авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 18 |

«САНКТ-ПЕТРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет Политологии В. А. Гуторов Политика:,, ...»

-- [ Страница 4 ] --

Таким образом, можно прийти к совершенно определенному выводу о том, что монархический проект де Голля, при всей его самостоятель ности и оригинальности, вовсе не противоречил политической мысли и практике ХХ в. Тем не менее в поздних оценках политической деятель ности де Голля и созданной им государственной системы постоянно присутствует тема их анахронизма. Такие оценки особенно характерны для британских, американских, а иногда и немецких политологов, не всегда способных понять особенности и сам процесс деголлевской мыс ли, в которой особое видение величия прошлого и будущего Франции органически объединялись с идеей ее национальной независимости и культурной значимости для всего мира. Их особенно раздражала кон цепция «величия» и «особой миссии» «французской цивилизации», оп ределявшая политическую практику и политический стиль де Голля. За рубежных наблюдателей удивляла не столько окружавшая генерала аура героизма и его прославление как спасителя или пророка, сколько те средства и методы, с помощью которых он осуществлял свои цели. Не вероятное расширение президентской власти и ослабление парламента, презрительное отношение к политическим партиям, навязывание прин ципов плебисцитарной демократии, сама концепция отношений между президентом и его сторонниками заставляли сомневаться в демократиз ме его намерений.

Де Голля обвиняли в том, что в годы его правления модернизация французской экономики осуществлялась таким образом, что будущее страны представляется гипотетичным. Протекционизм и поощритель ные меры для крупных предприятий, с помощью которых де Голль гото вил Францию к вхождению в европейский рынок, интерпретировались в свете такой перспективы как факторы, замедляющие развитие среднего класса, парализующие творческую инициативу французов и создающие в будущем угрозу для конкурентоспособности французской экономики.

К этому примешивались также и подозрения в том, что в культурном отношении де Голль мало способствовал модернизации страны, что и подтвердила «культурная революция» в мае 1968 г., которая привела его вскоре к отставке.

Последнее подозрение особенно удивляет. Ведь именно майско июньские события 1968 г. с особой наглядностью показали, до какой степени реформы де Голля видоизменили не только социальную струк туру, но и систему ценностей молодого поколения французов, свиде тельствовавшую о том, что в социокультурном отношении Франция оказалась вполне на высоте стандартов других развитых индустриаль ных обществ.

В период правления де Голля был реализован грандиозный план ре организации французской промышленности, финансов и системы управления экономикой на основе методов государственного планиро вания и национализации.

Эти меры сделали французские товары конку рентоспособными и позволили открыть французский рынок для ино странных товаров. Вместе с тем, рассматривая рост материального бла госостояния не как цель в себе, но как основу будущего могущества страны, де Голль блокировал иностранные инвестиции, руководствуясь не столько экономическими соображениями, сколько заботой о полити ческой самостоятельности. Проводя самостоятельно экономические ре формы, он не стремился во что бы то ни стало сделать владельцев круп нейших частных предприятий, объединенных в Национальную конфе дерацию, своими союзниками. В конечном итоге промышленные патроны, которым личность де Голля всегда внушала опасения своим «утопизмом» и «дирижизмом», почувствовав государственную поддерж ку, подчинились правительственной экономической и финансовой по литике.

Особенно символичной в деголлевской программе обновления была модернизация аграрного сектора. В чрезвычайно короткие сроки был раз работан план технической реорганизации сельскохозяйственного произ водства и его полной интеграции в национальную экономику. Эти меры позволили провести «деколонизацию» аграрных районов и превратить французское крестьянство в активных и полноправных граждан.

То же самое можно сказать об интеграции женщин в общество и производство и обеспечении равенства полов. Проваленный парламен том IV Республики в 1956 г. закон о легализации контрацептивов был переработан правительством де Голля и принят в 1967 г. В течение деся ти лет был переработан гражданский кодекс. Это позволило в дальней шем не только «переплавить» французскую семью, обеспечив равенство супругов, но и создать уже после ухода генерала с политической сцены Комитет женского труда. В 1963 г. был реализован план создания пред посылок для единой системы школьного образования.

Не менее впечатляющими выглядели и реформы де Голля по реорга низации армии и обороны. Гигантская программа перевооружения Франции стала основой для новой военной политики. Абсолютным приоритетом стала разработка национальной ядерной стратегии, обес печившей независимость от американского «ядерного зонтика» со всеми вытекающими из этого последствиями. 13 февраля 1960 г. была взорвана первая атомная бомба, в августе 1968 г. были проведены первые испыта ния термоядерного оружия. Концентрация исследований в области атомной энергии в национальном Центре ядерных исследований откры ла в дальнейшем путь к созданию программы строительства атомных электростанций. Выход Франции в 1966 г. из военной организации НА ТО и разработка стратегии ядерной обороны «по всем азимутам» сопро вождались реорганизацией и сокращением вооруженных сил и создани ем профессиональной армии (575 000 в 1968 г. вместо 1 150 000 в начале V Республики).

Сам характер реформ опровергает тезис об анахронизме деголлевской политики. Сторонники этого тезиса усматривали ретроградные тенден ции в постоянно выдвигаемой де Голлем идее национальной независимо сти. В эпоху экономической и военной интеграции западноевропейских стран на основе единой с США и Великобританией оборонной стратегии, выход Франции из НАТО и деголлевская политика «пустого кресла», се явшая беспорядок и смуту в рамках европейского Сообщества, вызывали негативную реакцию, приводившую к неадекватному выводу о химериче ской природе голлистской концепции нации.

Эта концепция внушала подозрения и по другой весьма существен ной причине. Закончившийся кровавой бойней германский экспери мент с созданием Третьего рейха по-прежнему стоял у всех перед гла зами, компроментируя и само понятие «нация», и любую попытку раз рабатывать политику в направлении поиска модернизированного варианта национализма. Например, большинству западногерманских политиков возврат в сообщество развитых государств представлялся только в виде наднационального решения. Выбор нации в качестве высшей политической ценности был для немцев невозможен хотя бы уже потому, что страна была разделена между двумя враждебными блоками и в случае возникновения новой войны им пришлось бы стре лять друг в друга не во имя национальной идеи, но во имя свободы, с одной стороны, и социализма — с другой.

Какими бы обоснованными ни казались предрассудки зарубежных наблюдателей относительно европейской политики де Голля и ее идео логического обоснования, они не могут поколебать убежденность самих французов в том, что последствия этой политики для их страны были в высшей степени позитивными и, следовательно, реалистичными. Она позволила большинству французов обрести новое национальное созна ние и интегрироваться в обновленное государство и общество. Стремле ние де Голля укрепить позиции Франции в Европе, превратить ее в ли дера неприсоединившихся стран и стран третьего мира оказалось глубо ко реалистичным и в свете современных политических перспектив.

Поэтому не случайно бывший канцлер ФРГ Гельмут Шмидт настаивал на том, что представленные де Голлем в начале 1960-х гг. проекты евро пейской интеграции «от Атлантики до Урала» были отнюдь не визио нерскими, но, наоборот, по своей прозорливости и реалистичности опе режали свое время. Настаивая на укреплении позиций Франции в Евро пе в интересах самих европейцев, де Голль отстаивал идею автономии западноевропейской политики по отношению к амбициозной политике сверхдержав. Сам факт, что исходной посылкой деголлевской политики была идея нации, нисколько не опровергает ее интернациональных ори ентаций и свидетельствует о творческой переработке наследия француз ской революции.

Современная французская идея нации сформировалась в дореволю ционный период на основе слияния понятий «народ», «отечество» с по нятием «нация», отражавшем настроения и интересы растущего «третье го сословия». Направленная против двух высших сословий — дворянст ва и духовенства, оно стало орудием политической борьбы и позднее было переосмыслено идеологами революции в рамках концепции «Госу дарства–Нации». Эта концепция рассматривала нацию как сообщество людей, объединенных волей и действием в борьбе за свободу и против деспотизма.

Многие элементы этой концепции, равно как и традиции революци онного радикализма, нашли отражение в деголлевской версии «синкре тического национализма». В ее основе лежала идея объединения фран цузов на высшем по сравнению с партийной принадлежностью уровне.

Эта идея, конечно, не принадлежала самому де Голлю. Она постоянно использовалась как политический лозунг и левыми, и правыми (даже ультраправыми). Де Голля побуждали обратиться к ней многие обстоя тельства: и трудности осуществления программы модернизации, и по ложение левых сил в этот период, и некоторые точки соприкосновения в его идеях с идеями французских левых.

Понятие «левый» во французской мысли не имеет ни оттенка принад лежности к одной определенной идеологии, ни обозначает совокупность политических партий, но скорее выражает чувство принадлежности к оп ределенному течению, идейным предпочтениям. Главной характеристи кой французской левой является ее эгалитарная, антидинастическая, ан тиэлитарная и даже антирасистская направленность, система представле ний, согласно которой происхождение, семейная или социальная принадлежность не создают ни превосходства, ни заслуг, они не могут принижать или возвышать человека. Ценность человека в обществе опре деляется только его личными поступками. Отсюда ведет свое происхож дение вера левых в социальную солидарность и равенство в противопо ложность правым, всегда отстаивавшим справедливость неравенства и социальных привилегий в качестве фундаментальных, природных зако нов. Второй характеристикой левых, которая тесно связана с первой, яв ляется убежденность в том, что государство должно играть роль главного регулятора в общественной жизни. Это убеждение левых было основным пунктом их расхождений с либералами, хотя по многим вопросам госу дарственного управления экономикой позиции либералов и социалистов нередко сближались.

Принадлежа по своему происхождению, религиозным убеждениям, военной профессии и семейным связям к давней французской традиции антикапиталистической правой, де Голль в течение всей жизни сохранял сильное недоверие к крупным собственникам, которые в своем стремле нии к личному обогащению постоянно смешивали деньги и государст венную власть. По этому поводу о нем рассказывались многочисленные анекдоты. В этом недоверии, собственно, и коренятся его идеи о первен стве политики над экономикой, о предпочтительной роли публичных социальных служб и планирования.

Де Голль верил, что его идеи национальной солидарности и возрож дения Франции помогут преодолеть столь ненавистные ему партийные расколы в обществе. Существуют многочисленные свидетельства того, что и во время изгнания в Лондоне, и в Алжире, и в Париже после и 1958 гг. он охотно работал с приемлемыми для него людьми, не обра щая внимания на их политические предпочтения. Такая ориентация также способствовала синтезу нередко противоположных традиций в голлистской мысли. Как справедливо отмечал П.-М. Куто, «де Голль рас пылил категории — в этом он беспримерно уникален: правые и левые, Республика и Монархия, президентский режим и режим парламентский, национализм и интернационализм... — все эти традиционные оппози ции политики растворились в нем, равно как и спор Древних и Новых:

будучи верным традиции, он беспрестанно ее обновлял, всю целиком и прежде всего свой стиль и политическое содержание... В стиле генерала де Голля, когда он был главой свободной Франции, главой правительст ва или государства, находят возвышенность и дистанцию, умеренность и терпение, твердость в соблюдении принципов и волю предоставлять свободу всему остальному, фигуру суверена, который действует вместе с большинством своих предшественников и непосредственно возобновля ет связь с дореволюционной традицией».

Именно поэтому любые попытки навешивать на деятельность де Голля какой-либо идеологический ярлык, по-видимому, всегда будут обречены на неудачу. В его идеях, экономической политике, политиче ской практике дирижистские методы (т.е. идея доминирующей роли государства в социальной жизни, которая не имеет, однако, ничего общего ни с французским дирижизмом ультра-правых 1920-х гг., ни с вызвавшими грандиозный скандал обвинениями де Голля в «фашиза ции», выдвинутыми теоретиками французской компартии) вполне уживались с экономическим либерализмом и модернизированным консерватизмом.

Хорошим примером консервативного модернизма может считаться разработка де Голлем и его сторонниками в 1960–1962 гг. проекта аграр ной реформы, призванного преодолеть традиционную консервативную косность французского крестьянства. Обосновывая новую программу, голлистская ежедневная газета «Насьон» дала следующую, на наш взгляд, классическую формулировку всей голлистской политики, кото рую вполне можно рассматривать в контексте формирования ориги нальной французской версии либерального консерватизма: «Необходи мо сделать выбор: или пытаться укреплять стену изжитого консерватиз ма и видеть как восходящие молодые поколения сносят иллюзорный оплот, или идти в соответствии с духом прогресса и принять необходи мые реформы, чтобы окончательно утвердить определенную, характер ную для Запада форму свободы, эксплуатации сельскохозяйственных угодий так, как крестьяне ее понимают».

Разумеется, невозможно утверждать, что политический режим, сло жившийся в годы правления де Голля, в точности отражал его идеи и планы, а сам он неизменно занимал положение абсолютно нейтрального арбитра, находящегося вне партийных разногласий. Ему не удалось ни преодолеть влияния политических партий, которые играли гораздо большую роль, чем он желал, ни искушения идентифицировать свою политику с правым голлистским парламентским большинством, хотя не голлистские правые и левые постоянно объединялись против него и в парламенте, и в период президентских выборов, невольно помогая ему сохранять имидж внепартийного главы государства.

Тем не менее партийная система V Республики мало напоминала все, которые ей предшествовали, способствуя, по мнению многих политоло гов, эволюции французского полупрезидентского режима в направлении британской политической модели — сильная исполнительная власть, поддерживаемая дисциплинированным парламентским большинством.

В этот период исчезли многочисленные, слабые, недисциплинированные партии и возникла двухполюсная (биполярная) партийная система, в рамках которой соперничали коалиции правых и левых партий при ве дущей роли правительственной партии. После стабилизации голлист ской системы (с 1962 г.) доминирующее положение занимали 4 партии (после 1988 г. их число увеличилось до пяти). Сохраняли свое влияние и небольшие политические партии, получавшие в целом на выборах около 5 процентов голосов. Сам характер нового режима способствовал воз никновению феномена «президентиализации» крупных политических партий, лидеры которых постоянно рассматривали себя в роли потенци альных претендентов на президентское кресло. Отсюда — распростра нение тенденции к всеядности (принцип, который во Франции называ ют attrape-tous, т. е. «привлекай всех») в поиске и заманивании будущих сторонников.

Речь, таким образом, может идти о глубокой трансформации фран цузской партийной системы, начавшейся при де Голле и продолжающей эволюционировать и в наши дни. При всем отрицательном отношении к партийным склокам (перечисление его высказываний по этому поводу может занять много страниц), борьбу с которыми де Голль воспринимал по аналогии с борьбой централизованного государства с феодальными кланами, он, конечно, не ставил перед собой цели уничтожения партий как таковых, стремясь исключительно к достижению в обществе ста бильного политического равновесия внутри новой, преобразованной им политической системы.

Ее преемственность и стабильность хорошо засвидетельствованы всеми преемниками генерала на президентском посту. Например, Жорж Помпиду, первоначально рассматривавший достигнутое равновесие как исключительное, вызванное обстановкой алжирского кризиса и самой личностью де Голля, резко изменил свое мнение, став президентом. «Бу дучи высшим главой исполнительной власти, стражем и гарантом Кон ституции, — отмечал он в своей инаугурационной речи 10 июля 1969 г., — он [президент] в свете своих двойных полномочий облечен правом давать фундаментальные импульсы, определять существенные направления, обеспечивать и контролировать добротное функциониро вание ветвей публичной власти... Такая концепция соответствует пер венству главы государства, которое ведет происхождение от врученного ему национального мандата и которое он поддерживает в силу своего долга».

Преемник Помпиду — лидер независимых республиканцев Валери Жискар д'Эстен, прежде неоднократно критиковавший «единоличное использование власти» де Голлем, следующим образом комментировал его мемуары: «Я прочел комментарии, которые генерал де Голль делает в своих мемуарах относительно способов назначения президента Респуб лики: он указывает совершенно ясно, что после президента, который об лечен тем, что является постоянным и существенным, исполнительной властью в нашей Республике наделен премьер-министр, занимающийся повседневными проблемами. Следовательно, он не может действовать и никогда не будет действовать таким образом, чтобы власть передавалась от президента Республики к премьер-министру. Помимо всего прочего, это означало бы появление двух форм политической власти в нашей стране и можно ли представить хотя бы на мгновение развитие фран цузской политики, если бы Франция оказалась вынужденной следовать одновременно по двум политическим линиям».

И социалист Франсуа Миттеран — когда-то один из наиболее после довательных политических оппонентов и критиков де Голля, пережив в 1986-1988 гг. на посту президента период диархии, когда пост премьера занимал лидер голлистов и будущий президент Жак Ширак, сумел со хранить равновесие в этом сложном политическом сосуществовании только опираясь, по собственному признанию, на букву конституции, строго определяющей первенство президентской власти в разграниче нии исполнительных полномочий. «Интерес демократии, — отмечал он в своем «Письме ко всем французам», — как и интерес Франции, заклю чается в том, чтобы Президент, избранный на всеобщих выборах был одновременно и ответственным, и арбитром. Он ответствен за путь, по которому следует Нация, когда ее безопасность и ее место в мире ставят ся под вопрос. Он ответствен за магистральные ориентации внешней политики и обороны страны».

В период после избрания В. В. Путина президентом сравнение поло жения современной России с той ситуацией, которая сложилась во Фран ции накануне прихода де Голля к власти, стало политической модой и до ходным промыслом у журналистов, легкомысленных политиков и так на зываемых «политических экспертов». Для таких сравнений пока еще мало оснований. В стране до сих пор не существует гражданского общества, слишком велики размеры экономической катастрофы и слишком ощуща ется отсутствие политической воли у новой элиты пойти по пути синтеза традиционных российских монархических традиций с традициями новой республиканской государственности. Этот синтез не может осуществиться по какому-то искусственному проекту, он возможен только в процессе искоренения феодальных традиций — как старых, так и новых, в борьбе с которыми развивал свои реформы де Голль.

В настоящее время груз старых традиций в России настолько велик, что на Западе возникла и активно пропагандируется концепция нового российского феодализма, авторы которой нередко очень удачно описы вают то состояние, в котором оказалось российское государство. Не так давно основные элементы этой концепции были следующим образом обобщены В. Шляпентохом: как и в Западной Европе тысячелетней дав ности, в сегодняшней России границы между публичной и частной сфе рами либо размыты, либо вообще не существуют;

власть и собственность настолько переплетены, что их часто невозможно отделить друг от дру га. Подобно средневековым баронам, российские бюрократы на всех уровнях иерархии используют свою политическую власть для осуществ ления контроля над собственностью, в то время как богачи обменивают деньги на власть для того, чтобы контролировать политические реше ния. Соответственно, личные связи играют зачастую гораздо большую роль, чем связи, основанные на формальном положении людей в поли тических, социальных и экономических структурах. Это означает, что наиболее могущественными людьми в стране являются не государствен ные деятели, избираемые на выборах, но близкие друзья президента (или короля, если мы обратимся к прошлому).

Одна их последних обобщающих попыток подвести итоги дискуссии о новом российском феодализме содержится в работах английского по литолога Д. Лестера, выделившего следующие его элементы:

x Абсолютное преобладание частных интересов над публичными не только на уровне обыденной жизни, но особенно в предпочтениях и поведении государственных служащих — от бюрократов до полити ков.

x Тесное переплетение собственности и власти. Во многих случаях це лые области превращаются в обширные феодальные фьефы на усло виях личного держания.

x Постоянно усиливающееся преобладание личных связей, основан ных на все более формальных (или институционализированных) от ношениях в политической, социальной и экономической сферах.

Типичным выражением этих связей становится понятие «крыша».

Если отношения «вассалитета» преобладают на уровне самих прави телей, на нижних ступенях социальной лестницы наиболее типич ными становятся отношения патроната и клиентелы, являющиеся, как свидетельствует опыт европейского средневековья, не выраже нием анархии, но, наоборот, стремления к установлению определен ного порядка.

x Всеобщее господство бартера на всех уровнях общества — от произ водственных коллективов до сферы государственного управления.

x Рост насилия, заставляющий людей все больше полагаться на собст венные силы вплоть до создания личных армий теми, кто обладает достаточными для этого средствами. Естественно, эта тенденция усиливает отношения между «лордами» и «баронами» по принципу предоставления защиты (крыши) более слабым со стороны более могущественных.

x «Провинциализация» страны, т. е. резкое уменьшение тенденции к интеграции во всех сферах жизни.

x Неспособность достичь компромисса и согласия в политической сфере, поскольку в результате усиления интриг ставки в борьбе за власть часто оказываются очень высокими.

x Политические партии и ассоциации все больше становятся орудием частных интересов и продвижения отдельных политиков, а не фор мой представительства и артикуляции интересов.

x Формирование «государства в государстве» в высших эшелонах вла сти как средство обеспечения безопасности и личного благосостоя ния.

Борьба с этими явлениям на данном этапе российской истории име ет, по большей части, практический характер, который, как свидетельст вует опыт, не сопровождается теоретическим синтезом. По иронии ис тории В. В. Путин начал свою политическую карьеру как раз с того мо мента, на котором закончилась в 1969 г. карьера генерала де Голля — с борьбы за преобразование верхней палаты парламента, в которой новые феодальные бароны всегда чувствовали себя чрезвычайно комфортно.

Как оказалось, взятие первого феодального оплота стало только мелким эпизодом межноменклатурной грызни. Оно не явилось провозвестни ком перехода России к политике, которой придерживаются почти все развитые цивилизованные страны, — политике либерального консерва тизма. Окажется ли опыт голлизма востребованным в России? В на стоящее время на этот вопрос ответа не может дать никто.

Литература 1. Иван Бунин. Окаянные дни. М., 1991.

2. Avril P. La V-e Rpublique, histoire politique et constitutionnelle. PUF, 1987.

3. Bernard P. L'Etat rpublicain au service de la France. Paris, 1988.

4. Chapsal J. La vie politique sous la V-e Rpublique. PUF, 1984.

5. Debr J.-L. Les ides constitutionnelles du gnral de Gaulle. Paris, 1974.

6. Debr, J.-L. La constitution de la V-e Rpublique. PUF, 1975.

7. Decherf D. L'Institution de la Monarchie dans l'esprit de la V-e Rpublique. Paris, 1979.

8. de Gaulle Charle. Mmoires d'espoir. Tome I, 1958–1962, tome II, 1962. Plon, 1971.

9. de Gaulle, Charle. Discours et Messages. T. II–V, Plon, 1970.

10. de Gaulle Charle. Lettres, Notes et Carnets. Tomes VII et suivants.

Plon, 1983–1986.

11. De Gaulle en son sicle. 2. La Rpublique. Plon, 1992.

12. De Gaulle en son sicle. 3. Moderniser la France. Plon, 1992.

13. Giscard d'Estaing, V. Dmocratie franaise. Paris, 1976.

14. Goguel F., Grosser, A. La politique en France. A. Colin, 1984.

15. Lester J. Feudalism`s Revenge: The Inverse Dialectics of Time in Russia // Contemporary Politics. 1998. Vol. 4. No. 2.

16. Luchaire F., Maus, D. Documents pour servir l'histoire de l'laboration de la Constitution du 4 octobre 1958. I. Paris, La Documenta tion franaise, 17. Mitterand F. Ma part de vrit. Paris, 1969.

18. Mitterand F. Politique. T. I–II. Paris, 1977 et 1981.

19. Pompidou G. Pour rtablir une vrit. Paris, 1982.

20. Pompidou G. Entretiens et Discours, 1968–1974. Plon, 1975.

21. Portelli H. La politique en France sous la V-e Rpublique. Nouvelle dition revue et augmente. Paris, 1989.

22. de Saint-Robert, Ph. Les septennats interrompus. Paris, 1977.

23. Shlapentokh, V. Early Feudalism — The Best Parallel for Contempo rary Russia // Europe-Asia Studies. Formerly Soviet Studies. 1996, Vol. 48.

No. 3. P. 393–397.

24. Sur S., La vie politique en France sous la V-e Rpublique. Montch restien, 1982.

25. Weber M. Deutschlands knftige Staatsform // Weber, M. Gesam melte politische Schriften. Hrsg. von Johannes Winckelmann. Tbingen, 1958.

Консерватизм на Западе и консервативный проект для России: очередной миф или реальность?* Возникший в последние годы в отечественном политическом дис курсе интерес к русской и западной консервативной традициям являет ся, конечно, не случайным. Он является одним из аспектов глубокого идейного кризиса, переживаемого российским обществом. По иронии истории консервативные идеи, составлявшие некогда естественную ос нову русской монархической государственности и подвергшиеся на ру беже XIX–XX вв. неистовой критике со стороны либеральных и социа листических радикалов, оказались, все же, не столь скомпроментиро ванными по сравнению с последними. Более того, серии социальных экспериментов, осуществлявшихся в России на протяжении ХХ в. сна чала под ультра-социалистическими, а с 1990-х гг. под ультра-либе ральными лозунгами, составили, в конечном итоге, основу для реабили тации консерватизма если не в историческом, то, во всяком случае, в идеологическом плане. Последнее замечание нуждается в дополнитель ном пояснении, связанном, в частности, с соотношением идеологии с другими формами общественного сознания.

ХХ век не случайно был назван «веком идеологий». Никогда прежде в истории преобразовательные идеи и теории не оказывали такого ог ромного влияния на общественное сознание, прежде всего в сфере поли тики, приучая воспринимать ее сквозь призму мыслительных стереоти пов. Апогея эта тенденция достигла в тоталитарных диктатурах первой половины столетия. Но следует иметь в виду, что тоталитаризм был по рожден особенным идеологическим характером современной политики, который впервые проявился в период французской революции. Полтора столетия спустя человечество столкнулось с феноменом тоталитаризма, важнейшим отличительным признаком которого является такая степень идеологизации политики, когда сама идеология превращается в полити ческую религию по своему всеохватывающему проникновению и милле наристскому обоснованию.

Политическая идеология как ориентированный на практическую реализацию комплекс идей, система взглядов на власть, государственное устройство и способы их регулирования может рассматриваться как своеобразная форма интеграции политического сознания на уровне групповых, классовых, национальных и межнациональных интересов, * По невыясненным до сих пор причинам текст данного эссе был опубликован Ю. Н. Солониным, бывшим деканом философского факультета СПбГУ, под своим именем в виде предисловия к изданию «Библиотека Единой России. Идеи. М., Алго ритм, 2003. С. 5–62». В данном сборнике текст публикуется с небольшими измене ниями и сокращениями.

т. е. как форма специализированного, интегрированного сознания или как «надстройка» над общественной психологией.

Резкое усиление идеологической конфронтации в период «холодной войны» между СССР и странами Запада в 1940–1980-е гг. вызвало впол не естественное стремление более глубоко понять особенности идеоло гии, выявить и сформулировать основные механизмы воздействия идеологических систем на общественное сознание.

Понятие «идеология» было введено в научный оборот в 1796 г.

А. Дестуттом де Траси — лидером группы философов, получивших в дальнейшем название «идеологов», в докладе «Проект идеологии». И в этом докладе, и в появившемся позднее четырехтомном исследовании «Элементы идеологии» де Траси стремился разработать методологию систематизации идей выдающихся мыслителей нового времени — Бэко на, Локка, Кондильяка, Гельвеция и создать общую «теорию идей», или науку об идеологии. Успех этой затеи был кратковременным. Пришед ший к власти Наполеон назвал представителей этой группы демагогами и болтунами, придав тем самым самому термину резко отрицательное значение пустой идейной спекуляции, не имеющей под собой ничего конкретного.

С аналогичным предубеждением относился к идеологии К. Маркс, рассматривая в своих ранних работах это понятие в противоположном наполеоновскому (но столь же негативном) смысле, как обозначение различного рода идей, существующих не в пустом пространстве, а коре нящихся в классовых интересах. Последователи Маркса (Ленин в том числе), хотя и признавали значение «социалистической идеологии» как фактора мобилизации массового пролетарского движения, сохраняли вместе с тем и отрицательный смысл самого понятия в его применении к «буржуазной идеологии».

В ХХ в. эта изначальная двойственность всегда сохранялась. Напри мер, гитлеровская пропагандистская машина, раскручивая в массовом сознании миф об исторической миссии «арийской расы», противопос тавляла этот миф капиталистической, демократической и большевист ской идеологии и т. д.

Неимоверно разросшаяся в ХХ в. литература, посвященная идеоло гии, способствовала тому, что этим понятием стали называть различные системы философии, социальные теории, учения, различные типы веро ваний, социальных мифов, придав ему тем самым чрезвычайно неясный, запутанный смысл.

Разумный методологический подход к конституированию точного смысла и структуры идеологии как социального явления был в разное время предложен А. Грамши, Д. Беллом, К. Фридрихом, Р. Лейном, Д. Сартори, А. Зиновьевым и др. Для правильного определения необхо димо, прежде всего, установить: что не является идеологией, постепен но приводя саму концепцию в соответствие с элементарными, прошед шими эмпирическую проверку утверждениями. Например, термин «идеология» не может заменить термина «идея», поскольку его целесо образнее использовать для обозначения «превращения идей в рычаги социального действия» (Д. Белл).

Точно так же идеология не может отождествляться с философией, отражая скорее процесс популяризации философских концепций или «философских вульгаризаций, подводящих массы к конкретному дей ствию, к преобразованию действительности» (А. Грамши). Идеологии отличаются от различных научных идей, теорий и философских систем тем, что они всегда ориентированы на действие, на соединение с прак тикой, тяготея, таким образом, к сфере политики. Наука и идеология имеют разные мировоззренческие и практические цели. Наука имеет целью достижение достоверных знаний о мире, идеология — форми рование сознания людей и манипулирование их поведением путем воздействия на сознание. В этом смысле цели идеологии и политиче ского действия могут выступать как тождественные, поскольку они определяются эффективностью.

Разумеется, манипулятивная техника идеологического воздействия должна опираться на определенную интеллектуальную базу, систему теоретических построений, которые могут даже претендовать на опре деленный ценностный статус, включая в себя и научные истины. Тем не менее главным отличием политической идеологии от сугубо научных построений и даже от ценностно окрашенных политических теорий (с которыми у нее имеется множество точек соприкосновения) являются используемые ею языковые конструкции, состоящие из расплывчатых, нарочито туманных, как правило, не поддающихся научной проверке терминов типа «пролетарский интернационализм», «свободный рынок», «народный дух», «арийская раса» и т. п.

Данные социальной психологии свидетельствуют о том, что тен денциозность и расплывчатость идеологического языка является фак тором усиления воздействия, отвечая свойственной массовым движе ниям потребности в стереотипных лозунгах, в облеченной в яркую словесную форму догматической символике. Все эти свойства форми руют особую идеологическую культуру. Идеологической политической культурой специалисты называют специфическую структуру индиви дуальных и групповых ориентаций, вырабатываемых в процессе пере хода от традиционных обществ к секуляризированным общественным формам, в рамках которых политика постепенно становится результа том переговоров и рационально обоснованных проектов, не испыты вая потребности в иррациональных стимулах. Идеологии выполняют на этой стадии функцию квазирелигиозных регуляторов социального поведения, создающих четко фиксированные образы политической жизни и предлагающих целый ряд альтернативных «поведенческих ко дов». ХХ в. дал множество образцов идеологических культур: от ради кальных — коммунизма и нацизма — до вполне умеренных, например, культура клерикального типа в Италии, голлизм во Франции и др. Но большинство этих культур формировались под воздействием «базовых идеологий», зародившихся в Западной Европе на рубеже XVIII– XIX вв. — социализма, либерализма и консерватизма.

Уже на раннем этапе стала проявляться важнейшая особенность европейских идеологических систем — тенденция к универсализму.

Эта особенность уходит корнями в универсальную христианскую тра дицию, распад которой в новое время, собственно, и породил много численные прототипы современных идеологий.

Анализ универсалистских тенденций в идеологической сфере хо рошо представлен в работах американского футуролога Э. Тоффлера, особенно в книге «Третья волна»1. Характеризуя столкновение воз никшей в XIX в. новой промышленной цивилизации с ценностями традиционного, основанного на аграрной экономике, общества, он подробно описывает происшедший во всех сферах жизни переворот, который затронул основополагающие представления о времени, про странстве, материи и причинности.

В духовной сфере каждой, втянутой в процесс индустриализации, европейской страны на переднем плане выделялись два мощных идеоло гических течения, вступившие между собой в противоборство — либе рализм с его защитой индивидуализма и свободного предприниматель ства и социализм, выдвигавший коллективистские ценности.

Эта борьба идеологий, первоначально ограниченная промышлен ными странами, вскоре распространилась по всему земному шару. Ре волюция 1917 г. в России, создавшая гигантскую пропагандистскую машину, придала борьбе социалистических и либеральных принципов новый импульс. После окончания второй мировой войны мир оказался разделенным на две противоположные системы, возглавляемые СССР и США, расходовавших в своем стремлении к экспансии и интеграции мирового рынка огромные средства на пропаганду своих целей в от сталых странах.

Столкновение просоветских режимов с западными либеральными демократиями напоминало своей ожесточенностью борьбу протестан тов и католиков в эпоху Реформации. Но при всех внешних различиях, сторонники марксизма и антимарксисты стали в ХХ в. выразителями вполне однотипной суперидеологии индустриализма, в основе которой лежали три фундаментальные цели:

1. Оба направления, решительно расходясь во взглядах на способы производства и распределения материальных ресурсов и благ, рассмат ривали природу как объект безудержной эксплуатации, отравляющей окружающую среду и приближающей экологический кризис.

2. Обе идеологии в различных формах разделяли социал-дарви нистские теории, оправдывающие идею превосходства сильных, про мышленно развитых наций над слаборазвитыми народами, которая ле жала в основе политики гегемонизма и империализма.

3. И либералы, и социалисты в равной мере были ревностными сто ронниками утопической идеи неудержимого прогресса цивилизации, развивающейся от низшего, примитивного состояния общества к все общему расцвету.

Какую же роль играл в этом противоборстве консерватизм? Возник нув в западноевропейской общественной мысли как философская реак ция на Французскую революцию, консерватизм, в отличие от либера лизма и социализма, в своих ранних истоках целенаправленно сохранял в лице таких выдающихся представителей, как Э. Берк, Л. Де Бональд, Ж. де Местр, Ф. Р. Де Шатобриан и др., глубокую связь и преемствен ность с традиционными ценностями феодального общества, прежде все го с католической религией, иерархическим и корпоративным социаль ным устройством.

Религия, корпоративизм и социальная иерархия на протяжении ты сячелетий были в той или иной форме неотъемлемыми атрибутами так называемых «традиционных обществ» и с эпохи классической антично сти периодически ставились под вопрос философствующими бунтарями и скептиками, религиозными диссидентами и еретиками. Но только с эпохи промышленного переворота, с возникновением идей техническо го и общественного прогресса критика «традиционного консерватизма»

становится наиболее рациональной и всеобъемлющей.

Естественно, такая критика уже в древности не оставалась без ответа.

Полемика Сократа с софистами — одна из самых замечательных и дра матических страниц истории мировой общественной мысли. Последова тели учения Сократа — Платон и Аристотель были первыми великими консервативными политическими теоретиками западного мира.

В этом плане тезис современных теоретиков консерватизма, согласно которому «консерватизм представляет собой, несомненно, исторически универсальный феномен…» присутствующий «в качестве элементарных основ, представлений во всех культурах, в обществе любого типа…»2, яв ляется вполне справедливым. Однако нельзя забывать и о том, что тради ция вольномыслия и религиозного диссидентства столь же древняя пер воначально проявлявшаяся, в частности, в форме «практического нон конформизма». Например, в Египте, одном из самых традиционных обществ в мировой истории, гробницы фараонов были разграблены уже в глубокой древности «вольнодумцами», не принимавшими на сто процен тов официальную версию о божественном происхождении власти прави телей.

В научной литературе до сих пор продолжается дискуссия о содер жании консерватизма, его родовых признаках. Нередко в качестве от правного пункта дискуссии берется то или иное комплексное определе ние, например «триада» Д. Алена, выделяющего три главных признака консерватизма — традиционализм, скептицизм, органицизм3. В свою очередь, некоторые исследователи признают традиционализм в качестве исконного и единственно бесспорного критерия4.

С подобным подходом можно согласиться только отчасти по мно гим причинам, но прежде всего потому, что традиционализм как вы ражение консервативного сознания достаточно отчетливо обнаружи вается в двух различных формах: как нерефлексивный «естественный консерватизм» (К. Маннгейм), проявляющий себя в виде массовой ре акции на изменение социума, или же в качестве философского направ ления, развиваемого отдельными выдающимися мыслителями5. Первая тенденция является характерной для «обыденного сознания», «народ ной идеологии» (Дж. Рюде)6. Не случайно американский антрополог Р. Редфилд различает «большую традицию рефлексирующего мень шинства и малую традицию большинства, не склонного к рефлексии»7.

Проблема, следовательно, состоит в том — в каком соотношении нахо дится инерционное сопротивление нерефлексирующих народных масс новациям, проявляющееся в традиционных обществах как в форме пассивного их неприятия, так и в форме импульсивных народных бун тов, к консервативным теориям и политической практике, отрицаю щим революционный путь решения социальных противоречий и тем самым нередко противопоставляющим себя в кризисные периоды тре бованиям масс. Ведь совершенно очевидно, что теоретическая рацио нализация традиционализма представителями элиты, ориентирован ная, как правило, на защиту status quo, всегда будет «сохранять дистан цию», имманентно стремясь к иммунитету от импульсивных перепадов «народной идеологии», являющейся питательной почвой для массовых движений, которые всегда представляют немалую угрозу для истеб лишмента. В таком противопоставлении нередко скрываются источни ки новаций, которые могут оказаться неожиданными как для самих масс, так и для элитарных теоретиков.

Исследователю консервативной традиции, серьезно относящемуся к избранному им объекту, становится также сразу очевидным, что тради ционализм в качестве философской или научной категории является ан тиномичным или, по крайней мере, содержит в себе скрытое противоре чие. Традиционное общественное сознание вообще не склонно к само рефлексии. Сравнение собственных традиций с традициями других народов является или следствием внутреннего распада первых, порож дающего спонтанный поиск идентичности, или результатом рациональ ной критики, основанной на дихотомическом образе «своих» и «чужих», «друзей» и «врагов» и т. д. Именно эта психологическая аберрация ле жит в основе того, что абсолютное большинство теоретиков, именуемых консерваторами, не проявляли особой склонности к разработке собст венных принципов. «В отличие от радикала или либерала, — отмечает К. Росситер, автор статьи о консерватизме в “Международной энцикло педии общественных наук”, — подлинный консерватор неохотно пуска ется в теоретические спекуляции. Самый знаменитый консервативный государственный деятель двадцатого века, сэр Уинстон Черчилль, не смотря на свое литературное мастерство, постоянно отказывался сфор мулировать и описать те принципы, которыми он руководствовался в своей карьере. Само намерение выработать теорию консерватизма, в общем-то, является несвойственным консерватизму побуждением. Осу ществление этого намерения уводит консерватора слишком далеко от инстинктивного благоговения по отношению к устоявшимся обычаям, которое составляет сущность консервативных воззрений. В словах мно гих критиков о том, что консерватизм, занятый поиском четко сформу лированных принципов, в действительности находится в состоянии упадка, содержится, видимо, зерно истины»8.

По-видимому, именно по этой причине С. Хантингтон предпочитает говорить о консерватизме как о «ситуационной» идеологии, не связан ной с какими-либо конкретными идеалами, но противопоставляющий исходные принципы своего символа веры социальным движениям и теоретикам, стремящимся к радикальному преобразованию существую щей действительности 9.

Разумеется, такой подход характерен далеко не для всех ученых и философов. «Общая уверенность в том, — отмечал, например, М. Оукшотт, один из наиболее авторитетных консервативных филосо фов ХХ в., — что представляется невозможным (а если это даже и воз можно, то обещает слишком мало, чтобы ради этого стоило предприни мать попытку) установить объяснительные общие принципы, на основе которых поведение признается консервативным, не относится к числу тех, которые я разделяю. Вполне возможно, что консервативное поведе ние не вызывает большого желания артикулировать его на языке общих идей и, следовательно, не возникает особой предрасположенности пред принимать разъяснения такого рода. Однако нельзя представлять дело так, что консервативное поведение является менее предпочтительным по сравнению с любым другим по причине той интерпретации, которой оно заслуживает… Быть консерватором означает стремление думать и вести себя определенным способом. Это означает предпочитать всем другим определенные виды поведения и определенные случаи, порож дающие условия человеческой жизни. Это предрасполагает также к оп ределенным видам предпочтений… Общие характеристики такого рода предрасположенности различить нетрудно, хотя их нередко принимают за что-то иное. Центральное положение среди них занимает склонность скорее пользоваться и наслаждаться тем, что доступно, чем желать или стремиться к чему-то другому, испытывать радость от того, что находит ся в настоящем, а не от того, что было или, возможно, будет. Размышле ние может пролить свет на причины, вследствие которых мы испытыва ем подобающую благодарность тому, что приносит нам пользу и, следо вательно, признательность за дары и наследство, доставшееся нам от прошлого, но это не означает, что мы будем поклоняться только тому, что уже стало прошлым и исчезло… Быть консерватором означает по этому предпочитать знакомое неизвестному, предпочитать испытанное неиспробованному, факт — тайне, действительное — возможному, огра ниченное — беспредельному, близкое — далекому, достаточное — из бытку, подходящее — совершенному, заставляющее смеяться теперь — утопическому блаженству»10.

Характеристика консерватизма, данная Оукшоттом, направлена, прежде всего, на то, чтобы доказать несостоятельность представления о склонности его представителей к пассивному восприятию жизни, вы явить основные тенденции консервативной динамики, в том числе и в политической сфере11. Следуя в этом же направлении, К. Росситер выде ляет следующие формы консерватизма: а) как определение темпера мента, то есть тех черт характера, которые проявляются у большинства людей в повседневной жизни;

б) ситуационный консерватизм, характе ризующий определенную модель социального поведения, в рамках ко торой представители различных слоев общества реагируют на попытки радикального преобразования существующего уклада жизни;

в) полити ческий консерватизм, как определенная тенденция политической дея тельности, включающая в себя и возможность осуществления реформ, противоположных по своей направленности как революции, так и поли тической реакции;

г) консерватизм как философия, которая позволяет выделить основные критерии, определяющие консервативную мысль и практику. Философский аспект, несомненно, включает в себя и идеоло гическую составляющую12.

Разумеется, все выделенные выше четыре формы консерватизма мо гут иметь как групповое, так и индивидуальное измерение. На ранней стадии своего развития западноевропейский консерватизм демонстри ровал гомогенность и последовательность мысли, что в значительной степени объясняется существованием одного противника — философии Просвещения и ее главного детища — Французской революции. Э. Берк не случайно возлагал на Руссо чуть ли не главную ответственность за ре волюционный пожар, воспламенивший Францию, а затем и всю Европу.

Непосредственной причиной, вызывавшей его крайнее негодование, было стремление философствующих догматиков уничтожить традици онные структуры общества, освященные веками, опытом и трудами бес численных поколений, как противоречащее разуму и природе 13. Основ ная цель, которую преследовали революционеры, состояла в том, чтобы, наряду с уничтожением феодальных маноров, превратить самодеятель ных и независимых индивидов в единственный источник общественных связей и собственности, разрушив традиционные связи между собствен ностью и такими корпоративными организациями, как семья, церковь, гильдии, монастыри и др. Подобная политика, по единодушному мне нию Берка, де Местра и де Бональда, была следствием деспотической природы централизованного народного государства, нарушающего при родные права традиционных корпоративных групп, являющихся истин ными хранителями индивидуальной свободы.

В конечном итоге наиболее принципиальным предметом спора меж ду консерваторами, либералами и социалистами стали в XIX в. фунда ментальные для любой политической философии вопросы об отноше ниях индивида и государства, власти и авторитета, свободы и равенства.

Выдвинутые консерваторами в ходе полемики аргументы до сих пор не потеряли своего значения и актуальности. Абсолютизации либералами естественного права, общественного договора и индивидуальных прав, с одной стороны, и стремлению социалистических теоретиков поставить во главу угла исключительно интересы общества в целом — с другой, консерваторы противопоставили не менее естественные, на их взгляд, права семьи, церкви, общественных объединений и групп, ремесленных гильдий и региональных общин, защита и сбережение которых транс формируют дуалистические отношения индивида и государства с неиз бежно присущими им элементами атомизации общества в более гармо ничный треугольник, в котором корпоративные группы и интересы вы полняют роль посредников между государством и индивидом, являясь гарантом как централизованной политической власти, так и индивиду альных прав. Приоритету государства был тем самым противопоставлен приоритет общества и его потребностей. «Общество, — писал Берк, — это действительно договор, но договор высшего порядка. Его нельзя рассматривать как коммерческое соглашение о продаже перца, кофе и табака или любой подобный контракт, заключенный из практической выгоды или для осуществления незначительных преходящих интересов, который может быть расторгнут по капризу одной из сторон. Государст во требует уважения, потому что это — объединение, целью которого не является удовлетворение животных потребностей или решение ни чтожных и скоротечных задач. Это общество, в котором должны разви ваться все науки и искусства, все добродетели и совершенства. Такая цель может быть достигнута только многими сменяюшими друг друга поколениями — поэтому общественный договор заключается не только между ныне живущими, но между нынешним, прошлым и будущим по колениями»14.


В противоположность либеральной политической философии, сто ронники которой рассматривали проблему свободы исключительно сквозь призму индивидуальных требований, Берк и другие консервато ры настаивали на том, что семья, местные общины, церковь и др. долж ны быть носителями авторитета власти и обладать автономией и корпо ративной свободой. Игнорирование последних означает разрушение упомянутого выше «треугольника власти», поскольку оно устраняет не обходимых посредников между индивидом и государством.

Концепция государства в раннем консерватизме в принципе могла устроить даже вполне ортодоксального либерала. «Государство, — писал Берк в 1795 г. за два года до смерти, — должно ограничиваться тем, что касается государства или творений государства, а именно — установле нием внешних границ религии, своими магистратами, своими военными силами на суше и на море, своими доходами и корпорациями, которые обязаны ему своим существованием, одним словом, всем тем, что имеет подлинный и непосредственный публичный характер: общественным миром, общественной безопасностью, общественным порядком и пуб личной собственностью»15. Таким образом, лозунгами Берка были сво бодное самоопределение и децентрализация.

Как уже отмечалось выше, решающее воздействие на формирование концепции власти и свободы в раннем консерватизме оказала политиче ская и правовая традиция классического западноевропейского средневе ковья. В средневековом праве понятие «свобода» означало прежде всего право корпоративной группы на собственную автономию. С этой точки зрения консервативные мыслители вполне могли рассматривать евро пейскую историю как процесс дезинтеграции корпоративной концепции свободы и ее трансформации в концепцию индивидуальных прав и уси ливающихся претензий централизованного бюрократизирующегося го сударства на всю полноту власти. Аналогичным образом консервативная теория общества интегрировала в синтетическом виде средневековую концепцию власти и свободы, которые рассматривались в качестве не отъемлемых звеньев «цепи групп и ассоциаций, восходящих от индиви да к семье, приходу, церкви, государству и, наконец, к высшей инстан ции — Богу»16, воспроизводя на уровне политической теории идею «це пи бытия», которая доминировала в средневековой теологии. Высшая суверенная власть, провозглашал де Бональд, принадлежит одному Богу, который распределил ее более или менее пропорционально между семь ей, церковью и политическим управлением. Каждая доля распределен ной божественной власти должна рассматриваться как высшая в своей собственной сфере. Власть и, следовательно, свобода и автономия семьи является священной: ни государство, ни церковь не могут произвольно вторгаться в ее пределы, не создавая угрозы тирании17. «…Эти принци пы государства и общества, — отмечает Р. Низбет, автор одной из самых популярных книг, посвященных «анатомии» консервативной мысли, — никогда не забывались консерватизмом, за исключением ситуаций, вы званных чрезвычайными обстоятельствами или же чисто политической необходимостью. Дизраэли, Ньюман, Токвиль, Бурже, Годкин, Бэббит, все они, вплоть до таких консерваторов наших дней как Оукшотт, Фёге лин, Жувенель и Кирк, ничего так не подчеркивали столь отчетливо по сравнению с предъявляемым к политическому государству требованием держаться, по возможности, как можно дальше от вмешательства в эко номическую, социальную и нравственную сферы и, наоборот, делать все возможное для укрепления и расширения функций семьи, отношений соседства и добровольных кооперативных ассоциаций. И в практиче ской политике на протяжении двух последних веков, как в Америке, так и в европейских странах, отличительным признаком консервативной политики была все возрастающая ее приверженность частному сектору, семье, местному сообществу, экономике и частной собственности и, в существенной степени, — децентрализации правительства и созданию таких политических условий, когда все более возрастает уважение к корпоративным правам небольших подразделений государства и обще ства. Однако сколь бы не странной могла показаться, на первый взгляд, мысль о том, чтобы приклеить язык феодальности на такие продукты американской культуры, как Кулидж, Гувер, Голдуотер и Рейган, а также и на их английских контрагентов, их философии управления заслужи вают именно такого ярлыка»18.

Опираясь на философскую аргументацию, которую вполне можно называть традиционалистской, консерваторы будут в ХХ в. подвергать резкой критике своих либеральных оппонентов прежде всего за то, что их теории и политическая практика прокладывали путь к тоталитарному перерождению западной цивилизации: подрывая традиционные ценно сти, либерализм ослабляет социальную структуру, поощряет превраще ние самодеятельных индивидов в массовидных особей, легко поддаю щихся манипуляциям, и тем самым открывает путь к популистским дик татурам фашистского типа.

Вместе с тем, отношения либерализма и консерватизма (а также от ношения последнего с различными версиями социализма) в XIX–XX вв.

складывались не столь однозначно. «В XIX столетии, — отмечал видный американский либеральный историк А. Шлезингер, — классические анг лийские либералы, например Манчестерская школа Кобдена и Брайта, выступали за свободное предпринимательство и усиленно возражали против государственного вмешательства в экономику. Именно тогда из вестные консерваторы, такие, как Шефтсбери и Дизраэли, призывали к тому, чтобы государство отчасти взяло на себя заботу о бедных и слабых.

В Соединенных Штатах либеральные сторонники Т. Джефферсона заяв ляли, что лучше то правительство, которое меньше правит, а консерва тивные последователи А. Гамильтона выступали за осуществление госу дарством социальных программ. Но история своенравна, и, хотя роль государства по-прежнему осталась острым вопросом, со временем либе ралы и консерваторы поменяли свои позиции на противоположные.

Еще Теодор Рузвельт ясно осознал, что в обществе, располагающем раз витой технологией и сконцентрированным частным капиталом, гамиль тоновские средства необходимы для того, чтобы достичь джефферсо новских целей. Поскольку либералы стали выступать за вмешательство государства в социальную жизнь, консерваторы, увидев в государствен ном вмешательстве оружие, которое могло быть использовано против них, перешли на позиции защиты свободного предпринимательства»19.

Уже на раннем этапе тенденция к постепенному взаимопроникнове нию либеральных и консервативных теорий и политических программ привела к возникновению знаменательного идеологического феномена, которому было суждено долгое и славное будущее, — либерального кон серватизма. Родиной этого феномена стала Великобритания, где в 1820 х–1840-х гг. под руководством Р. Пиля произошла реорганизация пар тии тори на основе сотрудничества с теми группами вигов, которые вы ступали за реформу законодательства о выборах. Анализируя перипетии английской политики этого периода, А. Д. Градовский, профессор Санкт-Петербургского университета, являвшийся в 1860–1880-е гг. од ним из виднейших представителей русского либерального консерватиз ма, с большим воодушевлением отмечал: «Консерватор и реформатор — эти два названия не вяжутся друг с другом. Между тем в личности Пиля они “вязались”, и удачное сочетание этих двух качеств заслужило ему, после смерти, название “мудрого и славного советника свободного наро да”, данное ему вовсе не в виде комплимента»20. Реформы «консерватив ного реформатора» Р. Пиля наглядно показали, что «консерватизм не есть “охранение” во что бы то ни стало и какими бы то ни было средст вами. Напротив, они свидетельствуют о том, что консерватизм есть важный регулятор в процессе общественного обновления и является мо гущественным средством сохранить за правящими классами и прави тельством руководящую роль в преобразованиях»21.

Значительным этапом для формирования единой консервативной политической платформы стали объединение Германии и создание в 1871 г. Германской империи в результате национальной политики Бис марка. Важнейшая роль Бисмарка в эволюции германского и европей ского консерватизма состоит прежде всего в том, что, опираясь на попу лизм и бонапартистские принципы (принятие закона против социали стов наряду с проведением в жизнь серии беспрецедентных для тогдашней Западной Европы законов о социальном страховании рабо чих, постоянное использование в своих целях антикапиталистических настроений мелкобуржуазных слоев и т. п.), он обеспечил не только мас совую поддержку для своей внутренней политики, но и объединил во круг нее и либералов, и консерваторов пусть даже ценой раскола в лаге ре последних. Потерпев поражение на выборах 1874 г., группы консер ваторов, выступавших прежде против германского единства, пересмотрели свои позиции, приняв участие в создании в 1876 г. Немец кой консервативной партии, апеллировавшей «ко всем консервативным элементам Германской империи»22.

Успешное решение Бисмарком задачи объединения либералов и консерваторов на платформе национализма имело далеко идущие по следствия, в первую очередь для модификации либеральной политиче ской теории. В 1962 г. один из наиболее выдающихся представителей со временного либерализма Л. фон Мизес отмечал в предисловии к англоя зычному изданию своей всемирно известной книги «Либерализм в классической традиции» (1927): «Те, кто знаком с сочинениями по во просу о либерализме, которые появились в последние несколько лет, а также с современным лингвистическим словоупотреблением, может быть, заметят следующее: то, что называется либерализмом в настоящем труде, не совпадает с тем, что подразумевается под этим термином в со временной политической литературе»23. В предисловии к новейшему из данию книги фон Мизеса его автор Б. Гривс приводит, в частности, ха рактеристику современного либерала, данную сенатором конгресса США Д. Кларком: «Чтобы избавиться от призрака и перестать думать о семантике, либералом…считается тот, кто верит в использование всей силы правительства для прогресса социальной, политической и эконо мической справедливости на муниципальном, государственном, нацио нальном и международном уровнях… Либерал верит, что правительство является подходящим орудием, которое надо использовать для развития общества, стремящегося придать христианским принципам поведения практический эффект»24.


Комментируя многочисленные определения такого рода, уже давно вошедшие в обиход, сам Л. фон Мизес вполне справедливо отмечал:

«Пожалуй, удивительно, что подобные идеи в этой стране (в США — В. Г.) рассматриваются как специфически американские, как продолже ние принципов и философии отцов-пилигримов, тех, кто подписал Дек ларацию независимости, авторов конституции и “Статей федералиста”.

Только немногие люди понимают, что эта будто бы прогрессивная поли тика родилась в Европе и что наиболее блестящим ее сторонником в де вятнадцатом веке был Бисмарк, политику которого ни один американец не назвал бы ни прогрессивной, ни либеральной. Бисмарковская Sozial politik была освящена в 1881 г., более чем за пятьдесят лет до ее воспро изведения в “новом курсе” Ф. Д. Рузвельта. Следуя за пробудившейся Германской империей — тогда наиболее могущественной державой — все европейские промышленные нации в большей или меньшей степени приняли систему, которая претендовала на то, чтобы облагодетельство вать массы за счет меньшинства “суровых индивидуалистов”. Поколе ние, которое достигло возраста, разрешающего принимать участие в го лосовании, после окончания первой мировой войны принимали этатизм как нечто само собой разумеющееся и испытывали только презрение к “буржуазному предрассудку” — свободе»25.

Масштабным примером либерально-консервативного синтеза стали во второй половине ХХ в. реформы, проведенные во Франции де Голлем после создания в 1958 г. политического режима Пятой республики.

Какими бы обоснованными ни казались предрассудки зарубежных наблюдателей относительно европейской политики де Голля и ее идео логического обоснования, они не могут поколебать убежденность самих французов в том, что последствия этой политики для их страны были в высшей степени позитивными и, следовательно, реалистичными. Она позволила большинству французов обрести новое национальное созна ние и интегрироваться в обновленное государство и общество. Стремле ние де Голля укрепить позиции Франции в Европе, превратить ее в ли дера неприсоединившихся стран и стран третьего мира оказалось глубо ко реалистичным и в свете современных политических перспектив.

Поэтому не случайно бывший канцлер ФРГ Гельмут Шмидт настаивал на том, что представленные де Голлем в начале 1960-х гг. проекты евро пейской интеграции «от Атлантики до Урала» были отнюдь не визио нерскими, но, наоборот, по своей прозорливости и реалистичности опе режали свое время. Настаивая на укреплении позиций Франции в Евро пе в интересах самих европейцев, де Голль отстаивал идею автономии западноевропейской политики по отношению к амбициозной политике сверхдержав. Сам факт, что исходной посылкой деголлевской политики была идея нации, нисколько не опровергает ее интернациональных ори ентаций и свидетельствует о творческой переработке наследия француз ской революции.

Принадлежа по своему происхождению, религиозным убеждениям, военной профессии и семейным связям к давней французской тради ции антикапиталистической правой, де Голль в течение всей жизни со хранял сильное недоверие к крупным собственникам, которые в своем стремлении к личному обогащению постоянно смешивали деньги и го сударственную власть. По этому поводу о нем рассказывались много численные анекдоты. В этом недоверии собственно и коренятся его идеи о первенстве политики над экономикой, о предпочтительной ро ли публичных социальных служб и планирования. Де Голль верил, что его идеи национальной солидарности и возрождения Франции помо гут преодолеть столь ненавистные ему партийные расколы в обществе.

Существуют многочисленные свидетельства того, что и во время из гнания в Лондоне, и в Алжире, и в Париже после 1944 и 1958 гг. он охотно работал с приемлемыми для него людьми, не обращая внима ния на их политические предпочтения. Такая ориентация также спо собствовала синтезу нередко противоположных традиций в голлист ской мысли. Как справедливо отмечал П.-М. Куто, «де Голль распылил категории — в этом он беспримерно уникален: правые и левые, Рес публика и Монархия, президентский режим и режим парламентский, национализм и интернационализм... — все эти традиционные оппози ции политики растворились в нем, равно как и спор Древних и Новых:

будучи верным традиции, он беспрестанно ее обновлял, всю целиком и прежде всего свой стиль и политическое содержание... В стиле генерала де Голля, когда он был главой свободной Франции, главой правитель ства или государства, находят возвышенность и дистанцию, умерен ность и терпение, твердость в соблюдении принципов и волю предос тавлять свободу всему остальному, фигуру суверена, который действу ет вместе с большинством своих предшественников и непосредственно возобновляет связь с дореволюционной традицией»26. Именно поэтому любые попытки навешивать на деятельность де Голля какой-либо идеологический ярлык, по-видимому, всегда будут обречены на неуда чу. В его идеях, экономической политике, политической практике ди рижистские методы (т. е. идея доминирующей роли государства в со циальной жизни, которая не имеет, однако, ничего общего ни с фран цузским дирижизмом ультраправых 1920-х гг., ни с обвинениями де Голля в «фашизации», выдвинутыми некоторыми теоретиками фран цузской компартии) вполне уживались с экономическим либерализ мом и модернизированным консерватизмом.

Хорошим примером консервативного модернизма может считаться разработка де Голлем и его сторонниками в 1960–1962 гг. проекта аграр ной реформы, призванного преодолеть традиционную консервативную косность французского крестьянства. Обосновывая новую программу, голлистская ежедневная газета «Насьон» дала следующую, на наш взгляд, классическую формулировку всей голлистской политики, кото рую вполне можно рассматривать в контексте формирования ориги нальной французской версии либерального консерватизма: «Необходимо сделать выбор: или пытаться укреплять стену изжитого консерватизма и видеть как восходящие молодые поколения сносят иллюзорный оплот, или идти в соответствии с духом прогресса и принять необходимые ре формы, чтобы окончательно утвердить определенную, характерную для Запада форму свободы эксплуатации сельскохозяйственных угодий так, как крестьяне ее понимают»27.

Ученые и аналитики на протяжении многих десятилетий ведут спор и о причинах постоянных модификаций идеологических течений в США и Западной Европе, и о специфике и формах, в которых осуществ ляется как идеологический синтез вообще, так и либерально конервативный синтез, в частности. Исходным моментом спора относи тельно характера последнего может рассматриваться уже затронутый нами выше в косвенном виде знаменитый тезис К. Маннгейма, сформу лированный им следующим образом в своей известной работе «Идеоло гия и утопия»: «Консервативное мышление не склонялось… к созданию идей. В эту сферу борьбы его едва ли не насильно ввел его либеральный противник. Своеобразие духовного развития как будто и состоит имен но в том, что темп и форму борьбы диктует противник, выступивший последним. Конечно, дело обстоит совсем не так, как это стремится до казать "прогрессивное мышление", согласно которому право на сущест вование имеет лишь новое, а все остальное постепенно отмирает, в дей ствительности же под воздействием нового старое должно постепенно преображаться и приспосабливаться к уровню своего последнего про тивника»28.

Нам представляется, что такой подход позволяет во многом понять характер научных и околонаучных спекуляций вокруг проблемы идео логии, возникновение которых в послевоенный период, прежде всего, среди сторонников «прогрессивного мышления», является по-своему знаменательным.

Весьма характерно, что многие теоретики и пропагандисты либе рального и социалистического направления были склонны в 1950–1960 е гг. постулировать тезис о «конце идеологии» как важнейшем показате ле «завершенного состояния» западной цивилизации. Сам термин «ко нец идеологии» был впервые сформулирован Ф. Энгельсом, полагав шим, что идеология отомрет вместе с порождающими ее материальны ми интересами. В начале ХХ в. М. Вебер указывал на упадок «тотальных идеологий» как на следствие постепенного разрыва европейского обще ственного сознания с ценностными ориентациями и его эволюции в на правлении целевой или «функциональной» рациональности, основан ной на непредвзятом поиске наиболее эффективных средств для дости жения поставленных целей. Концепция М. Вебера была дополнена К. Маннгеймом, который также связывал «упадок идеологии» с преоб ладанием «функциональной рациональности», свойственным бюрокра тическому индустриальному обществу.

Расцвет этой теории наступил после второй мировой войны, вы звавшей в умах западной либеральной интеллигенции эйфорические, почти эсхатологические ожидания. Тема конца идеологии в этот период становится важнейшим элементом теорий «нового индустриального общества», «конвергенции» и др.

Еще в 1944 г. русский и американский социолог П. Сорокин выдви нул в книге «Россия и Соединенные Штаты» прогноз, в соответствии с которым «американский капитализм и русский коммунизм в настоящее время являются не более чем призраками своего недавнего прошлого», постепенно превращаясь в «общество интегрального типа». Появившие ся в конце 1950-х–нач. 1960-х гг. концепции Р. Арона, Д. Белла, С. М. Липсета, К. Поппера и многих других ученых, которые предвещали наступление эпохи деидеологизации, основывались, в первую очередь, на крахе идеологий нацизма и фашизма, разоблачении сталинских пре ступлений Н. Хрущевым и стремительном распространении ревизиони стских версий марксизма в Западной Европе.

Утверждая, что западным либеральным демократиям удалось ре шить наиболее фундаментальные проблемы промышленной революции со свойственным ей социальным неравенством и, в частности, включить организации рабочих в систему гражданского общества, заставить кон серваторов принять принципы «государства благоденствия», а социали стов отказаться от идеи всеобъемлющего государственного вмешатель ства, сторонники «конца идеологии», в конечном счете, разработали теоретические основы нового варианта интегральной идеологии. После дующие десятилетия показали, что возникший на основе этой новой идеологической конструкции пропагандистский аппарат оказался спо собным не только смягчить и абсорбировать внезапный взрыв левых экстремистских идеологий на Западе в 1960–1970-е гг., но и успешно бо роться с пропагандистскими машинами, созданными в этот период в СССР и маоистском Китае.

Опыт второй половины ХХ в. вполне подтвердил уже неоднократно высказывавшуюся в научной литературе мысль о том, что развитие идеологий в различных цивилизациях подчиняется общим закономер ностям: периоды формирования суперидеологий сменяются периодами их фрагментации, раскола на ряд сложных систем, внутри которых про исходит напряженная борьба многочисленных идеологических течений, направлений, фракций и сект, продолжающаяся до наступления новой стадии кристаллизации, на которой образуются новые макроидеологи ческие структуры. Так, на протяжении всего XIX и XX вв. становление основных политических идеологий — социализма, либерализма и кон серватизма сопровождалось многочисленными расколами внутри каж дого из этих течений, сопровождавшимися конфликтами между различ ными партиями и политическими группировками, которые продолжа лись до тех пор, пока очередные мировые кризисы и войны не порождали тенденции к слиянию идеологических потоков, казавшихся прежде несоединимыми. Последующие стадии идеологического цикла — студенческие выступления 1960-х гг., экономический кризис 1974 г., по хоронивший либеральные и социал-демократические теории «государ ства всеобщего благоденствия» и способствовавший подъему новой «консервативной волны» конца 1970-х–начала 1980-х гг., показали, что подобные пророчества являются только моментом постоянного измене ния мирового идеологического пространства (дискурса).

Вместе с тем, следует отметить стремление некоторых теоретиков современного консерватизма дистанцироваться от излишнего, с их точ ки зрения, сближения идеологии и политики. «Пытаться устанавливать происхождение идеологии из решений и деяний даже величайших поли тиков, — отмечал Р. Низбет, — гораздо чаще порождает путаницу, а не наоборот. Не то чтобы идеологии не поддавались и были невосприим чивы к воздействию на них людей и событий. Но ни один политик не живет только идеологией. Все они бывают или шире или уже тех идеоло гий, которые они представляют. Политик как Антей должен иногда со прикасаться с идеологической почвой, но мы никогда не должны недо оценивать искушений власти, желания преградить путь оппозиции и время от времени импульса к мести. Декларация об освобождении Лин кольна, инициированное Бисмарком страхование безработных, поворот Дизраэли в 70-е гг. к биллям о реформе, братание Черчилля с либерала ми в 1909 г. и принятие законов против аристократии и даже против употребления спиртных напитков, ошеломляющая отмена де Голлем своей собственной алжирской политики — все эти удары были нанесены людьми, бывшими на протяжении всей своей жизни консерваторами.

Но стремиться втиснуть каждого из них в господствующую идеологию консерватизма просто абсурдно. Это означает не замечать хорошо за свидетельствованной игры глубинных личных желаний или императи вов страны в уме каждого великого политика»29.

Для современного консерватизма тенденция не отождествлять свою политическую программу с каким-либо твердо обозначенным идеологи ческим клише особенно характерна в период наивысшего подъема поли тической активности его лидеров. В Германии до ее объединения лозунг Ф. Й. Штрауса — «быть консерватором означает стоять на вершине про гресса» — получил широкое распространение и поддержку. Комменти руя содержание этого лозунга, немецкий политолог К. Прешле, директор департамента стратегического планирования ХДС, в частности, отмеча ет: «Конрад Аденауэр был уже федеральным канцлером, когда он офи циально основал ХДС на общегосударственном уровне. Это объедине ние является именно союзом с ярко выраженной децентрализованной структурой, дающим мощный импульс к интеграции. Гарантия благо состояния и безопасности входит в число его обязательств. И в этом за ключается его динамичная и, вместе с тем, прогрессивная сила. Именно это называлось и называется Германией. Именно это называется Евро пой. И не случайно именно Гельмут Коль в восьмидесятые годы ускорил находившийся в стагнации процесс европейской интеграции столь ре зультативно, что теперь мы вступаем в новую фазу с [единым] внутрен ним рынком, евро, и находясь в процессе дальнейшего развития. Все это делает понятным, почему столь многие из нас неохотно позволяют на зывать их консерваторами. Вольфганг Шойбле, соратник Гельмута Коля с многолетним стажем и председатель партии в 1998–2000 гг. недавно заявил — “ХДС не является партией немецких консерваторов”. И дейст вительно, мы не являемся консерваторами в смысле консервов. И все же доказательство на деле этих слов в конечном итоге также является лишь частичным элементом консервативной позиции»30.

Разумеется, такая, столь необычная для раннего консерватизма, про грессистская реформистская платформа является следствием очень дли тельной эволюции западной цивилизации, достигшей не только высо кой степени технического, экономического и политического, но и соци ального развития, связанного, в особенности, с формированием структур гражданского общества, члены которого, независимо от своего мировоззрения и идейных ориентаций, в одинаковой степени стремятся к сохранению и преумножению достигнутого уровня благосостояния.

К. Росситер был совершенно прав, утверждая, что консерватизм, будучи «защитой любого существующего общества», получает полное развитие как идейное и политическое направление только «в цивилизованной по литической и культурной борьбе открытого, упорядоченного, конститу ционного общества»31. Если в любом из таких обществ консерватизм, обладая неповторимым культурным и политическим своеобразием, име ет все же явно выраженные общие черты, о которых речь будет идти ниже, мы едва ли найдем эти черты, равно как и политических деятелей подобных К. Аденауэру, У. Черчиллю или Ш. де Голлю, в большинстве стран Азии и Африки32.

О том, что в западных обществах со второй половины ХХ в. сформи ровался достаточно высокий уровень идейно-политического консенсуса, в равной степени свидетельствует и западноевропейский, и североамери канский опыт. Ограничиваясь защитой лишь наиболее общих ценностей западной цивилизации и не затрагивая ни глубинных основ мировоззре ния, ни даже политических предпочтений, этот консенсус является впол не достаточным основанием для формирования многообразных идеоло гических гибридов. Исходные предпосылки, определяющие закономер ный характер такого рода эволюции, были сформулированы западными социологами и политическими теоретиками еще в 1950–1960-е гг., когда тенденция к усилению планирования в экономической и социальной сфе ре с неизбежностью вновь выдвинула вопрос о новых принципах государ ственного регулирования.

Рассматривая эту тенденцию, французский социолог, Ж. Эллюль, раз делявший многие аспекты консервативной традиции, в начале 1960-х гг.

пришел к следующим принципиально важным выводам: «Я готов при знать, что в идеальном обществе связь между планом и государством не является необходимой, равно как и то, что необходимость в наказаниях исчезает в том случае, когда индивид существует сам по себе. Но это не заставляет меня верить в такой идеал и принимать его в качестве реаль ности. Фактически, я только отмечаю, что техника знания порождает и делает необходимой технику действия, а техника действия предполагает определенные условия и направления развития в соответствии с истин ным законом, который может быть назван законом расширения плани рования. Такое расширение планирования не обязательно приводит к социалистическому обществу. Частная собственность на средства произ водства не нуждается в изменении, чтобы иметь плановую экономику.

Равным образом, планирование не порождает с необходимостью дикта торское государство. Использование санкций и пропаганда могут быть приспособлены к иным формам, чем диктатуры. Но когда техника втор гается в определенную область в связи с планированием, то она полно стью воздействует на всю структуру ее управления. Бесполезно устанав ливать для нее пределы или искать какие-либо другие процедурные формы… Представляется, что сегодня мы не можем избегать фактов. И факты направляют нас в сторону плановой экономики, независимо от наших теоретических суждений по данной проблеме. Часто также ста вится вопрос, возможно ли, после долгих периодов плановой экономи ки, повернуть эту тенденцию в противоположном направлении. Но это уже другая проблема»33.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.