авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 18 |

«САНКТ-ПЕТРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет Политологии В. А. Гуторов Политика:,, ...»

-- [ Страница 5 ] --

До известной степени Ж. Эллюль действительно оказался пророком:

через пятнадцать лет после выхода в свет его книги «Технологическое общество» такой вопрос был не только поставлен западноевропейскими и американскими неоконсерваторами, но и были предприняты энергич ные попытки повернуть вспять тенденцию ведущей роли государства в экономическом планировании. Немалую роль в таком повороте сыграли бурные студенческие выступления конца 1960-х гг., возглавляемые анар хиствующими радикалами. Студенческие бунты не только вселили страх в консервативные круги по обе стороны Атлантического океана, но и породили у них нечто вроде реликтового ужаса перед формируемой за падными университетами в массовом порядке системой демократиче ского гражданского образования.

Но в 1960–1970-е гг. многие, в принципе, даже консервативно на строенные американские политологи были склонны с полным внимани ем относиться к перспективе слияния преимуществ рыночной экономи ки с теорией и практикой западноевропейской социал-демократии. На пример, С. М. Липсет, один из видных консервативных теоретиков и ученый, пользующийся большой популярностью в академических кругах вследствие своих бесспорных заслуг перед политической наукой, анали зируя проблему «конца идеологии» и предвещая в 1963 г. в работе «Ре волюция и контрреволюция» наступление нового периода идеологиче ской интеграции, в частности, отмечал: «Классовые конфликты по во просам, связанным с разделом всего экономического пирога, влиянием на различные институты, символический статус и возможности, не только продолжаются и при отсутствии Weltanschauungen, но и…упадок таких тотальных идеологий не означает конца идеологии. Точнее, при верженность политике прагматизма, правилам игры, определяющим коллективное соглашение, постепенным изменениям в направлении, поддерживаемом левыми или правыми, оппозиция как всеобъемлюще му централизованному государству, так и laissez-faire, являются состав ными частями идеологии. “Примирение фундаментальных принципов”, идеологический консенсус западного общества в настоящее время по степенно приводит к взаимопроникновению позиций по вопросам, ко торые когда-то резко отделяли “левых” от “правых”. Это идеологическое соглашение, которое, возможно, лучше всего назвать “консервативным социализмом”, стало идеологией ведущих партий в развитых государст вах Европы и Америки»34.

О прочности такого рода взглядов, уходящих корнями в традицию либеральной политической философии Д. С. Милля, свидетельствует и тот факт, что даже после того, как в американской политике уже взяла верх неоконсервативная тенденция, один из ее главных выразителей — М. Новак (ставший сотрудником госдепартамента в администрации Р. Рейгана) вполне сочувственно комментировал выводы М. Харрингто на (политического теоретика-социалиста, автора самого термина «не оконсерватизм»), согласно которым «многие из духовных реальностей, претендовавшие на то, чтобы носить имя “социализм”, были реализова ны под другим именем, именем “Америка”»35.

И С. М. Липсет, развиваший миллевскую идею «консервативного со циализма», и М. Новак, и другие американские теоретики консерватиз ма, конечно, не считали, что соединение социалистического планирова ния с механизмом рынка может создать какие-либо угрозы американ скому образу жизни или же поставить под вопрос консервативные принципы американской конституции36. И все же следует признать, что такого рода концепция была для американской политической мысли не совсем привычной и даже несколько маргинальной и что традиция син теза либерализма и консерватизма оказалась гораздо более прочной. Не случайно афоризм одного из наиболее авторитетных консервативных идеологов периода правления администрации Рейгана — И. Кристола:

«неоконсерватор — это либерал, схваченный за горло Революцией» (на этот раз студенческой и леворадикальной — В. Г.), пользовался неиз менной популярностью37. «…Либерализм,- заявлял он в 1979 г., — лишь разделяет те ожидания, которые свойственны нашему столетию и от нюдь не являются изобретением либералов. Демократический социа лизм только в гегелевском смысле может считаться осуществлением ли берализма: он одновременно вбирает его в себя, выходит за его пределы и уничтожает его. С другой стороны, неоконсерватизм действительно является “реформаторским”… Он пытается “выйти за пределы” совре менного либерализма путем возврата к подлинным истокам либерально го мировоззрения, чтобы исправить искажения современной либераль ной ортодоксии. Таков был путь всех реформаций — религиозных и по литических»38.

Причины возникновения консервативной волны в США и Западной Европе по разному объясняются ортодоксальными представителями различных идеологических направлений, но, вместе с тем, даже в период особенного ожесточения идейных баталий в этих интерпретациях по стоянно сохранялся весьма существенный элемент согласия.

Нет необходимости специально останавливаться на анализе так на зываемых объективных причин, связанных с новыми проблемами эко номического роста и использования новых технологий, характерными для «посткапиталистической эры», решение которых, по мнению неко торых аналитиков, требовало выхода за пределы государственного пла нирования, «свертывания» неэффективных отраслей и т. п.39. В стороне придется оставить и достаточно важные, хотя и спорные вопросы о раз личных истоках и несовместимости консервативных традиций в США и Западной Европе, а также о социальном положении и психологически предопределенной склонности западных интеллектуалов критиковать истеблишмент как слева, так и справа, в зависимости от личных при страстий и идейных ориентаций. С. М. Липсет, поднявший и давший всесторонний анализ этих вопросов40, как представляется, не смог в ко нечном итоге примирить свои тезисы об отсутствии в США подлинной консервативной традиции (при полном игнорировании им проблемы консервативного характера традиционных английских институтов и христианской религии, постоянно влиявших на теорию и практику аме риканского конституционализма, о чем еще в XVIII в. говорил и писал Э. Берк) и маргинализированной психике интеллектуалов с обоснован ным им же самим тезисом о глубинной основе либерально консервативного синтеза, возникшего на Западе полвека назад.

Между тем именно прочный консенсус в отношении основопола гающих ценностей западного общества способствовал и определенной кристаллизации собственно консервативной традиции. Например, в США к 1970-м гг. сложились три главных направления — традициона лизм, или социальный консерватизм, выдвигавший лозунги «закона и порядка» с правофундаменталистских позиций и защищавший приори тет морально-религиозных ценностей, либертаризм, идеологи которого выражали требование крупного капитала о предоставлении ему не огра ничиваемой государством свободы эксплуатации наемного труда, лик видации всякого государственного вмешательства в экономику, резкого сокращения социальных программ помощи бедным слоям населения, объявляемых «неэффективными», и, наконец, неоконсерватизм, сто ронники которого, признавая, в отличие от традиционалистов и либер таристов, необходимость государственного вмешательства в экономику и выполнения государством социальных функций, разработали ком плексную антикризисную программу, в которой ограничение экономи ческих функций государства сочеталось с требованием урезать «чрез мерные» демократические свободы, восстановить американское военное превосходство и гегемонию США в мире41.

Победа Р. Рейгана на президентских выборах 1980 г. была победой крайне разношерстной консервативной коалиции: отдельные группи ровки постоянно оспаривали друг у друга приоритеты, борясь за влия ние на новую администрацию. При этом спонтанно возникло и опре деленное разделение между ними различных функций: консерваторы традиционалисты и «новые правые» углубленно занимались пробле мами идеологии, развивая такие фундаментальные принципы, как приоритет семьи, религии и общины, уважение авторитета, дисципли ны, морали, иерархии обязанностей, ценностей, норм поведения, огра ничивающих права индивида и т. д., в то время как либертаристы обосновывали экономическую программу, направленную на ограниче ние роли государства в социальной и экономической сферах42. «Рейга нистские силы, — отмечал Р. Низбет, — и на самом деле были разно языкими. Крайне правые ветераны [президентской] кампании Голдуо тера 1964 г. были заинтересованы только в одном — захватить и удержать власть;

евангелисты, жаждущие внедрять свои принципы с помощью закона вплоть до поправок к конституции, имели такие мо ральные цели, как запрет абортов и открытие государственных школ для желающих молиться;

либертаристы были готовы терпеть мораль ные и социальные взгляды Рейгана во имя собственной позиции в от ношении налогов;

популисты видели в харизме Рейгана ведущую силу в достижении “еще-более-прямой” демократии;

сторонники более аг рессивной внешней политики строительства обороны, консерваторы старого закала, ненавидящие большой бюджет и бюрократов и по при роде относящиеся с подозрением не только к популистам, но также к энтузиастам, угрожающим бизнесу и стремящихся к раздуванию бюд жета во имя увеличения военных расходов»43.

Особенно характерным было именно изменение внешнеполитиче ских ориентаций неоконсерваторов. На протяжении всех предшествую щих десятилетий ХХ в. американские консерваторы, даже во время двух мировых войн, были сторонниками антиинфляционных военных бюд жетов, выступали против американского национализма и военной экс пансии, защищая развитие международной торговли и мирного сотруд ничества. В те периоды, когда США, руководимые либерал-прогрес систскими администрациями В. Вильсона и Ф. Д. Рузвельта, приняли участие в первой и второй мировых войнах или втянулись в затяжные военные конфликты в Корее и Вьетнаме под руководством Г. Трумана и Д. Кеннеди, консерваторы прочно стояли на изоляционистских и анти интервенционистских позициях. В 1980-е гг. ситуация радикально изме нилась. Б. Пайнс, вице-президент неоконсервативной «фабрики мыс ли» — научно-исследовательского центра Фонда наследия, в частности, констатировал «анемию» оборонной политики либеральных админист раций, позволившей «русским догнать или даже превзойти Соединен ные Штаты почти по всем важным параметрам военного потенциала»;

по его мнению, либералы, в особенности «небольшое, пацифистское, со глашательское и даже просоветское крыло, которое разделяет мировоз зрение и задачи левых марксистских группировок», занимаясь «усилен ной демонстрацией национального мазохизма» (М. Стентон Эванс), «выхолостили» деятельность ФБР и ЦРУ «и, прежде всего, их способ ность противостоять советским разведовательным и аналогичным опе рациям»44.

Еще в 1970-е гг. Р. Такер, профессор международных отношений Университета Джона Гопкинса, предложил оккупировать нефтеносные районы в Персидском заливе и на Ближнем Востоке, пытаясь доказать, что эта акция соответствует национальным интересам США45.

Весьма характерно, что в 1980-е гг., вступив между собой в довольно бескомпромиссную полемику на страницах печати и в других средствах массовой информации, либералы и неоконсерваторы, как уже отмеча лось выше, почти всегда предпочитали придерживаться общих принци пов достигнутого в 1960–1970-е гг. идеологического консенсуса. Так, А. Шлезингер, не без оснований утверждая, что на самом деле либераль ные идеи «не клались в основу национальной политики со времен войны в Индокитае, прервавшей осуществление предложенных Линдоном Джонсоном программ “великого общества”» и что при президентах Никсоне, Форде и Картере либеральные принципы использовались, в сущности, для прикрытия консервативной политики, вполне сходился со своим оппонентом И. Кристолом на том, что смена программ и идео логических парадигм в американской политике подчиняется закономер ному внутреннему циклическому ритму американской общественной жизни, определяемому колебаниями «между консерватизмом и ново введениями». «Нация минует период активности, увлеченности, идеа лизма, реформ и государственных программ, который длится, пока не наступает истощение. Тогда следует передышка и затем период угнетен ного состояния духа, движения по течению, цинизма, гедонизма и осуж дения правительства»46.

В свою очередь, И. Кристол, также отталкиваясь от концепции цик лической смены фаз в американской политике, не без удовлетворения отмечал: «Я думаю, что основной проблемой либерализма в Соединен ных Штатах сегодня является то, что государство всеобщего благоденст вия в принципе построено. Либеральная программа в основном была завершена, и в целом люди не слишком ею разочарованы. Но их явно меньше удовлетворяет масштаб государства всеобщего благоденствия, которое выросло из “великого общества”… Моя собственная точка зре ния состоит в том, что большинство американцев хочет консервативно го государства всеобщего благоденствия»47.

Как бы подхватывая аргументацию своего консервативного про тивника, А. Шлезингер вполне убедительно доказал, со ссылкой на ра боту американских социологов Х.

Кэнтрилла и Л. Фри «Политические убеждения американцев», что большинство американцев по-прежнему поддерживает политику развития социальных программ, разработан ных либералами. «Те же самые люди, — писал он, — которые на уровне абстрактных рассуждений называют себя консерваторами, поддержи вают одну за другой конкретные меры по осуществлению правительст венного вмешательства»48. Сам факт различия между идеологическими и практическими убеждениями не может препятствовать пониманию того простого факта, что большинство тех, кто в принципе считает се бя консерваторами, оказываются либералами на практике49. В целом, данные опросов общественного мнения свидетельствовали о том, что число американцев, причислявших себя к консерваторам по идеологи ческим мотивам (как правило, довольно поверхностным) за послево енный период колебалась от 30 до 40%, сохраняя тенденцию к стабиль ности.

История «консервативной революции», которая началась на Западе почти четверть века назад и многие элементы которой до сих пор про должают оказывать влияние на общественное сознание и политическую практику правящих кругов, свидетельствует о том, что именно прагма тическо-политическая составляющая играла в ней главную роль, неред ко отодвигая на второй план идеологические клише. Например, объяв ленная «вторым новым курсом» программа Рейгана сводилась к умень шению налогов и перераспределению экономических приоритетов в пользу частного сектора, сокращению государственных расходов по со циальным программам и одновременно резкому увеличению расходов на оборону под прикрытием выдвинутого президентом лозунга «восста новить роль США как лидера свободного мира». «Реальный классовый смысл экономической и социальной политики “рейганизма”, — отмечал А. Ю. Мельвиль в предисловии к хрестоматии работ ведущих американ ских консервативных и либеральных идеологов, вышедшей в свет в 1984 г., — трудно определить иначе, как всевластие сильных, отказ от компромиссов в решении конфликтов между трудом и капиталом, курс на обострение расовых отношений в стране. Но думается, есть здесь и некий глобальный замысел, стремление мобилизовать “тыл” для развер тывания внешнеполитического наступления. В самом деле, ну кто пове рит в возможность сбалансирования бюджета путем сокращения соци альных ассигнований при одновременном гигантском росте военных расходов»50.

Политика администрации Рейгана выражала прежде всего интересы крупных корпораций и олигархических групп, которых уже не устраи вало основанное на идеях Кейнса макроэкономическое регулирование, определяемое американским либеральным экономистом Д. К. Гэл брэйтом как консервативное по своему содержанию, поскольку «оно преследовало цель лишь ослабить наиболее “разрушительную”, имма нентно присущую капитализму черту… а именно тенденцию к порожде нию регулярно повторяющихся и все более сильных кризисов или де прессий»51. «Политика социального благосостояния в рамках консенсу са, — отмечал он, — всегда порождала легкую волну недовольства, некое представление о том, что презренных нищих из пьес Джорджа Бернарда Шоу изнеживают и одаривают дорогими подарками. Необходимость компенсировать неспособность капитализма обеспечить недорогое жи лье, медицинское обслуживание для низкооплачиваемых слоев и обще ственный транспорт была признана во всех странах;

однако в США, по крайней мере, немногие готовы были считать, что это неотъемлемые черты социализма. Во все времена и во всех странах было много сетова ний по поводу высоких правительственных расходов, высокого уровня налогов, жестких методов экономического регулирования и их негатив ного воздействия на хозяйственное развитие»52.

С самого начала введения «рейганомики» в действие становилось очевидным, что ее жертвами станут наиболее бедные слои населения.

Как и в Западной Европе, в США на защите прав рабочих стояли мощ ные профсоюзы, а интересы фермеров защищались самим государством при помощи установленного минимума цен. Ущемление интересов бед нейших и незащищенных слоев путем наступления на минимум зара ботной платы провоцировало социальные конфликты, что само по себе толкало правящие круги к корректировке политического курса.

Драматическая ситуация сложилась сегодня в России в результате проводимых в течение почти двух десятилетий «либеральных реформ».

Несмотря на то, что еще до сих пор временами возникают дискуссии на тему являлись ли идеологи этих реформ «последними романтиками», всерьез поверившими в перспективу почти мгновенно отказаться от всеобъемлющего, продолжавшегося несколько десятилетий государст венного регулирования экономики, заменив его стихией рынка, или же они преследовали прагматическую цель скорейшего демонтажа социа лизма и создания демократического правового государства, уже пер вые попытки реализации реформаторских планов обнаружили их пол нейшую ущербность, утопизм и несоответствие мировому опыту.

Д. К. Гэлбрэйт не случайно называл либертарианские идеи и критику государственного регулирования, основанную на концепции «монета ризма» (сторонники которой, например М. Фридмен, напрямик ото ждествляли использование регулирования со сползанием к тоталита ризму и коммунизму), классическим выражением тенденции к прими тивизации реальности, основанной «почти исключительно на пылких утверждениях и эмоциях»53. «В большинстве стран, — отмечал он, — государственные услуги неэффективны. Факт, вызывающий обосно ванную тревогу. Но нигде не найдено пути серьезного сокращения рас ходов на услуги — независимо от того, эффективны они или нет — без нарушения самой их системы. Хорошо налаженные системы образова ния, здравоохранения и права отнюдь не подрывают свободы и не предвещают наступления автократии. Весь опыт цивилизованных об ществ подтверждает, что это вполне совместимо со свободой и даже способствует ее укреплению»54.

Выше уже отмечалось, что разрушение отечественными либералами в России всех структур цивилизованного общества — экономического и военного потенциала, системы социального страхования, образования и медицинского обслуживания, профсоюзного движения и массовых об щественных организаций, а также усиление бюрократизма, криминали тета и авторитарных тенденций в политической жизни, породив неслы ханное социально-экономическое расслоение в обществе и всеобщую бедность, надолго скомпроментировали идею либерализма, не создав, однако, никаких стабильных предпосылок для формирования нормаль ного цикла, когда на смену изжившему себя либеральному курсу может прийти новый, консервативный. Формирование этих предпосылок только начинается, причем консерваторами называют себя партии и движения с совершенно различными политическими установками и программами. Но при всем их различии, цель консервативных сил — почвенников, национал-большевиков, новых правых, по существу, явля ется единой — остановить порочный курс во внутренней и внешней по литике, который западные консервативные критики либеральных про грамм метко называли «усиленной демонстрацией национального мазо хизма» (особенно во внешней политике).

Еще в начале 1990-х гг. В. Ошеров, российский публицист, эмигри ровавший на Запад, так оценивал в своей книге, посвященной амери канской конституционной практике, перспективы идеологической эволюции в России после 1991 г.: «Беда в том, что Россия, в силу мно жества причин, так никогда и не выработала прочных традиций про свещенного консерватизма. Те, кого сейчас называют “консерватора ми”, как, впрочем, и те, кто сами себя объявили “демократами”, тако выми, с моей точки зрения, не являются. Нынешние российские консерваторы, в значительной степени — временно отстраненные от власти номенклатурные работники, начальники, бывшая верхушка ар мии, КГБ, МВД и т. д., весь консерватизм которых, по-человечески вполне оправданный, заключается в недоверии к нынешним новым на чальникам и в желании вернуться к тому, что было до путча. Консерва тизм этот поверхностен и узок. Он не включает уважения к тем рус ским традициям, что предшествовали советской власти (хотя наши консерваторы — ярые патриоты). Он чужд христианства, чужд уваже ния к личности, к правам человека, к частной собственности. Это кон серватизм коллектива, консерватизм однопартийной системы, с ее ил люзией порядка и дисциплины. По существу, этот консерватизм уже обанкротился, он обречен, но истина эта скрыта от многих в силу ост рого дефицита элементарного порядка, элементарного здравого смыс ла, какой мы наблюдаем сейчас в России»55.

Такая, в целом вполне справедливая оценка отличается, однако, ха рактерной для российской диссидентской мысли односторонностью, ос новным свойством которой является недооценка традиционалистского консервативного потенциала, накопленного в советский период. Пред метом специального анализа является вопрос: в какой мере в современ ном российском политическом дискурсе может быть использована чрез вычайно богатая и многообразная традиция русской консервативной мысли XVIII–XIX вв. Сравнение различных ее версий с западными сви детельствует, что русские великие консерваторы шли в том же направ лении, что и их западные единомышленники56, развивая идеи сильной монархической государственности, необходимости христианской рели гии и социальной иерархии для поддержания органически свойствен ных русской жизни корпоративного общинного начала и духовности.

Совершенно очевидно, что по мере восстановления традиций сильной централизованной государственности в нашей стране многие элементы философского и литературного наследия русского консерватизма будут играть все возрастающую роль.

Вместе с тем будущим консервативным политикам следует иметь в виду и не менее глубокую основу современного российского традицио нализма, сохраняющего и сегодня, как и в советский период, преемст венность с исконными принципами русской монархической государст венности и патриархальной коллективистской психологии. В этом плане правы те ученые, которые подчеркивают, что в России «сама система со циализма держалась на определенных консервативных устоях (патрио тическое сознание и т. п.), хотя они и были деформированы идеологией.

Государственное образование, официальная культурная политика со храняли классику. Идеология все более становилась ритуальной проце дурой, в то время как народ жил своей жизнью, сохраняя глубокий тра диционализм. Россия имеет тысячелетнюю консервативную тради цию»57. Именно по этой причине консервативная в своей основе идея восстановления общественного порядка и государственности всегда бу дет находить в российском общественном сознании самый широкий от клик. Таким образом, не исключено, что уже в ближайшее время вполне может появиться новый российский проект, в котором будет развивать ся оригинальная версия отечественного «консервативного социализма».

Разумеется, консервативный проект для России невозможно предста вить и без его либеральной составляющей — системы плюралистической демократии, основанной на принципах конституционализма и правово го государства.

Примечания 1. См.: Toffler A. The Third Wave. Toronto;

New York, 1981. P. 98 sqq.

2. Рормозер Г., Френкин А. А. Новый консерватизм: вызов для Рос сии. М., 1996. С. 113.

3. См., например: Григоров С. Г. Преодоление заданности. Размыш ления о консерватизме // Полис. 2000. № 3. С. 32.

4. Там же. С. 33.

5. Манхейм К. Консервативная мысль. // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М. 1994. С. 593.

6. Рюде Дж. Народные низы в истории. 1730-1848. М., 1984. С. 272.

7. Redfield R. Peasant Society and Culture. An Anthropological Approach to Civilization. Chicago, 1956. P. 71;

см. подробнее: Ачкасов В. А. «Взры вающаяся архаичность»: традиционализм в политической жизни Рос сии. СПб., 1997. С. 2 слл.

8. Росситер К. Консерватизм // США: консервативная волна. Под ред.

А. Ю. Мельвиля. М., 1984. С. 42;

ср.: Шацкий Е. Утопия и традиция. М., 1990. С. 399.

9. Huntington S. P. Conservatism as an Ideology // The American Politi cal Science Review, 1957. Vol. LI.

10. Oakeshott M. Rationalism in Politics and Other Essays. London, 1962.

P. 168-169.

11. Ibid. P. 182 sqq.

12. См.: США: консервативная волна. С. 36 слл.

13. См.: Берк Э. Размышления о революции во Франции. М., 1993.

С. 85 слл.

14. Там же. С. 90.

15. Цит. по: Nisbet R. Conservatism: Dream and Reality. Minneapolis, 1986. P. 36.

16. Ibid.

17. Ibid. P. 37–38.

18. Ibid. P. 38;

см. подробнее: Манхейм К. Консервативная мысль.

Ч. II–III. C. 600–653.

19. Шлезингер А. Умер ли либерализм? // США: консервативная вол на. С. 206.

20. Градовский А. Д. Что такое консерватизм? // Градовский А. Д.

Собрание сочинений. СПб., 1899. Т. 3. С. 323.

21. Там же. С. 334.

22. См.: Галкин А. А., Рахшмир П. Ю. Консерватизм в прошлом и на стоящем. О социальных корнях консервативной волны. М., 1987. С. 50– 54;

Урбан В. Развитие немецкого и русского консерватизма в XIX в. // Консерватизм и либерализм: история и современные концепции. Изда тельство Санкт-Петербургского государственного университета, 2002.

С. 74–75.

23. Mises L. von. Liberalism in the Classical Tradition. New York, 1985.

P. 198.

24. Ibid. P. V.

25. Ibid. P. XVII.

26. Couteaux P.-M. De Gaulle et la tradition captienne // De Gaulle en son sicle. 2. La Rpublique. Paris, 1992. P. 250.

27. Цит по: Bruneteau B. Mutation politique et mutation agricole: le gaullisme et la rvolution silencieuse des paysans // De Gaulle en son sicle. 3.

Moderniser la France. Paris, 1992. P. 200-201.

28. См.: Манхейм К. Идеология и утопия // Манхейм К. Диагноз на шего времени. М., 1994. С. 195.

29. Nisbet R. Conservatism. P. VIII.

30. Preschle K. Die christliche Demokratie als Strmung des Konserva tismus in Westeuropa // Консерватизм и либерализм: история и совре менные концепции. С. 32.

31. Росситер К. Консерватизм. С. 38.

32. Там же.

33. Ellul J. The Technological Society. New York, 1964. P. 183–184.

34. Lipset S.M. Political Man. The Social Bases of Politics. Baltimore, 1981. P. 555.

35. Novak M. The Spirit of Democratic Capitalism. New York, 1991.

P. 139;

cp.: Hurrington M. Socialism. New York, 1972. P. 118.

36. См. подробнее: Nisbet R. Conservatism. P. 27, 40–41.

37. Ibid. P. 99.

38. Кристол И. Признания подлинного, возможно, единственного неоконсерватора, считающего себя таковым // США: консервативная волна. С. 88.

39. См. об этом: Френкин А. А. Западно-германские консерваторы:

кто они? М., 1990. С. 8 слл.

40. Cм.: Lipset S.M. Political man. P. 341 sqq.

41. См.: Мельвиль А. Ю. Предисловие // США: консервативная вол на. С. 8–9.

42. Пайнс Б. Назад к основам (Глава из книги) // США: консерватив ная волна. С. 27–28.

43. Nisbet R. Conservatism. P. 102–103.

44. Пайнс Б. Назад к основам. 33–34.

45. Неоконсерватизм: «за» и «против» // США: консервативная вол на. С. 83.

46. Шлезингер А. Умер ли либерализм? С. 211.

47. Кристол И., Шлезингер А. Движется ли Америка вправо? Есть ли в этом необходимость? // США: консервативная волна. С. 51–52.

48. Шлезингер А. Умер ли либерализм? С. 209.

49. Там же. С. 210.

50. Мельвиль А. Ю. Предисловие. С. 15.

51. Гэлбрэйт Д. К. Наступление неоконсерваторов // США: консерва тивная волна. С. 215.

52. Там же. С. 215–216.

53. Там же. 219.

54. Там же.

55. Ошеров В. Но вечный выше вас закон. Борьба за Американскую конституцию. Эрмитаж, 1993. С. 12.

56. См. об этом: Карцов А. С. Русский консерватизм как интеллекту альная традиция // Консерватизм и либерализм: история и современные концепции. С. 41–45;

Урбан В. Развитие немецкого и русского консерва тизма в XIX в. // Там же. С. 71–79.

57. Рормозер Г., Френкин А. А. Новый консерватизм: вызов для Рос сии. С. 106.

Необходим ли консерватизм посткоммунистической России?* Если у какого-то народа не хватит сил или воли, что бы удержаться в сфере политических отношений, сами эти отношения на земле оттого не исчезнут. Исчезнет лишь слабый народ.

К. Шмитт Для того, чтобы идеи могли стать форс-идеями, спо собными превращаться в веру или даже в лозунги, способ ные мобилизовать или демобилизовать, достаточно того, чтобы они были провозглашены политически ответст венными лицами. И тогда заблуждения превращаются в ошибки или на профессиональном наречии — в «преда тельство».

П. Бурдье Начинать с либеральной философии, сколь бы ради кальным ни был бы разрыв с безумными идеями старого режима, значило бы парализовать страну. От признания необходимости консерватизма зависит сохранение цело стности общества.

Г. Рормозер * Эссе впервые опубликовано в сборнике: Философия и социально политические ценности консерватизма в общественном сознании России (от исто ков к современности). Сборник статей. Вып. 1. Под ред. Ю. Н. Солонина. СПб.: Изд во С.-Петерб. ун-та, 2004.

В 1989 г., когда накануне объединения Германии отмечалось 40 летие ФРГ, один из самых видных деятелей ХДС / ХСС, премьер министр земли Баден-Вюртемберг Лотар Шпэт заметил: «Свое 40-летие ФРГ встретило на поворотной точке. Выявилась тенденция к пресыще нию созданным... Почти у всех дела идут хорошо, и почти каждый недо волен»1. Россия, увы, встречает 20-летие «перестройки» с совсем другим настроением, которое, парафразируя Шпэта, можно выразить примерно такой формулой: «Сегодня как никогда выявилась тенденция к всеоб щему обнищанию и духовному оскудению. Дела идут хорошо только у новых олигархов и высшего слоя бюрократии, но при этом результатами реформ не доволен никто».

Немаловажным аспектом социально-политического развития Рос сии, приведшего к такому результату, является его идеологическая со ставляющая. На наших глазах завершается исторический цикл, в рамках которого разрушение СССР осуществлялось под либертаристскими зна менами. Какая идеология придет на смену изживающему себя радикаль ному либерализму? Именно этому вопросу и посвящено наше неболь шое эссе. Его название и предпосланные ему эпиграфы выбраны, конеч но, не случайно. Помимо грядущего юбилея «перестройки» Россия должна вскоре отметить и другой знаменательный юбилей — 15-летие «либеральной революции», итогом которой стал беспрецедентный в но вейшей истории кризис, превративший некогда гигантскую промыш ленную державу в полуколониальное государство: например, заплани рованные на 2005 г. доходы российского бюджета меньше доходов одной отдельно взятой транснациональной компании, вроде «Кока-колы» или «Дженерал моторс», а расходы — в четыре раза меньше военного бюд жета США. Крайне плачевные результаты либеральных реформ, однако, ни в коей мере не ослабляют энтузиазма находящейся у власти полити ческой элиты. Как бы в ознаменование грядущих юбилеев новый пре мьер-министр М. Фрадков объявил 29 июля этого года о твердом наме рении правительства выставить на аукцион еще тысячу предприятий, оставшихся нераспроданными за годы «дикой приватизации», которую западные политологи не случайно предпочитают именовать «лицензи рованным пиратством»2. Это решение свидетельствует прежде всего о том, что администрация В. В. Путина по-прежнему не видит иного сред ства интеграции посткоммунистической России в мировое сообщество, кроме интенсивного внедрения рыночных механизмов на основе ульт ралиберальной программы.

Такого рода ориентации являются, на первый взгляд, решающим свидетельством полнейшей бесполезности размышлений на тему, обо значенную в названии данной работы, если бы не два следующих весьма существенных обстоятельства: во-первых, основные идейные принципы российских реформ были заимствованы правительством Е. Гайдара из программ американских и западноевропейских неоконсерваторов, при шедших к власти на рубеже 1970–1980-х гг. и осуществлявших массовую приватизацию государственных предприятий в противовес социал демократам и либералам, отриентировавшимся на кейнсианские рецеп ты государственного регулирования;

во-вторых, в результате постигшей Россию экономической катастрофы либеральные идеи оказались ском проментированными настолько, что победившая на последних парла ментских выборах пропрезидентская партия «Единая Россия» открыто выражает в своих программных документах и заявлениях руководителей намерение разработать в ближайшее время новую версию отечественно го консерватизма, опираясь на которую партия станет правящей в дол говременной перспективе.

Претензию на разработку концепции российского консерватизма выражают и потерпевшие сокрушительное поражение на думских выбо рах лидеры Союза правых сил — ультра-либеральной партии, на протя жении ряда лет почему-то упорно именовавшей себя именно «правой».

Вот как свидетельствует об этом В. Федотова, директор Центра методо логии социального познания Института философии РАН в одной из не давних дискуссий московских ученых, проводимой журналом «Вестник аналитики»: «...Сейчас происходит перехват лозунгов. Я видела в Испа нии по телевидению трансляцию из России с собрания потерпевших по ражение правых сил, которые оплакивали свое поражение, винили об щество, не признавали своей вины. И в это время является Чубайс с ох раной, журналистов выгоняют, он заходит в аудиторию, а дальше уже не по трансляции, а по окончании собрания стало известно, что Чубайс сказал, что с этого дня правые будут говорить “патриотизм”, “собор ность”, “народность” и “империя”. И вы знаете — ведь говорят! И если Милюков отличается от Гайдара тем, что он был патриотом и имел про екты, которые были связаны с его представлением о возможном буду щем России, то изменится ли либерализм, если он это будет говорить в качестве мимикрии, в качестве ответа на общественный запрос? Я со мневаюсь»3.

Для такого рода сомнений действительно есть все основания, и в связи с этим возникает целый ряд вопросов. На чем основаны указанные выше претензии? Возможно ли возникновение в России крупной кон сервативной партии, сходной с теми партиями, которые существуют в Западной Европе и не только периодически с успехом оспаривают право на власть у социал-демократов и либералов, но и не предоставляют ни каких шансов ультраправым радикалам занять сколько-нибудь значи тельное место в политическом истеблишменте? На эти вопросы можно ответить только после того, как будет дан ответ на другие, не менее важ ные. Какая форма консерватизма является наиболее приемлемой для со временной России? Будет ли новый российский консерватизм аналоги чен тем консервативным тенденциям, вполне отчетливо проявляющим ся в тех странах Центральной и Восточной Европы, которые уже стали составной частью объединенной Европы в рамках Евросоюза и НАТО?

Какую роль будет играть в формировании новой отечественной консер вативной традиции богатейшее наследие русской консервативной мыс ли XVIII–XIX вв.? Имеет ли новый российский консерватизм шансы стать легитимным в глазах большинства населения? И, наконец, как бу дет взаимодействовать этот консерватизм, претендующий на официаль ный статус, с другими консервативными группами, появившимися в России в последние десятилетия?

Последний вопрос уже приобрел с недавних пор вполне определен ную актуальность. Многие представители современной российской пра вой, как бы заранее отвергая возможность компромисса с новоявлен ными консерваторами, отождествляют их с нынешним политическим режимом, представляющим интересы крупного российского капитала, которому они дают самые нелицеприятные характеристики. «Крупный российский капитал, — пишет А. Проханов, главный редактор правора дикальной газеты «Завтра», — это кровавый ком слизи, нефти, гексогена, оторванных голов, намотанных кишок, внутри которых красуется яичко Фаберже и осуществляется “Программа защиты русского языка”... Пусть нам не лгут, говоря, что крупный бизнес удален от политики. Он и есть — политика, заставившая “Единую Россию” принять закон о лесных и водных угодьях, согласно которому заповедные леса вырубаются под усадьбы миллиардеров, русские речушки и озера становятся собственно стью новых князей и баронов, и детишки, дерзнувшие нырнуть за кув шинкой или сломать подберезовик, будут разорваны на куски бультерь ерами... Крупный бизнес — это и господствующая идеология, объявив шая частную собственность святыней... Крупный бизнес — это и государственная религия, “культ мамоны”, метафизика денег, ради кото рых начинаются войны, идет торговля детскими органами, продаются государственные тайны и церковные святыни, и каждый год миллион русских людей исчезает бесследно, чтобы возникла новая пятерка мил лиардеров... Гибель “Курска”, газовая атака в Дубровке, взрыв Кадырова, пожар Манежа, падающие самолеты — это громогласные сигналы того, что надо менять строй, менять образ общества, менять элиту, превра тившуюся в клубок червей»4.

Почти аналогичную характеристику дает российскому политическо му режиму и лидер ЛДПР В. Жириновский, ретроспективно связывая его возникновение с одним из этапов вырождения советского номенкла турного государства: «Закономерным результатом строя, рожденного Октябрьским переворотом, стал его системный кризис на рубеже 80–90 х гг. Тогда существовала возможность эволюционной либерально демократической перестройки зашедшего в исторический тупик россий ского общества. Но перекрасившаяся партноменклатура, цепляясь за власть, навязала стране новую, четвертую революцию, приведшую к раз рушению союзного государства, экономического и оборонного потен циала второй мировой сверхдержавы, утрате геополитических позиций и международного авторитета российского государства... Осуществив свою революцию под псевдодемократическими лозунгами, разрушители России пытаются превратить ее в колониальный придаток преуспеваю щих стран Запада, стремящихся прибрать к рукам ее национальные бо гатства. Они пришли к власти посредством преступного заговора, в ре зультате которого от России были отторгнуты территории с населением свыше 100 млн. человек. Затем с помощью вооруженного насилия раз громили законно избранный Парламент Российской Федерации, рас правились с теми своими союзниками, которые выступали против ут верждения авторитарного режима, пришедшего на смену коммунисти ческой диктатуре»5.

Ловкий, пронырливый политик, постоянно стремившийся играть на правом политическом поле, одновременно поддерживая практически все инициативы «ненавистного» ему ельцинского режима, В. Жиринов ский спешит прибавить, что «народ на последних президентских выбо рах отказал в доверии этому режиму, продолжавшему худшие традиции большевизма», что «с избранием нового Президента Российской Феде рации закончилась эпоха революционных потрясений» и Россия «воз рождается к новой, свободной, демократической жизни при сильном го сударстве и развитой рыночной экономике»6. Однако новая админист рация пока остается глухой к авансам лидера ЛДПР и, не выходя концептуально за пределы ельцинской экономической программы, пус кает с молотка остатки государственной собственности.

Но отвлечемся на время от злободневной политической полемики и вернемся к проблеме российского идеологического дискурса. Для его ана лиза в отечественной научной литературе используются различные мето дологии. В разное время нам неоднократно приходилось отмечать, что для анализа специфики идеологического процесса в посткоммунистиче ском мире вообще и в России в частности, наиболее адекватной является методология, разработанная почти сто лет назад В. Парето, отмечавшего, что любые общественные теории и идеологические системы призваны служить только оправданием действий с целью придания этим действиям логического характера. В связи с этим, наблюдения за современной рос сийской политикой нередко заставляли предполагать, что концепция «не логического действия» и «деривации» Парето является наиболее подхо дящей для ее анализа: наличие в политических процессах посткоммуни стической России огромного количества иррациональных и алогичных элементов делает привлекательной попытку объяснить эту нелогичность «врожденными психическими предиспозициями лидеров», маскирующих свои истинные мотивы при помощи псевдоаргументов7.

Вместе с тем анализ происходящих в последние годы идеологиче ских трансформаций в российском общественном сознании ставит пе ред политологами новые вопросы, обусловливая необходимость поиска дополнительных исследовательских методик, использование которых требует, в свою очередь, делать выводы подчас слишком радикальные и не всегда полностью соответствующие принципам, разработанным итальянским социологом. Один из этих выводов состоит в следующем:

новая российская номенклатура никогда не имела и не имеет никакой другой идеологии, кроме идеологии власти и наживы! Соответственно, инициированные ею идеологические метаморфозы — от коммунизма к либерализму, а затем от либерализма к консерватизму — не имеют ниче го общего с идейными метаниями, характерными в прошлом для рус ской интеллигенции или даже антисталинской оппозиции внутри боль шевистской партии и являются проявлением элементарной мимикрии, определяемой стремлением к status quo и сохранению приобретенных привилегий.

Для проверки данной гипотезы большую помощь может оказать ме тодология, разработанная французским социологом П. Бурдье, в том числе и на основе анализа политических процессов в посткоммунисти ческом мире. В одном из своих эссе «Политический монополизм и сим волические революции» (1990) П. Бурдье, в частности, отмечал: «В конце одного своего доклада, с которым я выступил в 1983 г. перед Ассоциаци ей студентов-протестантов Парижа и где я анализировал логику полити ческого делегирования и опасность монополизации, которую оно в себе таит, я сказал: “Еще предстоит совершить последнюю политическую ре волюцию, революцию против политической клерикатуры и узурпации, которая в потенции заложена в делегировании”. Полагаю, что именно такая революция произошла в странах Восточной Европы в 1989 г., пре жде всего в Польше с ее “Солидарностью”, но также и с “Новым Фору мом” в Германии и с “Хартией-77” в Чехословакии. Эти революции, час то возглавляемые писателями, артистами и учеными, конечной целью борьбы имели ту образцовую форму политического монополизма, кото рая была осуществлена ленинскими и сталинскими аппаратчиками, вооружившимися концептами, извлеченными из марксистской теории.

В отличие от того, что подразумевают обычно при противоставлении “тоталитаризма” и “демократии”, мне думается, что различие между со ветским режимом в том аспекте, который нас здесь интересует, и режи мом партий, который превозносят под именем демократии, есть лишь различие в степени, и что в действительности советский режим пред ставляет собой самую крайнюю ее степень. Советизм нашел в марксизме концептуальный инструментарий, необходимый для обеспечения леги тимной монополии на манипулирование политическими речами и дей ствиями (если позволить себе воспользоваться знаменитой формулой Вебера по поводу Церкви). Я имею в виду такие изобретения, как “науч ный социализм”, “демократический централизм”, “диктатура пролета риата” или, last but not least, “органичный интеллектуал”, — это высшее проявление лицемерия священнического звания. Все эти концепты и та программа действия, которую они определяют, направлены на обеспе чение доверенному лицу, монополизирующему власть, двойной леги тимности — научной и демократической»8.

Несмотря на определенный налет политического идеализма, связан ного с несколько преувеличенной, как мы увидим в дальнейшем, оцен кой степени революционного радикализма польских и чешских дисси дентов, ставших первоначально на рубеже 1980–1990-х гг. основой по сткоммунистической элиты, П. Бурдье удалось вслед за М. Вебером и В. Парето обосновать на новом социологическом материале ту принци пиально важную мысль, что идеологические концепты и клише нередко являются лишь фетишистским прикрытием свойственного любым по литическим режимам механизма делегирования, способствующего ин ституционализации или «объективации» политического капитала и его «материализации в политических “машинах”, постах и средствах моби лизации»9. «Чем дальше развивается процесс институционализации по литического капитала, тем больше борьба за “умы” уступает место борь бе за “посты” и все больше активисты, объединенные единственно вер ностью “делу”, отступают перед “держателями доходных должностей”, “прихлебателями”, как Вебер называет тип сторонников, в течение дли тельного времени связанных с аппаратом доходами и привилегиями, ко торые тот им предоставлял, и приверженных аппарату постольку, по скольку тот их удерживает, перераспределяя в их пользу часть матери альных и символических трофеев... Становится понятно, что партии могут таким образом подводиться к тому, чтобы жертвовать своей про граммой ради удержания власти или просто выживания»10.

Внутри стабилизированного политического поля идеологические векторы могут постоянно изменяться, неизменной остается только одна цель — власть и привилегии11. И если в либеральных демократиях по стоянно возникали и продолжают возникать механизмы, препятствую щие развитию этой тенденции или, по крайней мере, сильно ее ограни чивающие, в современной России в силу определенных социальных причин она приобрела воистину чудовищный размах.

На наш взгляд, именно сквозь призму этой тенденции следует рас сматривать стремления российской политической элиты сменить «идео логическую вывеску» и найти альтернативу ультралиберальной идеоло гии в том или ином варианте консерватизма. Но прежде чем продол жить анализ отечественного идеологического дискурса в данном направлении, необходимо остановиться на проблеме, имеющей более общий характер, а именно — какую роль играет консервативная тради ция в современных политических трансформациях как западе, так и на востоке Европы.

Следует отметить, что с точки зрения общего содержания и струк турных особенностей консерватизм по сравнению с прошлым не пре терпел каких-либо значительных изменений и по-прежнему далеко не всегда поддается однозначным определениям. В этом плане сохраняют значение практически все характеристики, данные этому идейному на правлению К. Маннгеймом.

Весьма показательно, что, анализируя в своей известной работе «Консервативная мысль» структуру консерватизма в ее общетеоретиче ском аспекте, немецкий социолог, первоначально противопоставив друг другу две его формы — «естественный консерватизм», или традициона лизм, и политический консерватизм как «объективную мыслительную структуру в противоположность “субъективизму” изолированного ин дивида»12, пришел в конечном итоге к вполне однозначному определе нию. «В определенном смысле, — пишет он, — консерватизм вырос из традиционализма: в сущности, это прежде всего сознательный тради ционализм. Тем не менее это не синонимы, поскольку традиционализм проявляет специфически консервативные черты только тогда, когда становится выражением определенного, цельно и последовательно реа лизованного способа жизни и мышления, формирующегося с самого на чала в оппозиции к революционным позициям, и когда он функциони рует как таковой, как относительно автономное движение в рамках об щественного процесса»13.

Для того, чтобы традиционализм стал объектом рациональной тео ретической рефлексии, необходимы особые исторические условия и со ответствующий психологический климат. «То, что прежде представляло собой только общую для всех людей психологическую черту, в особых обстятельствах становится центральным фактором, придающим единст во особой тенденции в общественном процессе... Само существование консерватизма как целостной тенденции означает, что история все более развивается через взаимодействие таких целостных тенденций и движе ний, из которых одни “прогрессивны” и форсируют общественные из менения, в то время как другие “реакционны” и сдерживают их»14.

Подчеркивая глубинную связь консерватизма с западноевропейской феодальной традицией, Маннгейм отмечал, что, несмотря на все более отчетливо проявляющуюся тенденцию к растворению «феодальных единиц» в национальных и наднациональных структурах, основная ли ния противостояния между силами «реакции» и «прогресса» по прежнему определяется пониманием того, в каком направлении должны развиваться современные национальные государства. При этом границы спора ограничиваются совершенно четкими структурными параметра ми, к которым относятся: 1) достижение национального единства;

2) участие народа в правлении;

3) включение государства в мировой эко номический порядок;


4) решение социальной проблемы15.

В XIX в. основная полемика в рамках этих параметров происходила между консерваторами и либералами. В дальнейшем в спор с обоими направлениями вступили социалисты самых различных оттенков. Со циалистические теоретики втянулись в дискуссию в тот период, когда в Западной Европе устанавливался «либеральный порядок». Хотя идея прогресса, как правило, ассоциировалась именно с либеральными прин ципами, это вовсе не означало, что консервативные силы и партии стоя ли в стороне от прогресса, находясь с ним в непримиримом противоре чии. Об обратном свидетельствует, например, тот знаменательный факт, что Германия была объединена именно консерватором Бисмарком, ко торый, занимая непримиримую позицию в отношении социал демократов, пошел, однако, на такой беспрецедентный для того времени шаг, как введение всеобщего социального страхования и разработку со циального законодательства, существенно облегчавшего условия жизни рабочего класса. Этот пример наглядно подтверждал, что с момента сво его возникновения в качестве реакции на Французскую революцию, консерватизм стал активной политической силой, постоянно наращивая свой теоретический потенциал в борьбе с либерализмом и социализмом, мгновенно подмечая и используя в полемике со своими политическими противниками целый ряд свойственных этим идейным направлениям теоретических аберраций.

«Существенный порок либерализма как теории и как практики, — отмечал А. Д. Градовский, один из виднейших теоретиков русского ли берального консерватизма второй половины XIX в., — можно опреде лить в немногих словах: он рассматривает общество и его учреждения, как совокупность внешних условий, необходимых только для сосущест вования отдельных лиц, составляющих это общество. Самое общество является простым механическим собранием неделимых, не имеющих между собою внутренней связи. Общественные теории XVIII века от правлялись от гипотезы единичного человека, взятого вне общества...

Либеральная доктрина, покончив с корпорациями, во имя их привиле гий, и с обширною деятельностью власти, во имя ее старинных злоупот реблений, обратила все свое внимание на вопрос об организации обще ства на началах личной свободы. Но она оставила без рассмотрения во прос о том, как будет действовать человек в новой организации и должно ли “общество” быть не только “собранием неделимых”, но и дей ствительною организацией, способною также к действию на общую пользу, — этот вопрос остался открытым... В тридцатых годах нынешне го столетия англичанин Карлейль сделал мимоходом следующее злове щее замечание: “Корпорации всех родов исчезли. Вместо своекорыстных союзов у нас (во Франции) очутилось двадцать четыре миллиона людей, не связанных никакими корпорациями, так что правило: “человек, по могай сам себе” — произвело тесноту, давку, из которой люди выходят с помертвелыми лицами и раздробленными членами. Словом, изобража ют такой хаос, куда страшно и заглянуть”»16.

Для консерваторов, напротив, общество представляется не в виде механического конгломерата индивидов, но как органическое единство людей и создаваемых ими институтов, сохраняющих преемственность на протяжении многих поколений. Именно этот принцип лежит в основе консервативной концепции власти и свободы. Свобода не соединима с абстрактно понимаемым равенством, поскольку оба эти понятия выра жают различные цели. Главной целью свободы является защита индиви дуальной и семейной собственности, под которой подразумевается со вокупность как материальных, так и нематериальных вещей. Имманент ной целью равенства является, напротив, выравнивание до определенного предела материальных и нематериальных ценностей внутри сообщества, изначально неравномерно в нем распределенных.

Ведь если учитывать то обстоятельство, что индивидуальные умствен ные и телесные способности являются различными от рождения, то лю бые попытки компенсировать это многообразие сил с помощью закона и правительства могут только нанести вред свободе членов сообщества, особенно тем, кто особенно выделяется по своим интеллектуальным возможностям.

Эти принципы, сформулированные родоначальником современной консервативной политической теории Э. Берком, были направлены про тив той концепции свободы, которую защищали французские револю ционеры. «Берк рассматривал Французскую революцию, ее Декларацию прав, последовательную смену ее конституций и многообразие ее законов как беспрецедентную и ненавистную попытку трансформировать то ме сто, где свобода первоначально обитала путем ее перенесения от индивида на всю нацию в целом. Революционный лозунг нации, une et undivisible, не оставлял никаких щелей, никаких открытых пространств в политическом теле, из которых могли появиться исполненные энергией индивиды. Берк полагал, что свобода, которую превозносили якобинцы, была, в сущности, свободой народа как национального сообщества предпринимать действия против всех групп, начиная с аристократии и монархистов, стремившихся ограничить или ослабить каким-либо образом эту монолитную общ ность... Такова была по существу коллективистская, или коммунальная, интерпретация свободы от Руссо до Ленина»17.

Подобная коллективистская интерпретация свободы, которая стала основой концепции народной власти и представительства, постоянно была мишенью для атак со стороны консервативных мыслителей.

Обобщая их взгляды по этому вопросу, Р. Низбет, автор популярной книги, посвященной «анатомии» современного консерватизма, отмечает не без доли сарказма: «Власть есть власть, как действительно говорил Токвиль: не имеет значения, находится ли она в руках одного человека, клики или всего народа. Она все равно остается властью и поэтому явля ется репрессивной. Именно на этой, изначально сформулированной Берком, позиции, нашедшей немедленный отклик у де Местра и Бональ да, возникает консервативный взгляд на природу народного правитель ства как на потенциально деспотическую. Соблазнительная мысль о том, что расширение базы власти автоматически означает уменьшение ее ис пользования, поскольку народ де не способен тиранизировать сам себя, приведет, напротив, как утверждали консерваторы, к новой форме дес потизма, при котором весь народ или простое его большинство могут навязывать свою тираническую волю меньшинствам, творческим элитам и другим, меньшим по объему, общественным объединениям человече ских существ. Консерватор высмеивает руссоистско-якобинский взгляд на свободу, когда он пишет: каждое утро гражданин, бреясь, будет гля деться в зеркало и видеть в своем лице одну десятимиллионную часть тирана и целиком раба»18.

Ранние теоретики консерватизма решительно противопоставили принцип историзма абстрактной концепции прогресса, основанной на принципах «естественной истории», «естественного права» и общест венного договора, которая была характерна для философов эпохи Про свещения. В основе консервативного подхода к социальной реальности лежало отрицание любых метафизических абстракций, подобных теории «естественного состояния». Как справедливо отмечал Гуннар Мюрдаль (отнюдь не консерватор, поскольку он был одним из тех экономистов теоретиков ХХ в., которые накануне второй мировой войны закладыва ли основу скандинавской модели социализма), консерваторы извлекли пользу из своего «реализма», последовательно воздерживаясь от всяких спекуляций относительно «естественного порядка» и изучая мир таким, какой он есть. Тем самым они дали существенный толчок развитию со временных общественных наук19. Свидетельством этого является и со временный научный язык. Сегодня такие науки, как социальная антро пология, социальная психология и целый ряд других не могут обходить ся без понятий, заимствованных из словаря консервативной политической философии, таких как традиция, обычай, институт, на родность, сообщество, организм, социальная ткань, коллективизм и т. д. Точно так же современная социология широко использует такие «консервативные» термины, как семья, приход, социальный класс, каста, статус, город, церковь, секта и др.

Такое реалистическое восприятие мира было органически связано с исходными принципами консервативной философии истории. «Для Берка и других консерваторов современная история могла вполне опре деленно рассматриваться как непрерывное отклонение от средневеково го феодального синтеза власти и свободы. В средневековом праве “сво бода” была в первую очередь правом корпоративной группы на соответ ствующую автономию. Вся панорама западной истории могла рассматриваться как дезинтеграция этой социальной, корпоративной концепции и ее превращение в идею доминирования масс и индивидов...

Если права таких групп, как семья, местные и провинциальные сообще ства, нарушаются центральной государственной властью (во имя, что сравнительно легко предсказать, индивидов, незаконно лишенных своих естественных прав), подлинные оплоты индивидуальной свободы со временем рухнут. Консервативная позиция, чрезвычайно красноречиво отстаиваемая Токвилем, заключается в том, что промежуточные ассо циации формируют посреднические и стимулирующие связи между ин дивидами;

равным образом они ценны тем, что играют роль буферов против государственной власти»20.

Последовательная и принципиальная защита корпоративных и лич ных прав и свобод отчетливо проявляется как в поддержке Берком аме риканских колоний, восставших против деспотической их эксплуатации со стороны метрополии, так и в его стремлении противопоставить абст рактной диктаторской свободе якобинцев ту традиционную свободу англичан, которая была окончательно закреплена «Славной революци ей» 1688 г., положившей начало формированию британской либераль ной традиции. Тем самым в рамках британского консерватизма посте пенно начинает развиваться перспективное направление, которое в XIX и XX вв. определяется как либерально-консервативный синтез.


Так или иначе, современный консерватизм как в Западной Европе, так и в США настолько взаимодействует с либеральной традицией, что, например, как уже отмечалось выше, ультралиберальная, или либерта ристская философия и экономическая программа, отстаивающая при оритеты свободного рынка и частного предпринимательства от претен зий государственной бюрократии, стала в 1970–1980 гг. органической составной частью неоконсервативного направления. Для такого соеди нения, конечно, существуют определенные предпосылки. Характеризуя идеологическую ситуацию, сложившуюся в ФРГ в 1980-е гг., российский журналист А. А. Френкин вполне справедливо отмечает: «Консерватизм противопоставляет себя либерализму. Но в то же время в консерватизме содержится определенный либеральный элемент. “Разгадка” этого ре ального противоречия в том, что обе концепции конкурируют, они не только выявляют слабости соперника, но и взаимодополняют одна дру гую. Их различия в ФРГ относительны, а единство их в общем консенсу се сохранения системы абсолютно. Утвердиться в своей позиции кон серватизм может лишь в тех случаях, когда либерализм не справляется (эффективность системы снижается, если принцип индивидуального интереса перерастает в эгоизм). Но пока либерализм не использует свой потенциал в полной мере, консерватизм не может потеснить его. Поэто му зарождается консерватизм как бы в лоне зрелого либерализма»21.

Для современной западной цивилизации либерализм, конечно, не является «вопросом вкуса»: уважение достоинства личности и привер женность правовой культуре составляют тот «дополитический уровень»

либерального сознания в западном мире, без учета которого трудно по настоящему воспринимать те нормы, в соответствии с которыми инди виды и общественные группы участвуют в политике 22. Главный крите рий, отделяющий позиции консерваторов от либералов, состоит в том, что первые последовательно отстаивают приоритет общих интересов го сударства, нации над индивидуальными. Современные консерваторы постоянно акцентируют внимание на таких понятиях, как «нация», «ис тория», «религия», стимулируя в условиях глобализации и роста надна циональных структур развитие именно национального сознания, не отбрасывая идею национализма как отжившую и «преодоленную» исто рией. Тем самым они защищают преемственность традиций, обеспечи вающих связь прошлого и настоящего.

В этом плане становятся вполне понятными и стремления современ ных политических теоретиков консерватизма к сверхпростым определе ниям собственных политических и этических принципов. «Истинное ядро консерватизма, — подчеркивает К. Прешле, директор департамента стратегического планирования ХДС, — защита того, что имеет непрехо дящее значение. В соответствии с христианским образом человека, это достоинство человека, раскрытие его возможностей, его потребности в обществе, родине, безопасности. Это предполагает принятие человека таким, какой он есть. Динамичный и склонный с добру, но также впа дающий в заблуждения и плоский. Индивидуалистичный, непременно стремящийся к сообществу, но не поддающийся перевоспитанию со сто роны коллектива. Если мы принимаем оба этих элемента как основу со временного консерватизма, в таком случае ХДС является совершенно современной консервативной партией»23.

Если согласиться с приведенным выше определением, возникает за кономерный вопрос: что именно стремятся защищать консерваторы се годня? Это вопрос касается, в первую очередь, их идеологических прин ципов. В настоящее время нельзя безоговорочно утверждать, что эти принципы сохраняют ту же непорочную чистоту, какой они обладали во времена полемики Э. Берка с якобинцами или Л. де Бональда с наследи ем Руссо. «При том уровне развития, которого достигло индустриальное общество, — подчеркивает один из виднейших немецких консерватив ных теоретиков Г. Люббе, — консерватизм, либерализм и социализм су щественно утрачивают потенциал своего профилирования в качестве отдельных политических партий. Или, иначе говоря: консерватизм, с одной стороны, либерализм — с другой, и социализм в свою очередь все менее способны выполнять роль некоего фирменного знака, который мог бы однозначно и различимо обозначать идентичность данной пар тии в отличие от всякой иной партии. Или формулируя эту мысль не сколько иначе, нет уже больше партии, которая была бы способна вы ступать в исключительной роли: либо за социализм, либо за либерализм, либо за консерватизм»24.

Для выводов такого рода имеются все основания. Они напрямую связаны с теми дискуссиями, которые ведутся в западном мире в связи с вопросом: является ли рыночная экономика наилучшей или же возмож ны какие-либо иные комбинации, например, контролируемая рыночная экономика, плановое рыночное хозяйство или смешанный тип эконо мики, который существует в современной Германии25. «Как раз в тот момент, — отмечает Г. Рормозер, другой влиятельный теоретик совре менного немецкого консерватизма, — когда в России оказалась несо стоятельной социалистическая система планового хозяйства, Запад, и ФРГ в частности, занят поиском методов государственного планирова ния, то есть, по сути дела, коммунистических методов. Ибо государст венная индустриальная политика означает нечто иное, как употребление государством средств налогоплательщиков для того, чтобы отрасли про изводства, которые не находят спроса на рынке, все-таки, несмотря на это, поддержать ради сохранения рабочих мест. Спор о методах, если за глянуть за кулисы, продолжается. Участники поменялись ролями. В Рос сии практикуется анархическая система экономики, при которой каж дый действует как в американской вольной борьбе любыми средствами, без правил, стараясь схватить, сколько сумеет, украв у другого. Это чис тейшая рыночная анархия, если вообще можно говорить о какой-то экономической системе в России, свободной от государственной бюро кратии. А в Германии, наоборот, государство играет сегодня такую роль, которая несовместима ни с какими принципами рыночной экономики.

Что принесет нам экономическое объединение Европы, решают бюро краты. Запад все более прибегает к методам бывшего Советского Союза, хотя и в сочетании с другими элементами и без тотальных идеологиче ских притязаний»26.

Отнюдь не случайно также, что даже руководство такой правокон сервативной партии, как ХСС, стремится избегать использования самого понятия «капитализм», предпочитая, как это, например, делал в начале 1990-х гг. ее лидер Тео Вайгель, выдвигать в качестве программной цели идею «социального рыночного хозяйства» в качестве «третьего пути»

между социализмом и капитализмом, т. е., по существу, заимствуя ос новные принципы у своих политических противников — германских социал-демократов27.

Следует отметить, что для таких заимствований существуют гораздо более глубокие причины, чем это представляется на первый взгляд. Речь идет прежде всего об отмечаемой многими исследователями типологи ческой близости многих исходных постулатов консерватизма с различ ными версиями социализма и, в частности, марксизма. «Маркс был коммунистом, — писал Н. Бердяев. — Он не был социал-демократом. И никогда Маркс не был демократом. Пафос его существенно антидемо кратический. “Научный” социализм возник и вошел в мысль и жизнь народов Европы не как демократическое учение. Также не демократичен и антидемократичен был и утопический социализм Сен-Симона, кото рый был реакцией против французской революции и во многом родст венен был духу Ж. де Местра. Демократия и социализм принципиально противоположны»28.

Критика Марксом политической теории современного ему либера лизма во многих своих пунктах была принципиально близка к консерва тивной критике. Она выявляла основное противоречие политического либерализма — раскол между двумя сферами общественной жизни: капи талистической конкуренции, своекорыстия и индивидуализма, с одной стороны, и необходимости единства политического сообщества, общего благосостояния и универсальных интересов — с другой. Для Маркса, как и для большинства консервативных мыслителей, эти две сферы были не совместимы в рамках буржуазного общества29. Не случайно поэтому Г. Рормозер, комментируя взгляд Руди Дучке, одного из лидеров левора дикальной студенческой оппозиции в ФРГ конца 1960–начала 1970-х гг., на природу сформировавшегося в СССР социального строя как на разно видность азиатской деспотии, подчеркивал, в свою очередь, что советский «бюрократический государственно-капиталистический социализм» реа лизовал «элементы, специфичные для консервативных политических и социальных систем. Более того, консерватизм был парадигмой советского строя. Вместе с тем тоталитарный режим установил консервативные по рядки в СССР столь односторонне и в таком “законченном” виде, что...

этот антилиберальный консерватизм получил экстремальное выражение и сдвинулся вправо»30.

Ни Р. Дучке, ни Г. Рормозер, конечно, не были оригинальны в своих умозаключениях. Несколько ранее аналогичную концепцию развивал на основе широкомасштабных социологических обобщений М. С. Восленс кий, советский историк, эмигрировавший в 1970-е гг. в ФРГ. По Вослен скому, тенденция к всеобщему огосударствлению в ХХ в. является лишь частным случаем тотального порабощения, впервые проявившегося в древневосточных деспотиях, которым Маркс дал название «азиатского способа производства»31. «Метод тотального огосударствления наклады вается на формацию. Не ущемляя ее сущности, он меняет характер про цесса принятия решений: этот процесс концентрируется в руках господ ствующей политбюрократии, использующей механизм государства для полного контроля над всеми сферами жизни общества... в условиях дан ной формации и, следовательно, в определяемой этими условиями фор ме»32. В России 1917 г.

, в Италии 1922 г. и Германии 1933 г. перевороты произошли как реакция феодальных структур, сопротивлявшихся пере ходу к новому капиталистическому миру и принявших форму коммуни стического интернационалистского и националистического фашистско го тоталитаризма33. Таким образом, ленинский переворот, «заменивший в России рождавшуюся демократию диктатурой», был не социалистиче ской революцией, а феодальной контрреволюцией, левая фразеология которой была своеобразной мимикрией, прикрывавшей стремление к власти. Соответственно программа и лозунги большевиков, независимо от субъективных устремлений их лидеров, были выражением стихийно го процесса восстановления в новой форме традиционного российского крепостничества34. К такой же мимикрии прибегали и нацисты, копиро вавшие методы большевиков и, по существу, эволюционировавшие в том же социалистическом направлении35.

Разумеется, общесоциологические параллели М. С. Восленского со держали в себе и определенный ценностный компонент, связанный с полным неприятием эмигрантом «последней волны» природы советско го строя. В этом плане его позиция по своему эмоциональному накалу мало чем отличалась от позиции Р. Дучке и была, до известной степени, противоположной анализу Г. Рормозера и даже философско аналитическому подходу к природе большевистского режима, характер ному для «Нового средневековья» Н. Бердяева.

В современных научных дискуссиях, посвященных данной проблеме, звучит уже иная нота. Например, философ В. Межуев в недавней дис куссии, организованной журналом «Вестник аналитики» на тему «Со временный российский либерализм: кризис или крах?», решительно возражая политологу А. Ципко, выводившему антипатриотизм совре менных российских псевдолибералов из их «большевизма», в частности, отмечал: «К большевикам намного ближе те, кто считают себя сегодня радетелями традиционной России. Большевики не были либералами, это верно, но не были и антипатриотами, и антигосударственниками. Их патриотизм (они называли его советским) был не либеральным, а, ско рее, консервативным, сохранявшим веру в спасительную силу централи зованной, основанной на ничем не ограниченном насилии власти, что и помогло им создать одну из самых мощных держав ХХ века»36.

Так или иначе, представление о радикально-консервативной приро де коммунистических режимов создает существенные трудности для анализа политических процессов, происходивших в странах Централь ной и Восточной Европы в эпоху «бархатных революций» и в России по сле краха «перестройки». Можно ли рассматривать происшедшие в этих странах трансформации как полное отрицание консервативной пара дигмы внутри либеральной или же речь должна идти о более сложной структуре идеологических ориентаций возникших в посткоммунистиче ских странах политических режимов, вернее, политических элит?

На последнем этапе «бархатных революций» немецкий политолог В. Бекер весьма своеобразно выразил новое консервативное кредо по сткоммунистической элиты. «Завершение правового объединения Гер мании, — отмечал он, — не может гарантировать “внутреннего” единст ва. Это остается наиболее важным вызовом для будущего страны, кото рая, как никакая другая европейская страна, была затронута расколом внутри собственного народа, единого по своему происхождению, но все же находящегося под давлением конфликта между коммунистической диктатурой и либеральной демократией. Анализ этой ситуации, однако, показывает, что мы немцы находимся перед дилеммой. Мы вынуждены действовать в соответствии с двумя фундаментальными устремлениями, которые не могут быть примирены. Одно устремление состоит в том, чтобы принимать и поддерживать все меры, направленные к высочай шей цели государства. Этой целью является социальный мир. Другое устремление состоит в том, чтобы примирить оба наших прошлых на Западе и Востоке Германии, которые предопределялись системным кон фликтом между демократией и диктатурой. В принципе, нам все равно придется приспосабливаться к тому, чтобы жить в рамках этой дилеммы в стране столь долго, пока в Германии остаются поколения, отмеченные отпечатком политических ценностей и образцов поведения, связанных с этим системным конфликтом»37.

Сформулированный В. Бекером образ конфликта, безусловно, отно сится ко всем без исключения странам, включая Россию. В отличие от Германии, где он получил вдобавок наглядное внешнее выражение, во всех других посткоммунистических странах он выразился прежде всего в серии драматических событий, которые на протяжении ряда лет опреде ляли внутриполитические процессы в этом регионе. Тем не менее ре зультаты этих процессов в России, с одной стороны, и в странах Цен тральной и Восточной Европы — с другой, были далеко не однородны ми, если не противоположными по своему историческому значению.

Рассмотрим эту проблему в хронологическом порядке.

К тому моменту, когда так называемая «третья волна» демократиза ции достигла Центральной и Восточной Европы и бывшего Советского Союза38, литература, посвященная режимам переходного типа, основы валась, как правило, на анализе эволюции политического процесса от авторитарного правления «правого типа» к политической демократии.

Если для переходных процессов в Латинской Америка или южной зоне Европы (Греция, Испания и др.) главным пунктом реформ были отно шения между военными (армией) и структурами гражданского общест ва39, в странах Центральной и Восточной Европы в начальный период демонтажа коммунистической системы на передний план выступили от ношения между индивидами и государством, которое ранее идентифи цировало себя с обществом и его интересами. В частности, вопросы:

принимали ли участие граждане в политических репрессиях, в деятель ности государственных секретных служб, государственной коррупции и других аналогичных преступлениях, приобрели первоначально огром ное значение и сконцентрировали общественное мнение на проблеме так называемой люстрации, т. е. проведении политически мотивирован ных «чисток» с последующим установлением периода «искупительных жертв» (lustrum) для коммунистических функционеров высшего и сред него звена, а в перспективе и для лиц, сотрудничавших с секретными службами.

Специалисты обычно разделяют политический процесс в данном ре гионе на два отнюдь не равнозначных цикла: a) 1989/90–1994 гг. — пери од так называемой «декоммунизации»;

б) 1994 г. вплоть до настоящего времени — период, когда партии левой (социалистической) ориентации, пережившие период сложной структурной перестройки, начали возвра щаться к власти на парламентских и президентских выборах.

Попытаемся суммарно выделить основные моменты, характерные для обоих циклов. Несмотря на определенные различия политической и экономической ситуаций, для большинства стран Центральной и Вос точной Европы характерной особенностью является крайняя неопреде ленность процесса рыночных реформ и становления либеральных ин ститутов. По замечанию Х. Уэлш, «в то время как само чувство необхо димости распыления старой элиты было повсеместно распространено, разумность ее полного разоружения была также поставлена под вопрос.

Центральной в связи с этим стала идея, согласно которой авторитарный режим вполне согласуется с либерализацией и в высшей степени — с системной трансформацией, если политика милосердия становится ча стью политического переходного процесса. По этой причине политиче ские соглашения часто находят поддержку, но только в том случае, если авторитарные части (государства — В.Г.) (т. е. военные, господствовав шая политическая партия, госбезопасность и полицейский аппарат) не дискредитировали себя до такой степени, что стали несовместимыми с любыми правами, свойственными легитимному правлению»40.

Приведенное выше наблюдение было вызвано прежде всего тем, что, за исключением Румынии, переходные процессы в Центральной и Вос точной Европе повсеместно включают в себя переговоры между старой и вновь возникающей политической элитой. Например, Польша, где в 1980-е гг. противостояние коммунистов с движением, объединявшимся вокруг профсоюза «Солидарность», достигло наивысшего пункта, за вершившись введением чрезвычайного положения (что, казалось, сде лало невозможным последующее достижение какого-либо компромис са), стала типичной страной, в которой возникновение новой политиче ской системы было результатом переговоров между коммунистами и оппозицией в рамках «круглого стола» (1988/89 гг.).

Подобный процесс постепенной трансформации (степень которой, разумеется, варьировалась от Польши и Венгрии до бывших Чехослова кии и ГДР) вполне подтверждает наблюдение Дж. Торпи, согласно кото рому «наиболее важная проблема, возможно, состояла не столько в при роде самого перехода, сколько в степени развития гражданского обще ства накануне отстранения коммунистического правительства»41.

Тем не менее, в политическом плане в условиях всеобщей эйфории 1989–1990 гг. повсеместный крах режимов советского типа, происшед ший в ходе парламентских выборов, рассматривался как в самом регио не, так и на Западе сквозь призму исторического поражения «социали стической левой». Сами результаты выборов в большинстве бывших коммунистических стран (за исключением Болгарии, Румынии и Юго славии), как казалось тогда, указывали на то, что как концепция социа лизма, так и любой социалистический вариант развития не могут найти более поддержки ни в настоящем, ни в будущем42.

Вместе с тем, несмотря на убедительную победу политических пар тий и блоков под националистическими и демократическими знамена ми, главные социальные, политические и психологические характери стики основной гражданской массы новых восточноевропейских демо кратий далеко не всегда соответствовали соотношению сил победивших блоков и социалистической оппозиции в парламентах43. На протяжении всего первого пятилетнего цикла левые силы продолжали сохранять ус тойчивые позиции в постсоциалистических обществах на уровне соци альных структур и электората. Этому способствовали сами обстоятель ства и характер проводимых в рамках данного цикла реформ, а также устойчивые традиции прошлого.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.