоединяется к Марксу там, где он описывает дух капитализма, но он отвергает односторонность марксовой теории, являющейся наследницей гегелевской диалектики»6.

В настоящее время многие ученые разделяют точку зрения, согласно которой отношение Вебера к Марксу и его учению было самым что ни на есть серьезным, и большинство его выводов, особенно сделанных в свя зи с обсуждением проблемы происхождения капитализма и западной цивилизации, могут свидетельствовать не о противоположности их взглядов, но скорее об их взаимодополнительности7. На примере «Речи о социализме» мы предоставляем читателю самому судить о том, на сколько справедливыми являются столь распространенные в недавнем прошлом в марксистской литературе утверждения о том, что «Вебер изучал марксизм главным образом по работам Каутского… а позднее по книге “Современный капитализм” (основательному изложению “Капи тала”) В. Зомбарта» и поэтому «оказался не в состоянии постичь кон цепцию развития общества через его последовательные фазы из-за оши бочной философской позиции»8.

Анализ веберовских работ, посвященных проблеме социализма, на против, свидетельствует не только о хорошем знакомстве с классиче скими марксистскими текстами, но и о научном характере и направлен ности их критики. Например, как и Маркс, Вебер признавал всю важ ность и необходимость духовной и социальной эмансипации рабочего класса, понимая ее, однако, иначе, чем руководители современной ему германской социал-демократии, которые, по его замечанию, «не терпят свободы мысли, продолжая штемпелевать в головах массы раздроблен ную систему Маркса в качестве догмы» и «свободы совести, являющейся для них только фразой, о чем может сообщить любой берлинский город ской миссионер»9.

Вебер был убежден в том, что предпосылки такого подхода к осно вополагающим ценностям европейской культуры коренятся в профети ческих, эсхатологических элементах марксистской мысли, ядром кото рых является утопия «пролетарской диктатуры», сформировавшаяся в ранних работах Маркса и Энгельса, начиная с «Коммунистического ма нифеста».

Вместе с тем, отвергая любую форму революционного утопизма, неизбежно связанного с идеей классового и группового насилия, Ве бер никогда не утверждал, что социализм как тенденция экономиче ского и политического развития является утопичным и поэтому не осуществимым. Об этом наглядно свидетельствует и его венская лек ция. Ее своеобразный итоговый характер проявляется в многообразии затронутых в ней сюжетов и нюансов аргументации. Их анализ, есте ственно, выходит за рамки данного краткого предисловия. Представ ляется принципиально важным выделить лишь те ее моменты, кото рые, будучи теснейшим образом связанными с общей веберовской ме тодологией социального анализа, не выделяются, однако, автором специально.

Фундаментальной является сама мысль Вебера о том, что «социа лизм самых различных типов существовал повсюду на земле в любой период и в любой стране»10. В этом положении весьма отчетливо отра зился специфический характер дискуссии о формах социализма в не мецкой научной литературе. Ее своеобразным итогом было опублико вание в 1893 г. книги Р. Пёльмана об античном социализме, в которой тема параллелизма в развитии социалистических идей в классической древности и в современной Западной Европе была центральной11. При всех допущенных Пёльманом преувеличениях, представленный им ма териал позволил в дальнейшем сопоставить два явления, возникшие в античный период и уже тогда вступившие в соприкосновение. Речь идет о тенденции к формированию административно-бюрокра тической системы, основанной на огосударствлении экономики. Ос новные элементы такой системы сложились еще в древней Месопота мии, где шумерские цари III династии Ура сконцентрировали большую часть всей экономической деятельности в рамках единого бюрократи ческого хозяйственного комплекса12. Но еще дальше в этом направле нии пошли македонские цари Египта из династии Птолемеев, создав шие экономическую систему, в некоторых своих чертах поразительно напоминавшую систему, созданную в СССР Сталиным13. На основе идеализации древневосточных монархий в античный период форми ровались разноообразные утопические концепции общественного уст ройства, в основе которых лежал принцип строжайшей иерархии и ру ководства обществом со стороны просвещенной элиты14. Во многом под влиянием античной утопической литературы мыслителями эпохи Возрождения и нового времени создавались коммунистические проек ты, формировавшие своеобразный интеллектуальный климат и лите ратурную традицию, которые оказывали воздействие на идеологию ев ропейского рабочего движения, а в дальнейшем и на марксистскую концепцию социализма.

В работах М. Вебера мы не находим отчетливо выраженного стрем ления сформулировать «идеальный тип» социализма на основе синтеза древних и новейших его версий, хотя, на первый взгляд, такое стрем ление должно было непосредственно определяться исходными прин ципами веберовской методологии. Тем не менее в качестве пред посылки создания такого «идеального типа» можно рассматривать веберовский комплекс идей, сконцентрированный на проблемах про исхождения, эволюции и исторических перспектив современной бю рократии.

В этом плане особенно замечательным представляется анализ Ве бером тех изменений, которые произошли в США с того времени, ко гда А. де Токвиль в книге «О демократии в Америке» описывал поли тическую систему и образ жизни этой страны именно в качестве эпо хальных альтернатив централизованным бюрократическим формам господства, сложившимся в Западной Европе в результате эволюции и трансформации раннефеодальных структур. Рост американской бюро кратии как на федеральном уровне, так и на уровне отдельных штатов, безусловно, превращал в глазах Вебера сделанные Токвилем выводы в достояние истории, подтверждая его собственную гипотезу, согласно которой всеобщая бюрократизация, основанная на усиливающемся развитии рационального характера производства и социальной жизни, является исторической судьбой современной цивилизации, независи мо от тех социально-политических форм, которыми она представлена.

Такого рода пессимистический вывод был одновременно направ лен и против основного марксистского положения, в соответствии с которым социалистические производственные отношения не могут возникнуть внутри капиталистического строя. В его глазах социализм как общественная практика и тенденция политической мысли был лишь полным завершением той тенденции к всеобщей бюрократиза ции, которая складывается именно внутри современного капитализма.

Победа социализма, следовательно, означала бы только победу ирра циональной государственной бюрократии над более рациональной ча стнокапиталистической.

Таким образом, речь идет о двух тенденциях в рамках современно го индустриального общества. По мысли Вебера, победа социалистиче ски ориентированной государственной бюрократии в политическом плане означала бы установление авторитарной диктатуры, что и под твердил опыт Октябрьской революции в России. «Всякая борьба с го сударственной бюрократией бесперспективна потому, — отмечал он, — что нельзя призвать на помощь ни одной принципиально на правленной против нее и ее власти инстанции… Государственная бю рократия, если уничтожить частный капитализм, господствовала бы одна. Действующие в настоящее время наряду друг с другом и в меру своих возможностей друг против друга, следовательно, постоянно держащие друг друга под угрозой частная и общественная бюрократия слились бы тогда в единую иерархию. Подобно тому, как было это в Египте древних времен, только в несравненно более рациональной, а потому неотвратимой форме»15.

Эти выводы были полностью подтверждены опытом всех тотали тарных диктатур ХХ в. Можем ли мы, однако, считать, что распад тота литарных систем в конце этого столетия также превратил веберовский анализ феномена социализма в достояние истории? Очевидно, нет. Со циализм как политическое движение и форма социальной критики, не зависимо от его экономического содержания и политических послед ствий, возник и в дальнейшем определялся поисками исторических альтернатив тем эксцессам, которые были характерны как для эпохи «первоначального накопления», столь ярко описанной Марксом в пер вом томе «Капитала», так и для более поздних этапов рационализации капиталистического производства и форм социальной жизни.

Происшедшая недавно трансформация социалистической системы на территории бывшего СССР и в странах Центральной и Восточной Европы, возврат этих стран на капиталистический путь развития вы явили, наряду с развитием политической демократии, новые формы бюрократизации, не имевшие аналогов в прошлом и породившие но вый феномен, который был назван современными учеными «бюрокра тической антиполитикой»16. Новое экономическое и политическое пространство, поспешно названное «постсоциалистическим», воз можно, еще даст рождение новым социальным экспериментам, в ко торых социалистическая составляющая будет играть далеко не тради ционную роль.

Теория М. Вебера, в рамках которой социализм всегда рассматри вался в качестве постоянного фактора развития современной цивили зации, во всяком случае, не дает никаких оснований для вывода о том, что этот фактор станет менее значимым в будущем.

Примечания 1. См. об этом, например: Патрушев А. И. Расколдованный мир Макса Вебера. Издательство Московского университета, 1992. С. 5 сл;

ср.: Ожиганов Э. Н. Политическая теория Макса Вебера: (социология господства, государства и права). Рига, 1986;

Wei J. Das Werk Max We bers in der marxistischen Rezeption und Kritik. Opladen, 1981(англ. пере вод: Weber and the Marxist World. London, 1986).

2. См.: Льюис Д. Марксистская критика социологических концеп ций Макса Вебера. М., 1981. С. 7 сл., 146 сл.

3. См.: Гуторов В. А. Макс Вебер и социализм // Вестник Москов ского университета. Сер. 12, Социально-политические исследования.

1991. № 2. С. 40.

4. См., например: Antonio R. & Glassmann R.(Ed.) A Weber–Marx Di alogue. Lawrence, 1985;

Bckler S. und Wei J. Marx oder Weber? Zur Ak tualisierung einer Kontroverse. Opladen, 1987.

5. См.: Parsons T. Capitalism in Recent German Literature // Journal of Political Economy. 1929. 37. P. 40;

cp: Parsons T. The Structure of Social Action. New York, 1949. рassim.

6. Schulze-Gvernitz G. von. Max Weber als Nationalkonom und Poli tiker // Erinnerungsgabe fr Max Weber. Hrsg. von Melchior Palyi. Mn chen und Leipzig, 1923. Bd. 1. S. XV.

7. См., например: Max Weber. Ein Symposion. Hrsg. von Christian Gneuss und Jrgen Kocka. Mnchen, 1988. S. 102 sqq.

8. Льюис Д. Марксистская критика…С. 144, 146;

ср.: Патрушев А. И.

Расколдованный мир Макса Вебера. С. 181.

9. Weber M. Zur Grndung einer national-sozialen Partei // Weber M.

Gesmmelte Politische Schriften. Hrsg. von Johannes Winckelmann. T bingen, 1988. S. 26.

10. Weber M. Gesmmelte Politische Schriften. Tbingen, 1921, S. 149 150.

11. См. последнее издание: Phlmann R. von. Geschichte der sozialen Frage und des Sozialismus in der antiken Welt. 3. Aufl. Hrsg. von Fr. Oertel.

Bd. I–II. Mnchen, 1925.

12. См., например: История Древнего Востока. Зарождение древ нейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой циви лизации. Ч. 1. Месопотамия. М., 1983. С. 267–280;

см. также: Зай цев А. И. Дискуссии о социализме в античности // Античность и со временность: Доклады конференции ассоциации антиковедов. Москва 30 октября – 2 ноября 1989 г. М., 1991. С. 24–28.

13. См. подробнее: Зайцев А. И. Дискуссии о социализме в антич ности. С. 27–28.

14. См. подробнее: Гуторов В. А. Античная социальная утопия: во просы истории и теории. Издательство Ленинградского университета, 1989.

15. Weber M. Gesmmelte Politische Schriften. Tbingen, 1921. S. 151;

цит. по: Патрушев А. И. Расколдованный мир Макса Вебера. С. 163.

16. Manicke-Gyngysi K. Konstituirung des Politischen als Einlsung der “Zivilgesellschaft” in Osteuropa? // Der Umbruch in Osteuropa als Her ausforderung fr die Philosophie. Dem Gedenken an Rene Ahlberg gewid met. 1995, Peter Lang;

Tatur, M. “Politik” im Transformationsproze. As pekte des politischen Diskurses in Polen 1989–1992 // ffentliche Konflikt diskurse um Restitution von Gerechtigkeit, politische Verantwortung und nationale Identitt. Institutionenbildung und symbolische Politik in Ostmit teleuropa. In memoriam Gabor Kiss. Berliner Schriften zur Politik und Ge sellschaft im Sozialismus und Kommunismus. Hrsg. von Krisztina Manicke Gyngysi. 1996, Bd. 9: Peter Lang.

Президентская администрация в современной России и традиция «реальной политики»* В ноябре 2005 г. В. Путин, теперь уже бывший президент Российской Федерации, явно закрепил возникшую еще в ельцинский период резерв ную систему политического менеджмента, подписав в Гааге указ о созда нии «междепартаментских» структур Совета Безопасности, функция ко торых заключалась в фактическом дублировании деятельности россий ского кабинета министров. Совет Безопасности как один из наиболее важных элементов президентской администрации тем самым превра щался в центр административного планирования.

Вышеупомянутый указ хорошо вписывается в традицию «тройной иерархии», в рамках которой «президентский оффис» занимается поли тическим планированием, правительство выполняет чисто технические функции и при этом все официальные институты находятся в зависимо сти от тех политико-экономических структур, которые реально управ ляют страной. При президенте Путине продолжался процесс сис тематической сверхбюрократизации административного аппарата путем создания все новых и новых советов и отделов с целью специализации, «разделения труда» и нагромождения друг на друга управленческих на слоений.

* Доклад впервые опубликован в сборнике: Материалы семинара ИК РАПН по сравнительной политологии и ИК РАПН по публичной политике и разрешению конфликтов «Политико-административные отношения: Концепты, практики и каче ство управления». 20–21 июня 2008 г., г. Санкт-Петербург // Демократия и управле ние. Информационный бюллетень исследовательского комитета РАПН по сравни тельной политологии (СП–РАПН) № 1 (5), 2008.

В том, что касается общей характеристики администраций Ельцина и Путина, то к ним вряд ли применима знаменитая фраза Ф. Д. Рузвельта, высказанная в 1933 г. при создании Административного управления Президента: «Ни в коeм случае административные помощ ники президента не могут вклиниваться между президентом и главой любого правительственного департамента или агентства». В посткомму нистической России президентская администрация стала выполнять функции «теневого правительства». Соответственно помощники прези дента всегда обладали равной или большей властью в сравнении с мини страми официального российского правительства.

В декабре 1993 г., когда новая конституция РФ прошла процедуру референдума, возникла политическая система, лидеры которой на про тяжении вот уже полутора десятков лет безуспешно пытаются разре шить базовый конфликт, определяемый тенденцией к авторитаризму, с одной стороны, и слабой эффективностью методов управления — с другой.

Как и в Латинской Америке, где полупрезидентские системы вполне определенно демонстрировали возникновение тупиковой си туации в плане отношений между исполнительной и законодательной властью, в России аналогичный режим трансформировался в «систему суперпрезидентской власти» (С. фон Штайнсдорф). Российский феде рализм постоянно испытывается на прочность влиянием политиче ской и экономической конъюнктуры и взаимодействие центральной и региональных властей приобретает циклическую форму: «децентрали зация—централизация». С 2000 г. после долгого периода хаотической децентрализации Россия вступила в полосу, когда федеральный центр пытается «навести порядок» в стране путем жестких административ ных мер.

Важно при этом отметить, что президентская администрация игра ла решающую роль на всех фазах российского политического цикла.

Причина очевидна. С самого начала институт президентства, создан ный специально для разрушения монопольного правления КПСС, по стоянно воспроизводит основные черты советского режима. Россий ская система «двуглавой» исполнительной власти, в основе которой лежит политическая дефектность дублирования широких управленче ских полномочий, кадровой чехарды и неформальных методов распре деления власти, делает невозможной в равной степени реализацию сколько-нибудь последовательного курса демократических реформ и создания эффективной системы общественного и государственного управления на всех уровнях.

Даже в формальном плане первоначальная попытка имитации севе роамериканской модели (после октябрьского переворота 1993 г. был ли квидирован вице-президентский пост и генерал Руцкой оказался в ре зультате первым и последним российским вице-президентом) не могла устранить вышеупомянутой изначальной системной дефектности, по скольку ее основной причиной был олигархический и «ори ентированный на кланы» (Т. Грэхем) характер нового российского по литического порядка.

В знаменитой статье «О разрушительном характере “рыночного большевизма”» («The Ravages of “Market Bolshevism”»), написанной аме риканскими политологами Д. Глински и П. Редуэем, выделяется следую щая превалирующая идея: с 1991 г. в России не происходило никаких ре альных демократических реформ, но имел место «заговор» наиболее алч ной группы советской партийной номенклатуры, систематическое осуществление которого преследовало цель сохранения власти в ее руках, а равным образом и перераспределение в свою пользу гигантской государ ственной собственности. Активные члены демократических движений, усилиями которых коммунистическая система была разрушена, оказались отстраненными от реальной власти. Она была монополизирована но менклатурными функционерами, разделившими государственную собст венность и утвердившими первенствующую роль олигархических кланов в политическом руководстве страны.

Напротив, итальянский журналист и политолог Г. Кьеза изначально не согласен с тезисом, согласно которому новый российский правящий класс имеет номенклатурную природу. Мифические аппаратные лидеры, отмечает он, не могли трансформировать свою политическую власть в бизнес, поскольку они не понимали, что собственно представляют собой деньги. Поэтому новое российское политическое руководство вышло не из высших слоев советской администрации, но скорее возникало снизу.

В советские времена эти люди обслуживали номенклатуру высшего ран га, удерживая деньги в своих руках. Они имели совершенно определен ное представление о том, что деньги означают, поддерживая тесные кон такты с боссами советской теневой мафии. Именно эти люди и сфор мировали сердцевину «небольшой и алчной олигархии», рожденной посткоммунизмом при активной поддержке демократических интеллек туалов, пытавшихся неуклюже копировать западные модели и не пони мавших того, что России понадобится несколько поколений для перехо да к стадии демократического развития.

Соображения Кьезы до определенной степени подтверждаются са мим фактом происхождения некоторых представителей высшего слоя российской бюрократии и политиков. Например, первый глава адми нистрации Б. Ельцина — С. Филатов попал на свою должность из низ шей номенклатуры. Равным образом и А. Чубайс, наиболее одиозная фигура из всех тех, кто когда-либо занимал этот пост, никогда прежде не имел связей с номенклатурой и стал главой президентской администра ции, сохраняя некоторое время ауру сторонника демократических ре форм и «отца» программы приватизации.

Тенденция, связанная с приходом в политику людей, не имеющих первоначально отношения к традиционной советской номенклатуре, достаточно ясно обозначена в нынешней системе административного управления. Тем более важным является понимание психологии ново го российского правящего класса, сохраняющего, как правило, незави симо от собственной воли, преемственность с ушедшими в историче ское прошлое образцами бюрократического правления.

«Русский фашизм: миф или реальность?»* Появление в 2006 г. в известном штуттгартском издательстве ibidem сборника «Фашизм в прошлом и настоящем. Запад и Восток»

является событием настолько незаурядным для российской политиче ской науки, что заслуживает специального исследования, возможно, не столько из-за своей актуальности, сколько вследствие весьма ориги нальной конфигурации и, если можно так выразиться, «идеологии» ре цензируемой работы.

Прежде всего бросается в глаза то обстоятельство, что сам сборник, большая часть которого посвящена исследованию концептуальных ос нований фашизма, опубликован в серии «Советская и постсоветская по литика и общество», издаваемой доктором Андреасом Умландом, не мецким ученым, занимавшим в период публикации книги должность преподавателя (lecturer) в Киевском национальном университете имени Тараса Шевченко. В обозначенной выше серии издается довольно много книг и сборников статей западноевропейских ученых и специалистов из стран Восточной Европы и России, чьи интересы лежат в области изуче ния социально-политических и культурных процессов в постсоветский период. В приложении к рецензируемой работе приводится длинный список уже изданных в рамках этой серии и подготавливаемых к публи кации книг на английском, немецком и русском языках, целиком по священных истории бывших социалистических стран и современным реалиям посткоммунистического мира1. В чем же причина столь резкого поворота в исследовательской тематике, характерной для данной серии?

Сборник представляет собой добротно подобранные и распределен ные по специальным рубрикам материалы дискуссии, в которой приня ли участие ведущие западные специалисты в области, определяемой в англоязычной литературе как fascist studies. Достаточно назвать имена * Рецензия на сборник: Rodger Griffin, Werner Loh and Andreas Umland, Eds. Fas cism Past and Present, West and East. An International Debate on Concepts and Cases in the Comparative Study of the Extreme Right. With an afterword by Walter Laqueur // So viet and Post-Soviet Politics and Society. Edited by Dr. Andreas Umland. Stuttgart, ibidem— Verlag, 2006. Впервые опубликована в журнале: ПОЛИТЭКС: Политическая экспертиза. 2009. Том 2. № 4. С. 263–271.

патриарха этого направления Эрнста Нольте, книги которого, изданные десятки лет назад, с начала 1990-х гг. начали переводить и в России2, и британского политолога Роджера Гриффина, оксфордского профессора, опубликовавшего множество книг и статей, посвященных анализу фа шистских режимов в Европе 1930-х – 1940-х гг. и современного неофа шизма3.

Как отмечает А. Умланд, эта дискуссия была инициирована в 2002 г. Вернером Лохом (Падеборн, Германия), предложившим про фессору Гриффину написать главную статью, призванную сыграть роль «первотолчка» для обсуждения серии вопросов, связанных с теорией фашизма и отношением последней к современной концепции демокра тии. В 2002–2004 гг. В. Лох взял на себя труд подготовить к публикации ответы ведущих западных специалистов на статью Гриффина и органи зовать второй раунд дискуссии, поскольку эта статья вызвала такое ко личество критических откликов, что сделала неизбежной не только вышеупомянутый второй раунд полемики, открытый новой ответной статьей Гриффина, но и потребовала написания третьей статьи тем же автором, в которой были уже подведены окончательные итоги трех летних дебатов.

В 2004–2005 гг. В. Лох дал согласие на публикацию третьего раунда дискуссии, посвященной на этот раз, как это ни парадоксально, только одному лицу, а именно российскому публицисту Александру Дугину, од ному из самых активных идеологов новой отечественной версии «евра зийства». Если в двух первых раундах принимали участие почти три дцать ученых, то по поводу воззрений Дугина в споре скрестили шпаги только двое — сам А. Умланд и А. Джеймс Грегор, профессор-политолог из университета Беркли (Калифорния, США).

По собственному признанию Умланда, обсуждение вопроса, являет ся ли А. Дугин фашистским теоретиком, находилось весьма далеко (had span off) от первоначальных дебатов, инициированных статьей Р. Гриффина4. Тем не менее, итоги всех трех раундов дискуссии появи лись в трех выпусках томов 15 и 16 влиятельного немецкого издания Erwgen, Wissen, Ethik (EWE) (Обсуждение. Знание. Этика), а затем — в виде отдельной книги.

Прежде чем попытаться охарактеризовать некоторые итоги дискус сии, представляется вполне логичным ответить на уже поставленный выше вопрос: чем же все-таки был вызвана необходимость публикации этого сборника в серии, посвященной преимущественно проблемам постсоветской политики? Частично ответ на этот вопрос можно найти в послесловии к сборнику, написанном Уолтером Лакёром, одним из наи более авторитетных специалистов по истории и идеологии русских пра ворадикальных партий и движений5. «Десять лет назад, — отмечает он, — казалось, что фашизм имел в России гораздо лучшие перспективы, чем в других европейских странах. Причины были очевидными. С рас падом Советского Союза Россия перенесла величайшую травму в своей истории. Она перестала быть сверхдержавой, оказалась в большей или меньшей степени банкротом, с потерей нерусских республик ее населе ние было немногим больше половины от того, каким оно было прежде.

Это была ситуация, отнюдь не непохожая на ту, в которой оказалась Германия после первой мировой войны и даже сверх того»6.

Употребляя безличный глагол «казалось», У. Лакёр безусловно имел в виду, другую свою работу десятилетней давности «Фашизм: прошлое, настоящее, будущее», в которой он утверждал буквально следующее:

«…Перспективы крайне правой в бывшем Советском Союзе и странах советского блока представляются (курсив мой. — В. Г.) лучшими, чем в большинстве других частей мира»7.

Приводя данную цитату в специальном «серийном» предисловии к редактируемому сборнику, А. Умланд откровенно попытался дезавуиро вать акцентировку Лакера на гипотетичности эволюции политической системы России в направлении фашизма путем дополнительных ссылок на мнения других ученых и политиков. В частности, он ссылается на мнение Альваро Гиль-Роблеса, специального уполномоченного Совета Европы по правам человека, заявлявшего в 2004 г. после двух визитов в Россию следующее: «Я хотел бы еще раз подчеркнуть, что широко рас пространившийся рост ксенофобии является в высшей степени угро жающим. Чрезмерный национализм и идеологии, распространяемые партиями и организациями, примыкающими к крайне правой, являются главными причинами подобного положения вещей» 8. Примерно в то же самое время британский политолог Т. Парланд писал, что «в посттота литарной России идеологический климат все более тяготеет к ценностям крайне правого консерватизма, окрашенного в цвета русского национа лизма»9. В качестве заключительного аккорда А. Умланд приводит мне ние сотрудницы МГУ, психолога А. Радковской, утверждавшей на стра ницах газеты «Файненшл Таймс», что «ксенофобия существует во мно гих странах, но в России она стала нормой, общим местом для большинства в стране»10.

Такие и им подобные суждения стали для А. Умланда достаточным основанием для публикации дискуссии о фашизме в редактируемой им серии. «Появление тома собранных опытов, утверждений и писем о фа шизме в книжной серии, посвященной постсоветской политике, — пи шет он, — могло показаться (курсив мой. — В. Г.) неуместным несколь ко лет назад. Однако приведенные выше заявления и недавние события в России (?) формируют приемлемый контекст для публикации дискус сии о понятии «родовой фашизм» и его отношении к неофашизму. Изу чение стержневой, а не находящейся на обочине политики в России оз начает установление того, — где «фашизм» является все еще злободневным, а не только акаде мическим предметом, — где этот предмет, как свидетельствуют многочисленные политиче ские и законодательные действия в отношении самого понятия «фа шизм», становится концептом, вызывающим обеспокоенность в общест ве и, наконец, — где проблемы, которые будут обсуждаться ниже, приобретают го раздо большее значение, чем только историческое, культурное или со циологическое»11.

А. Умланд охотно признает, что по сравнению, например, с много численными и глубокими работами тех же Э. Нольте и Р. Гриффина но вый отредактированный им том «может выглядеть излишним»12, если бы редакторы не учли некоторые особенности, определившие идейную направленность и практическое значение сборника. «По крайней ме ре, — отмечает он, — в рамках изучения России исследователи должны все же испытывать чувство благодарности за то, что в их распоряжении оказался еще один современный труд, посвященный сравнительному анализу фашизма и за то, что им предоставляется возможность следить за спором, который связан прежде всего с некоторыми центральными вопросами в оценке современных российских идейных направлений, например, с вопросом о характере и степени сравнения межвоенных по литических феноменов с феноменами, возникшими после окончания холодной войны…»13.

Вторая, не менее важная особенность, которая, по мнению А. Ум ланда, сделала необходимой и вполне уместной публикацию сборника именно в Германии, состоит в следующем: «Теория тоталитаризма, с не обходимостью предполагавшая определенное число сходных черт между фашистскими и… коммунистическими режимами, становится обще принятой у большинства ученых, включая многих в постсоветской Рос сии. Более того, в Германии концепция тоталитаризма приобрела поли тическую роль настолько, насколько ‘антитоталитаризм’ стал основопо лагающим мифом в Федеративной Республике Германии и привел к появлению ряда законов и процедур, подавляющих свободу самовыра жения как крайне правых, так и крайне левых радикалов в необычайно высокой по западным меркам степени. Особая значимость “тоталита ризма” для немецкого патриотизма после 1945 г., возможно, стала при чиной превращения в Западной Германии изначально непретенциозно го (и кто бы ни оспаривал это, самого по себе пустого) понятия ‘экстре мизм’ в совершенно новую, приобретшую общенациональный размах субдисциплину в рамках политической науки, получившую название ‘исследование экстремизма’ (Extremismusforschung — extremism studies), располагающую собственным ежегодником, книжной серией, специали зированным журналом и секцией внутри Немецкой ассоциации полити ческой науки… Внутри такого специфического контекста публикация книги о фашизме в серии, посвященной советским делам (?), вызывает меньшее удивление по сравнению с тем, что могло бы получиться в слу чае публикации подобной книги в иных национальных условиях, где существуют иные научные стандарты и где ‘экстремизм’ может пред ставлять из себя менее значимое понятие»14.

Такого рода пространное рассуждение А. Умланда (и российский чи татель действительно должен испытывать к нему чувство благодарности за его предельную откровенность) поневоле приводит к двум совершен но определенным выводам:

1. Хотя опубликованная в сборнике пространная дискуссия о специ фике идеологии европейского фашизма имеет все же весьма отдаленное отношение к проблеме «русского фашизма» (несмотря на неоднократ ные попытки главного редактора серии доказать обратное, а, может быть, именно благодаря этим попыткам), такое искусственное объеди нение двух различных вопросов представляется далеко не случайным.

2. Настойчивое стремление редакторов сборника разработать прин ципиально новый образец «фашистской компаративистики» имеет, по всей видимости, вполне прагматическую цель, а именно оказать под держку тем политическим силам и «мозговым центрам» в современной России, которые вот уже не один год весьма настойчиво акцентируют внимание на опасности, исходящей от слабых и распыленных экстреми стских групп, с которыми упорно связывают угрозу грядущего «фашист ского переворота».

В этом плане обозначенная выше А. Умландом аналогия между ситуа циями, сложившимися в послевоенной Западной Германии и в постсовет ской России, выглядит крайне искусственной по многим причинам, ана лиз которых выходит за рамки данной рецензии. Достаточно будет отме тить, что в отличие от послевоенной Западной Германии российские элиты, как политическая, так и научная, не прошли сквозь горнило «кон цептуальной революции», происходившей в ФРГ с конца 1960-х гг. В ре зультате этой революции немецкие (как, впрочем, и англосаксонские) об ществоведы используют политический язык, совсем не свойственный российскому политическому дискурсу.

Следует еще раз подчеркнуть, что подробный анализ итогов всех трех раундов научной дискуссии заслуживает отдельной более обшир ной работы. На данном этапе рецензент вынужден ограничиться неко торыми констатациями, которые, однако, могут также представлять оп ределенный интерес.

Первое, на что, на наш взгляд, следует обратить внимание, это стре мительное расхождение уровней интерпретации фашизма и его идейно го наследия на Западе и в современной России. Проблема состоит не в том, что в период существования СССР западные ученые обращали мало внимания на многочисленные исследования советских коллег, следуя общепринятому в то время в западном обществоведении правилу Ros sica non leguntur (труды, написанные по-русски, не читаются), и даже не в том, что в настоящее время количество отечественных работ, посвя щенных «классическому фашизму», сравнительно невелико.

Хотя сегодня никто не препятствует периодически возникающим у отдельных российских ученых стремлениям углубиться в изучение тота литарных режимов, возникших в 1920-е – 1930-е гг., многие факторы препятствуют реализации таких чисто академических интересов. К их числу относится и обозначенная выше кампания по борьбе с «русским фашизмом», сопровождающаяся навешиванием политических ярлыков и назойливым воспроизведением пошлейших идеологических клише.

Отсутствие у многих политических партий и общественных движений ясно сформулированных программ, свидетельствующее о крайне низком уровне политического сознания и социализации у основной массы насе ления, также создает ряд косвенных препятствий для инкорпорации российских ученых в структуру тех дискуссий, которые постоянно ве дутся на Западе вокруг проблемы фашизма и неофашизма.

Не менее важную роль играют и два следующих обстоятельства, ха рактерных для эпохи «постмодерна»:

а) ученые, занимающиеся проблематикой фашизма, постепенно пре вращаются в особую группу (или касту), говоря между собой на языке, мало понятном непосвященным. Например, владение немецким и итальянским языками является теперь непременным условием вхожде ния в эту группу со всеми вытекающими из этого последствиями;

б) внутри самого сообщества специалистов, объединяющихся вокруг fascist studies, все более явно назревает раскол между английскими и американскими политологами, ориентирующимися на разработку уни версальной концепции и соответствующих определений понятия «фа шизм», с одной стороны, и группой ученых (преимущественно немец ких), придерживающихся принципа историзма и по-прежнему склон ных отстаивать тезис о глубокой специфике и существенных отличиях нацистского режима в Германии от фашистского режима Муссолини.


Поскольку оба этих обстоятельства необычайно рельефно прояви лись в рецензируемом сборнике, необходимо в заключение остановиться на некоторых примерах того, насколько их воздействие повлекло за со бой возникновение ряда интеллектуальных аберраций, препятствующих адекватной постановке и решению теоретических вопросов. В качестве особо наглядного примера лучше всего выбрать программную статью Р. Гриффина, сыгравшую, как уже отмечалось выше, роль «спускового крючка» в обширной дискуссии прежде всего в том плане, что она изна чально задавала общий тон развернувшейся на страницах сборника по лемики.

Центральным пунктом концепции Гриффина и его сторонников яв ляется поиск «идеального типа» фашизма, равнозначного определению того «фашистского минимума», который охватывал бы все многообраз ные формы — от нацистских штурмовиков и итальянских сквадристов до современных ультра-правых. Этот «минимум» отождествляется Гриффином с его собственным определением фашизма как ультра националистического мифа национального возрождения15.

Сам по себе поиск Гриффином универсального определения фа шизма является вполне правомерным с эвристической точки зрения, если бы не стремление британского ученого к крайне резкой, почти не адекватной полемике с теми его коллегами, которых он причисляет к своим «непримиримым оппонентам». К их числу он относит, напри мер, Э. Нольте, а также специалистов, приверженных марксистской методологии анализа фашизма. По отношению к ним ирония Гриффи на воистину не знает границ. Так, полагая, что Э. Нольте ошибочно на зывают «the father of comparative fascist studies» («отцом-основателем сравнительного анализа фашизма»), Гриффин иронически именует престарелого ученого «крестным отцом» (Godfather) «фашистской компаративистики»16. «Заблуждения» немецких ученых, отстаивающих тезис об уникальности нацистской диктатуры, Гриффин шутливо от носит на счет психической «коллективной травмы», которая домини ровала в сознании двух поколений немцев до тех пор, пока представи тели молодого поколения ученых Германии и Австрии не сумели нако нец «сбросить шоры» и взглянуть на фашизм как «на продукт чего-то большего, чем погрузившейся в сумерки национальной государствен ности»17.

Но особое неприятие вызывают у Гриффина сторонники марксист ского подхода, полагающие, что фашизм является порождением капи талистической эпохи. Опровергая такой подход, Гриффин не только не скрывает своего едкого сарказма, но и стремится одновременно проде монстрировать перед марксистами-недоучками весь объем своей эру диции. Вот один из ее примеров. Критикуя марксистов за то, что для них «фашизм — это большой таксономический тигель, в который на цистская Германия, Испания Франко, апартеид в Южной Африке, Чи ли Пиночета, планы Ле Пена по обновлению Франции или идеал Авст рии Хайдера могут быть брошены без слишком долгой интеллектуаль ной агонии, вызванной дефиниционными или таксономическими тонкостями»18, Гриффин патетически восклицает: «Для них предупре ждение Брехта в конце “Артуро Уи” (марксистская аллегория роста на цизма) вовсе не утратило своей злободневности: “Der Scho, der ihn ge bar, ist fruchtbar noch” (Букв.: “Лоно, которое его породило, все еще плодоносно”)»19. Вполне прилично переведя на английский язык почти с соблюдением размера брехтовскую стихотворную строку («The womb that produced him is still fertile», Гриффин, очевидно, обуреваемый вне запно вспыхнувшим поэтическим вдохновением, предложил в специ ально сделанном примечании более изящный, по его мнению, перевод, который в его передаче звучит так: «The bitch thаt brought him forth is still on heat» («У суки, которая произвела его на свет, все еще продол жается течка»).

Возможно, для самого Гриффина такой перевод лучше оттеняет пророческую силу предупреждения Б. Брехта, но большинству воспи танных людей, читавших его сочинения в оригинале и привыкших к традиционным ассоциациям, связанным с немецким словом der Scho (например, im Scho der Natur — на лоне природы;

im Scho der Familie — в семейном кругу;

wie in Abrahams Scho — как у Христа за па зухой и т. п.) такой перевод, несомненно, покажется если не вздорным, то очень и даже слишком странным.

В конечном итоге, наиболее адекватный ответ на инвективы, равно как и на научные изыскания Р. Гриффина, был дан не Э. Нольте, кото рый отнесся к колкостям британца вполне добродушно и снисходитель но20, но коллегой первого по англосаксонскому научному цеху, кали форнийским профессором А. Джеймсом Грегором: «Если принять точку зрения Гриффина, — отмечает он, — фашизм предстает перед нами в виде драматически и постоянно изменяющегося объекта для исследова ния социальной наукой… Каким-то образом мы можем идентифициро вать “фашизм” у “неоевразийцев”, “национал-большевиков”, “пролетар ских расистов от панк-рока и тяжелого металла”, а равным образом и у тех, кто стремится к солидарности с Ливией, палестинцами и даже с Ираком и Югославией, когда те являются “жертвами империалистиче ской агрессии со стороны США”»21.

Столь же адекватно оценил А. Дж. Грегор и попытку А. Умланда квалифицировать в качестве «фашиста» А. Дугина. Такого рода обви нения выдвигались и прежде, например в 1999 г. Тогда «Российская га зета» — официальный орган правительства РФ назвала Дугина «одним из фашистских теоретиков», что не помешало ему в дальнейшем пе риодически в ней публиковаться22. «Откуда мы знаем, — пишет Гре гор, — что Дугин фашист? Наверно, только потому, что Дугин открыто говорит нам это. Другая причина: некоторое число ученых, кажется, тоже так думают. Но теперь доктор Умланд определенно знает, что ни то, ни другое не образуют принудительной очевидности заявления та кого рода. Собственное признание в отношении качеств кого-либо вряд ли послужит доказательством несомненной их достоверности и вряд ли кто-то решится определять истинность эмпирического, само очевидного утверждения»23.

Под такой констатацией многие могут подписаться с легким серд цем, поскольку проблема «русского фашизма» даже для тенденциозных западных аналитиков, конечно, не может быть решена путем цитирова ния простодушных декламаций А. Дугина наподобие сочиненной им «клятвы молодых евразийцев». Объективный анализ этой темы — дело будущего.

Примечания 1. Среди книг и сборников статей, фигурирующих в данном прило жении, обращают на себя внимание, например, следующие русскоязыч ные издания: «Воплощение Европейской конвенции по правам человека в России. Философские, юридические и эмпирические исследования»

(Под ред. А. Умланда);

«Народы стран Балтии в условиях сталинизма (1940-е – 1950-е годы). Документированная история» (Под ред.

Н. Бугая);

Е. Мороз «История «мертвой воды» — от страшной сказки к большой политике. Политическое неоязычество в постсоветской Рос сии»;

«Этническая и религиозная интолерантность в российских СМИ.

Результаты мониторинга 2001–2004 гг.» (Под ред. А. Верховского и Г. Кожевникова). Из англоязычных изданий наиболее значительными, помимо рецензируемой работы, представляются: Р. С. Кац «Кризис ре жима в Грузии 2001–2004 гг.»;

Н. Меллони «Российский финансовый кризис 1998 г. и его последствия»;

А. Рогачевский «Национал-больше вистская партия»;

Дж. Бойер «Центральная Европа на пороге современ ности»;

А. Комаровская «Посткризисный рост в России» и др. Наиболь шее число книг опубликовано на немецком языке, среди которых можно выделить: К. Виппенфюрт «Является ли Россия заслуживающим доверия партнером? Основания, задний фон и практика современной россий ской внешней политики»;

«К анатомии «оранжевой революции» на Ук раине. Изменение элитарного режима или триумф парламентаризма?»

(Изд. И. Бредис);

Л. Лукс «Русский «особый путь»? Заметки к новейшей истории России в европейском контексте»;

Н. Засс «Контр-культурная среда в постсоветской России»;

М. Фрисснегг «Проблема свободы СМИ в России после краха СССР»;

Н. Боробов «Главные персонажи в России с 12 до 20 вв. Лексикон» и др.

2. См., например: Нольте Э. Фашизм в его эпохе. Аксьон Франсэз.

Итальянский фашизм. Национал-социализм. Новосибирск, Сибирский хронограф, 2001 и др.

3. Среди написанных и изданных Р. Гриффином работ следует выде лить в первую очередь появившийся почти три года назад пятитомный фундаментальный труд Rodger Griffin and Matthew Feldman eds. Critical Concepts in Political Science: Fascism. 5 Vols. London: Routledge, 2004;

см.

также: Rodger Griffin (ed.) International Fascism. Theories, Causes and the New Consensus. London, 1993;

Rodger Griffin (ed.) Fascism. Oxford, 1995;

Griffin R. The Nature of Fascism. London, 1993.

4. См.: Fascism Past and Present… P. 17.

5. См.: Лакер У. Россия и Германия. Наставники Гитлера. Вашингтон:

Проблемы Восточной Европы, 1991;

Laqueur, W. The Rise of the Extreme Right in Russia. Harper Collins Publishers, 1993.

6. Fascism Past and Present… P. 501.

7. Laqueur W. Fascism: Past, Present, Future. New York, 1996. P. 178.

8. Report by Mr. Alvaro Gil-Robles, Commissioner for Human Rights, оn his Visit to the Russian Federation 15–30 July 2004, 19–24 September 2004.


Strasbourg: Council of Europe, 2005. P. 67.

9. Parland Th. The Extreme Nationalist Threat in Russia: The Growing Influence of Western Rightist Ideas // Routledge Curzon Contemporary Rus sia and Eastern Europe Series 3. London, 2005. P. 1.

10. Financial Times. 30th December 2005. Цит по: Fascism Past and Pre sent… P. 21.

11. Ibid. P. 21–22.

12. Ibid. P. 23.

13. Ibid.

14. Ibid. P. 23–24.

15. См.: Griffin R. Fascism’s new faces (and new facelessness) in the “post-fascist” epoch // Fascism Past and Present… P. 29, 41.

16. Ibid., P. 30.

17. Ibid., P. 33.

18. Ibid., P. 37.

19. Ibid.

20. См.: Nolte E. Faschismus — eine palingenetische Form von populisti schen Ultra-Nationalismus? // Fascism Past and Present… P. 161–167.

21. Gregor A. J. Roger Griffin, sоcial science, «fascism» and the «extreme right» // Fascism Past and Present… P. 116.

22. Fascism Past and Present… Appendix, P. 505.

23. Gregor A. J. Andreas Umland and the “fascism” of Alexander Dugin // Fascism Past and Present… P. 466.

Антон Джулио де Робертис.

Администрация Рузвельта и коллективная безопасность.

Проблема enforcement в 1942–1945 гг.* Tu regere imperio populos, Romane, memento (haec tibi erunt artes) pacique imponere morem, parcere suiectis et debellare superbos.

(Vergilius. Aeneis VI, 851–853) Римлянин! Ты научись народами править державно — В этом искусство твое! — налагать уловия мира, Милость покорным являть и смирять войною надменных!

(Вергилий. Энеида. VI, 851–853. Пер. С. Ошерова) Перед российским читателем книга, написанная Антон Джулио де Робертисом, профессором кафедры истории международных догово ров и международной политики юридического факультета университе та г. Бари (Италия) — видным специалистом в области истории евро * Данная статья является предисловием к книге: А. Д. Де Робертис. Администра ция Рузвельта и коллективная безопасность. Проблема enforcement в 1942–1945 гг.

Пер. с итальянского, редакция и предисловие проф. В. А. Гуторова СПб., Изд-во СПбГУ, 2003.

пейской дипломатии, автором многих книг и статей, посвященных проблеме формирования механизмов международной безопасности и сотрудничества после второй мировой войны. В известном смысле, эта книга, несмотря на специфическое наименование, казалось бы, резко сужающее объект исследования, является на самом деле итогом много летней плодотворной работы, позволившей автору в полной мере рас крыть содержание переговорного процесса, инициированного в воен ные годы администрацией Рузвельта с целью создания международной организации, призванной гарантировать мирное сосуществование го сударств с различными общественными системами на долгие десятиле тия. Доступные любому историку факты профессор де Робертис до полнил собственными изысканиями в архивах Лондона и Вашингтона, концентрируя свое внимание на ключевой проблеме послевоенного мироустройства, которую он называет позаимствованным из офици альных американских документов термином enforcement, вынося его даже в заглавие своей работы.

О причинах этой несколько неожиданной авторской новации нет смысла строить каких-либо догадок. В книге неоднократно и вполне справедливо подчеркивается, что исходным моментом проекта Рузвель та и его команды, одним из выдающихся лидеров которой был госсекре тарь Корделл Халл (по существу являющийся, наряду с самим американ ским президентом, главным героем книги), было создание такой после военной международной системы, которая «перечеркнула» бы связанную с именем президента Вудро Вильсона эпоху Лиги Наций и смогла бы в случае необходимости навязать потенциальным агрессорам мирное поведение даже с помощью силы.

В английском языке глагол to enforce (и образованное от него соот ветствующее существительное) означает именно навязать чью-либо во лю силой, принудить к соблюдению закона или какого-либо установлен ного правила. Итальянский эквивалент этого английского термина, а именно — существительное imposizione, которое автор также иногда употребляет для разнообразия (см., например: С. 133, 140, 147 итальян ского издания), еще более усиливает значение первого, поскольку озна чает буквально категорическое предписание, безапелляционное требова ние или же просто диктат. Но случаи такого перевода являются крайне редкими и автор, помимо использования самого базового термина en forcement, постоянно предпочитает вставлять в свой текст названия аме риканских организаций и административных структур в оригинале и вообще уснащать американской политической терминологией чуть ли не каждую страницу своей книги. Правда, такого рода пристрастие про фессора де Робертиса ограничено преимущественно терминами, харак теризующими международную деятельность администрации Рузвельта:

названия американских организаций, действовавших тогда внутри са мих США, он благополучно переводит на родной язык (см., например:

С. 163 итальянского издания).

Приводя в примечаниях без перевода большие пассажи из амери канских документов (см.: глава V, прим. 38), автор исходит из вполне справедливого предположения о том, что современный специалист в области истории и теории международных отношений должен владеть английским языком. Но это создавало дополнительные трудности для переводчика, о которых речь пойдет ниже.

В принципе, можно было бы легко перевести на русский язык и анг лийские термины типа bipartisan и т.п., но это явно шло бы вразрез с идеографическим замыслом автора, очевидно, вполне намеренно и целе устремленно желавшего либо укоренить в итальянской американистике некоторые устойчивые английские термины, признав тем самым невы разительность их перевода, либо придать своей книге особый историче ский колорит. В любом случае редактор был не вправе просто смахнуть этот слой авторского замысла и взял поэтому на себя труд примирить его с русской грамматикой.

Слово enforcement пока еще настолько далеко от того, чтобы войти в словарь русского языка, что не представлялось возможным переводить его по-русски таким же образом, каким обычно поступают с латинскими словами, т.е. приставляя русское окончание к латинскому термину (на пример, memorandum’а и т.д.) или же вообще передавая их на кириллице (например, консенсуса).

В некоторых случаях сохранение английских терминов в русском тексте далеко не всегда выглядит вполне корректным хотя бы по той причине, что многие из них требуют определенного артикля, который имеется и в английском, и в итальянском языках. Поэтому автор мог спокойно приставлять итальянский определенный артикль к англий скому слову, чего русский переводчик, естественно, делать не может. Но с этим недостатком поневоле пришлось примириться.

Перевод же некоторых авторских итало-английских гибридов типа nell’enforcement della pace (С. 189 итальянского издания) вообще невоз можен без предварительной обработки английского слова в итальян ском контексте с последующим переводом виртуально образованной новой итальянской фразы, означающей по-русски не что иное, как в принуждении к миру, но не отражающей всей той экспрессии, которую, по-видимому, стремился вложить в эту комбинацию сам автор (см. так же: С. 134 итальянского издания). Но в некоторых (и далеко не редких) моментах употребления автором термина enforcement в косвенных па дежах его приходилось помещать в скобки вслед за переводом, что опять-таки, конечно, не может не выглядеть в русском предложении как рудиментарный намек на авторскую экспрессию.

В целом же у нас нет никаких оснований полагать, что российский образованный читатель менее компетентен по сравнению с итальян ским. Поэтому редактор стремился по возможности сохранить автор скую манеру вставлять английские названия и политические термины в итальянский текст с одним только исключением: впервые появляющееся слово или название переводится на русский в скобках или подстрочных примечаниях. Исключительно в целях унификации, а также благозвучия и идеографической упорядоченности мы остановились при переводе термина enforcement на русском слове принуждение, которое абсолютно не противоречит смыслу английского понятия и употребляется в тексте только в тех случаях, когда сохранение последнего в оригинале с неиз бежностью привело бы к созданию довольно громоздких гибридов и грамматических конструкций, которых все же, к сожалению, не всегда удавалось избегать во имя отражения в переводе авторской специфиче ской стилистики.

В своем исследовании профессор де Робертис стремится следовать строгому научному канону. Его интересуют только документы и факты, отражающие изучаемую им основную проблему — формирование меха низма регулирования конфликтов в послевоенной системе международ ных отношений путем создания Организации Объединенных Наций и Совета Безопасности, в котором державы-победительницы будут играть ключевую роль гарантов долгосрочного мира в глобальном его измере нии. Одновременно он стремился показать не только решающий вклад американской администрации в институциональное оформление идеи демократического переустройства мира после самой опустошительной войны в истории человечества, но и обосновать тезис, согласно которо му борьба за реализацию плана создания ООН стала важнейшим факто ром американской внутренней политики, способствовавшим, в частно сти, возникновению беспрецедентного в истории США феномена — пе реизбранию Рузвельта на третий и четвертый президентские сроки.

Нередко бросающаяся в глаза крайняя монотонность изложения (например, последняя пятая глава, посвященная Ялтинской конферен ции, представляет собой фактически краткий пересказ ее третьего засе дания) связана, прежде всего, с авторской ориентацией на комментиро вание официальных (преимущественно американских) текстов и доку ментов. Наилучшим способом оттенить как преимущества, так и недостатки стиля монографии мог бы стать перевод всего обширного приложения к ней, состоящего как раз из таких американских текстов, которое вошло в итальянское издание и было опущено в русском в силу не зависящих от петербургских издателей затруднений, главным обра зом, финансового характера.

Сам характер документов, представленных в книге, отчетливо де монстрирует — сколько интеллектуальных сил, терпения и дипломати ческого искусства потребовалось для достижения компромисса между СССР и США при создании ООН и эффективной структуры Совета Безопасности. В наши дни опыт также свидетельствует, что начать раз рушать эти структуры оказалось не менее легко, чем это было когда-то сделано с Лигой Наций.

И Рузвельт, и Сталин оказались достаточно прозорливыми, подчер кивая на конференции в Ялте, что механизм новой международной ор ганизации призван гарантировать мир, по крайней мере, на ближайшие пятьдесят лет. И действительно, именно на шестом десятке лет ее суще ствования совершенное США и некоторыми их западноевропейскими союзниками нападение на Югославию в обход ООН и Совета Безопасно сти, равно как и продемонстрированное США в сентябре 2002 г. явное намерение осуществлять военные акции против Ирака, не считаясь даже со своими ближайшими партнерами по НАТО, выразившееся, в частно сти, в бесцеремонном заявлении госсекретаря Колина Пауэлла, что США начнут военные действия, даже если не удасться получить на это санк цию ООН, означают, что наступил новый период мировой истории, ко торый, увы, может отбросить цивилизованные народы к уже, казалось бы, давно пройденным эпохам. Именно поэтому приводимые автором слова из обращения Рузвельта к конгрессу США 1 марта 1945 г. о том, что конференция в Крыму, окончательно санкционировавшая создание ООН, означает «конец системы односторонних действий, монопольных альянсов, сфер влияния, равновесия сил и всех прочих уловок, которые были испробованы на протяжении веков и потерпели банкротство»

(С. 213 итальянского издания), теперь уже кажутся столь же далекими от современной американской внешней политики, как эпоха похода ахей цев на Трою. Эпитафией к этому обращению, ставшему, по существу, политическим завещанием вскоре умершего американского президента, звучат слова того же Пауэлла, сказанные во время слушаний в комитете по иностранным делам палаты представителей по поводу предстоящих военных действий против Ирака: «В случае, если Совет Безопасности проявит неспособность к решительным действиям, Соединенные Штаты должны располагать возможностью действовать в одностороннем по рядке».

Представленные в монографии идиллические образы Франклина Делано Рузвельта и Корделла Халла являются, конечно, отражением не только выдающихся личных достоинств, которыми, правда, в различной степени обладали оба этих выдающихся государственных деятеля, но прежде всего определяются тем, что в дипломатических переговорах с советской стороной они, защищая интересы своей страны и западного мира, выступали в роли равных партнеров. Это равенство было основа но не на их добрых пожеланиях, хотя и последние имели место как ре зультат признания исторического и политического значения совместно го опыта борьбы с нацизмом, а на реальном соотношении сил, в первую очередь военно-стратегических. Трезвое чувство реальности, редко по кидавшее Рузвельта и Черчилля, позволило им принимать ответствен ные политические решения, которые и привели к созданию системы международной безопасности, обеспечившей мир в глобальном масшта бе на десятки лет вперед.

Советская сторона иногда предстает в монографии профессора де Робертиса в виде некоего внешнего, хотя и дружественного в тот момент контрагента, нередко препятствующего, однако, немедленной реализа ции, в принципе, почти безупречных американских планов. Такого рода односторонность, впрочем, вполне извинительна не только по причине объявленного заранее в названии ограничения изучаемой проблемати ки. Исследование материалов советских архивов, в том числе министер ства обороны, до сих пор представляет для большинства зарубежных ученых слишком трудоемкую, иногда непреодолимую задачу. Тем не ме нее, хотелось бы надеяться, что когда-нибудь в Италии появится книга, также посвященная проблеме enforcement, но с включением и советских архивных источников. В этом плане, переведенная в России книга итальянского исследователя как бы уже устанавливает высокую научную планку.

Тогда, вероятно, разъяснится и причина неуклюжего (согласно ин терпретации профессора де Робертиса) поведения Андрея Громыко — главы советской делегации на конференции в Думбартон Оуксе, опреде лившего во время переговоров с будущим госсекретарем Эдвардом Стеттиниусом американско-британское предложение, исходившее из то го, «что в любом случае воздерживаться от голосования должен тот член Совета (Безопасности. — В. Г.), который оказался в роли одной из сто рон обсуждаемого спорного вопроса и что этого критерия должны при держиваться не только выборные и временные члены, но также и посто янные», «как нарушение и отход от того фундаментального принципа, согласно которому наиболее важные решения Организации (Объеди ненных Наций. — В. Г.) всегда должны приниматься единогласно вели кими державами» (С. 149 итальянского издания).

То, что Громыко, прозванный впоследствии теми же американцами «господином НЕТ», как и многие другие представители советской элиты не отличался ораторскими способностями и ему была присуща, если вы ражаться словами автора книги, «тяжеловесность стиля», ни для кого не является тайной. Гораздо важнее понять аргументы руководителя совет ской делегации по существу. Попытка устранить любую из великих дер жав от процедуры голосования в Совете Безопасности в том случае, если она оказывается одной из сторон обсуждаемого там спорного вопроса, как бы основывалась на весьма сомнительной презумпции отсутствия потенциальных серьезных конфликтов между ними в будущем и уже по этой причине была несостоятельной как с теоретической, так и с прак тической, или исторической точек зрения. Например, выдвинувшие этот принцип США вообще не признавали официально факт существования СССР вплоть до прихода в Белый дом Рузвельта. Совершенно очевидно, что в тех условиях американская позиция не могла не выглядеть в глазах советских представителей очередной дипломатической уловкой, в пер спективе серьезно нарушающей сложившийся баланс сил.

Симпатии автора книги, при всем его стремлении сохранять объек тивность и нейтральный тон, конечно, находятся на стороне американ ских «pianificatori», то есть «составителей планов». Но было бы умест ным при этом вспомнить, что и между Великобританией и США отно шения долгое время были далеко не простыми. Но после того, как Чер чилль в очередной раз все же предпочел Америку «открытому морю», у СССР уже не могло быть уверенности в том, что в Совете Безопасности при ограничении права вето эти две великие державы не смогут всегда получить организованное большинство практически по любому спор ному вопросу.

При анализе позиций сторон в Думбартон Оуксе следует учитывать не только реальное восприятие ими сложившегося соотношения сил, но и особенности идеологического видения мира. В этом плане попытка Рузвельта в своем личном послании Сталину убедить последнего при помощи ссылки на «отцов-основателей» американской нации и на принципы англосаксонской правовой системы, запрещающие любой из сторон в спорном вопросе быть судьей в собственном деле (С. итальянского издания), пересмотреть свою позицию в вопросе о голосо вании в Совете Безопасности выглядит или как наивность высшего по рядка (во что крайне трудно поверить), или как своеобразный тонкий дипломатический ход. Ведь американский президент, достаточно умуд ренный жизненным опытом, не мог не знать, что советский лидер чтил совсем других «отцов-основателей» государства, которым он безраз дельно управлял и которое в это время находилось на вершине своего исторического триумфа.

Автор, никак не комментируя в своей книге обстоятельства долгой советско-американской дипломатической дуэли, тем не менее, мастерски и вполне объективно фиксирует ее неизбежный результат. Уже 9 октяб ря 1944 г. госсекретарь Корделл Халл в своей декларации признал, что проект соглашения четырех великих держав «не мог представлять собой ничего другого, кроме максимального общего знаменателя ориентаций каждой из них» (С. 162 итальянского издания). Месяц спустя в докумен те, подготовленном службой по специальным политическим делам гос департамента и будущему госсекретарю Стеттиниусу, и президенту Руз вельту была разъяснена правомерность советской позиции в проблеме права голосования в Совете Безопасности по спорным вопросам как от вечающая, если не в строго юридическом, то в политическом плане, в том числе и собственным американским интересам (см.: С. 182 и сл.

итальянского издания). Во время встречи со Стеттиниусом Рузвельт также заявил, «что в конечном счете США не могут согласиться увидеть себя лишенными права голоса ни по одному важному вопросу, в кото рый они окажутся вовлеченными» (С. 184 итальянского издания).

Тем самым был не только открыт путь к разумному компромиссу, но было также молчаливо признано, что сформулированные в «Статьях Федералиста» и в других трудах «отцов-основателей» американского го сударства идеи далеко не всегда оказывались приемлемыми в сфере аме риканской внешней политики. Например, из них никак нельзя вывести ни случаев продажи американскими «бизнесменами» через третьи стра ны воюющей с США нацистской Германии авиамоторов и топлива, ни попыток начать за спиной советского союзника переговоры (Даллес Вольф) о наиболее благоприятных для западных стран условиях капиту ляции Германии, ни, наконец, того, ставшего уже общеизвестным, фак та, что сам Рузвельт, заранее предупрежденный о возможности нападе ния японцев на Пирл-Харбор, позволил событиям развиваться своим чередом как будто по заранее задуманному плану, осуществление кото рого сделало США в итоге воюющей стороной и союзником СССР.



Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.