авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 18 |

«САНКТ-ПЕТРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет Политологии В. А. Гуторов Политика:,, ...»

-- [ Страница 3 ] --

Антифашизм, напротив, означает требование и утверждение этих сво бод, восстановление этих институтов. Следовательно, идеология анти фашизма — это свобода. Все представляется простым, ясным. И все же я не думаю, что Антонио Грамши был бы согласен с такой постановкой вопроса и этаким (siffatte) выводом. Он подверг бы его глубокой крити ке, сочтя противоречивым»53.

Для обоих коммунистических теоретиков смысл противоречия со стоял в том, что фашизм, уничтожавший первостепенные свободы «са мым зверским образом», опираясь на «голое насилие и преступления», «варварски», «железом и огнем» разрушая любые моральные связи, по лучил поддержку и оказался легитимным в глазах тех общественных сил — партий и индивидов, которые искренне и недвусмысленно счита ли себя защитниками традиционных свобод — либералов, демократов и националистов, представители которых вошли в первое правительство Муссолини54. Фашистов поддержали «крупные промышленники, монар хия, большая часть армии, иерархия Ватикана осталась верной фашизму, защищала его, помогала ему преодолевать собственные кризисы... оста ваясь на этих позициях годы и годы...»55.

Для самого Тольятти причина находилась на поверхности: столь од ностороннее понимание всеми этими слоями общества содержания сво боды было продиктовано враждебностью к трудящимся и их организа циям, что и привело к признанию выступавшего против последних фа шизма в качестве легитимного56. Однако истинной причиной такого анализа был, конечно, классовый, идеологический подход к действи тельно крайне противоречивой реальности, который обусловил и сек тантскую политику компартии, и весьма пристрастный и односторон ний подход к проблеме соотношения традиционных структур итальян ского общества и той степени модернизации, которой они подвергались после захвата фашистами власти.

Как уже отмечалось выше, и в социологическом, и в конкретно историческом плане легитимность фашистского режима была обуслов лена тем, что, будучи типичной авторитарной диктатурой, он не только стремился на первом этапе полностью инкорпорироваться в сущест вующую структуру власти, но и изыскать для традиционной системы общественных связей новые ресурсы стабильности путем комбинации компромиссов с насильственным изменением режима правления. Кри тикуя попытки отождествления фашистского и нацистского режимов как тоталитарных, Д.

Сартори совершенно справедливо отмечал: «В са мом деле, ранние авторы, которые познали тоталитаризм на личном опыте, неукоснительно ссылались на то, что случилось в нацистской пе риод. Наоборот, ни один итальянец, живший при фашизме, никогда не написал научной книги, всерьез рассматривая фашизм как тоталита ризм... Фактически Муссолини прекратил конфликт с Ватиканом (пре доставив католической церкви возможность вмешиваться в итальянские дела, что считалось либерально-демократическим режимом неприемле мым), поддерживал монархию, никогда серьезно не пытался проникнуть в армию (ее кадровые офицеры на протяжении всего фашистского ре жима были верны символам монархии). Если такое состояние дел рас сматривать в качестве тоталитарного, нет никакого смысла в использо вании самого понятия»57. В этом смысле фашизм укреплял «силу и энер гию буржуазного государства», которое коммунисты нередко были склонны считать эфемерным58.

Дальнейшая значительная трансформация традиционной власти пу тем внедрения в ее структуру «идеологического проекта» была обуслов лена совпадением двух важнейших факторов: а) кризисом итальянского парламентаризма, не выдерживавшего после окончания войны социаль ной напряженности, вызванной забастовками рабочих, крестьянскими бунтами и резким всплеском националистических настроений;

б) расколом социалистического движения, в результате которого от тра диционной партии отделились ее наиболее радикальные направления — коммунизм и фашизм при значительном перевесе последнего. Оба этих фактора стали объектом специального анализа у Грамши как в различ ных статьях в коммунистической прессе, так и впоследствии в «Тюрем ных тетрадях».

Отличительной чертой грамшианского анализа была оригиналь ность и нетрадиционность (что всегда отмечалось современными иссле дователями59), которые, однако, органически соединялись с догматиз мом и утопизмом. Нетрадиционность этого анализа следует, на наш взгляд, воспринимать двояко. Грамши был одним из первых социали стов, стремившихся понять внутренние содержание и направленность движения, представлявшего альтернативу тому варианту революцион ной политики, адептом которого был он сам. Другой аспект нетрадици онности состоит в том, что сделанные им выводы в дальнейшем оказа лись в принципиальном противоречии с линией Коминтерна (т. е. Ста лина) — организации, в которой он работал сначала в качестве представителя партии в ИККИ, а потом в качестве ее руководителя, сме нившего на этом посту А. Бордигу.

Догматизм же и утопизм определялись тем, что все элементы анали за фашизма от начала и до конца опосредовались образами коммуни стической России и ее лидера, сложившимися у Грамши в 1920-е гг. На чав революционную деятельность вполне независимо от Ленина, снача ла как сардинский националист, ученик Джентиле и Кроче, а затем как идеолог «красного двухлетия» в Турине и теоретик образованных там фабрично-заводских комитетов, Грамши вскоре оказался почти под полным влиянием ленинской концепции революции, сквозь призму ко торой он рассматривал все без исключения политические процессы в Италии и за ее пределами.

Первоначально теоретическое осмысление Грамши феномена фа шизма и разработка стратегической линии партии совпали с разгорев шимися спорами между различными ее фракциями о народном фронте.

Поддерживая Бордигу, Грамши, однако, постоянно ощущал расхожде ние с ним в понимании происходящих в Италии политических процес сов. После краха «нового порядка» в Турине Грамши нуждался в Борди ге. Оба они испытывали ненависть к реформистам в ИСП, и их общие антипатии привели к совместному решительному отрицанию единого фронта. Но если для Бордиги политика, направленная против единства с социалистами, находилась в полном соответствии с его представлением о революции, осуществляемой революционным меньшинством, для Грамши она была продолжением тех стратегических идей, которые он разрабатывал в период «Ordine Nuovo». Его непосредственной целью было создание массовой базы революции, основанной на фабриках. По этому он был готов принять идеи единого фронта на уровне профсоюзов или на уровне отрядов самообороны (arditi del popolo), стихийно воз никших в итальянских городах60. Но, будучи приверженным принципу дисциплинированной партии, символизирующей критическое сознание пролетариата, дающей ему боевое руководство, он просто не мог при нять идеи единого фронта с социалистами или с Народной партией. Вот почему его поведение в период накануне предпринятого Муссолини путча было идентично политической линии Бордиги, хотя его, конечно, нельзя было считать сторонником «бордигианства» в теории. Понимая, что политические разногласия с Бордигой могут привести в конечном итоге к серьезным осложнениям в стане левых, Грамши, отказавшись от активного руководства, сосредоточил все свое внимание на анализе фа шизма на страницах «Ordine Nuovo».

Официальная концепция фашизма Бордиги, сформировавшаяся за два года до «похода на Рим», заключалась в том представлении, что фа шизм является просто «классовой реакцией буржуазии», которая, одна ко, не стремится разрушать институты, обеспечивающие формальную демократию. Реальной опасностью является образование социал демократического правительства на основе антифашистского единого фронта 61. Грамши, напротив, воспринял фашистов вполне серьезно. Как позднее отмечал Троцкий в 1931 г., он был единственным итальянским коммунистом, который предвидел возможность установления фашист ской диктатуры62. Когда он начал писать о ней в 1920 г., фашизм пред ставлялся ему только как «самое новейшее “представление”, которое да ла городская мелкая буружуазия»63, молчаливо руководимая классом ка питалистов и правительством Джолитти. Но вся сложность фашист ского движения стала открываться Грамши только после того, как волна фашистского насилия захлестнула Северную Италию. Фашизм, призна вал он в феврале 1921 г., имеет не одно, а два лица: одно — радикальное, представленное безработными ветеранами, националистами и легионе рами, которые поддерживали Д'Аннунцио во время его вторжения во Фиуме, и другое — более консервативное, представляемое конгломера том выходцев из городских средних классов, более или менее организо ванных и оказывающих Муссолини поддержку64.

Шесть месяцев спустя Грамши уже открыто выдвинул следующее предположение: хотя фашизм и не представляет собой единого блока, пролетариат должен находить в нем трещины, способствуя его дальней шему расколу65. В апреле 1921 г. он предпринял чрезвычайный шаг, по пытавшись установить контакт с Д'Аннунцио, а спустя несколько дней написал статью «Forze elementari» («Элементарные силы»), в которой был представлен анализ фашизма во всей его сложности66. «Становится очевидным, — писал он, — что фашизм лишь частично может воспри ниматься как классовый феномен, движение политических сил, осоз нающее свою действительную цель: оно перехлестывает через любые ор ганизационные рамки, разрушает их, оно возвышается над волей и на мерениями любого регионального или центрального комитета, оно стало разнузданной стихией элементарных сил, которые трудно сдержи вать в рамках буржуазной системы экономического и политического управления. Фашизм — это имя глубокого расстройства в итальянском обществе, которое не может не сопровождаться глубоким расстройством государства и которое сегодня можно объяснить только путем ссылки на низкий уровень цивилизации, достигнутой итальянской нацией за ше стьдесят лет унитарного управления»67.

В этих строках, написанных за полтора года до «похода на Рим», со вершенно отчетливо проявляется отличие грамшианского теоретическо го подхода от оценки фашизма Бордигой и тех теоретических клише, ко торые были характерны для идеологов Коминтерна в этот и последую щий периоды. Фашизм основан на межклассовой структуре и вообще не может быть понят исключительно в классовых терминах;

его возникно вение связано с глубоким распадом гражданского общества и парла ментского правления в Италии. Фашизм также обращается к низким ин стинктам, к «варварской и антиобщественной психологии».

Тем не менее следует постоянно иметь в виду один очень важный момент политической и социальной теории Грамши: его нежелание или неспособность формулировать какие-либо обобщения психологического характера. И в данной статье «элементы варварства», содержащиеся в фашистских призывах, объяснялись путем ссылки на некоторые сторо ны национального характера, «человеческую незрелость» итальянского народа, из которого, однако, следует выделить рабочий класс68.

Но в целом статья «Элементарные силы» резко выделялась на общем фоне коммунистической пропаганды и действительно была серьезной попыткой осознать значение национального кризиса, зреющего в Ита лии, для того, чтобы определить роль пролетариата в качестве спасителя нации. Это предполагало, что пролетарская коммунистическая револю ция представлялась Грамши наиболее реальным выходом из кризиса. В июне и июле в своих статьях он постоянно обращается к образу фашист ского государственного переворота, обличая правых социалистов, пре бывавших в своем «псевдомарксистском оцепенении» совершенно сле пыми по отношению к этой возможности69.

Впрочем, этот образ исчез, когда 2 августа 1921 г. представители ИСП подписали с другими левоцентристскими группами «пакт умиро творения», что первоначально открыло новые возможности для внесе ния раскола в фашистские ряды. С этого момента Грамши обращается к исследованию исторических источников «двух фашизмов»70. Первые, порожденные войной, «союзы борьбы» (fasci di combattimento), — вспо минал он, — были преимущественно мелкобуржуазной ориентации. Их массовую базу составляли различные ассоциации ветеранов. Эти орга низации были враждебны ИСП, защищавшей интересы рабочего класса и противодействовавшей вступлению Италии в войну. Этот антисоциа лизм дал фашистам некоторую поддержку среди «капиталистов и вла стей», но также и среди «аграриев», т. е. среди мелких и средних кресть ян, а также крупных латифундистов, фактически, всего сельского насе ления за исключением безземельного крестьянства. Проблема фашизма состояла в том, что его происхождение противоречило направлению его увеличивающейся мощи и влияния в североитальянских городах, где на его сторону были привлечены средние слои (ceti medi), служащие, мел кие предприниматели и крупные промышленники, которые поддержи вали парламентский строй. Политический имидж агарного фашистского крыла был не слишком привлекателен для капиталистов, оказывавших движению финансовую поддержку. Местные власти также относились к фашистам настороженно из-за их склонности к насилию.

Для того, чтобы гарантировать свое политическое будущее, Муссо лини признал необходимость установления связей, по крайней мере, с крупным промышленным капиталом. «Реальностью этого мира, — лю бил повторять он, — является капиталист»71. И все же, как проницатель но отмечал Грамши, установление таких связей давалось Муссолини не легко72. Если промышленники боялись неуравновешенности фашистов, то Муссолини и его когорты, в свою очередь, также не чувствовали себя уютно среди промышленников, поскольку, как казалось Грамши, они были неспособны понять природу нового индустриализма. Экономиче ские воззрения Муссолини увязли в «предвоенных годах: в периоде до возникновения “трестов” и концентрации промышленного капитала в банках»73.

Но, несмотря на всю свою внешнюю убедительность, разработанный Грамши план спасения нации пролетариатом был несостоятельным и перестал соответствовать действительности уже в конце 1921 г. Посте пенно Муссолини удалось преодолеть расколы внутри своего движения и восстановить его жизненность, в то время как коммунисты продолжа ли ожесточенную борьбу против социалистов, не имея единства в своих собственных рядах и порождая все более усиливающееся разочарование в городском рабочем классе. К весне 1922 г. Грамши уже признавал, что фашистская победа — это только вопрос времени. Последняя его статья перед отъездом в Россию была наполнена мрачными угрозами тем, кто «лично заплатит за преступление», состоявшее в отказе от «пролетарско го единства» и в «суетных компромиссах» 74.

В своей статье о фашизме, написанной для IV конгресса Коминтерна в ноябре 1922 г., Грамши вновь обращается к истокам теперь уже одер жавшего победу движения75. Как и в более поздних дискуссиях накануне принятия «лионских тезисов» (1925–1926), он рассматривает в качестве исходного пункта характер итальянского Рисорджименто. В отличие от Франции и Британии, Италия никогда не переживала опыта буржуазной демократической революции. Рисорджименто был революцией сверху и она закончилась успешно преимущественно благодаря искусной дипло матии Кавура. Возникшая в ее результате политическая система, парла ментская по форме, на практике была основана на сотрудничестве раз личных элит и получила наименование «трансформизм». Имея долю участия в этом сотрудничестве, буржуазные элементы были не в состоя нии «защищать единство и целостность государства против постоянных атак реакционных сил, представленных наверху союзом крупных земле владельцев с Ватиканом»76. Предвоенные либеральные лидеры, такие как Джолитти, пытались справляться с этим положением путем установле ния союза между частью южных землевладельцев и промышленной буржуазией Севера, а также путем включения рабочего класса в этот со юз при помощи различных политических и экономических уступок. Но это было, в сущности, несостоятельным решением, что и доказала война.

Хотя она и усилила левое крыло, руководимое ИСП, а с 1919 г. и Народ ной партией, это руководство никогда не было особенно прочным.

Таким образом, возможности революционного кризиса, возникшего в Италии в 1919 г., не были реализованы, что укрепило правую реакцию.

Следующий год был ознаменован созданием централизованной органи зации промышленников, которая разгромила рабочее движение в Тури не, а также быстрым расширением влияния фашистов. На фоне повсе местно растущего разочарования в парламентаризме, фашисты оказа лись единственной силой, способной заполнить вакуум.

Одним из результатов такого рода заключений стал отказ Грамши от определения фашизма как «агента» буржуазии. Более того, положение о том, что фашизм является формой «бонапартизма» было также отверг нуто, по крайней мере, в той форме, в которой эта теория пропаганди ровалась А. Тальгеймером и другими немецкими коммунистами77. Фа шизм не является продуктом противостояния между буржуазией и про летариатом, но результатом поражения пролетариата, когда буржуазия одержала победу, несмотря на внутреннюю слабость итальянских поли тических институтов. Впоследствии, находясь в тюрьме, Грамши станет использовать свою концепцию гегемонии для развития оригинального взгляда на фашизм, как на форму «цезаризма».

В 1922 г. в характере грамшианских оценок фашизма начали преобла дать пессимистические тона, составившие резкий контраст аналитиче ским прогнозам, сделанным в 1921 г. Эти оценки еще не содержали в себе разработку новой стратегической линии коммунистической партии после фашистской победы. В 1921 г. Грамши постоянно заострял внимание на различиях в рядах фашистского движения, которые могут быть использо ваны пролетариатом для активизации революционной ситуации, сохра нявшейся в Италии и, по его мнению, являвшейся подлинной параллелью к российской ситуации 1917 г.78. Этот прогноз совершенно не оправдался.

Опасения Грамши по поводу создания единого фронта, как уже отмеча лось, диктовались иными соображениями, по сравнению с подходом к этому вопросу Бордиги. Если последний опасался возникновения переве са сил в пользу идейных противников, то Грамши был уверен, что заклю чение союза только «ускорит фашистский переворот»79.

Ясно, что после победы Муссолини можно было ожидать от Грамши пересмотра своей стратегической ориентации. Однако наличие «контр революционной ситуации» не признавалось им еще весной 1922 г. Един ственное, что он с полным основанием допускал, состояло в перспективе крайнего ослабления социальных и культурных сил итальянского обще ства, возникающей в результате того разброда, который внесло фашист ское движение в итальянскую политику. На IV конгрессе Коминтерна он вполне решительно признавал то искусство, с которым фашисты ис пользовали послевоенную ситуацию в стране. Изменения во взглядах Грамши как на характер фашисткой политики, так и на реальные воз можности левых сил, произошли уже в период, когда кризисные момен ты возникли уже внутри новых структур, создаваемых Муссолини.

Очень значительным в этом плане является другое пророчество Грамши, выраженное в статье «Судьба Маттеотти», написанной в усло виях напряженного ожидания, вызванного политическим кризисом фашистского режима после убийства социалиста-парламентария.

«Итальянское общество, — писал лидер компартии, — переживает ны не кризис, порожденный самой сущностью этого общества, его непри миримыми противоречиями, кризис, который война ускорила, углуби ла, сделала непреодолимым. Итак, друг другу противостоят: с одной стороны —государство, которое не опирается на устойчивую основу, так как лишено поддержки широких масс, равно как и руководящего класса, способного завоевать ему эту поддержку;

с другой же сторо ны — многомиллионные массы трудящихся, которые постепенно про буждаются к политической жизни, добиваются активного участия в ней и стремятся стать оплотом нового государства, воплощающего их волю... Вот уже сорок лет итальянское общество безуспешно ищет вы ход из этой дилеммы»80.

Вполне мессианский образ «двух государств», диаметрально проти воположных друг другу, естественно возникал из разрабатываемой Грамши концепции фашизма как мелкобуржуазного движения, став шего впоследствии игрушкой в руках реакции. «То, что кризис средних классов, — писал он в другой статье, посвященной «кризису Маттеот ти», — стоит сегодня на первом плане, лишь временное политическое явление, это лишь та форма, в которую облечен настоящий этап, по этой причине и называемый нами “фашистским”. Почему? Потому что фашизм возник и развивался в условиях кризиса в начальной его ста дии;

потому что фашизм боролся против пролетариата и пришел к вла сти, используя в своих целях низкий уровень сознания и раболепство мелкой буржуазии, ослепленной ненавистью к рабочему классу... По чему в Италии кризис средних классов имел более радикальные по следствия, чем в других странах, вызвал к жизни и привел к власти фашизм? Потому что у нас, ввиду ограниченного развития промыш ленности, которая сосредоточена к тому же лишь в определенных об ластях страны, мелкая буржуазия не только весьма многочисленна, но и единственный “в территориальном отношении” общенациональный класс;

кроме того, кризис капитализма принял в послевоенные годы острые формы распада единого государства и способствовал возрож дению расплывчатой патриотической идеологии, и не было другого пу ти, кроме фашизма, после того как в 1920 году рабочий класс потерпел поражение в выполнении своей задачи создания собственными средст вами государства, способного удовлетворить и требования националь ного единства итальянского общества»81.

Главным из этих средств Грамши считал «завоевание государства»

мелкой буржуазией в союзе с пролетариатом путем принятия програм мы последнего — «система Советов вместо парламента в сфере органи зации государства, коммунизм вместо капитализма в сфере организации экономики в национальном и международном масштабе»82.

Схематизм всех этих рассуждений очевиден и легко опровергается фактическими данными, характеризующими социальную базу фашист ского движения. Например, анкета, составленная в конце 1921 г. на ос новании данных, охватывающих примерно половину этого движения, объединявшего свыше 300 тыс. человек, давала картину, не подтвер ждающую выводы Грамши: «массовая база фашизма на 40% состояла из пролетарских элементов: около 37 тыс. сельскохозяйственных рабочих и 23 тыс. городских рабочих. Затем следуют учащиеся — около 20 тыс., сельские хозяева — 18 тыс., служащие частных предприятий — 15 тыс., торговцы и ремесленники — 14 тыс. и т. д.;

число промышленников фашистов, зарегистрированных в этой анкете, составляло 4 тыс.»83.

Цель анализа Грамши первоначально состояла, очевидно, не столько в установлении соответствия концепции фактам, столько в разработке политики, адекватной стратегическим целям компартии и основанной, как уже было отмечено, на аналогии с русским опытом. Именно этот пример реализации на практике «диктатуры пролетариата» представлял ту легитимную основу для ориентации на социалистическую револю цию, которая подкреплялась при помощи соответствующих историче ских и философских аргументов84.

И все же, в сравнении с теми приемами анализа фашизма, которые утвердились в коммунистическом движении с конца 1920-х гг., приме няемая Грамши методология выглядит гораздо более реалистичной. На пример, объясняя причину победы фашизма поражением революцион ного рабочего класса, с одной стороны, и переходом мелкой буржуазии на националистические позиции — с другой, он был вынужден призна вать (правда, косвенно) как социалистическую природу фашистского движения, так и «глухую и скрытую оппозицию фашизму со стороны промышленной буржуазии» в период борьбы за власть85.

Эти выводы, конечно, не отрицали возможности иной, более догма тической, интерпретации. Во всяком случае, мнение У. Адамсона, со гласно которому Грамши «явно отвергал какое-либо отождествление фашизма, как “агента” буржуазии»86, на наш взгляд, недостаточно обос новано. В одной и той же его статье можно встретить определения фа шизма, совершенно различные по смыслу, но, очевидно, не представ лявшиеся ему несовместимыми87. Однако постоянное сравнение сло жившейся в Италии ситуации с российским опытом привело Грамши к выводу о принципиальных различиях революций на Западе и Востоке, который позволил ему в «Тюремных тетрадях» пойти гораздо дальше в анализе фашизма, чем большинство коммунистических и социал демократических теоретиков. «Решимость, которая в России была непо средственной и вывела массы на улицы для революционного восста ния, — писал он в феврале 1924 г. П. Тольятти, — усложнена в Цен тральной и Западной Европе всеми теми политическими суперструкту рами, основанными на более обширном развитии капитализма. Это делает действия масс более медленными и более осторожными и, таким образом, требует от революционной партии стратегии и тактики в рав ной степени более сложной и долговременной, чем те ее виды, которые были необходимы для большевиков в период между мартом и ноябрем 1917 г.»88.

Такой вывод, предвосхитивший знаменитую концепцию «позици онной войны», был сделан в результате анализа причин победы фашиз ма. В «Тюремных тетрадях» одним из его источников назван «кризис ге гемонии», ставший причиной отхода основных классов общества от тех партий, с которыми эти классы прежде ассоциировались89. «Кризис ге гемонии» означал не что иное, как кризис легитимности, т. е. утрату сложившейся в период Рисорджименто политической элитой массовой поддержки. Огромная масса населения, сдвинувшись с «мертвой точки», пришла в движение, выдвинув новых лидеров. Фашизм, таким образом, рассматривался и как результат противоречий, аккумулировавшихся в течение многих десятилетий, и вследствие отсутствия «органического решения» кризиса, которое могло быть выраженным только в формиро вании политической основы для новой гегемонии. Поскольку в 1919 г.

социалистическая партия упустила свой революционный шанс, возник ла иная возможность разрешения кризиса в ходе объединения традици онных классов вокруг лидеров, претендующих на харизматическую роль, и восстановления «статического равновесия»90.

Фашизм у власти, следовательно, означал восстановление консенсуса в гражданском обществе и сдерживание кризиса. Частично отталкиваясь от анализа Марксом событий, вызвавших бонапартистский переворот во Франции, Грамши рассматривал теперь фашизм как специфическую форму «цезаризма»91, который в истории выступал как в прогрессист ских формах (Юлий Цезарь, Наполеон I), так и в реакционных (Наполе он III, Бисмарк). Его опорой является массовая народная поддержка.

Этим же фактором определялась и легитимность фашистского режима, кристаллизуемая в сложных суперструктурах современного гражданско го общества. Альтернативой фашизму может быть только медленная «позиционная война», в ходе которой возникает тип гегемонии, опи рающийся на «новый исторический блок».

Исчерпывающий анализ гражданской концепции гегемонии не входит в нашу задачу. Следует, однако, отметить, что рассмотрение фашистского цезаризма и ответной защитной стратегии компартии в понятиях «позиционной войны» и «пассивной революции», происхо дящей на различных социальных уровнях, привело Грамши к недву смысленному признанию прогрессивной исторической роли фашист ского режима, способствовавшего экономической стабилизации Ита лии и ее дальнейшему индустриальному развитию92. Этот путь представлял альтернативу тому типу развития, который сложился в России в результате социалистической революции. Но само рассмот рение фашизма и коммунизма именно как альтернатив, исторически равных и возможных, объективно противоречило идеологическому подходу к исторической реальности, который Грамши так никогда и не преодолел.

Неотделимый от такого подхода телеологический взгляд на истори ческое развитие, в соответствии с которым фашизм возник в результате целенаправленного стремления буржуазии остановить угрозу социали стической революции, роднит подход Грамши с анализом Тольятти, представленным в его московских лекциях о фашизме93. Но анализ, про изведенный в «Тюремных тетрадях», лег в основу «поворота в Салерно».

Сформулированная в них концепция «национальной» и «органической»

ориентации интеллектуальных групп, противостоящих «диффузному» и «интернациональному» подходам, уравнивая коммунизм и фашизм на исторических весах94, способствовала в конечном итоге разработке стратегии, основанной на ином представлении о классовой борьбе, и привела в наши дни к самороспуску компартии и поиску новых полити ческих альтернатив.

Примечания 1. Togliatti P. Gramsci. A cura di Ernesto Ragionieri. Roma, 1972. P. 82.

2. Adamson W. L. Hegemony and Revolution. A Study of Antonio Gram sci's Political and Cultural Theory. London, 1980. P. 71.

3. См. напр.: Beetham D. The Legitimation of Power. London, 1991. P. 5, 15 sqq.

4. Dworkin R. M. Obligations of Community // Authority. Edited by Jo seph Raz. New York, 1990. P. 219.

5. Ср.: Lipset S. M. Political Man. The Social Bases of Politics. Baltimore, 1981. P. 63 sqq.

6. См.: Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. 4. Aufl. Tbingen, 1956.

S. 23, 157.

7. Beetham D. The Legitimation of Power. P. 16.

8. Mises L. von. Socialism. An Economic and Sociological Analysis. In dianopolis, 1981. P. 526.

9. Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. М., 1909. С. 160.

10. Вехи. Из глубины. М., 1990. С. 461.

11. Мартов Ю. О. Письма 1916-1922. Ред.-сост. Ю. Г. Фельштинский.

Chalidze Publications, 1990. С. 27.

12. Там же. С. 25.

13. Иван Бунин. Окаянные дни // Даугава. 1989. N 5. С. 90.

14. Мартов Ю. О. Письма... С. 23.

15. См.: Вебер М. Социализм. Речь для общей информации австрий ских офицеров в Вене (1918). Пер. и вступ. статья В. А. Гуторова // Вест ник Московского Университета. Сер. 12. Социально-политические нау ки 21. 1991. С. 61–63.

16. Франк С. Л. De profundis // Вехи. Из глубины. С. 488.

17. Mises L. von. Socialism. P. 523;

cp.: P. 525, 529–530.

18. Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. Chatham, New Jersey, 1987. P. 193;

Использование К. Фридрихом и З. Бжезинским термина «тоталитаризм» в их книге, посвященной анализу нацизма и сталинизма, выглядит необоснованным (См.: Friedrich C. J., Brzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge Mass., 1956;

cp.: Arendt H. The Ori gins of Totalitarism. New York, 1958;

Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. P. 210. n. 31;

Pallo M. Sul regime fascista italiano. Precisazioni terminologiche e interpretative // Italia Contemporanea. Dicembre 1987. 169.

P. 18 sqq.

19. См.: Ильин И. А. О фашизме // Ильин И. А. Собрание сочинений.

М. 1993. Т. 2. Кн. 1. С. 86;

Жуков Д., Б. Савинков и В. Ропшин. Террорист и писатель // Борис Савинков (В. Ропшин) То, чего не было. М., 1992.

С. 103–104.

20. См., напр.: Галкин А. А. 1) Германский фашизм. 2-е дополн. изд.

М., 1989;

2) Социология неофашизма. М., 1971;

История фашизма в За падной Европе. Под. ред. Г. С. Филатова. М., 1978;

Рахшмир П. Ю. Про исхождение фашизма. М., 1981.

21. Восленский М. С. Номенклатура. Господствующий класс Совет ского Союза. М., 1991. С. 606–607, 583–584.

22. Там же. С. 608–609.

23. Там же. С. 584,598.

24. Там же. С. 585–586, 602.

25. Там же. С. 600–601;

Для доказательства этого тезиса М. С. Вос ленский указывает на отсутствие различий по социальному составу между КПСС и НСДАП, на принятие гитлеровцами четырехлетнего экономического плана и, наконец, на сохранение ими колхозной сис темы на оккупированных советских территориях. Последнюю меру, однако, можно объяснить элементарной целесообразностью военного времени, предписывавшего использование сложившихся форм органи зации земледелия для пополнения продовольственных запасов вермах та и т. д.

26. Mises L. von. Socialism. P. 528, 529.

27. См. напр.: Плеханов Г. В. 1) Рабочий класс и социал-демократи ческая интеллигенция // Плеханов Г. В. Сочинения. М.;

Л., 1926. Т. XIII.

С. 132–136;

2) К вопросу о захвате власти (небольшая историческая справка) // Там же. С. 203–211.

28. См.: Зиновьев А. Коммунизм как реальность. Кризис коммуниз ма. М., 1994. С. 37;

ср.: С. 46.

29. Там же. С. 38.

30. Там же. С. 42, 40;

ср.: С. 36.

31. Там же. С. 21, 305.

32. Там же. С. 21, 26 слл.

33. См.: Восленский М. С. Номенклатура. С. 606–607.

34. См., напр.: Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992.

Т. 1. Чары Платона. С. 286–287.

35. McDaniel T. Autocracy, Modernization and Revolution in Russia and Iran. Princeton, New Jersey, 1991. P. 10;

cp. Арон Р. Демократия и то талитаризм М., 1993. С. 191, 193, 206, 255;

тот факт, что коммунизм и фашизм — философии, соответствующие современному индустриаль ному государству, специально отмечен Б. Расселом (См.: Russel B. A History of Western Philosophy And Its Connection with Political and Social Circumstances from the Earliest Times to the Present Day. New York 1965.

P. 783 sqq).

36. Beetham D. The Legitimation of Power. P. 179.

37. См., напр.: Арон Р. Демократия и тоталитаризм. С. 232, 252;

ср.:

Nisbet R. Conservatism: Dream and Reality. Minneapolis, 1988, P. 64;

Bra cher K. D. Die Aktualitt des Totalitarismusbegriffes // Totalitarismus.

Hrsg. von Konrad Lw. 2. Aufl. Berlin, 1993. S. 24.

38. Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. P. 194;

cp.: Ogden M. R. Parallel Universe. Is There a Future for Cyberdemocracy? // Futures September 1994. Vol. 26. No. 7. P. 720 sqq.

39. Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. P. 195.

40. Ibid. P. 196.

41. Ibid.;

cp. Mampel S. Versuch eines Ansatzes fr eine Theorie des To talitarismus // Totalitarisms. Hrsg. von Konrad Lw. S. 13–14.

42. См.: Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.:

1990. С. 123 сл;

Фельштинский Ю. Разговоры с Бухариным. Нью-Йорк, 1991. С. 63.

43. Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. P. 198–199.

44. Ibid. P. 200.

45. Ibid.

46. Ibid. P. 201–202.

47. Beetham D. The Legitimation of Power. P. 117.

48. Ibid. P. 105 sqq, 182-183.

49. См.: Арон Р. Демократия и тоталитаризм. С. 196;

Зиновьев А.

Коммунизм как реальность. Кризис коммунизма. С. 241;

ср.: Бердя ев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 117 сл.

50. Цит. по: Тридцать лет жизни и борьбы Итальянской коммуни стической партии. М., 1953. С. 146.

51. См.: Togliatti P. Gramsi. P. 89 sqq.

52. См. подобнее: Кин Ц. Итальянский ребус. М., 1991. С. 211 сл.

53. Togliatti P. Gramsci. P. 83.

54. Ibid. P. 84.

55. Ibid. P. 85.

56. Ibid. P. 84–85, 88.

57. Sartori G. The Theory of Democracy Revisited. P. 193, 209–210.

58. См.: Грамши А. Избранные произведения. М., 1980. С. 133.

59. См., напр.: Adamson W. L. Hegemony and Revolution. P. 71 sqq.

60. См.: История Италии. В 3-х т. М., 1971. Т. 3. С. 35 сл.

61. См.: Bordiga A. Scritti scelti. Milano, 1975. 163–171.

62. S.P.W. II. P. 481.

63. S.P.W. I. P. 372.

64. S.F. P.P. 76-79.

65. W. II. P. 63-65.

66. См.: Davidson A. Antonio Gramsci: Towards an Intellectual Bio graphy. London, 1977. P. 189.

67. S.P.W. II. P. 38.

68. S.F. P. 168.

69. S.P.W. II. P. 45.

70. S.F. P. 544–546.

71. S.F. P. 301.

72. Ibid.

73. Ibid.

74. S.F. P. 494, 465–467.

75. S.P.W. II, P. 129–131.

76. Q.C. P. 1560.

77. См.: Kitchen M. Thalheimer`s Theory of Fascism // Journal of the History of Ideas. January-March, 1973. 31:4, P.P. 67–68.

78. S.F. P. 497.

79. См.: C.P.C. P. 163.

80. Грамши А. Избранные произведения. С. 157;

Непонятно, по ка кой причине редакцией данного сборника слово «государство», выра жающее волю трудящихся, заключено в кавычки. Ср.: Togliatti P.

Gramsci. P. 89.

81. Грамши А. Избранные произведения. С. 160–164;

ср.: С. 112 сл.

82. Там же. С. 166.

83. Анкета приведена в книге: История Италии. М., 1971. Т. 3. С. на основании данных Дж. Кьюрко (См.: Chiurco G. Storia della rivoluzione fascista. Firenze, 1929. Vol. III, P. 582–583).

84. См.: Грамши А. Избранные произведения. С. 143 сл, 135.

85. Там же. С. 133 сл., 142.

86. Adamson W. L. Hegemony and Revolution. P.81.

87. См. напр.: Грамши А. Избранные произведения. С. 155–156.

88. Togliatti P. La formazione del gruppo diridente del Partito communista italiano. Roma, 1962. P. 200 sqq.

89. Cм.: Q.C. P. 1602–1603.

90. Ibid.

91. О причинах выбора именно данного термина см.: Аdamson W. L.

Hegemony and Revolution. P. 81, 280 n. 124–122.

92. См.: Q.C. P. 1088–1089, P.1742–1744.

93. См.: Грамши А. Избранные произведения. С. 152–153;

П. Тольятти.

Лекции о фашизме. С. 6, 10, 14 сл.

94. См.: Q.C. P. 1524–1527.

Голлизм и современная Россия: утрата и обретение традиции* Трагизм политической, социальной и духовной жизни современной России состоит прежде всего в том, что, декларативно порвав с комму нистической системой, она пока не способна ни избавиться от традиций своего недавнего прошлого, ни обрести новых. Десятилетия непрерыв * Сокращенный вариант статьи впервые опубликован в издании: Политическая наука в современной России: время поиска и контуры эволюции. Политическая нау ка. Ежегодник РАПН. 2004. М., РОССПЭН, 2004;

полный текст статьи опубликован в журнале: «ПОЛИТЭКС. Политическая экспертиза.» Альманах. 2005. Издательство С.-Петербургского университета, 2005. С. 93–117.

ных реформаторских попыток подтвердили эту истину с полной непре ложностью. Созданные в ходе предшествующего исторического разви тия психологические механизмы, регулирующие поведение как индиви дов, так и больших социальных групп, обладают мощными защитными функциями. Они не признают ни больших разрывов, ни культурного ва куума. Поэтому, несмотря ни на какие декларации, резкий отход от при вычных стереотипов и образа жизни невозможен в принципе. Прежние традиции остаются жить наперекор любым преобразовательным попыт кам, принуждая политических лидеров к ним всячески приспосабли ваться и даже использовать их для своих собственных целей.

Приходится в связи с этим констатировать, что поколение реформа торов начала 1990-х гг. в своем модернизаторском порыве инстинктивно ориентировалось на те, отнюдь не лучшие, традиции русского ментали тета, которые сыграли роковую роль в возникновении революции и тер рора в начале ХХ в. Ленинский лозунг «грабь награбленное» вновь стал вполне органичным девизом либеральной революции, превратившей в итоге российскую экономику в почти сплошное криминальное поле.

Наряду с возрождающимся православием, был спешно разработан но вый вариант светской религии — неолиберализм, бездумно восприня тый даже образованной элитой и догматически насаждаемый ею точно так же, как когда-то насаждался в постреволюционном обществе 1920– 1930-х гг. кастрированный марксизм.

Именно поэтому большевизм как политическая традиция вновь воз ник в виде политического и психологического мутанта сразу, как только новый вариант «догоняющей модернизации», которому предшествовал ряд политических переворотов, получил всенародную поддержку. Ката строфические результаты проводимой постсоветской бюрократией по литики общеизвестны. Они даже начинают получать определенное тео ретическое и идеологическое осмысление в отечественной науке и пуб лицистике, выражающееся, в частности, в тех утверждениях, что реформы, в сущности, еще не начинались, что страна с 1985 г. по на стоящее время только переживает период судорог и конвульсий старого коммунистического режима, а идеология наших неолибералов есть не что иное, как трансформированный большевизм. К сожалению, в этих заявлениях слишком много правды, чтобы от них просто отмахнуться.

Российская история повторяется, подтверждая тем самым, что сформи ровавшиеся в последние несколько столетий ее циклы, динамика и рит мы могут воспроизводиться и в ближайшем будущем. Однако на это ма ло кто обращает внимание. Удивительного здесь ничего нет. 5 мая 1918 г. И. А. Бунин записал в своем дневнике: «Ключевский отмечает чрезвычайную “повторяемость” русской истории. К великому несча стию, на эту “повторяемость” никто и ухом не вел. “Освободительное движение” творилось с легкомыслием изумительным, с непременным, обязательным оптимизмом, коему оттенки полагались разные: для "бор цов" и реалистической народнической литературы один, для прочих — другой, с некоей мистикой. И все “надевали лавровые венки на вшивые головы”, по выражению Достоевского. И тысячу раз был прав Герцен:

“Мы глубоко распались с существующим... Мы блажим, не хотим знать действительности, мы постоянно раздражаем себя мечтами... Мы терпим наказание людей, выходящих из современности страны... Беда наша в расторжении жизни теоретической и практической...”».

Если сравнить ситуацию, сложившуюся накануне нового века, с пер вой фазой постреволюционного цикла начала 1920-х гг., то можно прий ти к выводу, что новейший реформаторский период несколько затянул ся, о чем свидетельствует и жесточайший экономический и политиче ский кризисы. Происшедший сразу после окончания гражданской войны поворот к НЭПу, создавший условия для постепенного подъема народного хозяйства, был искусственно прерван сталинским «великим переломом», который ознаменовал переход к индустриализации и ре форме сельского хозяйства на основе уже испытанных методов диктату ры и революционного террора. Либеральная революция, развернувшая ся в начале 1990-х гг. и приведшая российское государство к экономиче ской катастрофе, к настоящему времени может считаться оконченной, поскольку ресурсы реформаторства в неолиберальном варианте оказа лись полностью исчерпанными.

Что ждет Россию впереди: новый вариант НЭПа, который позволит соединить хрупкие либеральные ростки с лучшими традициями про шлого, или же новая диктатура? Происходившие на наших глазах после прекращения полномочий Ельцина и избрания нового президента собы тия пока не позволяют определенно ответить на этот жизненно важный вопрос. Быть может обращение к сравнительно недавнему опыту других наций, также переживших экономические и политические потрясения и сумевших выйти из них окрепшими, способными к динамичному разви тию, поможет найти ответ.

Наилучшим примером, на наш взгляд, является послевоенная Фран ция накануне и в период президентства генерала де Голля. Сравнение французского опыта конца 1950-х гг. и российского на рубеже XX– XXI вв. напрашивается хотя бы потому, что голлистская Франция уже стала одним из образцов, на который (вполне сознательно на этот раз) ориентировалась российская политическая элита при разработке ныне действующей конституции. Хотя по уровню президентских полномочий Россия давно превосходит современную Францию (равно как и США), это не только не ослабило, но, наоборот, усилило кризисные тенденции.

Означает ли это, что именно принятие новой конституции стало причи ной такого усиления? Для ответа на этот отнюдь не второстепенный во прос необходимо более подробно остановиться на особенностях консти туционной реформы и методах правления генерала де Голля, спасших, по признанию многих современных аналитиков, Францию от автори тарного режима, к которому страна между 1957 и 1961 гг. была гораздо ближе, чем в середине 1930-х гг.

В 1989 г. по случаю двухсотлетия французской революции среди французов был проведен опрос на тему — какие три персонажа истории страны в XIX–XX вв., на их взгляд, являются «наилучшими продолжате лями французской революции»? Из двенадцати предложенных для вы бора персонажей Шарль де Голль, набрав 30 пунктов, далеко опередил Жана Жореса и Жоржа Помпиду, набравших соответственно по 8 и пунктов. На четвертом месте оказался тогдашний президент Франсуа Миттеран, получивший 6 пунктов. Вывод социологов был вполне одно значным: в сознании французов де Голль является крупнейшим нацио нальным революционером ХХ в.

В настоящее время невозможно отрицать, что де Голлю удалось преодолеть кризис, угрозу гражданской войны и сохранить единство внутри государства в тот момент, когда Франция переживала один из самых тяжелых периодов в своей новейшей истории. Это была эпоха окончательного распада французской колониальной империи — после поражения в Индокитае на повестку дня встал вопрос о деколонизации Алжира.

В послевоенный период Франция столкнулась и с другими, не менее серьезными вызовами: ее европейская политика, прежде всего, политика в отношении Германии была лишена самостоятельности, будучи огра ниченной рамками, установленными США, которые, опираясь на свою военную мощь, вели себя как новая супердержава, диктующая своим союзникам политическую линию поведения. Французское национальное сознание с трудом мирилось с мыслью о том, что в послевоенном мире, где стала господствовать политика конфронтации двух блоков, только ценой утраты положения ведущей державы европейского континента можно искупить позорное поражение 1940 г. Кроме того, внутри страны сохранялся опасный раскол, связанный с трудностями интеграции в де мократическую послевоенную систему бывших сторонников режима Виши, не говоря уже об открытых коллаборационистах.

В послевоенной Франция, значительно уступавшей по своему эко номическому потенциалу, промышленной и аграрной структурам США и Великобритании, уже давно назрела необходимость проведения серь езных реформ. Необходимость в модернизации затрагивала не только промышленность и сельское хозяйство, но и административную систему и структуры высшего и среднего образования. Политические элиты IV Республики после отставки послевоенного правительства де Голля в ян варе 1946 г. не смогли справиться ни с одной из стоявших перед страной проблем. В канун алжирского кризиса 25–26 апреля 1958 г. именно фи гура генерала де Голля, со времени лондонского изгнания осознававшего себя в роли спасителя государства, оказалась единственно приемлемой и для большинства французских политиков, и для подавляющей части французской нации, принявших деголлевскую концепцию согласия на основе интегральной идеологии, которую некоторые современные поли тологи называют «национализмом с модернистским акцентом».

План реформы государственных институтов был обдуман и разра ботан де Голлем еще в период борьбы за национальное освобождение.

Поэтому, когда к вечеру 28 сентября 1958 г. большинство французов на референдуме поддержало проект конституции V Республики, гене рал мог с полным правом рассматривать свою очередную победу как завершающий этап своей полемики с ведущими оппозиционными партиями страны — коммунистической (ФКП), социалистической (СФИО) и независимыми республиканцами (ДНР). Разногласия дос тигли апогея в январе 1946 г., когда руководители этих политических партий единодушно заблокировали в верховной конституционной ас самблее новый проект конституции, предложенный правительством де Голля и одобренный на референдуме 96 процентами населения страны.

Разъясняя в этот период законодателям свою позицию накануне от ставки, де Голль, в частности, отмечал: «Разделяющий нас пункт — это общая концепция правительства и его отношений с национальным представительством. Мы начали преобразовывать Республику. После меня вы будете продолжать это делать. Я должен сказать вам с чистой совестью — ведь, без сомненья, я в последний раз говорю в этом окру жении, — если вы будете это делать, ложно воспринимая нашу полити ческую историю последних пятидесяти лет, если вы не будете отдавать себе отчета в абсолютной необходимости авторитета, достоинства и от ветственности правительства, в один прекрасный день вы придете — я вам это предсказываю — к ситуации, когда вы горько пожалеете о том, что вы пошли по тому пути, который вы избрали».

В чем же суть конституционной реформы де Голля? Каковы ее ос новные мотивации? Почему ему удалось реализовать, в конце концов, свой проект коренного переустройства государства?

Несущим каркасом деголлевской конституционной реформы была идея кардинального перераспределения властных полномочий от пар ламента к президенту, соединенная с принципом плебисцитарной демо кратии и своеобразной интерпретацией классической концепции разде ления властей. В основе всех этих идей лежала концепция государства и политического режима, объединяющая давние традиции национальной истории с глубоким синтезом традиций европейского консерватизма, либерализма и наследием французской революции. Эти идеи формули ровались де Голлем постепенно, по мере накопления жизненного опыта, оттачивались в полемике с политическими противниками, в многочис ленных публичных выступлениях — докладах, интервью, пресс конференциях — и наконец нашли окончательное выражение в «Ме муарах надежды», написанных после ухода в отставку в 1969 г. «То, что я всегда называл режимом, — отмечал де Голль 13 июня 1953 г., — в дей ствительности является определенной концепцией государства». «Кон ституция, — говорил он на знаменитой пресс-конференции 31 января 1964 г., — это дух, институты, практика».

В этом смысле конституция всегда воспринималась де Голлем как выражение режима, соответствующего природе французского народа и духу современности. Этот «дух» выражает прежде всего эффективность, стабильность и ответственность публичной власти и государства. На главу государства возлагается высшая ответственность следить за тем, чтобы конституция всегда, во всех нюансах отвечала духу времени. «Дух новой конституции состоит... в том, чтобы поступать таким образом, чтобы власть не являлась больше [частным] делом групп приверженцев, но чтобы она происходила прямо от народа;


именно это предполагает, что глава государства, избранный Нацией, является источником и дер жателем власти» (Пресс-конференция 31 января 1964 г.).

Свободная нация, группирующаяся вокруг сильного государства, предполагает Конституцию, понимаемую не как простой текст, опреде ляющий полномочия различных ветвей власти, но как выражение ре жима и идеи легитимного государства. Легитимное государство, соглас но де Голлю, это «доверие, которое одушевляет легитимность» (Речь сентября 1958 г.). Это беспристрастное государство, которое отныне яв ляется только «представительством и орудием всеобщего интереса»

(Декларация от 1 ноября 1946 г.). Призванием государства является не зависимость по отношению к любым проявлениям феодальности, по скольку «феодалы никогда не бывают благосклонными к Государству, которое действительно занимается подобающим ему делом и, следова тельно, господствует над ними» (Пресс-конференция 12 ноября 1947 г.).

Основным пороком IV Республики Де Голль считал распыление публичной мощи в пользу политических партий и группировок, т. е. со временных феодальных кланов, осуществивших приватизацию государ ства и выступавших от его имени, прикрываясь конституционными фикциями (Письмо к Пьеру де Голлю от 9 сентября 1948 г.). В противо положность подобной практике была выдвинута лапидарная формула статьи новой конституции: «Глава государства осуществляет надзор за уважением к конституции». Президент рассматривается, следовательно, как лицо, обладающее высшим правом на интерпретацию основных по ложений конституции. Именно поэтому де Голль в 1968 г. отверг пред ложение расширить функции Конституционного совета на том основа нии, что «модификация в этом направлении несет в себе зародыш поку шения на прерогативы президента Республики в том виде, в каком они буквально определены в 5 статье Конституции» (Письмо Гастону Палев ски от 11 июля 1968 г.).

Де Голль всегда любил подчеркивать: «то, что написано, пусть даже на пергаменте, обретает ценность только в применении на практике».

Поэтому президент должен быть наделен двумя основными правами — правом роспуска парламента и правом вынесения своих предложений на референдум, поскольку народ, от которого исходит всякая власть, явля ется конечным арбитром любых законодательных предложений высше го руководства.

Хотя право на референдум безусловно нуждается в конституцион ном закреплении, высшим принципом политики и права вообще явля ется согласие, т. е. объединение народа и всех ветвей власти вокруг фун даментальных основ государственности. В этом смысле принцип согла сия выше любого конституционного текста. Обращаясь 7 апреля 1960 г.

к британским парламентариям, де Голль отмечал: «Таким образом, ли шенные тщательно протоколированных конституционных текстов, вы нашли средство при любых обстоятельствах обеспечивать хорошую производительность демократии, не прибегая, однако, ни к излишней критике честолюбцев, ни к обвинениям юристов».

У де Голля, как уже отмечалось выше, было собственное, весьма своеобразное представление о принципе разделения властей. На ян варской конференции 1964 г. он, например, резко критиковал точку зрения, согласно которой «...Президент принимает на себя лично ис полнительную власть, [тогда как] Парламент осуществляет безраздель но власть законодательную». Еще накануне принятия новой конститу ции, один из сторонников де Голля, Жером Солан-Селиньи, следую щим образом разъяснял его позицию: «Если разделение органов власти — правительства и парламента — сохранило свою силу с того времени, как ему была дана формулировка, разделение законодатель ных и исполнительных функций представлялось отныне лишенным значения в контексте французской политики ХХ века». Речь шла преж де всего о так называемом функциональном разделении властей, т. е.

выделении законодательной и регламентирующей сфер компетенции.

Один из участников юридических дебатов того времени Раймон Жано выразил эту точку зрения с предельной ясностью: разделение властей означает то, что только правительство обладает управленческой функ цией. Необходимо поэтому, чтобы только оно имело право принимать решения и издавать тексты, имеющие всеобщее значение (prendre seul des textes de porte gnrale). Необходимо, чтобы правительство могло регламентировать, не опасаясь того, что обеим палатам парламента бу дет доверена правительственная власть и голосование в парламенте может свести его деятельность на нет.

Важно отметить, что в такой интерпретации регламентирующая власть относится не к исполнительной власти, а именно к правительст венной. Данное представление основано на идее автономного права рег ламентирования. Если, например, законодательная власть, под которой подразумевается право провозглашать всеобщие и главные правила, противопоставляется власти исполнительной, то регламентирующая власть может зависеть только от последней. Если же, наоборот, проти вопоставить контролирующую власть власти правительственной, право провозглашать всеобщие правила, имеющие законодательное значение, может быть оптимально распределено между этими двумя властями.

Регламенты могут в таком случае обладать инициирующей, безусловной силой в рамках того же самого юридического режима, что и формаль ный закон. Именно такое толкование и было предусмотрено в конститу ционном проекте 1958 г.

В традиционном учении о разделении властей обычно подчеркива ется именно независимость различных органов власти друг от друга, а именно принципиальная невозможность одной из ветвей власти назна чать и тем более отзывать представителей другой ветви. На практике та кая независимость всегда означает взаимную зависимость и речь, как правило, идет о степени независимости министров от парламента и пра ве роспуска кабинета или самого законодательного органа.

В теоретических спорах в процессе подготовки проекта конституции V Республики столкнулись две точки зрения, две концепции. Защитники прерогатив парламента предпочитали говорить о различении управленче ской (правительственной) и законодательной (делиберативной) функций.

Де Голль и его сотрудники отныне постоянно предпочитали различать правительственный и контролирующий виды власти в соответствии с принципом, сформулированным генералом еще в речи в Эпинале 29 сен тября 1946 г.: «Нам представляется необходимым, чтобы Парламент был единственным в своем роде [учреждением], а именно чтобы он составлял законы и контролировал правительство, но не управлял сам. Из данного принципа вытекает также следующее правило: парламент (Национальное собрание) может требовать отзыва правительства, но он не может ни на значать совет министров, ни участвовать в его назначении».

Это различие между возможностью назначать и возможностью от зывать было существенной модификацией традиционного учения, в ко тором эти функции объединялись. К тому же деголлевская интерпрета ция шла наперекор очевидности: обычно считалось, что парламент, имеющий право по своему усмотрению отзывать правительство, должен обладать и безусловным правом назначения совета министров. На кон ституционном совещании 13 июня 1958 г. де Голль следующим образом обосновывал непротиворечивость своей позиции: «Власти могут быть действительно разделены только при наличии двух условий: [первое за ключается в том, что] они не должны иметь один и тот же источник.

Правительство не должно, следовательно, происходить от Парламента, но от главы Государства». В «Мемуарах надежды» эта же мысль сформу лирована еще более лапидарно и резко: «...Парламент, если он обсуждает и принимает законы и контролирует министров, прекращает быть ис точником, откуда происходят политика и правительство».

Такой взгляд означал радикальный пересмотр концепции и самого понятия «представительство» через понятие «источник»: де Голль на стаивает на том, что властный орган, назначенный кем-то другим, от не го и происходит. Термин «происходить» (proceder) использовался им не в обычном юридическом смысле «вести свое происхождение», но скорее в теологическом: природа властного органа определяется природой ор гана высшего порядка. Поэтому независимость правительства и леги тимность проводимой им политики меньше всего определяются воз можностью его отзыва парламентом, поскольку оно имеет единствен ный источник происхождения — президента Республики.

Сама должность президента не относится к исполнительной власти и не является ее частью. Избранный непосредственно народом, прези дент не зависит от законодательной власти и возвышается над властью исполнительной. Таким образом, президент является гарантом консти туции и государственной политики в целом, олицетворяя волю фран цузской нации.

Такого рода интерпретация де Голлем роли президента свидетельст вовала, помимо всего прочего, и о том, что ставшая традиционной с первой половины XIX в. либеральная концепция гражданского общест ва не оказала на него никакого влияния. Государство всегда оставалось для него единственной реальностью при всем том, что он прекрасно осознавал необходимость установления и четкой юридической фикса ции пределов государственного вмешательства.

Такой подход к формированию государственного устройства V Рес публики не мог не вызывать у французов ассоциаций с первым периодом революции, когда была принята первая конституция 1791 г., заложившая основы правовой конституционной монархии. Особенно отчетливо эта конституционная монархическая тенденция проявилась при окончатель ном определении юридического статуса президента, парламента и судеб ной власти, разграничении функций и прерогатив совета министров и его председателя при принятии нового проекта конституции.


Внешне ее окончательная редакция выглядела вполне демократиче ской. Власть инициативы и действия, именуемая в общем плане как ис полнительная (Pouvoir excutive), была передана президенту, не завися щему ни от одного властного органа и избираемому народом прямо или косвенно. В 1958 г. де Голль был избран в соответствии с им самим раз работанной процедурой коллегией выборщиков (нотаблей), состоявшей из 80 000 представителей всех слоев населения страны: членов парла мента, генеральных советников департаментов, мэров всех коммун Франции и, наконец, муниципальными советниками, составлявшими самую многочисленную выборную группу. На референдуме 28 октября 1962 г. непрямое избрание было заменено всеобщими президентскими выборами.

Законодательная власть, наделенная правом обсуждать и принимать путем голосования законы, а также контролировать деятельность ис полнительной власти (но не подменять собственной инициативой дея тельность президента и правительства), была возложена на двухпалат ный парламент, состоящий из нижней палаты депутатов, избираемой на всеобщих выборах, и Сената, который избирался представителями тер риториальных объединений (collectivits territoriales).

По решению правительства парламент мог иметь решающее слово в законодательной сфере при условии постоянных «челночных согласова ний» («navettes») текстов законов в двух палатах. Правительство прини мало на себя политическую ответственность перед парламентом, но только само Национальное собрание могло по собственной инициативе поставить эту ответственность под вопрос.

В случае возникновения непреодолимых разногласий между двумя ветвями власти, принятие решения могло быть передано народу как «суверенному арбитру». Были предусмотрены различные формы реше ния: всеобщие выборы, референдум, вплоть до роспуска парламента президентом. Исключение составлял годичный срок, следующий за роспуском Национального собрания. Фактически такой порядок пре дусматривал неизбежную отставку президента в том случае, если вновь избранный парламент отказывался подержать назначенное президен том правительство.

Введение в действие новой конституции, как уже отмечалось выше, было вызвано не только алжирским кризисом и непосредственной уг розой гражданской войны. Используя кризисную ситуацию и общее стремление политических партий преодолеть ее, не выходя за пределы конституционного поля, де Голлю, по его собственному признанию, удалось осуществить план преобразования государственного устройст ва Франции, который он разрабатывал почти два десятилетия. Внеш ние контуры конституции 1958 г., например, совершенно отчетливо проступают в его речи, произнесенной в Байи 16 июня 1946 г.: «Само собой разумеется, что от Парламента, состоящего из двух палат и осу ществляющего законодательную власть, исполнительная власть проис ходить не может, иначе возникает угроза, что при подобном переме шивании властей дело закончится тем, что правительство вскоре ста нет ничем иным, кроме собрания делегаций... На самом деле единство, взаимосвязанность, внутренняя дисциплина в правительстве Франции должны быть вещами священными, если только мы не хотим увидеть, как быстро само управление страной станет бессильным и некомпе тентным. Каким же образом это единство, эта взаимосвязь и эта дис циплина могут поддерживаться в течение длительного времени, если исполнительная власть проистекает от другой власти, которую она должна была бы уравновешивать, и если каждый из членов правитель ства, которое коллективно является ответственным перед националь ным представительством в целом, выступает на своем посту только по сланцем какой-либо партии? Именно поэтому исполнительная власть должна происходить от главы государства, находящегося над партия ми, избираемого коллегией, включающей Парламент, но являющейся гораздо более обширной и составленной таким образом, чтобы сделать из него Президента французского Союза одновременно с назначением его Президентом Республики. На главе государства лежит обязанность согласовывать общий интерес в том, что касается выбора людей с ори ентацией, исходящей от Парламента. На него возлагается миссия на значать министров и прежде всего, конечно, Премьера, который дол жен будет направлять политику и работу правительства. Главе государ ства принадлежит функция обнародовать законы и издавать декреты, поскольку и те, и другие определяют обязательства граждан по отно шению к государству в целом. На него возлагается задача председа тельствовать на заседаниях правительства, оказывая там воздействие в направлении постоянства, без которого не может обходиться ни одна нация. Ему передается роль служить арбитром, находящимся выше по литических превратностей, в нормальных случаях в виде совета, а в случае большого смятения путем приглашения стране дать знать через выборы о своем суверенном решении. На него возлагается долг, в слу чае, если страна переживает опасность, быть гарантом национальной независимости и договоров, подписанных Францией».

В полном соответствии с выраженными в этой речи принципами и была сформулирована знаменитая 5-я статья конституции, характери зующая в целом объем президентских полномочий. Вслед за уже приво димыми выше вводными словами о президентском надзоре за уважени ем к конституции в статье далее утверждается: «Он обеспечивает по средством своего арбитража регулярное функционирование ветвей публичной власти, равно как и постоянство (la continuit) государства.

Он является гарантом национальной независимости, территориальной целостности, соблюдения соглашений Сообщества (европейского — В. Г.) и договоров».

Из этих предельно расширительно сформулированных полномочий вытекают: назначение премьер-министра (ст. 8, п. 1), инициатива рефе рендума (ст. 11), право роспуска парламента (ст. 12), наделение властью в период кризиса (ст. 16), право обращения с посланиями (ст. 18), опре деление порядка деятельности Конституционного совета (стт. 54 и 61), назначение трех членов этого совета (ст. 56). Из 5-й статьи вытекали также и те полномочия, которые президент осуществлял совместно с премьер-министром: назначение министров (ст. 8, п. 2), председательст во в Совете министров (ст. 9), обнародование законов (ст. 10), право на значения на должность и подписи ордонансов и декретов (ст. 13), аккре дитация послов (ст. 14), верховное командование армиями (ст. 15), пра во помилования (ст. 17), переговоры и ратификация договоров (ст. 52), гарантия независимости судебных органов (ст. 64).

Анализ структуры и размеров компетенции президента показывает, что различные ее элементы имеют в своей основе различные концепции высшей власти, объединенные в рамках 5-й статьи. Так, некоторые из них связаны с традиционным взглядом на президента, «персонифици рующего государство и представляющего нацию»;

другие связаны с функцией «арбитража» (обеспечение уважения к конституции, незави симости судов, исключительные полномочия, предусмотренные статьей 16)»;

третьи связаны с непосредственным участием президента в осуще ствлении исполнительной власти (назначение правительства, председа тельство в Совете министров, участие в регламентирующей власти и др.). Как будет показано ниже, само многообразие президентских функ ций, призванное обеспечить единство власти, нередко порождало про тиворечия и конфликты.

Но главная цель была на первом этапе достигнута, а именно было реализовано двойное разделение властей: наряду с разделением законо дательной, исполнительной и судебной власти, возникло, как удачно оп ределил Ж. Бурдо, разделение на государственную власть, олицетворяе мую президентом (pouvoir d'Etat) и власть [партийных] приверженцев (pouvoir partisan).

Де Голлю партии и их деятельность всегда представлялись не столько выражением фракционных интересов групп, из которых состоит общест во, сколько проявлением взгляда но политику как нагромождение слу чайностей. Поэтому в первые годы его правления систематически прово дились в жизнь административные реформы, направленные на укрепле ние президентской вертикали. Статья 16, облекавшая президента всеми полномочиями в период кризиса, его право распускать Собрание посто янно нависали над оппозиционными партиями наподобие дамоклова ме ча для предупреждения тех случаев, когда партийные «комбинации» мог ли бы парализовать деятельность правительственного аппарата.

Оплотом исполнительной вертикали стало также и чрезвычайное расширение полномочий Совета министров и, прежде всего, его предсе дателя. Согласно 20-й статье конституции, «правительство определяет и проводит политику нации. Оно распоряжается администрацией и воо руженными силами. Оно ответственно перед парламентом согласно ус ловиям и в соответствии с процедурами, предусмотренными статьями 49 и 50». Статья 21 наделяла премьер-министра полномочиями руково дить деятельностью правительства, отвечать за национальную оборону, проведение в жизнь законов. Помимо этих полномочий, премьер министр обладал правом назначать чиновников гражданских и военных ведомств и осуществлять регламентацию их деятельности;

он должен был замещать президента на заседаниях Совета министров в специально оговоренных (ст. 15 и др.) случаях.

Уже вводная фраза статьи 20 означала радикальное перемещение политической власти от парламента к правительству. Создав обширную автономную регламентирующую власть, ограничив статьями 34 и сферу законодательной компетенции парламента, предоставив прави тельству распоряжаться самими законодательными процедурами, кон ституция фактически поставила правительство над парламентом. В ру ках правительства находились такие законодательные процедуры как контроль над повесткой дня, дебатами в комиссиях, голосованием (пу тем блокирования голосов в порядке ответственного обязательства) и отношениями между двумя палатами. Пункт 3 статьи 47 Конституции предусматривал принятие правительством без голосования закона о фи нансах в случае, если парламент задерживал его утверждение.

Конституционные ограничения деятельности парламента усилива лись и в результате создания Конституционного совета с целью гаранти ровать двойное разделение властей. Ему вменялась в обязанность удер живать парламент в сфере, определенной для него конституцией, путем постоянного контроля над законодательным регламентом (ст. 37, п. 2 и ст. 41, п. 2). Проверка Советом конституционности законов, обеспечи вающая превосходство Основного закона, была не только беспрецедент ным шагом в конституционной истории страны. Она была введена, по мнению многих историков и политиков, с вполне определенной це лью — осуществить capitis diminutio (усечение головы) парламента пе ред лицом двойной власти президента и правительства.

По сравнению с огромным увеличением исполнительной власти су дебная власть казалась «бедным родственником», что, впрочем, вполне соответствовало французской республиканской традиции. В соответст вии с определением закона от 3 июня 1958 г., правосудие рассматривает ся как власть (autorit), основной функцией которой является быть «стражем индивидуальных свобод» (la gardienne des liberts individuelles) (ст. 66). Ограниченность концепции судебной власти усиливалась самой организацией судебных магистратур, предоставлявшей независимость только судьям и отдававшей прокуратуру под власть хранителя печати.

Гарантом независимости суда выступал президент, которому помогал Высший судебный совет (Conseil suprieur de la magistrature). В отличие от аналогичного Совета в IV Республике, его члены теперь не выбира лись, а назначались только президентом (из девяти членов Совета шесть предлагались Кассационным судом и один — Государственным сове том). Учитывая тот факт, что глава государства являлся одновременно президентом этого совета, а хранитель печати вице-президентом, его не зависимость всегда была под большим сомнением, равно как и незави симость всей системы правосудия.

Главная цель, которую ставил перед собой де Голль, проводя рефор му парламента и правительства, заключалась в обеспечении стабильно сти политического руководства страной. Этого удалось достичь, превра тив ось президент–правительство в основу политической жизни и поли тических институтов Франции. Взяв под контроль алжирский кризис и полностью использовав свои чрезвычайные полномочия для его урегу лирования, президент приступил в дальнейшем к реформе армии, деко лонизации французских колониальных владений, созданию принципи ально новых ориентиров во внешней и оборонной политике, осуществ ляя прямой надзор за министерствами, ответственными за эти сферы работы.

Этому способствовали и новые принципы подбора кадров на мини стерские должности, на которые назначались не партийные лидеры и выдвиженцы, а представители высших кругов администрации. Именно это и придавало работе министерств удивительную стабильность по сравнению с министерской чехардой в период IV Республики. Напри мер, Морис Кув де Мурвиль занимал пост министра иностранных дел в течение десяти лет (1958–1968 гг.) и был в дальнейшем назначен пре мьер-министром. Пьер Мессмер, сменивший в 1960 г. Пьера Гюйома на посту министра обороны, занимал эту должность до 1969 г.

Не ограничивая свою деятельность армией, обороной и внешней по литикой, де Голль осуществлял постоянный надзор за бюджетной и фи нансовой политикой, сельским хозяйством, экономическим планирова нием, сферами государственного и частного образования.

Опираясь на свой авторитет, который оставался непререкаемым вплоть до 1969 г., де Голль оказался способным постоянно добиваться поддержки своей политики со стороны правительства и премьер министров. Например, хотя первый глава правительства Мишель Дебре был сторонником британской парламентской системы, он полностью поддерживал деголлевский план реформ, обеспечив лояльность боль шинства своих министров. Сменивший его через три года Жорж Пом пиду — давний соратник де Голля — оставался на этой должности почти до самого ухода генерала в отставку, установив тем самым абсолютный рекорд пребывания на посту премьера.

История французской политики эпохи правления де Голля — это ис тория правительственной политики, хотя побежденный парламент вписал в нее немало поучительных страниц. Избранная в ноябре 1958 г. в разгар алжирской войны нижняя палата состояла по большей части из не имею щих большого опыта и послушных депутатов. Большинство попыток вы разить недоверие правительству и президенту, например, осенью и зимой 1960 г. по вопросу о новой военной программе, парировались правитель ством либо путем блокирования голосов, поданных против (ст. 49, пп. 2 и 3) или роспуска парламента, как это случилось 5 октября 1962 г. и 30 мая 1968 г. Центр партийной оппозиции переместился в сенат, избранный в апреле 1959 г. той же коллегией выборщиков, что и де Голль. Оппозиция сената была, однако, умеренной, за исключением двух случаев — октябрь ский референдум 1962 г. по вопросу об изменении закона о выборах пре зидента и проект референдума 1969 г. об изменении природы и прерога тив самого сената. Де Голль, опираясь на лояльное правительство, мог, поэтому, беспрепятственно осуществлять программу структурных ре форм, не особенно опасаясь реакции таких сенатских лидеров как Ф. Миттеран, П. Мендес Франс, Г. Деффер и Ж. Дюкло.

В ходе этих реформ старый политический класс был почти полно стью заменен представителями высших кругов административной бю рократии. Вокруг Елисейского дворца (резиденция президента) и Ма тиньонского дворца (местопребывание премьера) возникло множество межминистерских советов, комитетов и объединений, не считая гене ральных секретариатов президента и правительства. Они включали в се бя многие сотни крупных правительственных функционеров, мгновенно реагирующих на множество вопросов текущей политики — как внут ренней, так и внешней. Политические противники де Голля именовали его режим бюрократическим, и такого рода обвинения далеко не всегда были лишены основания.

Следует, вместе с тем, отметить, что увеличение числа межминистер ских комитетов, а также создание новых административных структур, предназначенных для выполнения особых задач (les administrations de mission), таких как Делегация по устройству территории, Генеральная делегация по научным и техническим изысканиям или же более ранний Комиссариат по плану (3 января 1946 г.), отвечали той новой активной (интервенционистской) роли государства в планировании и реализации экономических проектов, которую де Голль рассматривал как магист ральный путь возрождения французской нации.

Не менее парадоксальной была та оценка, которую сам де Голль да вал осуществленным им политическим преобразованиям. Филипп де Сен-Робер писал о том, в чем де Голль признавался ему в декабре 1967 г.:

«Мы установили монархию. Это выборная монархия, а не монархия на следственная». Еще раньше, в начале 1960-х гг. генерал утверждал, что V Республика должна стать «той разновидностью народной монархии, ко торая является единственной системой, совместимой с характером и опасностями нашей эпохи». Неоднократные заявления такого рода (на пример, яркое описание преимуществ монархического строя в беседе с графом Парижским 17 июня 1960 г.) вряд ли могут быть приписаны верности старым монархическим и католическим традициям семьи де Голля. Речь идет о вполне сознательной и тщательно продуманной по пытке осуществить в ХХ в. новый синтез монархии и республики и тем самым дать государству дополнительные основы легитимности.

Сама идея «республиканской монархии» совсем не нова и уходит корнями в традицию европейской политической мысли и практики.

Концепция синтеза монархии и демократии с целью стабилизации рес публиканского строя была уже в эпоху античной классики одной из из любленных тем политической философии. Ей отдали дань Платон и Аристотель, Полибий и Цицерон. После первой мировой войны Максом Вебером была разработана аналогичная концепция в ходе дебатов 1918– 1919 гг. о проекте конституции Веймарской республики. В своих работах этого периода он отстаивал тезис, согласно которому крушение герман ского Рейха породило необходимость возврата к «революционной леги тимности». Последняя воплощается в Президенте, который выбирается суверенным народом путем прямого голосования и может быт отозван в результате народной инициативы. В веберовской интерпретации, прези дент выступает, прежде всего, в роли стража национального единства, он является основным национальным противовесом партикулярным инте ресам, представленным политическими партиями и центробежными тенденциями в региональной политике. Это «выборный монарх», обла дающий примерно теми же полномочиями, которые находятся в распо ряжении наследственного монарха «активного типа». Он вовлечен до определенного предела в повседневную политику, удерживая за собой право вето в законодательной сфере и право назначения функционеров высшего ранга. Однако наиболее существенная президентская функция состоит в праве постоянного вмешательства в политический процесс, включая право роспуска парламента, использования референдума, про воцирования силового принятия решений со стороны электората. Пре зидент назначает правительство, но канцлер и его министры остаются ответственными перед рейхстагом. В целом президент, олицетворяя из бранную форму правления, остается ключевой фигурой политического процесса.

При всем почти буквальном совпадении концепции Вебера с основ ными идеями конституции V Республики, сам факт непосредственного влияния идей немецкого социолога на программу де Голля не может быть установлен. Речь идет о совпадении (отнюдь не случайном) их взглядов, возникшем в очень сходной кризисной ситуации.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.