авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 18 |

«САНКТ-ПЕТРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет Политологии В. А. Гуторов Политика:,, ...»

-- [ Страница 6 ] --

Бюрократический социализм советского типа органически не при знавал и был несовместим с существованием легитимных и идеологиче ски признанных форм автономных организаций, представлявших эко номические, социальные и культурные интересы. «Организованная без ответственность» плановой социалистической экономики, старые партии и массовые организации не были носителями такого типа поли тического образования, который способствует выявлению, артикуляции и организации индивидуальных и групповых интересов, независимых от государства44. Но либеральные демократии, о стремлении создать кото рые декларативно заявляли сменившие коммунистов новые правитель ства, не могут функционировать вне таких независимых организаций, артикулирующих многообразные интересы общества и участвующих в разработке и принятии политических решений. Профсоюзы и ассоциа ции предпринимателей, частные организации и объединения свободных профессий, независимые СМИ, — все эти структуры являются противо весом патерналистским претензиям государства и бюрократии. В по сткоммунистических обществах эти структуры отсутствовали. Исключе ние составляли столицы и крупные города, где традиции университет ского образования и развитая система массовых коммуникаций способствовали возникновению заинтересованных групп, независимых профсоюзов, организаций предпринимателей, хрупких политических партий и более или менее эфемерных массовых политических движений и объединений. В результате мирные революции в странах Центральной и Восточной Европы возглавлялись и осуществлялись не каким-то но вым восходящим социально-экономическим классом, но небольшой по литической контрэлитой, сформировавшейся преимущественно из представителей академической интеллигенции. Протестующие массы — рабочие и служащие играли некоторую роль только в весьма короткий период массового народного протеста и драматического «поворота вла сти» в 1989–1990 гг. С социологической точки зрения это означало, что новые демократии не были ни инициированы, ни осуществлены каким то специфическим классом, обладавшим вполне сформировавшимися интересами и господствовавшим на протяжении всего процесса транс формации. Это означало также отсутствие в обществе сколько-нибудь долговременного опыта демократической политики с соответствующи ми культурными традициями и, что более важно, профессиональными группами, способными систематически проводить демократические ре шения на всех институциональных уровнях45. Фактичеcки, молодые де мократии Центральной и Восточной Европы управлялись и управляют ся руководящим слоем, представляющим специфическую структуру, ко торая объединяет старые и новые традиции власти и господства.

Сразу же после мирных революций новая политическая элита стала ощущать острый дефицит квалифицированных реформаторов и опыт ных администраторов. Бывшие диссиденты и лидеры массовых движе ний и демонстраций, которые «делали революцию», стали постепенно терять политическое влияние. На рубеже 1991–1992 гг. начинается новая фаза рекрутирования постреволюционных элит, совпавшая со второй стадией национальных парламентских выборов. Таким образом, первое поколение революционеров очень быстро уступает дорогу второму по колению реформаторов националистического и либерально-консерва тивного толка. Многие из них были либерально настроенными техно кратами — выходцами из среднего звена партноменклатуры. Не участ вуя активно в оппозиционном движении до 1989 г., они увидели впо следствии, в условиях кризисного состояния, наступившего в результате первых шагов реформаторской деятельности «революционеров первого поколения», свой исторический шанс стать активными участниками по литической игры, опираясь на профессионализм и компетентность в сфере управления.

С 1993–1994 гг. можно наблюдать третью волну рекрутирования по литической элиты: рост реформистских социалистических (социал демократических) партий и их новых лидеров, особенно в Польше и Венгрии (но также в Болгарии, странах Прибалтики). Новые лидеры до 1989 г. обычно принадлежали к молодому реформистскому крылу быв ших коммунистических партий. Используя критическую ситуацию, свя занную с деятельностью двух поколений реформаторов, опираясь на влиятельную корпорацию управленцев регионального и местного уров ней, на владельцев приватизированных предприятий (как правило, так же представителей партноменклатуры), они смогли к середине 1990-х гг.

укрепить свои позиции и даже вновь прийти к власти.

Причина столь быстрого продвижения реформаторского крыла бывших коммунистов, разумеется, заключается не в аморфности струк тур политических партий, на которые опирались политики первой и второй волны46. С самого начала партийные системы в этом регионе ха рактеризуются крайне расплывчатыми, общими программами, демонст рируют высокую степень персонализации, недостаток исторической идентичности и профессионального политического руководства. Это было особенно характерно для тех либерально-консервативных, ради кальных и социал-демократических организаций, возникших в русле гражданских движений (Польша, Чехословакия) или руководимых ис ключительно интеллигентами, например, Альянс свободных демокра тов, Альянс молодых демократов или Христианско-демократическая на родная партия в Венгрии47.

Программы и политика новых партий вряд ли могут рассматривать ся сквозь призму классических дихотомий, характерных для партий ныйх систем Западной Европы: левые–правые, капиталистические (бур жуазные)–пролетарские, богатые–бедные, сельские–городские, христи анские–светские, этатистские–антиэтатистские, националистические– интернационалистские и т. д.48. Для прежней коммунистической систе мы была характерна атомарная, диффузная социальная структура49. Са ма специфика процесса социальной рестратификации в постреволюци онных обществах, отсутствие влиятельных групп интересов, опираю щихся на массовую базу, существенно затрудняли артикуляцию политических предпочтений избирателей.

Вместе с тем поведение электората определяли факторы гораздо бо лее глубокого порядка. Развитие в направлении «социально ориентиро ванной рыночной экономики», декларированное в программах рефор маторов первой волны, сразу обнаружило большое количество крича щих парадоксов. Например, радикальные экономические реформы и приватизация, создание доходных государственных и частных предпри ятий, формирование новой экономической элиты, увеличение спроса на рабочие места и т. д. возможны только в случае, если политическая сис тема в состоянии справляться с первичными непосредственными по следствиями начавшихся реформ — резким снижением жизненного уровня и социальной дезинтеграцией, вызванными радикальной транс формацией социалистической экономики и общественных структур. Го сударство с необходимостью должно изыскивать ресурсы для смягчения и компенсации самых тяжелых социально-экономических потерь. На следие социалистического государственного патернализма с его специ фической комбинацией авторитаризма и политики, направленной на обеспечение и поддержание благосостояния, постоянно приводило к конфликту укоренившихся на протяжении десятилетий ожиданий и на дежд на помощь государства для поддержания стабильного уровня по требления с политикой либерализации, не предусматривавшей создание соответствующих государственных фондов.

«Конфликт ожиданий» во многом углублялся возникновением но вых форм социальной дискриминации, связанных с трансформацией бюрократического социализма и его властных структур. Под аккомпа немент широко разрекламированной в СМИ кампании по декоммуни зации десятки, если не сотни тысяч представителей номенклатуры выс шего и среднего звена, используя тайные и явные финансовые ресурсы, личные связи и хорошее знание столичной, региональной и местной конъюнктуры, переместились из партийных кресел на места руководи телей банков, совместных и частных предприятий, составив основу но вого «кадрового капитализма». Такого рода метаморфоза резко контра стировала с потерей огромным числом граждан в результате приватиза ции и рационализации производства работы или многих преимуществ, связанных в прошлом с высокой квалификацией или академическим об разованием. Другие группы населения — пенсионеры, многодетные се мьи, безработные, матери-одиночки были вообще отброшены процес сом модернизации до уровня ниже прожиточного минимума. Обшир ный слой низкооплачиваемых государственных служащих подвергся серьезной дискриминации. Бедность как фактор социальной жизни раз вивалась на фоне расцвета афер «новых богачей», спекулянтов, мафиоз ных организаций, получавших огромные полулегальные и незаконнные доходы и обладавшие большим влиянием практически во всех постком мунистических обществах50.

Типичным примером такого варианта развития является постком мунистическая Польша. Картина, сложившаяся в стране после июньских выборов 1989 г., когда возглавляемый «Солидарностью» блок одержал внушительную победу, определялась, в первую очередь, тем, что, не смотря на эйфорию, вызванную внезапным крахом коммунистического правления, победившая коалиция не имела на своей стороне ни средних слоев бюрократии, способной поддерживать управление страной, ни экономической программы дальнейшего продвижения к рыночной эко номике, которое было предпринято самими коммунистами в последние два года их господства. «Это означало, что руководившая „Солидарно стью“ элита фактически заняла только высшие правительственные по сты, оставив нетронутой государственную бюрократию вместе с достав шейся ей по наследству экономической программой и штатом экономи стов, также унаследованными от коммунистической системы»51. Не использовав вполне реальную возможность создать новую мощную со циал-демократическую партию западного типа на основе слияния левого крыла «Солидарности» с реформистским крылом ПОРП, новое руково дство предпочло спешно разработать собственную программу реформ, встав на путь соединения жизненных реалий с интенсивным мифотвор чеством, призывов к жертвенности с торжественными обещаниями пре образовать экономику и общество в течение шести ближайших месяцев.

Результатом реализации этой программы стало развитие кратко обрисо ванных выше процессов в экономике и политике с неизбежной корруп цией на всех уровнях государственной и хозяйственной иерархии.

Ключом к пониманию коррупции в посткоммунистических общест вах является конкретный анализ своеобразия эволюции элиты и поли тической культуры в последние годы коммунистической системы52.

Именно в этот период традиционная для всех периодов истории комму нистических режимов коррупция приобрела новые форму и измерение.

Например, провозгласив ориентацию на рыночную экономику и поли тическую демократию с середины 1980-х гг. с целью укрепления руково дящего положения ПОРП в обществе (эта ориентация усилилась под влиянием развития «гласности» и «перестройки» в СССР), польское ру ководство, естественно, встало перед дилеммой: каким образом сохра нить социалистические принципы, одновременно формируя новый класс капиталистических предпринимателей, особенно в условиях гря дущего экономического банкротства, вызванного ростом долговых обя зательств.

Конгениальное решение заключалось в превращении обширного слоя номенклатуры в капиталистов. Поскольку огромное большинство претендентов на эту роль не располагали достаточным количеством средств для того, чтобы заплатить хотя бы приблизительно стоимость приватизируемых предприятий, коммунистическая элита дала им «зеле ный свет», устроив специальные «безальтернативные» аукционы, на ко торых государственные предприятия были проданы за символические суммы. Вслед за этим государственными банками новоиспеченным вла дельцам были предоставлены льготные кредиты.

При помощи таких методов массовая приватизация государственной собственности началась в последние годы правления ПОРП и оконча тельно была завершена в первый год правления правительства «Соли дарности»53. В течение этого периода наиболее доходные мелкие и сред ние предприятия перешли в руки новых владельцев. Очень часто круп ные госпредприятия специально разделялись для того, чтобы продать их наиболее перспективные подразделения «новым богачам», оставив ме нее прибыльные в руках государства. Таким образом, торговля, распре деление и сфера услуг почти полностью были приватизированы номенк латурой. Новым приватизаторам из «Солидарности» остались предпри ятия, относящиеся к категории наименее доходных и громоздких.

Вполне естественно, что, несмотря на ауру полнейшей законности процедуры такой приватизации «по Раковскому», в глазах рядовых гра ждан этот процесс вполне справедливо рассматривался как элементар ное расхищение государственной собственности правящим классом. Эта приватизация усилила роль оппозиции, став одним из наиболее мощных факторов ослабления влияния ПОРП до такой степени, что ее руково дство было уже неспособно самостоятельно осуществлять переход к рынку и оказалось вынужденным пойти на переговоры с «Солидарно стью» в рамках «круглого стола». Как справедливо отмечал В. Зубек:

«“Приватизация” в огромной степени ослабила последнюю правящую коммунистическую элиту, втолкнув ее в идеологически сюрреалистиче ские рамки: в то же самое время, когда они продолжали декламировать марксистско-ленинские песнопения о добродетельных свойствах социа листического порядка, который, по их утверждению, они создавали, фактически они были втянуты в быстрое строительство капитализма.

Подобный идеологический дадаизм, несомненно, оказался дополни тельным фактором, который способствовал их сокрушительному пора жению на июньских выборах 1989 г.»54.

Левое крыло Солидарности, на основе которого формировалась но вая правящая элита, полностью отрицавшая марксистские экономиче ские принципы, было не только вынуждено унаследовать коммунисти ческую бюрократию с ее методами социально-экономической транс формации (ведь новые политики были совершенно не готовы взять власть), но с готовностью решило продолжить приватизацию «по Раков скому». Именно к этому в конечном итоге сводился широко разрекла мированный «план Бальцеровича». При такой конъюнктуре первой из облагодетельствованных новым витком «приватизации» оказалась вер хушка новой посткоммунистической элиты. Различие между нею и ста рой номенклатурой состояло в том, что, будучи, в отличие от своих предшественников, абсолютно не связанными нормами «социалистиче ской морали» и идеологии, ее представители стали безоглядно преда ваться демонстративному потреблению55.

По свидетельству многих наблюдателей, большинство членов недав ней оппозиции были либо просто бедны, либо лишены сколько-нибудь значительных средств. В новых условиях они решили полностью ком пенсировать годы своих лишений. Именно для этого они сохранили «сюрреалистическую законодательную систему»56, созданную в послед ние годы коммунистического правления специально для «законной»

конфискации государственной собственности. В итоге многочисленные функционеры левого крыла Солидарности, бывшие за два года до побе ды чуть ли не пауперами, в считанные месяцы превратились в весьма со стоятельных людей57.

Очень важно также отметить, что все последующие политики, в прошлом близкие к «Солидарности», не упустили редчайшую историче скую возможность превратиться в капиталистов. Однако постепенно зо лотой поток первых лет посткоммунизма стал уменьшаться вследствие крайнего неприятия подобной практики широкими народными масса ми58. Эти годы были охарактеризованы взрывом многочисленных со мнительных, полукриминальных и прямо преступных афер, связанных с манипуляцией налогами, банковскими операциями, таможенным зако нодательством с целью создания «черных дыр», пользуясь которыми многочисленные авантюристы за несколько дней составляли огромные состояния59.

В различных формах такого рода тенденции имели место в боль шинстве посткоммунистических стран и они не могли не повлиять на характер формирующейся новой политической культуры и специфику развития политических процессов. Специалисты выделяют следующие особенности современной политической культуры в посткоммунисти ческой Центральной и Восточной Европе: 1) преобладание профессио нальных политиков;

2) низкий уровень политического участия;

3) широко распространенные политическая апатия и стремление замк нуться в частной жизни (приватизм);

4) тенденция к авторитаризму, выражающаяся как в латентных, так и в открытых формах60.

Вторая и третья особенности, естественно, связаны друг с другом.

Статистика голосования свидетельствовала о существовании устойчи вых социальных групп (от 30% до 48%), не принимавших участия в ме стных и национальных выборах. Эти группы были особенно велики в Польше, Венгрии и Словакии. Попытки объяснить такую пассивность традициями репрессивного авторитарного правления в соединении с крайне тяжелыми социально-экономическими условиями, отбросивши ми большие социальные группы до положения маргиналов, борющихся за выживание, не могут не встретить понимания. Гораздо труднее объ яснить вполне реальные авторитарные тенденции в посткоммунистиче ских странах при помощи ссылок на предшествующие методы господ ства и управления. Во-первых, история всех без исключения революци онных периодов трансформаций экономических и социально политических систем свидетельствует о резком возрастании авторитар ных начал в политической жизни, когда сосредоточение власти и кон троля в руках небольших группировок амбициозных политиков, стре мящихся укрепить свое достаточно шаткое положение «жесткими мера ми» и безудержной пропагандой популистского толка, является именно нормой, а не исключением.

В проведенном в 1993 г. венгерским политологом М. Бихари иссле довании политической культуры и стиля поведения новых политиче ских партий, особенно входивших в правящую коалицию, перечисляют ся следующие их особенности: склонность к болезненной и ультиматив ной политизации, пренебрежение по отношению к оппонентам, вера в незаменимость, безудержное недоверие, разрыв с обществом и стремле ние его поучать, узкогрупповой подход к политике (Kamarilla-Politik), сознание избранничества, ставка на тип «солдата партии», героизация политики и стиль политического поведения, диктуемый подозрительно стью и страхом61.

Во-вторых, с исторической и социологической точек зрения сам по себе тезис, согласно которому революционные группы, пытающиеся создать новые политические институты и методы управления, зачастую просто воспроизводят в видоизмененных формах традиционные авто ритарные стереотипы, является тривиальным62, если он не опирается на конкретный детальный анализ как особенностей поведения современ ных посткоммунистических элит, так и специфики политического дис курса, в рамках которого, собственно, и развертывается политический процесс в этом регионе. Тот факт, что антикоммунистическое движение вдохновлялось традиционным набором утопических ценностей, в цен тре которых находились окрашенные исторической эсхатологией кате гории добра и зла, не отменяет необходимости указанного выше анали за. По справедливому замечанию Г. Шёпфлина: «эта антикоммунистиче ская ценностная система состояла из спасительных идеализированных элементов докоммунистического прошлого, особенно национализма, который возбуждал ту иллюзию, что национальная свобода неизбежно приведет к индивидуальной свободе и экономическому благосостоянию, причем и то, и другое воспринималось в мистифицированной западной версии»63.

Успешные антитолитарные революции, казалось, предоставили ис торический шанс материализовать национальную мечту о возрождении независимого демократического государства. В Польше, как уже отмеча лось выше, надежда на скорейшую реализацию этой мечты подкрепля лась успехом переговоров оппозиции с коммунистами, открывших путь к свободным парламентским выборам. Данные социологических опро сов, проведенных в конце 1980-х гг., указывали на быстрый рост демо кратического сознания в польском обществе. Как отмечала известный польский социолог А. Мишальска: «исследования показывали, что мас совые ожидания, относящиеся к идее общественного порядка, развива лись в направлении образа демократического общества, в котором гра ждане имеют реальную возможность воздействовать на правительство...

Моноцентрический государственный порядок был отвергнут и социаль ные предпочтения изменились в пользу плюрализации политической системы»64. В течение последующих лет (с октября 1990 по июнь 1993 г.) процент граждан, предпочитавших демократию более, чем любую дру гую форму правления, увеличился с 53% до 62%. В то же самое время весьма тревожным симптомом было то, что количество респондентов, негативно оценивавших польскую систему демократии, увеличилось за этот период соответственно с 43% до 48%.

Вместе с тем, с точки зрения участия в политической жизни, поль ские граждане не демонстрировали особого желания быть втянутыми в мир реальной политики. Большинство людей предпочитало быть управляемыми справедливой, честной и эффективной элитой. Напри мер, только 3% населения заявили о своем членстве в той или иной по литической партии65. Эти данные свидетельствовали о возникновении своеобразной психологии, весьма характерной для раннего этапа по сткоммунистической истории, когда свобода от государственного вмешательства в личную жизнь, «право на неучастие», возможность доверить исполнение общественных дел «квалифицированному прави тельству» начали расцениваться как права, высшие по отношению к праву оказывать личное непосредственное воздействие на политиче ский процесс.

Эти наблюдения социологов подкреплялись также данными, отно сящимися к публичному образу политических лидеров. Так, 72% опро шенных ожидали, что президент (Л. Валенса) всегда должен действовать «в соответствии с ожиданиями большинства народа». Соответственно 74% считали, что президент «всегда действует в соответствии с законом»

и «демократическими принципами» (75%) и «проявляет постоянную за боту о народных нуждах» (60%). На протяжении всего периода реформ в общественном сознании поляков преобладали представления о том, что правительство должно в высшей степени чутко относиться к их соци альным потребностям, поскольку у правительства и президента нахо дятся в распоряжении 56% ресурсов, обеспечивающих благосостояние польских семей, 39% местных ресурсов и 73% факторов, воздействую щих на положение в стране в целом66.

Суммируя подобные данные, А. Мишальска пришла к следующему заключению: «Специфическая черта образа политического представи теля выглядит, как это ни парадоксально, аполитичной. Это означает, что он должен избегать каких-либо связей с политическими партиями и групповыми интересами. Политическое действие не воспринимается в понятиях конфликта интересов, но как арена внедрения обществен ного блага»67.

Такое восприятие полностью соответствовало образу «аполитичной политики» или «антиполитики», первоначально разработанный поль скими, венгерскими и чешскими интеллектуалами, выдвинувшими ло зунг «морального сопротивления» правящему коммунистическому режиму68. Наступление эпохи «мирных революций» существенно транс формировало идею «антиполитики», превратив ее в орудие осуществле ния не общественных, а узкогрупповых интересов. Применительно к Польше трансформация этой идеи была детально исследована М. Татур.

Как показывает проведенное М. Татур исследование польской модели «антиполитики», реализованной на первом этапе движением «Солидар ность», стратегия «мирной революции» и либеральных реформ, ориен тированных на создание «нормального» западного общества, опиралась на своеобразную интеллигентскую мифологию: легитимность новой сис темы обеспечивалась легендой о диссидентах как моральной и культур ной элите общества с соответствующей популистской авторитарной ри торикой. Кандидаты на места внутри новой политической элиты руко водствовались пониманием новой политики как игры, правила в которой устанавливаются конкуренцией элитарных группировок. Про ведение «неолиберальных реформ» сверху изначально предусматривало жесткую запрограммированность узкогрупповых интересов. В итоге но вая элита, несмотря на имидж демократической легитимности, не смог ла обрести прочных позиций в обществе и фактически функционирова ла как изолированный «политический класс», предпочитавший автори тарные ориентации и искуственную сверхидеологизацию политического дискурса. Реакцией на такую форму элитарной политики стала враждеб ность народа ко всякой партийной политике69. «Антиполитика» в таком варианте оказалась, следовательно, лишь способом обеспечения свободы действий для новой бюрократии70.

Реализация в рамках бюрократической «антиполитики» программы малопопулярных реформ быстро превратили польское общество в «аре ну войны» между многочисленными партиями и группировками, а но вую польскую демократию в разновидность «конфликтной демократии».

Ожесточенная борьба между лидерами правого и левого крыла «Соли дарности» и мелкая грызня группировок внутри обоих направлений бы стро вытеснили из общественного сознания идеалистический образ на ции, в которой господствует «культура компромисса»71.

Развитие политического процесса в Польше в наиболее резкой фор ме выявило все противоречивые тенденции социально-экономической и политической трансформации в странах Центральной и Восточной Ев ропы. Хотя политическое поле таких стран, как Венгрия или бывшая Че хословакия, и не напоминало арену военных действий, как это было в Польше72, переход к рыночной экономике и плюралистической демо кратии в этих странах также сопровождался драматическими поворота ми и конфликтами. Резкие разногласия в проведении политики деком мунизации привели к распаду Чехословакии на два независимых госу дарства. В Венгрии старейшая антикоммунистическая оппозиционная группировка — Венгерский демократический форум в результате круп ных просчетов в реформировании экономики страны и усиления поли тического экстремизма проиграл летом 1994 г. парламентские выборы Венгерской социалистической партии, завоевавшей абсолютное парла ментское большинство — 54, 14%73.

Тем не менее, к рубежу XX–XXI вв. консервативные ценности все более рельефно стали вырисовываться в идеологическом дискурсе стран Центральной и Восточной Европы. По своему историческому смыслу «бархатные революции» в этом регионе были консервативны, поскольку они привели к восстановлению экономического уклада и социальной системы, развивавшейся здесь на протяжении нескольких столетий вплоть до второй мировой войны. О стремлении политических элит этих стран идентифицировать новые режимы именно с докоммунисти ческим прошлым свидетельствовали, в частности, такие шаги, как объ явление коммунистической идеологии и государственности преступны ми, проведение кампаний по «люстрации», связанной с попытками не допустить бывших партийных функционеров к работе в новом государ ственном аппарате и опубликовать списки секретных сотрудников служб безопасности, а также принятие законов о реституции, т. е. вос становлении прав собственности, конфискованной коммунистической властью у бывших ее владельцев. Кроме того, консервативные силы За падной Европы и США всегда рассматривали страны, вошедшие в Вар шавский блок, как территории, «незаконно отторгнутые» от западной цивилизации. Поэтому не случайно со времени «перестройки», как только М. Горбачев стал демонстрировать «открытость миру», большин ство консервативных партий, находящихся тогда у власти постоянно ис ходили из стратегической перспективы возврата стран Центральной и Восточной Европы в лоно западной цивилизации, рассматривая эту пер спективу в качестве непременного условия поддержки перестроечных процессов в России. Полная капитуляция горбачевской «команды» пе ред требованиями западных партнеров привела к стремительному раз рушению социалистических структур в странах Варшавского блока. В конечном итоге под обломками этих структур нашли бесславный конец и сами «перестроечные герои». «Бархатная революция» началась в СССР и закончилась его развалом.

Западные специалисты по-разному оценивают роль международных структур в восстановлении в бывших социалистических странах тради ционного экономического уклада и демократических институтов. «По сле поражения Германии во второй мировой войне, — отмечает англий ский социолог Б. МакСуини, — западноевропейские страны демонтиро вали альянс, который обеспечил победу, и инициировали процесс интеграции побежденного государства в сообщество мирного времени и сепаратный военный союз. Как мы должны воспринимать расширение этого военного союза после краха врага, которому он обязан своим воз никновением и который в высшей степени обеспечил его внутреннюю солидарность, позволив ему приобрести свой престиж и военную эф фективность? И теперь снова окончание холодной войны привлекает самое пристальное внимание к оценке различных взглядов на безопас ность и политику безопасности. Заявление американцев от имени НА ТО, что расширение этого союза путем принятия в него некоторых из бранных новых демократий из бывшей Организации Варшавского Дого вора будет приурочено к пятидесятой годовщине создания НАТО в 1949 г., сделало видимыми значительные контуры на карте будущей ев ропейской безопасности. После нескольких лет спекуляций, лоббирова ния и переговоров между потенциальными новыми участниками един ственная оставшаяся сверхдержава дала наконец ответ на вопрос, под нятый в результате распада коммунизма. Строго говоря, вопрос о характере нового развития может быть предметом обсуждения, но вряд ли возникнет спор относительно победы НАТО в битве за выживание между различными структурами, боровшимися за преобладающую роль в Европе после холодной войны. Организация Объединенных Наций (ООН), Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБ СЕ) и Западноевропейский союз (ЗЕС) как интегральная часть ЕС оста ются на положении маргиналов... Вопрос о безопасности, поднятый в связи с крахом биполярного мира, был определен как “вакуум безопас ности”, как предъявляемое Западу требование “экспортировать стабиль ность” в страны Центральной и Восточной Европы и ответ, возникший после продолжавшихся годами споров, лоббирования и переговоров между вероятными победителями и проигравшими, был только один — НАТО»74.

В этом рассуждении, конечно, допущено известное преувеличение:

та экономическая и социальная помощь, которую ЕС оказывает своим новым членам, гораздо более эффективно способствует восстановлению в странах Центральной и Восточной Европы традиционных, консерва тивных по своему содержанию структур. Об этом свидетельствует, на пример, тот факт, что многие представители современной польской эли ты уже вполне ощущают себя как бы живущими в эпоху Пилсудского.

Постоянные требования к ЕС со стороны Польши об увеличении на не сколько миллиардов евро экономической помощи для реконструкции сельского хозяйства, «серьезные возражения» против проекта будущей конституции Евросоюза и, наконец, недавняя скандально завершившая ся попытка предложить себя в роли посредника в период возникнове ния серьезных разногласий по вопросу о войне в Ираке между США, с одной стороны, и Германией и Францией, — с другой говорят о доволь но быстром росте консервативных настроений у польской элиты, свя занном, в том числе, и с усилением традиционалистского национализма и патриотизма. Польские солдаты снова храбро умирают теперь за аме риканские интересы в Ираке точно таким же образом, как они умирали когда-то в Испании, а потом в России, воюя в рядах наполеоновской ар мии;

немецкие газеты открыто и злорадно иронизируют над попытками польских историков и публицистов представить восстание в Варшаве 1944 г. как вклад в «общеевропейское дело», словом — все вернулось на «круги своя».

Совершенно иную картину мы наблюдаем в современной постком мунистической России. В отечественной научной литературе постоян но витает вопрос: почему «либеральную революцию» в России практи чески невозможно рассматривать как революцию консервативную, на правленную на восстановление традиционного, досоветского, «импер ского» уклада? Отрицательный ответ на этот вопрос связан не только с тем крайне знаменательным фактом, что эта революция началась с це ленаправленного развала «советской империи». Но ведь пришедшие к власти в начале 1990-х гг. либералы выдвинули идею возврата России в мировую цивилизацию! Однако с самого начала этот лозунг был на сквозь антиисторичен и имел весьма специфическую идеологическую нагрузку.

При всех особенностях исторической судьбы, например традицион ная конфронтация с Западом, имперская Россия, особенно с рубежа XVIII–XIX вв., становится органической составной частью европейской экономической и политической систем. Во второй половине XIX в. об этом свидетельствовали в равной степени и бурное развитие капитали стических отношений в пореформенный период, и система финансовых и военных альянсов между Российской империей и западными странами на рубеже XIX–XX вв. (например, знаменитый французский заем, по зволивший царской России стабилизировать финансовую систему и справиться с первой революционной волной, вступление в Антанту и т. д.). Если бы не Октябрь 1917 г., Россия, оказавшись в числе стран победительниц в первой мировой войне, не только укрепила бы свои геополитические позиции, но и имела бы все шансы без революционных потрясений превратиться за короткий исторический промежуток вре мени в равного партнера любой великой державы, постепенно проводя экономическую модернизацию и политические реформы. После 1917 г., противопоставив себя Западу в качестве бастиона «мировой револю ции», советская Россия, тем не менее, вскоре вновь стала восстанавли вать традиционные торговые и экономические связи с западными парт нерами, хотя и всегда рассматривалась последними как потенциальный агрессор и источник социальных смут. Победа во второй мировой войне и превращение СССР в мировую сверхдержаву, естественно, усилили и процесс его интеграции в мировую экономику, хотя отношение к нему западных стран как к очагу «коммунистической угрозы» в идеологиче ском плане не изменялось. Лозунги, выдвинутые российскими либера лами, имели, следовательно, иную акцентировку, связанную с планом коренного изменения алгоритма экономического и политического раз вития страны на основе внедрения западных реформаторских рецептов и программ.

На протяжении двух последних столетий Россия развивалась на ос нове «догоняющей модернизации», сохраняя одновременно архаиче ский политический строй, который М. Вебер в начале ХХ в. не случайно сравнивал с империей Диоклетиана75. Весьма символично, что эта харак теристика российской политической системы была дана немецким со циологом в ходе довольно резкой полемики с русскими либералами того времени относительно шансов перевода первой русской революции в либеральное русло. Эти шансы М. Вебер вполне справедливо рассматри вал как утопические.

Октябрьская революция вновь весьма рельефно выявила утопиче ский характер либеральной программы тех политических партий, кото рые пришли к власти в феврале 1917 г. «Утопии, — отмечал Н. Бердяев, — плохо знали или забыли и слишком воздыхали о невоз можности их осуществления. Но утопии оказались гораздо более осуще ствимыми, чем казалось раньше. И теперь стоит другой мучительный вопрос, как избежать окончательного их осуществления. Большевиков считали у нас утопистами, далекими от реальных жизненных процессов, реалистами же считали кадетов. Опыт жизни научает обратному. Утопи стами и фантазерами были кадеты. Они мечтали о каком-то правовом строе в России, о правах и свободах человека и гражданина в русских ус ловиях. Бессмысленные мечтания, неправдоподобные утопии! Больше вики оказались настоящими реалистами, они осуществляли наиболее возможное, действовали в направлении наименьшего сопротивления, они были минималистами, а не максималистами. Они приспособлялись к интересам масс, к инстинктам масс, к русским традициям властвова ния. Утопии осуществимы, они осуществимее того, что представлялось “реальной политикой” и что было лишь рационалистическим расчетом кабинетных людей»76.

В чем состояли интересы и инстинкты народных масс России, было прекрасно определено тем же Н. Бердяевым: «Буржуазная идеология никогда не имела у нас силы и не владела русскими сердцами. У нас никогда не было идейно приличного обоснования прав буржуазных классов и буржуазного строя. Буржуазный строй у нас, в сущности, почти считали грехом не только революционеры-социалисты, но и славянофилы и русские религиозные люди, и все русские писатели, да же сама русская буржуазия, всегда чувствовавшая себя нравственно униженной. И европейского буржуа нельзя противопоставить русско му коммунисту. По духовному складу русского народа, русского чело века так нельзя победить коммунизм, нельзя победить его буржуазны ми идеями и буржуазным строем. Такова Россия, таково призвание русского народа в мире»77.

За десятилетия советской власти эти инстинкты были прочно закре плены на идеологическом уровне и в повседневной практике. Тем самым усиливалась основа российского консервативного традиционализма, были сформированы экономические, социально-политические и психо логические условия обеспечения преемственности с глубинными тради циями российской политической культуры. В начале 1990-х гг. этим тра дициям был вновь брошен вызов, причем в тот исторический момент, который оказался чрезвычайно благоприятным для выдвижения аль тернативной программы: российское государство переживало глубокий кризис ценностей, вызванный полной дезориентацией общественного сознания, которая стала закономерным результатом краха иницииро ванной Горбачевым «перестройки».

Пришедшие ему на смену либералы столь рьяно взялись за дело, что у чересчур наивных любителей внешних аналогий, наблюдавших за ус коренным созданием в посткоммунистической России либерального общества, так сказать, ударными темпами в полном соответствии с большевистским лозунгом «пятилетку в три года!», вполне мог возник нуть и такой вопрос: а не владело ли ими желание взять реванш за исто рическое поражение либералов в 1917 г.? На наш взгляд, для такой ана логии между политикой либералов в начале и в конце ХХ в. имеется только одно весьма существенное основание: их правление в обоих слу чаях ставило российскую государственность на грань катастрофы. В первый раз для выхода из кризиса потребовалось не одно десятилетие жестокой диктатуры. Поэтому трудно удержаться от предположения, что и теперь мы находимся на ее пороге, тем более что, как будет пока зано ниже, диктатура была почти запрограммирована как самим харак тером псевдолиберальных реформ, так и состоянием общественного сознания, которое трудно охарактеризовать иным словом, кроме «пара лич воли». Как совершенно справедливо отмечал недавно А. Ципко, ха рактеризуя итоги политики российских неолибералов: «Надо сказать прямо, что подобная разрушительная и пораженческая партия, трак тующая свободу как свободу разрушения страны, “разрушения импе рии”, могла победить только в больном обществе, где подавляющая часть общества утратила инстинкт самосохранения. Необходимо осоз навать, что население Российской Федерации, которое поддержало ци ничную операцию Ельцина по “обмену Крыма на Кремль”, тем самым предало всю свою историю, предало тридцать миллионов граждан СССР, которые погибли, защищая страну, историческую Россию, в вой не с фашистской Германией, предали память своих предков, которые ос вобождали от турков Причерноморье, вместе с украинским народом строили процветающую и крепкую Новороссию. Наши либералы, по вторяю, могли побеждать только у народа, который начисто утратил ин стинкт самосохранения, национальное самосознание, и сохранить над ним влияние они могли до тех пор, пока основная масса населения, прежде всего представители титульной нации, находится в состоянии национального беспамятства»78.

Современный политический процесс в России во многом определя ется событиями, происшедшими с начала 1992 г. до государственного переворота, осуществленного осенью 1993 г. Распад СССР и начавшиеся в январе 1992 г. «экономические реформы», сопровождавшиеся «шоко вой терапией», резко усилили политические конфликты. Первоначально они проявлялись в противоборстве исполнительной власти во главе с президентом и законодательного органа — Верховного Совета. Его рос пуск 21 сентября 1993 г., за которым последовал кризис 3–4 октября, приведший к вооруженной конфронтации двух ветвей власти, способст вовали глубокой поляризации российского общества, а также стимули ровали процесс создания структур политического режима, до сих пор не имеющего однозначного определения как в отечественной, так и в зару бежной научной литературе.

Огромное количество работ, авторы которых пытаются сформулиро вать исходные параметры модели экономического и политического раз вития современной России, способствовало возникновению своеобразно го эффекта «распада научного сознания»: чем больше появляется книг и статей, тем менее ясным становится сам объект исследования. Разумеется, подобное положение определяется не столько политической ангажиро ванностью некоторых ученых, сколько трудностями поиска адекватной методологии. В результате анализ российского политического процесса нередко обречен на то, чтобы оставаться поверхностным, поскольку он, как правило, тяготеет к моделям, сформировавшимся ранее на основе изучения реалий стран Центральной и Восточной Европы.

Между тем, как уже отмечалось выше, развертывающийся в России процесс экономической и социально-политической трансформации весьма существенно (в некоторых аспектах даже радикально) отличается от политики реформ, проводимой политическими элитами этих стран, даже если признать существование общих предпосылок, историческое и системное единство происходящих в посткоммунистических странах перемен. Различия проявляются как в глобальном характере и результа тах реформ, так и в тех конкретных, частных деталях, которые до недав него времени рассматривались многими аналитиками и публицистами в качестве универсалий. Данное замечание, например, в первую очередь относится к роли интеллигенции, которая с начального периода «пере стройки» обеспечивала политическому процессу, а в дальнейшем эконо мическим «реформам» либеральный имидж.

Уже с середины 1990-х гг., т. е. в тот период, когда антикоммунистиче ская истерия и кампании по «люстрации» явно пошли в странах Цен тральной и Восточной Европы на спад, в среде бывшей диссидентской и околоперестроечной интеллигенции стали преобладать скептические и откровенно пессимистические взгляды. Так, бывший писатель-диссидент П. А. Абовин-Едигес, ставший главным идеологом основанной С. Федоровым в преддверии декабрьских выборов 1995 г. Партии народ ного самоуправления, заявил на одной из пресс-конференций о том, что в стране ныне «господствует капитализм компрадорско-мафиозного типа».

«Мы боролись со сталинизмом,- подчеркивал он, — не для того, чтобы прийти к ельцинизму»79. Ему вторил главный редактор «Общей газеты»

Е. Яковлев: «Шли в одну дверь, — признается он в редакционной заметке, помещенной под портретом Б. Ельцина, — а оказались заложниками криминального монополистического режима»80.

Следует отметить, что многие отечественные политологи и экономи сты, в первую очередь те, которых никак нельзя заподозрить в склонно сти к преувеличенной риторике или скверному политиканству, также разделяли мнение загнанных в тупик идеологов демократии и рыночных реформ «первого призыва». Характеризуя проводимую российскими реформаторами во главе с А. Чубайсом приватизационную политику, экономист Е. Гильбо отмечал: «...Приватизация проведена так, и доку менты составлены так, что практически любые права собственности се годня можно оспорить... Кроме того, передав имущество в собствен ность “новых русских”, Чубайс одновременно сформировал такой ре жим функционирования экономики, при котором любая хозяйственная деятельность убыточна. В результате все новые собственники оказались заложниками ситуации... Люди становятся вечными должниками. Объ ем их долгов уже превышает реальную стоимость приобретенной “по Чубайсу” собственности... Так что все, кто влетел в эту чубайсью игру, не задумываясь о ее правилах, оказались сегодня рабами — им кажется, что обстоятельств, а в действительности — тех сил, которые разыграли эту хорошо продуманную стратегию... Это сила очень жестокая, хотя и не всемогущая. Она базируется на системе тайных организаций и пронизы вает государство корпоративным духом, ведет его к всеобщей несвободе и тоталитарной диктатуре. Ее принято именовать фашизмом»81.

Заключительный вывод Е. Гильбо, касающийся эволюции социаль но-политической системы современной России, конечно, несостоятелен.

Он основывался, как видно из контекста его статьи, на превратном тол ковании понятия «корпоративное государство», которое создавалось в 1920–1930-е гг. Муссолини и Гитлером на основе определенного идеоло гического проекта, т. е. весьма искусственно, и было, таким образом, лишь опосредованно связно с традиционными корпорациями — про мышленниками, генералитетом, аграриями и т. д., существующими в любом «нормальном» индустриальном обществе.

Разработанная российскими «отцами-приватизаторами» в тесном контакте с сотрудниками Гарвардского университета и американскими советниками типа Дж. Сакса, М. Бернштама и др. программа экономиче ских реформ внешне основывалась на ультралиберальных (неоконсерва тивных) идеях, составлявших основу реформаторской деятельности правительств М. Тэтчер и администрации Р. Рейгана82. В специфических условиях посткоммунистической России неолиберальные идеи, по мет кому замечанию В. Полеванова (в конце 1994 г. в течение двух месяцев занимавшего пост главы Госкомимущества) очень быстро превратились в вульгарную разновидность марксизма со знаком «минус»83. «Нерегули руемый рынок, — отмечал он в одном из газетных интервью, — это ши зофреническая выдумка Гайдара, Чубайса и прочих, которые отбросили нас к пещерному капитализму конца XVII–начала XVIII века. Рынок сам по себе является не чем иным, как инструментом повышения жизненно го уровня народа. Все остальные государства умело пользуются этим ин струментом и во главу угла ставят социальную защищенность своих граждан. Мы фактически полностью проигнорировали социальную со ставляющую новых отношений. Во главу угла поставили элементарное, во многом криминальное перераспределение собственности... Все это почва для расцвета криминальных отношений в стране, превращения России в феодально-бандитское государство»84.

Выбрав примитивный антикоммунизм для создания стереотипов, приемлемых для нее самой и для массового сознания, российская интел лигенция, пошедшая во власть «чтобы использовать власть как городо вого»85, потерпела полный провал, скомпрометировала саму идею демо кратии и, все больше ощущая свою «невостребованность» в обществе, где власть принадлежит финансистам и неономенклатурной бюрокра тии, превратилась либо в «политических наводчиков», натравливающих СМИ на растущую оппозицию, либо перешла в ряды последней86.

Но как бы мы не относились к роли интеллигенции и диссидентской мифологии периода «перестройки» и начального этапа реформ, нельзя не признать, что пессимистические выводы их недавних прозелитов имели самую реальную основу, подтверждая обозначенный выше тезис о суще ственных различиях в развитии экономических и политических процес сов в России, с одной стороны, и странах Центральной и Восточной Евро пы — с другой. Во всяком случае, имеющие широкое распространение в западной политологической литературе прогнозы, авторы которых пола гают, что, при общем типологическом сходстве в развитии социальных процессов в обоих регионах, существенное отличие России состоит в том, что «коррупция и криминальная деятельность... являются господствую щим фактором...»87, представляются вполне оправданными.

Если опыт российских реформ вообще может о чем-либо свидетель ствовать, то прежде всего о том, что обозначенный выше фактор, будучи прямым следствием изначального плана (с соответствующей мифологи ей), который стал реализовываться «реформистско-рыночным крылом партхозноменклатуры»88 после развала СССР и смещения М. Горбачева, совершенно изменил весь облик советского общества, придав ему черты, не имеющие абсолютно ничего общего с тем образом новой либеральной демократии, который в новой России лишь камуфлировал реальную цель — захват и радикальное перераспределение гигантской государст венной собственности.

Одним из основных мифов, особенно настойчиво пропагандируе мый демократическими СМИ, было утверждение о полной неэффектив ности сложившейся в 1970–1980-х гг. в СССР хозяйственной системы, поставившей страну на рубеже 1990 -х гг. на грань катастрофы. В напи санном накануне второго тура президентских выборов 1996 г. открытом письме Б. Ельцину тогдашний лидер Демократической партии России (ДПР) С. Глазьев, поддержавший кандидатуру генерала А. Лебедя, в ча стности, писал: «Прочитав Вашу програму действий на 1996–2000 годы, считаю своим долгом показать причины, по которым эта программа может оказаться невыполненной... Одна из причин — в обычной чело веческой лжи. В 1991 году Вас ввели в заблуждение относительно поло жения дел в экономике страны, объясняя необходимость “шоковой те рапии”. Как убедительно свидетельствуют расчеты ведущих академиче ских институтов, никакой катастрофы ни в 1991 г., ни в 1992 г. не пред видилось — в худшем случае мы бы столкнулись с вяло текущей депрес сией и небольшим (относительно реальных результатов 1992–1994 го дов) спадом производства. В 1992 г. Вас обманывали относительно ожидавшегося уровня инфляции и спада производства, реальные пока затели которых разошлись с прогнозными в разы»89.

В результате проведенной правительством Е. Гайдара «шоковой те рапии» «за пять лет Россия из великой державы превратилась во второ разрядное государство со всеми типичными чертами колониальной за висимости и слаборазвитой экономикой: половина производимого сы рья экспортируется, большая часть внутреннего рынка захвачена импортными товарами, в структуре производства и инвестиций доми нируют сырьевые отрасли, уровень расходов на науку соответствует среднеафриканскому, продолжительность жизни населения не выше, чем в большинстве слаборазвитых стран»90.


Проведенное В. Г. Вишняковым, депутатом Государственной думы от ЛДПР сопоставление жизненного уровня различных слоев населе ния свидетельствовало: если в 1991 г. соотношение доходов 10% наи более и 10% наименее обеспеченного населения составляла 4.5:1, то в январе-апреле 1997 г. — 12.4:1. Если в январе-апреле 1997 г. на долю 10% наиболее обеспеченного населения приходилось 32.9% денежных доходов (в январе-апреле 1996 г.- 2.2%), то на долю 10% наименее обес печенного населения — 2.6% (в январе-апреле 1996 г. — 2.2%)91. Если соотношение заработной платы высокооплачиваемых слоев (около 10%) к заработной плате остального населения в 1992 г. составляло 16:1, в 1993 г. -26:1, то в 1995 г., по данным Министерства экономики РФ, оно стало уже 29:1. Учитывая тот факт, что в развитых капитали стических странах это соотношение, как правило, не превышает 8:1 (в Швеции 4:1), можно с полным основанием утверждать, что контраст бедности и богатства уже во второй половине 1990-х гг. давно превы сил в России любые допустимые «критические точки» и в дальнейшем ситуация продолжала ухудшаться92.

Основной причиной экономического краха была, конечно, безгра мотно проведенная приватизация, сопровождавшаяся бросовой рас продажей госсобственности по предельно заниженным ценам. В ре зультате государство потеряло как минимум один триллион долларов.

Большая их часть (примерно 600 млрд.) была переведена за границу. В казну поступило всего 7,2 млрд. «да и те или разворованы, или проеде ны и пропиты»93.

В результате приватизации огромный ущерб был нанесен высоко технологичным предприятиям, неоправданно раздробленным на мелкие фирмы. Были разорваны десятилетиями складывавшиеся научно технические и хозяйственные связи, произошел отток сотен тысяч вы сококлассных специалистов за рубеж. Особенно стремительно развали вались машиностроение, предприятия, использующие высокие техноло гии. «Практически единственным сектором экономики, остающимся на плаву, является добыча энергоносителей и сырья с преимущественным вывозом добываемого за границу. Российская экономика приобретает типичный характер экономики страны-колонии...»94. Контроль эконо мики со стороны криминальных структур достиг 40% (по этому показа телю Россию опережает только Украина -50%)95.

Все приведенные выше данные делали совершено беспочвенными утверждения Е. Гайдара и его сторонников о том, что «новая российская экономика стала базисом либерализма»96. Формирование современных либеральных обществ в послевоенный период осуществлялось отнюдь не путем устранения государства от управления экономикой и, конечно, не путем тотального разрушения передовых технологий, управленческо го и военного потенциала.

Никак не мог способствовать созданию либеральных структур в эко номике и социальной жизни и тот чудовищный разгул коррупции, кото рый буквально разъедает российское общество. Это явление было вызва но к жизни самим характером приватизации, в результате которой отны не, по данным ряда отечественных и зарубежных источников, реальная экономическая, политическая и информационная власть в России пере шла в руки олигархических полукриминальных кланов. По справедливо му мнению В. Сафрончука, опубликовавшего в 1997–1998 гг. серию об ширных аналитических статей о новой российской финансовой олигар хии, завершающим аккордом установления ею контроля над властными структурами стал «июньский переворот», который произошел между пер вым и вторым туром президентских выборов 1996 г., когда объединив шаяся группа банкиров сделала ставку на Б. Ельцина, потребовав в виде компенсации удаления из ближайшего окружения президента политиков, связанных с ВПК и естественными монополиями97.

Господствующее положение в экономике и политике России круп ных финансовых корпораций, тесно связанных с иностранными финан совыми и политическими группами, — бесспорный факт. Всеобщая кор рупция является ключевым моментом, обеспечивающим постоянно уси ливающуюся тенденцию к установлению этими группами контроля над принятием основных экономических и политических решений. В одном из своих выступлений в период визита в Москву в июле 1997 г. исполни тельный директор Международного валютного фонда (МВФ) М. Камдессю публично подчеркнул, что «Россия испытывает три про блемы: отсутствие экономического роста, глубокий кризис задолженно сти и коррупцию»98.

Еще в середине 1990-х гг. статистические данные свидетельствовали о том, что получаемые из-за рубежа займы отнюдь не предназначались для повышения жизненного уровня населения. Согласно результатам сопоставления выплат из бюджета на социальные расходы, сделанного экономистами РАН, в России на эти цели расходовались 14.88% от вало вого национального продукта (ВНП), в то время как во Франции — бо лее трети, в Чехии — более четверти (25.82%), в Англии — почти чет верть (22.29%), в Испании — 17.84%. Ниже России — Ботсвана, Тунис, Папуа-Новая Гвинея99.

Причины этого до сих пор лежат на поверхности. Сегодня чиновни ков России уже примерно на порядок больше, чем было во всем СССР.

Как в центре, так и на местах исполнительная иерархия функционирует путем создания невообразимого множества параллельных структур. На пример, в президентской администрации чиновников работает больше, чем в правительстве. После президентских выборов 1996 г. и назначения А. Чубайса главой президентской администрации она стала выполнять функции параллельного правительства, окончательно встав над прави тельством официальным100.

В этих условиях процесс слияния интересов чиновничества, фи нансовых групп и криминальных структур как бы программировался самим характером российской экономической политики. Так, в интер вью 11-му телеканалу заместитель председателя Счетной палаты РФ Ю. Болдырев заявил, что только в 1995 г. из госбюджета были изъяты 37 триллионов рублей на льготы и компенсации, предоставленные для ввоза из-за рубежа алкогольных и табачных изделий. При этом он весьма недвусмысленно подчеркнул, что в получении незаконных до ходов участвуют чиновники высшего ранга, имеющие прямой доступ к президенту101.

Решающая роль в развитии коррупции принадлежит крупнейшим финансистам, в феноменально короткий срок сколотившим себе состоя ния в миллиарды долларов и занявшим прочное место в списке бога тейших людей планеты, ежегодно публикуемом американским журна лом «Форбс». Их многочисленные аферы, получившие широкую огласку, являлись, однако, только верхушкой айсберга коррупции, пронизываю щей российское общество сверху донизу и способствующей перекачива нию в карманы чиновников до 40 процентов государственных дохо дов102. В российской и зарубежной прессе публикация статей, посвящен ных получению высшими чиновниками типа А. Чубайса, Б. Немцова, А. Коха и др. сомнительных и прямо противозаконных доходов уже дав но стала общим местом и не возбуждает в общественном мнении (его наличие в России является, правда, предметом для серьезной дискуссии) практически никаких эмоций.

Резонные сомнения в существовании в России общественного мне ния подтверждаются, в частности, отсутствием какой-либо реакции со стороны основной массы населения на проводимую администрациями Б. Ельцина и В. Путина вот уже почти десять лет «жилищную реформу», являющуюся по своим последствиям совершенно убийственной для ос новной массы населения.

Подобное состояние общественного сознания, в котором доминиру ет паралич воли, делает вполне правомерными выводы некоторых уче ных об уникальном характере общественной системы, сложившейся в современной России и не имеющей сколько-нибудь определенных исто рических параллелей. «То состояние, которое сложилось в России, — отмечал, например, А. Зиновьев, — это не нормальное состояние эволю ции живого социального организма, живой социальной системы, а со стояние искусственное. Так что, какие бы тут для кого положительные явления ни возникали, какие бы успехи ни были, все равно в целом про исходит социальная деградация, происходит умирание огромного наро да, огромной страны... То, что образовывало жизнь, полноценный соци альный организм, социальную систему в советские годы, это убито... Тот социальный феномен, который складывается сейчас в России, есть ими тационная форма. Имитация — это подделка, неподлинность, создание видимости... Здесь все вроде бы похоже на реалии — и государственная система, и экономика, и культура, все похоже на что-то настоящее. Но на самом деле это имитационные формы. Они неустойчивы и ненадеж ны. Это внешние формы, внутренне они совершенно пустые, они не на полнены некой социальной сущностью, которая образует устойчивую жизнь социального организма. В сегодняшней России нет сущностного стержня, центра, ядра»103.

Основной причиной возникновения такой системы А. Зиновьев считает резкий разрыв преемственности. В результате разрушения управленческого механизма, сложившегося в рамках прежней системы, миллионы людей были «выключены» из участия в социальной жизни, а страна оказалась беспомощной в экономическом, военном и прежде все го идейно-психологическом отношении, превратившись в «идейную по мойку и мусорную свалку», над которой возвышается чиновничья пира мида, создающая огромное количество указов и постановлений, никак не влияющих на реальную жизнь104.

У многих ученых (как у отечественных, так и за рубежом) беспреце дентность сложившейся в России социальной системы вызывает настоя тельную потребность ее осмысления в рамках определенных историче ских параллелей и ассоциаций. Выше уже отмечалось, что как в отечест венной, так и в зарубежной научной литературе и политической публицистике весьма распространенной системой ассоциаций является сравнение происходящих в России социальных и политических процес сов с ее феодальным прошлым. После событий октября 1993 г., поло жившего начало формированию режима личной власти Б. Ельцина, сис тема ассоциаций такого рода вновь стала распространенной особенно в оппозиционной печати.


Причина подобных параллелей связана, конечно, не только и не столько с обстоятельствами коньюнктурного плана, например, с раздра жающим левую оппозицию заигрыванием политиков из президентского окружения с «монархической идеей» или со ставшими в 1990-е гг. почти рутинными льстивыми сравнениями Б. Ельцина с Александром II или да же Петром I (A. Чубайс) и т. п. Весь «монархический» стиль поведения са мого Б. Ельцина и его «царедворцев» выражали совершенно определен ные антидемократические, олигархические тенденции современной рос сийской политики, которые были заложены в новый механизм власти, сложившийся после государственного переворота 1993 г. Полученные Б. Ельциным по новой конституции сверхполномочия сделали его прак тически бесконтрольным по отношению к любым органам государствен ной власти, политическим партиям и движениям. В таких условиях при нятие политических решений сориентировано на личность самого прези дента, что сразу обнаруживается при любом временном сбое властного механизма. К примеру, по справедливому замечанию одного из участни ков дискуссии, посвященной отставке генерал А. Лебедя с поста секретаря Совета безопасности, история с болезнью Б. Ельцина, «показала, что в России существует не демократический режим, а режим личной власти, который и был закреплен Конституцией 1993 года» Такая ориентация политической власти делает всевозможного рода «монархические ассоциации» вполне понятными и даже закономерными.

Так, сосредоточение осенью 1996 г. рычагов управления страной в руках А. Чубайса, руководившего тогда президентской администрацией, немед ленно вызвали в сознании как оппозиционно настроенных публицистов, так и в зарубежной прессе ассоциации с бироновщиной и регентством106.

Иногда эти ассоциации охватывают сразу несколько веков, выстраивая демонологические образы царящей в России политической вакханалии.

«...Тут какая-то чудовищная смесь коллективного Бирона и Распутина плюс Гришка Отрепьев, — писала Ж. Касьяненко в рецензии на книгу А. Коржакова “Борис Ельцин от рассвета до заката”, — Все пороки тех лет усиливаются и по проявлениям, и по следствиям тем, что происходят эти средневековые аномалии власти сегодня, в век научно-технической рево люции, умножаются электроникой, современными средствами защиты и подавления возможного бунта, а также технотронными методами психо логического подавления и растления народа»107.

Такого рода демонологические образы, тесно связанные с наблюде ниями за российской политикой, были порождены, однако, всеми со временными условиями российской экономики и социальной жизни.

На наш взгляд, наиболее систематически картина современного «российского средневековья» была разработана В. Шляпентохом, со трудником Мичиганского университета, в серии статей, опубликован ных в американской научной периодике108. «Феодальная Европа, — от мечает он, — представляет многочисленные параллели с политической жизнью современной России, даже если экономическая среда двух об ществ кажется несопоставимой: для одного характерна средневековая экономика с абсолютным преобладанием сельского хозяйства и ремесел, для другого — высокоразвитая индустриальная экономика, способная запускать космические корабли. Конечно, сельское хозяйство продолжа ет играть важную роль в судьбе российского общества. Сходство с ран ним феодализмом может быть также найдено в любом современном об ществе, которое, вследствие межэтнических и племенных конфликтов или благодаря коррупции, имеет государство, не способное придать силу законности и порядку»109.

Начав переход от тоталитарного строя, в котором публичные (на циональные и групповые) интересы полностью преобладали над част ными (индивидуальными), к новому общественному порядку, Россия переживает период развития, когда частные интересы почти полностью оттеснили общественные интересы в качестве стимулов во всех соци альных аферах. «Теперь, вследствие склонности истории перемещаться от одной крайности к другой, россияне превратились в народ, ставший почти целиком безразличным к любой социальной ценности, к любому общественному вопросу, и не проявляют желания принести даже ма лейшую жертву во имя общественного блага»110.

Как и в Западной Европе тысячелетней давности, «в сегодняшней России границы между публичной и частной сферами либо размыты, либо вообще не существуют: власть и собственность настолько перепле тены, что их часто невозможно отделить друг от друга. Подобно средне вековым баронам, российские бюрократы на всех уровнях иерархии ис пользуют свою политическую власть для осуществления контроля над собственностью, в то время как богачи обменивают деньги на власть, для того чтобы контролировать политические решения»111. Соответственно, личные связи играют зачастую гораздо большую роль, чем связи, осно ванные на формальном положении людей в политических, социальных и экономических структурах. «Это означает, что наиболее могуществен ными людьми в стране являются не государственные деятели, избирае мые на выборах, но близкие друзья президента (или короля, если мы об ратимся к прошлому)»112.

В экономической сфере такая система отношений во многом опреде ляется переходом большинства предприятий на бартерные связи, вы званном распадом рыночных структур, что было также характерно для ранних Средних веков113. В меморандуме, переданном в свое время М. Камдессю руководителем депутатской группы «Народовластие»

Н. Рыжковым, специально подчеркивалось, что «в России постепенно отмирают товарно-денежные отношения», а «80 процентов взаиморас четов осуществляется в натуральной форме...»114. Отсутствие у регионов денежных средств, «резкая дифференциация регионов по уровню эко номического развития» предопределили «“вассальный” тип отношений региональных властей и федерального правительства»115.

Одновременно в России, как и в разрушенной нашествиями варваров Римской империи, регионы становятся безучастными к территориальной целостности страны и стремятся (если для этого есть соответствующие экономические возможности) к максимальной независимости от центра, перенося акценты на региональные традиции и культуру в большей сте пени, чем на общее культурное наследие116. Если провинции не в состоя нии отделиться от центра полностью, они требуют для себя специальных привилегий в обмен на поддержку, оказываемую королю (или президен ту) в его борьбе с соперниками в центре. Когда борьба достигает зенита, региональные элиты расширяют свою власть и рассматривают главу госу дарства как своего представителя и не более117.

Сепаратизм до того, как администрация В. Путина принялась актив но с ним бороться, в известном смысле, стал в России всеобщей доми нантой, проявляясь в социальной и особенно политической сферах в специфической париткуляризации интересов, которую социологи часто называют приватизмом. Подобно тому, как в стране были приватизиро ваны и распроданы по бросовым ценам (в среднем по 7 млн рублей за каждое) 125 тысяч предприятий118, российская политика оказалась при ватизированной центральными и региональными кланами. Если в обще стве, обладающем разумным балансом между государственными и част ными интересами, «политик, независимо от степени его или ее цинизма, не рассматривает свой пост как частную фирму, которую следует еже дневно использовать в качестве средства увеличения личных доходов», большинство российских политиков до сих пор являются именно таки ми людьми, которые постоянно проявляют собственную одержимость личными интересами, правда, несколько менее демонстративно, чем простые обыватели119.

Отмеченный выше беспрецедентный размах коррупции постоянно усиливает процесс формирования новых корпораций, бесконтрольная деятельность которых ставит под угрозу суверенитет и национальную безопасность России. Наиболее типичным примером отрицательного воздействия корпоративизма и феодальной раздробленности на поли тическую жизнь является развал и кризисная ситуация в российской армии. Ее бедственное состояние в наиболее концентрированном виде было охарактеризовано в письме, отправленном в июне 1997 г. прези денту председателем думского комитета по обороне генералом Л. Я. Рохлиным (впоследствии убитым при до сих пор не выясненных обстоятельствах)120.

Но, пожалуй, основным признаком, подчеркивающим справедли вость аналогии с ранним феодализмом, является не столько сам факт морального разложения российского генералитета, торговли имущест вом и новейшими военными технологиями или же стремление новой олигархии обеспечить перевес сил в свою пользу путем сокращения су хопутных сил и быстрого увеличения внутренних войск и карательных спецподразделений121, сколько тенденция к постепенной утрате государ ством монополии на вооруженное насилие. В настоящее время свои вооруженные подразделения имеют крупнейшие банки. Их численность, по сведениям МВД, колеблется от 115 до 140 тысяч человек122. «Контин гент этих частных армий, — отмечает В. Шляпентох, — рекрутируется из бывших служащих милиции и КГБ, а также из спортсменов. Они воз главляются бывшими офицерами и генералами, как, например, в случае с частной армией московской финансовой группы МОСТ. Один из ее командующих был не кто иной, как генерал Ф. Бобков, бывший замести тель председателя КГБ. Независимо от того, насколько хорошо экипиро ваны эти частные армейские службы, они должны поддерживать хоро шие отношения с криминальными структурами и соблюдать правила игры»123.

Стремление мэров крупных городов и губернаторов российских провинций постоянно наращивать численность специальных муници пальных полицейских сил и ОМОНа никак не препятствует, однако, росту организованной преступности. Лидирующие позиции в этом про цессе занимает мэр Москвы Ю. Лужков, построивший для своего ОМО На целый город124.

И, наконец, Б. Ельцин за время своего правления создал под своим началом довольно разветвленную оргструктуру, напоминающую «коро левский домен, который весьма схож с владениями французского коро ля задолго до победы абсолютизма»125. Помимо собственной «кремлев ской гвардии» — службы безопасности, возглавлявшейся генералом А. Коржаковым до его отставки и выведенной из состава ФСБ, бывшему президенту была также подчинена совершенно автономная структура — Главная администрация по защите Российской Федерации. Кроме того, в августе 1995 г. президентом были изданы указы, выводившие три сило вых министерства — обороны, внутренних дел и ФСБ из правительства и включавшие их в президентскую администрацию. Этот акт «большин ство московских газет единодушно рассматривало как разновидность антиконституционного переворота»126.

Все эти действия осуществлялись параллельно с созданием (также путем специального президентского декрета) фирмы, руководимой управляющим хозяйством Кремля и получившей различные льготы, в том числе освобождение от налогов и таможенных сборов. Периодиче ски появлявшиеся в московских газетах статьи под характерными на званиями, такими как «Под “крышей” Бориса Николаевича тепло и чис то» (Московский Комсомолец. 11.08.1995) или «Кремль является теперь очень доходным местом» (Комсомольская правда 15.08.1995), не могли, конечно, ни приостановить развития коммерческой деятельности в сте нах Кремля, ни предотвратить декларации о доходах Б. Ельцина, что А. Коржаков отказался даже комментировать127.

Рост преступности и «крышевание» на всех уровнях системы соци альных связей не могли возникнуть сами по себе вне определенной госу дарственной политики, поставившей миллионы людей на грань выжи вания (в том числе и большинство предпринимателей, страдающих от чудовищной налоговой системы) и по существу провоцирующей кри миногенную атмосферу во всей стране. В аналитическом докладе «О со стоянии и мерах усиления борьбы с экономической преступностью и коррупцией в Российской федерации», подготовленном Министерством внутренних дел в начале 1997 г., сообщалось, что при общей тенденции к увеличению объема теневой экономики, достигшего, как уже отмечалось выше, 40% ВВП, только учтенный ущерб от преступлений и администра тивных правонарушений в 1996 г. составил около 10 триллионов рублей, но в действительности причиняемый преступниками ущерб следует оценивать в несколько раз больше. «По оценкам специалистов, — отме чалось далее в докладе, до 70 процентов доходов, полученных незакон ным путем, вкладывается в различные формы предпринимательской деятельности, увеличивая тем самым объемы теневого и криминального предпринимательства. Неконтролируемая экономическая деятельность приобрела заметное политическое влияние, став фактором, препятст вующим эффективному осуществлению функций государства по обеспе чению законности в хозяйственной и финансовой сферах»128.

Учитывая тот факт, что на подкуп должностных лиц преступными формированиями при Ельцине расходовалось до 50 процентов похи щенных средств129, легко понять, почему криминальные структуры и продажные чиновники всегда чувствовали себя почти в полной безопас ности, не воспринимая всерьез ни закон, ни принципы демократии.

Еще в период конфронтации с Верховным Советом идеологи «Выбо ра России» утверждали, что «демократические ценности не могут дово диться до абсурда», а принцип разделения властей необходимо приме нять «с должным учетом политической ситуации»130. И в дальнейшем Е. Гайдар (которому принадлежали приведенные выше фразы) остался верен избранному им подходу к демократическим ценностям. «Егор Гайдар, — писал Ф. Хайет в газете «Вашингтон пост», — один из тех ре форматоров, у кого наиболее светлая голова, сказал мне накануне по следнего скандала (речь идет о московском скандале, связанном с так на зываемым «делом писаталей», в котором оказалась замешанной группа главных приватизаторов во главе с А. Чубайсом. — В. Г.), что любые на рушения в ходе избирательной кампании были оправданы. “Если вы прожили 75 лет при коммунизме, как далеко вы пойдете, чтобы не до пустить его возвращения?” — спросил он. И добавил после паузы: “Но, конечно, имея дело с дьяволом, вы обязаны платить за это”. Если ре форматоры настолько уверены в собственной добродетели, что охотно грешат во имя спасения реформ, то трудно определить, когда же дьявол сочтет, что его грамота оплачена сполна»131.

Весьма характерно, что такой в высшей степени криминально коньюнктурный подход всегда получал полную поддержку отечественной «либеральной интеллигенции». Так, еще в начале 1992 г. М. Розанова и А. Синявский специально обращали внимание на тот факт, что в письмах, направленных ее представителями Б. Ельцину, подержка «радикальных реформ» Е. Гайдара сопровождалась призывом «не колебаться» «в пред почтении блага страны пиетету перед парламентскими формами, до кото рых ни один народ не дорастал вмиг» и т. д.132.

Анализируя механизм современной российской власти с точки зре ния реализации принципов парламентаризма, М. Челноков отмечал в одной из своих аналитических статей: «Ельцин взял себе на вооружение систему сдержек и противовесов и применяет ее очень широко, но как раз там, где ее применять нельзя, где она приносит огромный вред и практически парализует работу, — в исполнительной власти. А вот там, где ее нужно применять — для организации работы и взаимодействия трех ветвей власти: законодательной, исполнительной и судебной, — там как раз никакого разделения, никакой системы сдержек и противовесов новой ельцинской Конституции 1993 года не существует. Всей полнотой власти реально обладает лишь власть исполнительная, президентская вертикаль, а парламент и судебная власть существуют лишь как бесправ ные придатки, как фиговый листок, стыдливо прикрывающий то место, где должна была бы существовать демократия, которой на самом деле нет. В исполнительной власти Ельцин создал невообразимое множество параллельных структур. Здесь и правительство, и администрация прези дента, в которой работает больше чиновников, чем в самом правитель стве, и которая является, по существу, не только параллельным прави тельством, а, скорее, стоит над официальным;

и различные постоянные и временные комиссии;

и советы — Совет безопасности, Совет обороны и т. д. Все эти параллельные структуры вроде бы берут на себя решение части вопросов, которые должно решать официальное правительство, и в результате никто и ничего не решает»133.

Такова политическая система, созданная к середине 1990-х гг. отечест венными реформаторами, именующими себя либералами, и существую щая без каких-либо изменений и в наши дни. В ее основе лежит полная безответственность и отсутствие какой-либо правовой культуры как у со временной элиты (ее было бы гораздо точнее именовать антиэлитой), так и у основной массы населения. Для подтверждения этого тезиса не требу ется никаких особых доказательств. Достаточно выйти на любой ожив ленный проспект любого крупного российского города, попытаться его пересечь по любому пешеходному переходу, не оборудованному светофо ром, и посмотреть, остановится ли хоть одна машина! Унаследованное от бывшей партноменклатуры состояние «коллективной безответственно сти» было возведено новым ее поколением в абсолютную степень и даже трансформировано в дополнительный фактор легитимности. В этом смысле российское население в очередной раз получило, если вновь вос пользоваться словами Н. Бердяева, народную власть «в очень нелестном для нее смысле»134.

Оценивая в 1997 г. результаты российских президентских выборов, В. Шляпентох в статье под характерным названием «Бонжур, застой:

перспективы России в ближайшие годы» вполне резонно отмечал: «Пе реизбрав Ельцина, россияне одобрили многообразные патологические формы развития в российском обществе и разрешили Кремлю продол жать политику, которая была за эти формы ответственна. Результаты выборов дали сигнал политической и экономической элите о том, что коррупция и преступность, колониальный характер российской эконо мики, технологический упадок в стране и многие другие негативные яв ления были признаны, равно как и тот факт, что жизнь большинства на рода останется такой же, какой она является теперь»135.

Ближайшие годы показали, что уход Ельцина, избрание Путина пре зидентом и даже переизбрание его на второй срок ничего не изменили в российском экономическом и социальном ландшафте. Видоизменяться начала только вертикаль политической власти и методы управления в направлении восстановления традиций, характерных для доперестроеч ных времен. Практически все аспекты этих политических трансформа ций были выявлены в ходе недавних оживленных дискуссий московских ученых, проходивших в рамках «круглых столов», организованных вес ной 2004 г. журналом «Вестник аналитики»136. Прибавить к высказан ным в ходе этих дискуссий мнениям в настоящее время почти нечего.

Остается только сравнить некоторые уже сформулированные позиции для того, чтобы попытаться в заключении ответить на вопрос, вынесен ный в заглавие данной работы.

Многие участники дискуссий постоянно акцентируют внимание на том факте, что происходящие при Путине модификации политической системы имеют в качестве конечной цели реставрацию худших традиций советского строя. «Сегодняшняя действительность, — отмечает М. Деля гин, научный руководитель Института проблем глобализации, — очень похожа на социализм, но от него взяли худшее — объединили его с без ответственностью компрадорской буржуазии, которая обеспечена сило выми структурами, т. е. мы движемся в сторону Гаити полным ходом. Не в сторону даже Нигерии, как казалось при Борисе Николаевиче, а в сто рону Гаити. Там силовики играют более функциональную, более значи мую роль»137.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.