авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 18 |

«САНКТ-ПЕТРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет Политологии В. А. Гуторов Политика:,, ...»

-- [ Страница 7 ] --

Чуть менее пессимистичный подход был продемонстрирован в ходе дискуссии профессором О. Гаман-Голутвиной. «По итогам избиратель ного цикла 2003–2004 годов, — отмечает она, — можно говорить об оформлении моноцентрического политического режима, который мож но определить как монархию. В рамках режима действует один субъ ект — президент, а все другие участники политпроцесса — акторы.

Ядром монархии является, как это и принято, политический орган — квази-ЦК КПСС в лице администрации президента. Генеральная тен денция заключается в том, что происходит реконструкция формальных элементов советской политической системы... Принцип разделения вла стей приобретает все более условный характер... Сегодня Дума — это даже не Верховный совет при ЦК КПСС, а, как заметил один из экспер тов, “отдел производственной гимнастики” при Администрации прези дента, где “вожатые звездочек” — кураторы подразделений крупнейшей партийной фракции — языком мимики и жестов показывают своим “октябрятам”, как нужно правильно голосовать»138.

Несмотря на всю справедливость приведенных выше суждений, не менее адекватным, на наш взгляд, является мнение тех специалистов, которые считают, что действовавшая в России в последние почти полто ра десятка лет управленческая модель, по существу, всегда оставалась той же самой, некогда разработанной советской номенклатурой, наибо лее предприимчивые представители которой успешно адаптировались к созданной ими же самими атмосфере анархии и дикого рынка139.

«Либеральная революция» действительно была инициирована пар тийно-хозяйственной бюрократией, стремившейся конвертировать на ходящуюся в ее руках неограниченную власть в собственность и при этом освободиться от какой-либо ответственности перед народом, инте ресы которого она не так давно с таким идеологическим пафосом пред ставляла. В этот процесс активно вовлекались и те партийные идеологи ческие кадры (типа Е. Гайдара), степень ментальной коррумпированно сти которых могла отвечать принципиально новым задачам, поставленным в повестку дня. Именно вследствие такого отбора россий ский радикальный либерализм с самого начала демонстрировал свою полную противоположность таким, свойственным либеральной тради ции в цивилизованных странах, ценностям, как демократия, свобода и основанная на них сильная государственность.

Характеризуя уровень идеологического мышления политических функционеров ельцинского режима, решавших судьбы государства рос сийского, И. Дискин, в частности, отмечал: «О чем мы говорим, о какой идеологии?!...Абсолютно твердой позицией, на основе которой форми ровалось правительство Гайдара, была та, что необходимо выкинуть со юзные республики, потому что “единственно конвертируемые ресурсы, которые существуют, мы с ними делить не будем”. Это сказал человек, который в октябре 1991 года формировал российское правительство, и мы знаем фамилию этого человека»140.

По существу, в посткоммунистической России полностью сохра нился и предельно обострился характерный для номенклатурного правления антагонизм бюрократии и остальной массы населения, ко торая третируется в соответствии с логикой «колониального дискур са». «В колониальном дискурсе заложен следующий парадокс: он при знает идею революции прогресса, т. е. вроде бы допускает возмож ность развития дикарей, их подтягивания к цивилизации, но одновременно увековечивает разрыв на временной оси между “циви лизацией” и “дикостью”. Другими словами, сколько не гонись, как не развивайся, Запад все равно не догонишь... И этот дух, за некоторыми исключениями, господствует в современном российском правящем сословии. Не потому, что сословие либерально, а потому, что обозна ченный колониальный дух вполне соответствует экономическим ин тересам сословия»141. Именно подобный колониальный топос, а также обозначенное выше стремление новой элиты прибрать к рукам все «единственно конвертируемые ресурсы», ни с кем не делясь — ни с бывшими союзными республиками, ни с собственным народом, — в конечном итоге и предопределил идеологические ориентации правя щей в России олигархии.

Некоторые специалисты (например, А. Рябов) определяют эти ори ентации как специфическую идеологию «трансфер-класса», т. е. пере ходного класса, вышедшего из революции, но так и не превратившегося в социальную группу, характерную для общества с развитой рыночной экономикой и политической демократией142.

Как уже отмечалось выше, если для стран Центральной и Восточной Европы возвращение в европейскую цивилизацию стало доминантой реформ, то российским олигархам, с одной стороны, очень хотелось стать органической частью мировой элиты по уровню потребления, об разования и влияния, но, с другой стороны, им также хотелось сохра нить внутри страны прежние порядки и не играть по западным прави лам в соответствии с демократическими нормами143. «Поэтому россий ская элита превратилась к концу 90-х в консервативный по установкам трансфер-класс, в элиту “вечной трансформации” с весьма двойствен ным мироощущением»144.

Об этом, основанном на двойных стандартах, мироощущении свиде тельствует, в частности, придуманный администрацией В. Путина лозунг «для народа» — «Догнать и перегнать Португалию!», т. е. страну, где, со гласно совсем недавно проведенным опросам, 40% населения считают, что они живут в бедности. Такого рода манипулятивные кульбиты уже сами по себе вполне характеризуют деятельность администрации и, как говорится, в комментариях не нуждаются. Гораздо более важным явля ется тот бесспорный, на наш взгляд, факт, что именно психология рос сийского трансфер-класса является источником квазиидеологий, или идеологических мутантов, возникающих и преобразующихся в соответ ствии с логикой бюрократической ротации. Если для ельцинских ре форматоров «первого призыва» наиболее подходящим оказался идей ный комплекс, который наиболее адекватно отражается в понятии «но менклатурный либерализм», то для путинской эпохи понадобилась другая эрзац-идеология, а именно — «номенклатурный консерватизм».

По мнению Р. Туровского, руководителя департамента региональ ных исследований московского Центра политических технологий, внутриноменклатурная ротация является свидетельством необратимых тенденций окончательной деградациии политической власти в совре менной России. В этом смысле, продолжает он, «Путин... — это символ прихода к власти второго, третьего или какого-то там эшелона. Фрад ков — символ того же самого, это аналогичное исчерпание советского инкубатора за отсутствием пока каких-то сформировавшихся новых инкубаторов»145.

Как полагает московский политолог А. Пионтковский, внешним выражением такой ротации стал «бунт долларовых миллионеров про тив долларовых миллиардеров» и их победа в борьбе со старыми оли гархами означает «торжество самой циничной, самой жадной, самой социально безответственной бюрократии... Какие реформы предлага ются сейчас? Никакой Ельцин, никакие реформаторы никогда бы на это не отважились в 90-е годы. Это полная ликвидация остатков бес платного образования и здравоохранения;

это стопроцентная оплата за жилье;

это принудительное повышение пенсионного возраста до 65 лет в стране, где средний возраст мужчины — 58 лет;

это совершенно огол телая концепция крайнего экономического либерализма. И, конечно, отрицание политического либерализма вместе с проповедованием эко номического»146.

Представляется совершенно очевидным, что партия «Единая Рос сия», руководство которой, по всей видимости, полностью солидаризи руется с ультралиберальной экономической программой президента, вряд ли имеет шансы разработать в ближайшем будущем консерватив ную программу, которая будет воспринята российским населением в ка честве легитимной. Попытки отечественных либералов вписаться на ре гиональном уровне в мировой глобалистский проект147 с соответствую щим идеологическим камуфляжем настолько не соответствуют ни реальным возможностям страны, ни массовым настроениям стреми тельно люмпенизирующегося народа, что их заведомая бесплодность неочевидна только для самих инициаторов такого рода прожектов.

Отсутствие внутри российской элиты каких-либо реальных альтерна тив политике, ведущей к полному разрушению страны, является также лишним доказательством того, что на сегодняшний день в идеологиче ском дискурсе друг другу противостоят не либеральный и консерватив ный проекты, но, прежде всего, государственнический (патриотический) и компрадорский148.

В российских политических кругах консервативной ориентации по разному оцениваются перспективы идеологической консолидации пат риотических сил на основе того или иного варианта интегральной идео логии. Так, например, А. Проханов постоянно пропагандирует идею о необходимости разработки проекта мегаидеологии, сплотившись вокруг которой можно избежать окончательного распада страны. Основой та кой суперидеологии, по его мнению, может стать синтез «живых идеоло гий» — имперско-православной («белой»), коммунистической («крас ной») и идеологии «огненного ислама», которые будут противостоять разрушающему Россию ультра-либеральному проекту149. Напротив, М. Делягин полагает, что синтез идеологий в России уже возник. «Но в результате выкристаллизовалась не одна, а две мегаидеологии. Первая включает в себя такие понятия, как патриотизм, то есть признание того, что есть нечто выше отдельной личности;

либеральные ценности — по тому что права личности существуют и, за исключением некоторых кри тических ситуаций, они неоспоримы;

наконец, — это понятия социаль ной и межнациональной справедливости. Вот что нащупано социаль ным опытом за последние 15 лет, но пока не выражено в какой-то законченной форме. Вторая мегаидеология — это идеология Кремля, сплав либерального фундаментализма и силовой олигархии. Либераль ный фундаментализм — это идеология компрадорской буржуазии, идеология максимальной эксплуатации сырьевых ресурсов и использо вания доходов за пределами России. Это абсолютно агрессивная идеоло гия подавления всего, что мешает зарабатывать деньги крупным корпо рациям... Главная проблема этой идеологии в том, что ее нельзя назвать настоящим именем, нельзя показать ее людям, потому что люди отвер нуться от нее с омерзением. Поэтому поддерживать ее господство при ходится с помощью лжи и насилия: как прямого государственного наси лия, включая насилие информационное, так и насилия контргосударст венного, тех актов террора, которые с завидной последовательностью происходят там, тогда и так, где, когда и как это нужно нашей “властной вертикали”»150.

Такого рода весьма контрастные характеристики свидетельствуют о том, что идеологические комплексы возникают пока еще спонтанно и лишь фиксируются учеными, публицистами и политиками, не оформля ясь в виде программ потому, что в России еще не появились партии, ко торые были бы способны возглавить массы, направив их протестный по тенциал в такое политическое русло, где консервативные принципы ста новятся основой целенаправленного и творческого идейного синтеза.

Очень примечательно, что в большинстве прошедших в последнее время дискуссий, посвященных проблеме идеологического дискурса, практически осталось невостребованным чрезвычайно разнообразное наследие русского консерватизма XVIII–нач. ХХ в. Причина того, поче му это происходит, вполне понятна, хотя осознавать это чрезвычайно горько. Стремительное вымирание русского народа в результате варвар ских псевдореформ может сделать возврат к идейному наследию русских консерваторов совершенно неактуальным. Если сбудутся мрачные про гнозы отечественных экономистов и к середине XXI в. русских в России останется около 38%151, то ее распад станет полностью неизбежным. Бу дущим переселенцам с Запада и Востока вряд ли будут интересны книги К. Леонтьева, Б. Чичерина или А. Градовского. Скорее их будут изучать специалисты в западноевропейских и американских университетах точ но так же, как сегодня изучаются шумерская клинопись и древнегрече ские папирусы.

Уже эта угрожающая перспектива свидетельствует о том, что кон серватизм необходим России как воздух. Но страна может вернуться к своим корням только в том случае, если полностью изменятся политиче ские ориентиры и богатейшие отечественные природные ресурсы будут использоваться исключительно в интересах народа.

Необходимость концентрации в руках центральной власти природ ных ресурсов, рассредоточенных на огромных пространствах, — лишнее доказательство того, что Россия может возродиться только в качестве сильного, централизованного «имперского» государства. Всякие рассуж дения о разработке новой модели развития, основанной на преимущест вах «региональных культур» и т. п., в настоящее время играют только на руку сторонникам распада исторической России, которых немало не только за рубежом, но среди отечественной псевдолиберальной интел лигенции. Региональные культуры сохраняются и эффективно развива ются в таких странах, как США или Франция, именно потому, что пра вящая элита в этих странах сохраняет постоянную приверженность именно модели сильного либерального государства, в котором полити ческая централизация и региональное развитие объединены в динамич ный комплекс.

Какой будет программа будущих консервативных политиков, мы по ка не знаем. Поэтому мы не будем цитировать в заключение программ ные положения наших официозных консерваторов, не имеющих ни ма лейших намерений проводить на практике ни один из декларируемых ими принципов. Вместо этого приведем программные пункты, сформу лированные на теоретическом уровне одним из идеологов немецкого консерватизма, которые наполнены действительным жизненным смыс лом хотя бы потому, что консервативная концепция «народного госу дарства» вот уже несколько десятилетий является в ФРГ вполне эффек тивной альтернативой социал-демократической концепции социального государства152.

1. Реализм.

Реализм не только в отношении фактических данных, но и в связи с пониманием природы человека. В том, что касается жизненных реалий, то имеются два пути: стояние на месте — это регресс, и выбраться из этого положения можно, идя только вперед или назад. А поскольку в действи тельности никто не желает идти назад, остается только путь вперед.

2. Непрерывность.

В политике нельзя допускать такой ошибки, когда, начав ускорение, сегодня выбираешь один путь развития, а завтра следуешь в ином на правлении. Тот, кто не выдерживает курса, сталкивается с проблемой посредничества. Люди выстраивают свои оценки на долгий период. Они видят надежного партнера только в том человеке, поступки и образ дей ствий которого они могут прогнозировать. Даже в быстрых процессах изменений необходимы фиксированные остановочные пункты. Тот, кто лишен корней, не будет процветать и не произведет никаких плодов.

Единственно мыслимый национальный ответ на вызов глобализации лежит в усилении небольших сообществ. Христианский консерватор их усиливает, никогда не считая их бесполезными. Мы не должны также табуировать проблему семьи и детей. Общество, которое не возрождает ся в наиболее истинном смысле этого слова, проматывает не только свое социальное устройство, оно теряет также свою способность к инноваци ям и свою инновационную силу. Старики могут жить только лишь тем, что производят молодые, а равным образом, когда создана система со циальных гарантий.

3. Продолжительность.

Этот принцип запрещает, чтобы нынешние поколения жили за счет будущих поколений. Он запрещает также развитым странам жить за счет небольших и слаборазвитых стран. Мировой порядок, при котором лишь сильные получают выгоду от глобализации, не является прочным.

Общество без детей так же мало чего стоит, как и хозяйственная систе ма, которая безоглядно эксплуатирует природные ресурсы.

4. Безопасность.

Защита от преступности и внешняя безопасность являются столь же важными, как и социальная безопасность.

5. Демократия и личная ответственность.

Одна не может существовать без другой. В политическом смысле, ответственность граждан может проявиться только в демократических процессах. В качестве важнейшего элемента порядка выступает также так называемый принцип субсидиарности. Некоторые даже желают ви деть в нем основу демократии. Он означает, что с небольших объедине ний снимается только та ответственность, которую они сами нести не могут. То, что отдельный индивид может устроить сам, он должен это сам устраивать. То, что может уладить семья, она должна делать это са ма. То, что решается и является предметом ответственности в коммуне, должно исполняться самостоятельно и на основе личной ответственно сти. Национальное государство должно нести ответственность только за то, в связи с чем в нем действительно нуждаются. То, что национальное государство более не может упорядочить, должно быть урегулировано между национальными государствами.

6. Интеграция.

К немецкой модели относится и социальное рыночное хозяйство.

Оно неотделимо от имен Конрада Аденауэра и Людвига Эрхарда. Одна ко часто этот принцип ложно воспринимается как компромисс между хозяйственной и социальной политикой. Такой подход ни в коем случае не означает социального рыночного хозяйства. Он скорее связан с пере распределением и социальным выравниванием. Социальное рыночное хозяйство, как мы его понимаем, является моделью хозяйства и общест ва. Она включает в себя обязательство предоставлять всем равные шан сы независимо от происхождения и способностей. Она ставит при этом мораль выше рынка. Опираясь на нашу техническую мощь и нашу соци альную систему, мы сумели развить в промышленный век признаваемое всеми в своей основе равновесие. Сегодня вызовы все более нарастают.

Либералы полностью полагаются на рынок. Точно так же, как Маркс не когда проклинал рынок, сегодня он многими обожествляется. И все же ни рынок, ни Маркс не являются решением. Сегодня речь идет о том, чтобы предоставить человеку больше возможностей. В первую очередь, это связано с вызовами, перед которыми стоит наша система образова ния, которая, впрочем, не может ограничиваться только образованием молодежи. Должна изменяться также и социальная система. Ее дости жения не должны документироваться только несостоятельными обеща ниями. Эти достижения должны служить тому, чтобы защитить людей от действительно громадных рисков, которые они сами переносить не способны. Эта проблема ставится в Испании иначе, чем в Германии, не говоря уже о Польше или России. Независимо от сегодняшней ситуации, христианские консервативные ценности могут быть гарантированы только тогда, когда мы сформулируем политику, которая противостоит цинизму экономического и сигнализирует людям следующее: «Необхо дим каждый! Никто не должен быть потерян!».

7. Европа.

Европейская интеграция — это не только великое дело мира. Она помогает нам также наилучшим образом добиваться экономических, со циальных и экологических целей. Впрочем, не только внутри ЕС, но также и с соседями ЕС.

8. Новая международная этика ответственности.

Христианские консерваторы в состоянии преодолеть национальный эгоизм и взять на себя ответственность за мировое сообщество. Даль нейшее развитие мира скрывает в себе все возрастающие угрозы безо пасности: неконтролируемая миграция, тяжелые экологические и едва ли разрешимые экономические проблемы. Они не в последнюю очередь благоприятствуют международному терроризму, хотя терроризм нельзя сводить исключительно к проблеме бедности.

Все эти основополагающие принципы современной консервативной политики на сегодняшний день, конечно, весьма далеки от того, чтобы служить ориентирами для российской элиты, отличительными призна ками которой являются «экзистенциальная чуждость России и русско сти, асоциальность, неактуальность»153. Ясно только одно: не восприняв эти принципы полностью и безоговорочно, Россия никогда не сможет войти в сообщество цивилизованных народов в качестве равноправного и достойного их партнера.

Примечания 1. Цит по: Френкин А. А. Западно-германские консерваторы: кто они? М., 1990. С. 70.

2. См.: Sakwa R. The Regime System in Russia // Contemporary Politics.

March 1997. Vol. 3. No. 1. P. 17.

3. Постсоветский либерализм: кризис или крах? // Вестник аналити ки. 2004. № 3. (17). С. 222.

4. Завтра. Июль 2004. № 29. С. 1;

Сентябрь 2004, № 36. С.1.

5. Жириновский В. Четвертая революция в России: традиции и из держки. М., 2000. С. 6–7.

6. Там же. С. 7.

7. См. подробнее: Политология. Учебник. Под ред. В. А. Ачкасова, В. А. Гуторова. М., Юрайт, 2005. С. 441.

8. Бурдье П. Социология политики. М., 1993. С. 311–312.

9. Там же. С. 215.

10. Там же. С. 216–217.

11. Там же. С. 190–193, 198–200.

12. Манхейм К. Консервативная мысль // Манхейм К. Диагноз наше го времени. М., 1994. С. 593–594.

13. Там же. С. 601.

14. Там же. С. 597–598.

15. Там же. С. 598.

16. Градовский А. Д. Общество и государство // Журнал социологии и социальной антропологии. 2002. № 3. С. 67, 71–72.

17. Nisbet R. Conservatism: Dream and Reality. Minneapolis, 1988. P. 47– 48.

18. Ibid. P. 48.

19. Ibid. P. 76.

20. Ibid. P. 36, 49.

21. Френкин А. А. Западно-германские консерваторы... С. 50.

22. См. подробнее: Рормозер Г., Френкин А. А. Новый консерватизм:

вызов для России. М., 1996. С. 52–53.

23. Preschle K. Die christliche Demokratie als Strmung des Konserva tismus in Westeuropa // Консерватизм и либерализм: история и совре менные концепции. Издательство Санкт-Петербургского университета, 2002. S. 33.

24. Lbbe H. Freiheit statt Emanzipationszwang. Die Liberalen Traditio nen und das Ende der marxistischer Illusionen. Zrich, 1991. S. 57.

25. См.: Рормозер Г., Френкин А. А. Новый консерватизм... С. 215.

26. Там же.

27. См.: Waigel Th. Handeln aus Verantwortung. Mnchen, 1991. S. 26.

28. Бердяев Н. Новое средневековье. М., 1990. С. 62. К. Маннгейм также отмечал, что «пролетарская мысль во многих пунктах родственна мысли консервативной и реакционной, поскольку, исходя из совершен но отличных основных целей, оказывается вместе с консервативной мыслью в оппозиции к целям капиталистического мира буржуазии, аб страктности ее мышления» (См.: Манхейм К. Консервативная мысль.

С. 590).

29. См. подробнее: McCarthy G.E. Marx and the Ancients. Classical Eth ics, Social Justice and 19th Century Political Economy. Rowman & Littlefield Publishers, Inc., 1990. P. 169 sq.

30. Рормозер Г., Френкин А. А. Новый консерватизм. С. 108.

31. Восленский М. С. Номенклатура. Господствующий класс Совет ского Союза. М., 1991. С. 606–607, 583–584.

32. Там же. С. 608–609.

33. Там же. С. 584, 598.

34. Там же. С. 585–586, 602.

35. Там же. С. 600–601;

см. также: Mises L. von. Socialism. An Eco nomic and Sociological Analysis. Indianopolis, 1981. P. 526, 528–529;

Зи новьев А. Коммунизм как реальность. Кризис коммунизма. М., 1994.

С. 37, 46.

36. Современный российский либерализм: кризис или крах? // Вест ник аналитики. 2004. № 3. С. 243.

37. Becker W. The German Dilemma after Unification. The Problem of a Common Future in the Face of Conflicting Psychological Moulds // Jahrbuch fr Politik. 1992, 2 Jahrgang, Halbband 2. P. 337.

38. См.: Huntington S. P. The Third Wave. Democratization in the Late Twentieth Century. Norman and London, 1991;

Doh Chull Shin. On the Third Wave of Democratization. A Synthesis and Evaluation of Recent The ory and Reseach // World Politics, 1994. 47, 1. P. 135–170;

ср.: Dahrendorf R.

Betrachtungen ber die Revolution in Europa. Stuttgart, 1990;

Beyme K. v.

Systemwechsel in Osteuropa. Frankfurt, 1994;

Ash T.G. We The People. The revolution of 89. Cambridge, 1990;

Ash T. G. Ein Jahrhundert wird abgewlt:

Aus den Zentren Mitteleuropas 1980–1990. Muenchen, 1990 passim.

39. См.: Barany Z. D. East European Armed Forces in Transitions and Beyond // East European Quarterly. 1992. 26. P.1–30;

Deppe R., Dubiel H., Roedel U. (eds). Demokratischer Umbruch in Osteuropa. Frankfurt/Main, 1991 passim.

40. Welsh H.A. Dealing with the Communist Past: Central and East European Experiences after 1990 // Europe-Asia Studies. Formerly Soviet Studies. 1996, Vol. 48, 3, P. 420;

cp.: Welsh H.A. Political Transition Processes in Central and Eastern Europe // Comparative Politics, 1994, 24,4. P.379–394;

O`Donnell G. & Schimitter Ph. C. Transitions from Authoritarian Rule. Ten tative Conclusions about Uncertain Democracies. 2nd Edition. Baltimore and London, 1989.

41. См.: Torpey J. Coming to Terms with the Communist Past: East Ger many in Comparative Perspective // German Politics. 1993. 2,3, P. 422;

ср.:

Rau Z. (ed.) The Reemergence of Civil Society and Liberal Economy in the Post-Communist World. Boulder, 1991;

Pradetto A. (eds.) Die Rekonstrukti on Ostmitteleuropas. Politik, Wirtschaft und Gesellschaft im Umbruch.

Opladen, 1994.

42. См.: Racz B. & Kukorelli I. The “Second-Generation” Post-communist Elections in Hungary in 1994 // Europe-Asia Studies. Formerly Soviet Studies.

1995. Vol. 47. 2, P. 274 sq.;

cp.: Camiller P. Beyond 1992: The Left and Europe // New Left Review. May-June, 1992. P. 5–17.

43. См. подробнее: Mason D. S. Attitudes Towards the Market and State in Post-communist East Europe // Paper Delivered at the American Associa tion for the Advancement of Slavic Studies Conference. Phoenix AZ. Novem ber 1992.

44. См.: Meyer G. Towards a Political Sociology of Postcommunism: the Political Culture of East Central Europe on the Way to Democracy // The Po litical Culture of Poland in Transition. Ed. by Anrzej W. Jablonski and Gerd Meyer. Wroclaw: Widawnictwo Universitetu Wroclawskiego, 1996. P. 24 sq;

ср.: Гуторов В. А. Политическое образование в России: фундаменталь ный кризис и ближайшие перспективы // Правоведение. 1996. 3. С. 199– 211.

45. См: Schoepflin G. Culture and Identity in Postcommunist Europe // Developments in East European Politics. Duke University Press, 1993. P. 16– 28;

Schoepflin G. Post-Communism. Contradicting New Democracies in Central Europe // International Affairs. 1991. Vol. 67. P. 235–250;

ср.: Li jphart, A. Democratization and Constitutional Choices in Czecho-Slovakia, Hungary and Poland // Journal of Theoretical Politics. 1992. 4. P. 207–223.

46. См.: Racz B. & Kukorelli I. The “Second-Generation” Post-communist Elections in Hungary in 1994 // Europe-Asia Studies. Formerly Soviet Studies.

1995. Vol. 47. 2, P. 262 sq.

47. Ibid. P. 257 sq.;

Meyer G. Towards a Political Sociology of Postcom munism. P. 25.

48. Cм.: Kitschelt H. The Formation of Party Systems in East Central Europe // Politics and Society. 1992. 1. P. 7–50.

49. Cм. подробнее: Loew K. Totalitre Elemente im originren Marxis mus // Totalitarismus. Hrsg. von Konrad Loew. 2 Aufl. Berlin, 1993. Р. 185 sq.

50. Meyer G. Towards a Political Sociology of Postcommunism. P. 20 sq.

51. Zubek V. The Eclipse of Walesa`s Political Career // Europe-Asia Studies. Formerly Soviet Studies, 1997. Vol. 49. 1. P. 108;

ср.: Wildstein B.

Spor o dekommunizacje // Res Publica. 1993. 4, April. P. 28–31.

52. См. например: Meyer G. (ed.) Die politischen Kulturen Ostmitteleu ropas im Umbruch. Tbingen, 1993 passim.

53. См.: Staniszkis J. “Political Capitalism” in Poland // East European Politics & Societies. 1991. 5,1, Winter. P. 127–141.

54. Zubek, V. The Eclipse of Walesa`s Political Career. P. 115.

55. См.: Karpinski J. Aksamitna ewolucja: Komunizm i wyzwolenie no menklatury // Puls. 1993. 5–6. P. 9–16;

Maleszewska H. Nowe wraca // Prze glad Tygodniowy. 1993. Vol. 16. P. 2.

56. Zubek V. The Eclipse of Walesa`s Political Career. P. 115.

57. Smecz (pseudonim Tomasza Jastrun) Z ukosa // Kultura. 1994. 6.06.

P. 70–80.

58. Zubek V. The Eclipse of Walesa`s Political Career. P. 123, n.51.

59. См. подробнее: Kaminski A. Z. & Stefanowicz J. Korupcja-Schorzenie Panstwa // Res Publica, 1994, 7/8, P. 31–35;

Skalski E. Partia niepokoju // Ga zeta Wyborcza. 1991. 14–15. IX. P. 8–9.

60. Meyer G. Towards a Political Sociology of Postcommunism. P. 27 sq.

61. См.: Szabo M. Die Semantik des Systemwechsels // Oeffentliche Kon fliktdiskurse um Restitution von Gerechtigkeit, politische Verantwortung und nationale Identitaet. Institutionenbildung und symbolische Politik in Ostmit teleuropa. In memoriam Gabor Kiss. Berliner Schriften zur Politik und Ge sellschaft im Sozialismus und Kommunismus. Hrsg. von Krisztina Manicke Gyongyosi. Peter Lang. 1996. Bd. 9. P. 62.

62. См.: Korosenyi A. Revival of the Past or a New Beginning? The nature of Post Communist Politics // Political Quarterly. 1991. 1. P. 1–23.

63. Schoepflin G. Culture and Identity in Postcommunist Europe // De velopments in East European Politics. Duke University Press, 1993. P. 23.

64. Miszalska A. Transformacja ustrojowa a poczucie podmiotowosci alienacji politycznej // Studia Socjologiczne. 1993. 3–4. P. 44–45.

65. Jablonski A. W. Politics of Virtue Versus Politics of Interests: the Po litical Culture of Poland in the Era of Systemic Transition // The Political Cul ture of Poland in Transition. Ed. by Andrzej W.Jablonski and Gerd Meyer.

Wroclaw, Widawnictwo Universitetu Wroclawskiego, 1996. P. 45.

66. Woyciszke B. Lament polski // Gazeta Wyborcza, 25–26.02. 1995.

67. Miszalska A. Transformacja ustrojowa... P. 49.

68. Jablonski A. W. Politics of Virtue Versus Politics of Interests. P. 46.

69. См.: Tatur M. “Politik” im Transformationsprozess. Aspekte des po litischen Diskurses in Polen 1989–1992 // ffentliche Konfliktdiskurse um Restitution von Gerechtigkeit, politische Verantwortung und nationale Identitaet. Institutionenbildung und symbolische Politik in Ostmitteleuro pa. In memoriam Gabor Kiss. Berliner Schriften zur Politik und Gesellschaft im Sozialismus und Kommunismus. Hrsg. von Krisztina Manicke Gyongyosi. Bd. 9: Peter Lang, 1996. P. 53–54;

ср.: Гуторов В. А. Политиче ское образование в России. С. 204–205.

70. Manicke-Gyongyosi, K. Konstituirung des Politischen als Einlsung der “Zivilgesellschaft” in Osteuropa? // Der Umbruch in Osteuropa als Her ausforderung fr die Philosophie. Dem Gedenken an Rene Ahlberg gewidmet.

Peter Lang, 1995. P. 224 sq, 229.

71. Jablonski A.W. Politics of Virtue Versus Politics of Interests. P. 48.

72. См. подробнее: Beyme K. v. Auf dem Weg zur Wettbewerbsdemo kratie? Der Aufbau politischer Konfliktstrukturen in Osteuropa // H. Koeler Koch (Hrsg): Staat und Demokratie in Europa Opladen, 1992.

73. См.: Racz B. & Kukorelli I. The “Second-Generation” Post-communist Elections in Hungary in 1994. P. 271.

74. McSweeney B. Security, Identity and Interests. A Sociology of Interna tional Relations. Cambridge, 1999. P. 9–10.

75. Weber M. Zur Lage der brgerlichen Demokratie in Ruland // We ber M. Gesammelte politische Schriften. Tbingen, 1988. S. 34.

76. Бердяев Н. Новое средневековье. С. 70–71;

ср.: С. 37.

77. Там же. С. 51.

78. Ципко А. Размышления о природе и причинах краха постсовет ского либерализма // Вестник аналитики. 2004. № 3(17). С. 4–5.

79. Цит по: Рабковский А. Четвертая попытка Святослава Федорова // Санкт-Петербургские ведомости. 15.02. 1995. С. 4.

80. Цит. по: Бобров А. Зарев. Мой месяцеслов // Советская Россия.

30.08. 1997. С. 3.

81. Гильбо Е. В. Чубайс унесет в могилу тайну, для чего и на каких ус ловиях он сидел на своем посту // Новый Петербург. 26.01. 1996. №3.

С. 1–2.

82. См.: Сакс Д. Рыночная экономика и Россия. М.: Экономика, 1995.

83. «Запретные темы». Петербург. 5 канал. 01.10.1997.

84. Полеванов В. Два месяца в вотчине Чубайса // Новый Петербург.

02.10. 1997. №38.

85. Розанова М., Синявский А. «Интеллигенция и хлеб» // Советская Россия. 09.01. 1997. С. 1.

86. См., например: Сахаров Н., Шендриев А., Поляков Ю. Интелли генция и власть // Санкт-Петербургские ведомости. 14.01. 1995. С. 3;

Олещук Ю. Агитаторы не требуются // Санкт-Петербургские ведомости.

15.02. 1995, С. 4;

ср.: Тилле А. Доживет ли Россия до 2000 года // Совет ская Россия. 23.01. 1997. С. 3;

Поляков Ю. Лихие времена. Интеллиген ция и интеллигентство // Советская Россия. 09.10. 1997. С. 6.

87. Meyer G. Towards a Political Sociology of Postcommunism. P. 21.

88. Нерсесов Ю. Отомстят ли обиженные генералы? Снова об от ставках // Новый Петербург. 11.06. 1997. № 23. С. 1.

89. Глазьев С. Оглянитесь на Россию. Открытое письмо президенту // Новый Петербург. 21.06. 1996. № 24. С. 1.

90. Там же. С. 2.

91. См.: Обещали — веселились...// Советская Россия. 03.07. 1997.

С. 3.

92. См.: Романенко Л. М. Судьбы среднего класса на социальных просторах России (опыт исторического анализа) // Вестник московского университета. Сер. 12. Политические науки. 1995. №5. С. 30–36;

ср.: Иль ин В. В., Ильина Т. А., Лощатова С. М. Россия: год 1996-й — итоги и пер спективы отечественных реформ // Вестник Московского университета.

Сер.12. Политические науки. 1996. №1. С. 3–9;

White S., Wyman M. & Oates S. Parties and Voters in 1995 Russian Duma Election // Europe-Asia Studies. Formerly Soviet Studies. 1997. Vol. 49, 5. P. 768.

93. Качановский Ю. Режим измены. Исследования юриста // Совет ская Россия. 10.07. 1997. С. 5.

94. Челноков М. Распутинщина конца века. Власть России в делах и лицах // Советская Россия. 09.01. 1997. С. 4.

95. Там же.

96. Улюкаев А. В. Либерализм и политика переходного периода в со временной России // Мир России. Социология, этнология, культуроло гия. 1995. 2. С. 3;

cp.: Макушкин А. Г. Последовательность реформ — путь к катастрофе // Мир России. Социология, этнология, культуроло гия. 1995. 2. С. 47, 51–53, 57–59.

97. См.: Сафрончук В. Июньский переворот // Советская Россия.

11.09. 1997. С. 6.

98. Камдессюканье с удавкой. Оппозиция задает прямые вопросы господам из МВФ // Советская Россия. 24.07. 1997. С. 7.

99. Попов Е. Боливар не выдержал. Почему Чубайс сбросил Коха? // Советская Россия. 19.08.1997. С. 1.

100. Челноков М. Распутинщина конца века. С. 4.

101. Ю. Болдырев. «Я ститаю, что...» 11 канал. 01.10.1997;

Болды рев Ю. «У Петербурга, как и у всей России...» // Санкт-Петербургские ве домости. 17.05.1996. С. 3.

102. «Запретные темы». ВГТРК. 5 канал. 24.09.1997.

103. Зиновьев А. Необходимость сопротивления // Советская Россия.

18.09.1997. С. 3.

104. Там же;

ср.: Сорос Дж. Новый взгляд на открытое общество. М., Магистр, 1997. С. 4, 21–22.

105. Ачкасов В. А., Гладков Ю. П., Ланцов С. А., Сунгуров А. Ю. Рос сия осенью 1996 г. Уход А. Лебедя из власти и перспективы развития по литической ситуации. Материалы «Круглого стола», состоявшегося ноября 1996 г. в СПб центре «Стратегия» // Северная Пальмира. 1997.

№9. С. 56;

Ачкасов В. А. «Взрывающаяся архаичность»: Традиционализм в политической жизни России. СПб. Изд. СПбГУ, 1997. С. 162 сл.

106. См.: Ратьков А. Кто только ни правил Россией! // Новый Петер бург. 1996, 31.10. № 43. С. 1;

Еременко В. Регент при живом президенте // Новый Петербург. 17.10. 1996. № 41. С. 1;

Еременко В. Кого прикрывает собой Чубайс? // Новый Петербург. 14.11. 1996. № 44. C. 1–2.

107. Касьяненко Ж. Закат над руинами // Советская Россия. 26.08.

1997. С. 4.

108. См., например: Shlapentokh V. Russia as a Medieval State // The Washington Quarterly. Winter., 19.01. 1996;

Shlapentokh V. Early Feudal ism — The Best Parallel for Contemporary Russia // Europe-Asia Studies.

Formerly Soviet Studies. 1996. Vol. 48, 3, P. 393–411;

ср.: Barthelemy D. La theorie feodale a l`epreuve de l`anthropologie (note critique) // Annales.

1997. Mars — avril. 2. P. 321–342;

Митрохин С. Ельцинский переворот и проблема легитимности в современной России // Очерки российской политики (исследования и наблюдения 1993–1994 гг.). М., Институт гу манитарно-политических исследований, 1994.

109. Shlapentokh V. Early Feudalism. P. 393.

110. Ibid. P. 396–397.

111. Ibid. P. 394.

112. Ibid.

113. Ibid.

114. Камдессюканье... С. 7.

115. Федоров В. 1997: Подаяние на бедность. Тайны бюджетной «справедливости» // Советская Россия. 25.10. 1997. С. 2.

116. Shlapentokh V. Early Feudalism. P. 394.

117. Ibid.;

ср.: Митрохин С. Ельцинский переворот... С. 33.

118. Зюганов Г. Радио Санкт-Петербурга «На перекрестке мнений»

25.10.1997.

119. См.: Shlapentokh V. Early Feudalism. P. 398–399.

120. Рохлин Л. Я. Власть надо заставить // Новый Петербург. 24.07.

1997. № 28. С. 2.

121. См.: Тиле А. Разгромлена до боя. Что несет с собой ползучая во енная реформа? // Советская Россия. 27.03. 1997. С. 5;

Рохлин Л. Я. Прав да страшнее бомбы. Обращение к Верховному Главнокомандующему Вооруженными силами Российской Федерации и военнослужащим Рос сии // Советская Россия. 26.06.1997. С. 2;

Качановский Ю. Режим изме ны. С. 5.

122. Тилле А. Разгромлена до боя. С. 5.

123. Shlapentokh V. Early Feudalism. P. 404.

124. Тилле А. Разгромлена до боя. С. 5.

125. Shlapentokh V. Early Feudalism. P. 405.

126. Ibid., P. 405–406;

ср.: Бакатин В. Избавление от КГБ. М., 1992.

С. 22.

127. См.: Коржаков А. Борис Ельцин от рассвета до заката. М., 1997, С. 136–137;

Shlapentokh V. Early Feudalism. P. 406.

Куликов А. «Сколько еще можно жить, разворовывая страну?» // Со ветская Россия. 01.02. 1997. С. 1.

129. Там же.

130. Moscow News, 22.10.1993. № 43. P. 2.

131. Хайет Ф. «В одном танке с Ельциным» // Советская Россия.

29.11. 1997. С. 7.

132. Розанова М., Синявский А. «Интеллигенция и хлеб» // Совет ская Россия. 09.01.1997. С. 1.

133. Челноков М. Распутинщина конца века. С. 4.

134. Бердяев Н. Новое средневековье. С. 42. Глядя на современные российские реалии, поневоле приходишь к мысли, что даже самые же сткие антиутопии начала ХХ в. иногда выглядят как скверные и неост роумные пародии на реальное поведение правящих кругов в нашей стране. Можно ли, например, узнать современных российских рабочих и нынешнюю российскую номенклатуру в портрете американских тру дящихся и олигархической элиты, нарисованном Д. Лондоном в рома не «Железная пята», который вышел в свет в те годы, когда Бердяев достиг духовной зрелости?: «Из потока трансформаций новые инсти туты стали формироваться все более определенно, принимая стабиль ный облик и атрибуты постоянства. Олигархи преуспели в изобрете нии правительственной машины столь же замысловатой, сколь и об ширной. И притом она работала, несмотря на все наши усилия помешать и воспрепятствовать этому. Это было удивительным для многих революционеров. Они не могли осознать как это возможно.

Тем не менее жизнедеятельность страны продолжалась. Люди труди лись на рудниках и полях, хотя волей-неволей они были не более, чем рабами. Члены огромных каст трудящихся были довольны и весело продолжали работать. Впервые в своей жизни они узнали, что такое промышленный мир. Им нечего было более беспокоиться о временах, когда производство падает, о забастовках, локаутах и профсоюзных ярлыках. Они жили в более удобных домах и в собственных чудесных городах, представлявших собой резкий контраст трущобам и гетто, в которых их прежде держали. У них была хорошая пища, меньше тру довых дней, больше выходных, огромное количество разнообразных интересов и удовольствий... Сами олигархи прошли через серию уди вительных и, следует признать, неожиданных изменений. Они дисцип линировали себя как класс. Каждый его представитель имел свою ра боту в этом мире и эту работу он был вынужден исполнять. Все их уси лия использовались для того, чтобы придать объединенную мощь Олигархии. Они служили командирами в вооруженных силах, лейте нантами и капитанами в промышленности. Они находили свою карье ру в области прикладной науки, и многие из них становились велики ми инженерами. Они шли в многообразные управленческие подразде ления, поступали на службу в колониальных владениях и десятками тысяч уходили в различные секретные службы. Они стали, можно ска зать, подмастерьями в образовании, искусстве, церкви, науке, литера туре. Во всех этих областях они выполняли важную функцию форми рования мыслительных процессов нации в направлении увековечения Олигархии» (London J. The Iron Heel. Moscow, Foreign Languages Pub lishing House, 1948. P. 201–203).

135. Shlapentokh, V. Bonjour, Stagnation: Russia’s Next Years // Europe Asia Studies. Formerly Soviet Studies. 1997. Vol. 49, 5. P. 877.

136. См.: I. Безальтернативные президентские выборы 2004 года: а могло ли быть иначе?;

II Какая элита спасет новую Россию? III. Модер низация России и Европа (март 2004 г.) // Вестник аналитики. 2004. № (16). С. 119–152;

153–204;

205–257;

II. Постсоветский либерализм: кризис или крах?;

III. Модернизация России и Европа (апрель 2004 г.) // Вестник аналитики. 2004. № 3 (17). С. 208–252, 253–302.

137. II. Какая элита спасет новую Россию? С. 170.

138. Там же. С. 158–159.

139. Там же. С. 166–167.

140. Там же. С. 191.

141. Там же. С. 201.

142. I. Безальтернативные президентские выборы 2004 года. С. 147.

143. Там же;

см. также: II. Какая элита спасет новую Россию? С. 197.

144. II. Какая элита спасет новую Россию? С. 197.

145. Там же. С. 165.

146. II. Постсоветский либерализм: кризис или крах? С. 227.

147. Нужно обладать художественным воображением С. Кургиняна, чтобы идентифицировать программу «Единой России» с «умеренным национализмом» (См.: Кургинян С. Власти светит февраль? // Россия XXI. 2004, 1. C. 9).

148. См. также: Барыгин И. Н. Некоторые либеральные и консерва тивные тенденции в оценках современного внешнеполитического курса России // Консерватизм и либерализм: история и современные концеп ции. С. 98.

149. См.: Россия: конфликт идеологий. «Круглый стол» в редакции «Завтра» // Завтра. Сентябрь-октябрь 2004. № 40. С. 1.

150. Там же. С. 4.

151. См.: Львов Д. Как победить русский стресс // Новый Петербург.

15.07.2004. № 35. С. 2.

152. См. далее: Preschle K. Die christliche Demokratie als Strmung des Konservatismus in Westeuropa. S. 37–40.

153. II. Какая элита спасет новую Россию? С. 199.

II.

Политическая философия и политическая этика Понятие и концепция прогресса в структуре античной политической теории* Термин «прогресс» является латинским эквивалентом греческого существительного procope (букв. прорезание, прорыв вперед), которое у основателя стоической философии Зенона из Кития (III в. до н. э.) обо значает бесконечную борьбу за самоусовершенствование (I, Fr. [Arnim]). Хотя само существительное возникло в эллинистическую эпо ху, глагол procoptein использовался еще в исторической литературе V в., например у Фукидида (Thuc. VII, 50;

IV, 60). Цицерон переводит procop tein как procedere (De finibus III, 14, 18) или processum habere (Brutus 272), но использует также инфинитив progredi и существительное pro gressus. В отличие от всех прежних античных метафор (о которых речь пойдет ниже), подчеркивавших прибавление в знаниях, увеличение их размера в результате усилий, сделанных в прошлом, настоящем и буду щем, новая метафора ориентировалась не только на преумножение того, что уже было достигнуто, но на то, что находится впереди.

Сформировавшаяся в новое время концепция прогресса представля ет собой «оценку как исторического процесса в целом, так и проявляю щейся в нем доминирующей тенденции». Эта тенденция, «свойственная природе или человеку, проходит через ряд последовательных стадий развития в прошлом, настоящем и будущем, причем последующие ста дии являются — возможно, со случайными задержками и небольшими попятными отступлениями — высшими по отношению к более ран ним»1. Предполагая цель или, по крайней мере, общее направление раз вития, прогресс напрямую связан с ценностными суждениями, которые, в свою очередь, должны иметь вполне определенные критерии.

* Статья впервые опубликована в сборнике: Концептуализация политики.

Вып. XXI. Под ред. доктора полит. наук, проф. М. В. Ильина, М. 2001;

перепечатана в сборнике: История философии: проблемы и темы. СПб., Санкт-Петербургское фило софское общество, 2001. В настоящем издании текст печатается с небольшими ис правлениями.

В современной теории прогресса всегда присутствовал полемиче ский момент. Так, для Кондорсе и Конта прогресс означал прежде всего поступательное развитие освобожденного от пут религии и старых фео дальных традиций человечества. Именно на этом основании Конт отри цал саму возможность возникновения идеи прогресса в древности. Для него «истинная» или «научная» идея прогресса является производной от «позитивной философии», которая «одна может указать тот конечный предел, к которому человеческая природа будет вечно стремиться, нико гда его не достигая». По мысли Конта, такая философия была невозмож на до французской революции, предопределившей «направление соци ального движения». До нее существовали «только рациональные идеи постоянного продвижения вперед» в связи с развитием «позитивных наук» в XVII в.2. Поворотным пунктом в развитии прогрессистских идей Конт считал знаменитый «спор древних и новых» (Querelle des anciens et des modernes), почти одновременно возникший в конце XVII в. в Ита лии, Франции и Англии, поскольку осознание того, что является древ ним и что современным, составляет предварительное условие веры в прогресс, а именно такое осознание и было достигнуто в результате это го спора. Вот почему он «составляет зрелое событие в истории человече ского духа, который таким образом впервые заявил о необратимом про движении вперед»3.

Зависимость концепции прогресса от ее научных оснований стало определять с начала XIX в. восприятие политики вообще, и политиче ского прогресса, в частности. Под влиянием «позитивной философии»

Конта, претендующей на роль методологии новой политической науки, постепенно развивается уверенность в возможности определения на учных критериев такого политического и общественного устройства, которое будет определять в качестве достижимой цели социальную эволюцию цивилизованных наций. Нахождению таких критериев пре пятствовали, однако, не только споры между сторонниками британ ской и французской политических систем и соответствующих версий политического либерализма, с одной стороны, но и полемика либера лов с европейскими консервативными традиционалистами — с другой.

С начала XIX в. в рамках как либеральной политической теории, так и в учениях ее социалистических и коммунистических оппонентов окон чательно сформировалась идея, согласно которой политика при всей ее значимости играет подчиненную роль по отношению к целям, находя щимся по своей сущности вне ее пределов. Для либералов такими це лями были прогресс личной свободы и развитие гражданского общест ва, для коммунистов — реализация на практике безгосударственного сообщества. Соответственно совершенствование принципов конститу ционализма и ограничение государственного вмешательства или же использование социальной революции и политической диктатуры рас сматривались в качестве орудий для достижения неполитических в принципе целей.

Такое понимание целей политики уходит корнями в традиции ран него христианства: в трудах его основателей (в особенности, Августина Блаженного) была разработана своеобразная эсхатологическая версия линейного прогресса, связь которой с прогрессистскими идеями нового времени была осознана и признана уже Контом. В раннем христианстве, отмечал он, можно найти «первый общий набросок концепции или, скорее, ощущение прогресса человечества», что стало свидетельством фундаментального превосходства «закона Христа над законом Моисея»

и привело к формулированию «неизвестной дотоле идеи»4.

Контовское толкование, явно недооценивающее влияние на ранних христианских апологетов мессианских идей древнееврейских пророков, фиксировало, тем не менее, внимание на принципиально новом по сравнению с античными концепциями понимании истории моменте, выраженном, в частности, в убежденности Августина в том, что «Хри стос однажды умер за наши грехи... Он больше не умрет... и мы сами по сле воскресения будем навеки с Господом» (De civ. Dei XII, 13). Харак терно, что уже сам Августин противопоставлял новое ощущение исто рического времени циклическому восприятию времени языческой философией, когда утверждал, что с помощью нового учения «мы мо жем избежать я не знаю скольких ложных кругов, открытых фальшивы ми и лживыми мудрецами» (Ibid.). Тем самым было положено начало продолжающейся до наших дней научной и философской дискуссии о правомерности противопоставления античного циклизма линейному историческому времени, открытому ранним христианством, которое и заложило основу современной концепции прогресса.

К Августину восходит и представление о том, что задачей «земного града» (в данном случае Римской империи) является поддержание за конного порядка для создания наилучших условий индивидуального и коллективного спасения. С этой целью государство должно признать верховенство церкви, а его представителям с необходимостью следует осознать подчиненную роль законодательства и политики.

Тем самым вместе с возникновением нового понимания роли по литики постепенно формируется и своеобразная иерархия целей поли тического процесса в общей структуре социального прогресса. Помимо восходящего к христианской традиции представления о политике как средстве достижения в принципе чуждого ей идеала, основанного на простом факте веры в неизбежность его реализации, концепция беско нечного совершенствования человечества в результате постоянного накопления научных знаний на протяжении двух последних веков по рождала надежду на то, что стабильное улучшение существующих по литических форм позволит в конечном итоге выработать конституци онную идею, соответствующую общечеловеческим чаяниям. В этом смысле, современная концепция политики, равно как и идея политиче ского прогресса, также частично основаны на критериях, являющихся по отношению к ним внешними. Их сущность состоит в реализации свободы человека, выступающего одновременно в качестве субъекта и объекта власти.


Основные принципы современной политической аксиоматики были лаконично сформулированы Кантом: при исследовании «предельных оснований», т. е. априорных, выводимых непосредственно из разума, принципов политики ни одна из эмпирических целей не может прини маться во внимание. Эти принципы лежат в основе идеала общественно го устройства, отвечающего интересам абсолютного большинства инди видов. Таким идеалом является гражданское состояние, гарантирующее свободу каждого члена общества как человека, равенство его с каждым другим как подданного и самостоятельность как гражданина5. Совокуп ность принципов образует систему права. Суть этой системы «заключа ется только в ограничении свободы всякого другого тем условием, что она соединима по некоторому общему закону с моей свободой»6. Таким образом, право, не выводимое непосредственно из опыта7, является це лью справедливого гражданского устройства, «в котором свобода при ее подчинении внешним законам в наибольшей степени связана с необори мой властью» 8.. Источником права может быть только общая воля на рода, устанавливающая законы на основе первоначального договора.

Последний также представляет собой идею разума, интегрирующую по нятия внешней свободы, равенства и единства воли всего гражданского коллектива9.

В кантовском учении, являвшемся результатом глубокого синтеза идей французского Просвещения с предшествующей традицией полити ческой мысли (прежде всего, теориями Гоббса, Локка и Юма), политиче ский прогресс был изначально ограничен выводимым из разума идеалом общественно-политического устройства, который уже практически не выходил за пределы политики как таковой. В либеральном и консерва тивном направлениях политической мысли ХХ в., развивавшихся под влиянием пагубных последствий серии антидемократических политиче ских переворотов, при общей верности принципам кантовской аксиома тики, была разработана еще более ограниченная версия политического прогресса, состоящая в совершенствовании традиционных принципов конституционализма на основе прагматического опыта и новых пози тивных фактов. Тем самым современная политическая теория стала ру ководствоваться принципом, следующим образом сформулированным Р. Далем: «То, что является оптимальной системой для принятия реше ний, не является с необходимостью тем, что мы обыкновенно рассмат риваем в качестве “идеала”. Фактически, оптимальное почти всегда от лично от идеального»10.

Такого рода вывод был в немалой степени обусловлен основанным на опыте пониманием того, что вера в общественный и политический прогресс сама по себе не может служить не только надежной основой для политического предвидения, но и для прагматической политики как таковой. Можем ли мы в настоящее время утверждать, что идеи полити ческого прогресса, сформулированные в новое время, чужды традиции античной политической теории?

До начала ХХ в. наиболее распространенным было убеждение в том, что понятие прогресса является производным именно от той кон цепции линейного (кумулятивного) развития общества, которая сфор мировалась в XIX в. под влиянием раннехристианских идей, европей ской просветительской философии и французской революции. В этот же период под воздействием аргументов О. Конта, Б. Констана, Дж. Ст. Милля и др. окончательно утвердилось мнение, согласно кото рому древние греки и римляне не разработали никакой концепции прогресса, поскольку исторические особенности античной цивилиза ции и менталитета препятствовали возникновению прогрессистских идей. Несмотря на то, что уже во второй половине XIX в. стремитель ное развитие классической филологии и новой методологии историче ских и философско-исторических исследований несколько поколебало справедливость этого мнения, традиционный либеральный подход со хранил свое влияние, о чем в начале ХХ в. свидетельствовало, в частно сти, появление книги Д. Бьюри «Идея прогресса» (1920). Опровергая мысль Конта о том, что прогресс является «научной идеей» и обосно вывая отмеченный выше принцип, согласно которому уверенность в прогрессе является «актом веры» и поэтому не может быть истинной или ложной, Бьюри, тем не менее, полагал, что сам принцип прогресса выводится из системы научных фактов, накопление которых стало возможным только в эпоху Ренессанса, когда и возникает современная наука11. В античный же период «не было впечатляющей серии новых открытий, предполагающих или безграничное увеличение знаний или возрастание господства над силами природы». Соответственно, у гре ков и римлян не существовало «никакой перспективы в будущем» (no vista into the future) и они не приучили себя верить в постоянное со вершенствование человека, оставаясь верными «тому глубокому почи танию старины, которое представляется естественным человечеству».

Даже «афиняне эпохи Перикла или Платона, хотя они и были совер шенно и очевидно “современными” по сравнению с гомеровскими гре ками, никогда не были сознательно “современными” как мы»12.

Характеризуя в начале 1970-х гг. основные моменты дискуссии, продолжавшейся уже более столетия, Э. Доддс отмечал в статье «Ан тичная концепция прогресса»: «Я думаю, что ответ лежит частично в греческом словоупотреблении и особенностях мысли, частично — в шаткости самой концепции. Необходимо признать... что греки клас сической эпохи не имели никакого реального словесного эквивалента для обозначения прогресса»13. Основную причину такого положения Э. Доддс усматривал в крайней ограниченности самой античной концепции, выделяя в заключении своей работы следующие ее особенности:

— хотя идея прогресса в целом не чужда античной мысли, она была распространена среди образованных слоев общества только в пределах ограниченного периода в V в. до н. э.;

— после V в. под влиянием основных философских школ сформиро валась интеллектуальная атмосфера, в рамках которой прогрессистские идеи воспринимаются либо осторожно, либо открыто враждебно;

— во все периоды античной истории наиболее ясные ассоциации связаны с идеей научного прогресса, исходящей от ученых-практиков или же от писателей, обращавшихся к научным проблемам;

— у многих античных авторов — в особенности у Платона, Посидо ния, Лукреция, Сенеки — постоянно возникает напряженность между верой в научный или технологический прогресс и тенденцией к мораль ному регрессу;

— имеется отчетливо воспринимаемое соответствие между ожида нием прогресса и его действительным опытом. Там, где культура актив но развивается, как, например, в V в., вера в прогресс широко распро странена. Как только прогресс проявляется преимущественно в специ альных научных дисциплинах (эпоха эллинизма), вера в него ограничивается кругом ученых. Когда же прогресс фактически останав ливается, как это случилось в последние века Римской империи, исчеза ет и ожидание дальнейшего прогресса14.

Анализ британского ученого, автора книги «Греки и иррациональ ное» (1951) — одной из лучших работ, посвященных иррациональным элементам в античном общественном сознании и культуре15, идеи кото рой многократно воспроизводились в других исследованиях, казалось бы, снимает не только вопрос о существовании прогрессистских идей в греческой и римской политической теории, но и делает совершенно из лишним ответ на целый ряд других, не менее важных, вопросов. Почему, например, само понятие «прогресс», возникшее в эпоху начавшейся трансформации римской республики в империю, оказалось столь со звучным европейскому мироощущению нового времени и вошло почти во все европейские языки? Существуют ли какие-либо другие его экви валенты, коль скоро наличие прогрессистских идей в более ранней ан тичной традиции в настоящее время повсеместно признается? И, нако нец, вполне ли правомерным для адекватного понимания традиции ан тичной политической мысли является ее «отлучение» от самой идеи прогресса?

Для ответа на эти вопросы, необходимо, прежде всего, более под робно рассмотреть вопрос о словоупотреблении, связанном с античным пониманием прогресса. Вопреки отмеченным выше скептическим взглядам, античные источники отчетливо свидетельствуют о том, что уже в V–IV вв. до н. э. вполне сформировалась основная шкала ценно стей, характеризующих восприятие прогресса и в наши дни — будь то моральное совершенствование и счастье, наука и образование, развитие технических знаний и навыков с целью повышения благосостояния и даже господства над природой. В системе этих ценностей власть и поли тика, как будет показано ниже, всегда занимали прочное место.

Отмечая тот факт, что «античные сторонники прогресса не были не значительной группой изолированных мыслителей, лишенных связей со своим собственным миром, но были представителями движения, кото рое продолжалось почти с начала и до конца античной цивилизации», Л. Эдельштейн, автор книги «Идея прогресса в классической антично сти», вполне справедливо утверждал: «Очевидность этого не ограничи валась пассажами, в которых возникает слово “прогресс”. Греки сравни тельно поздно отчеканили слово, которое в своем латинском переводе становится архетипом современного термина. В течение длительного периода, — грубо говоря, с конца классической эпохи до раннего перио да эллинизма — греческий язык передавал значение идеи прогресса при помощи иных метафорических выражений. С самого начала, т. е. с конца шестого и даже в пятом столетиях, видимо, не существовало единствен ного слова, воплощавшего теорию восхождения. Тем не менее необхо димо начинать с той временной точки, когда люди впервые стали рас сматривать то, что в более поздние века стало называться прогрессом.


Изменения в лингвистическом словоупотреблении должны рассматри ваться как часть предмета, поскольку, прослеживая историю концепции, нельзя связывать себя лексикографическими соображениями, но необ ходимо искать идентичность содержания»16.

Самым первым свидетельством проявления прогрессистского на правления мысли в классический период, безусловно, можно считать следующий афоризм Ксенофана, одного из основателей Элейской шко лы: «Не сразу боги открыли все вещи людям с самого начала, но сами люди посредством собственного поиска обнаруживают с течением вре мени то, что является лучшим» (Fr. 18, Diels-Kranz).

Несмотря на краткость фрагмента, смысл его вполне очевиден: Ксе нофан предусматривал улучшение человеческой жизни самими людьми, «изобретающими» по мере развития собственными усилиями наиболее им подходящее. Остальные ксенофановские фрагменты также свиде тельствуют, что это утверждение не было для него случайным. Он, на пример, был уверен в том, что и его моральное учение, и знание о людях и богах превосходят представления его современников. Ксенофан безус ловно стремился заменить своим учением о богах «ложные заблужде ния» Гомера и Гесиода (Fr. 1, v. 22;

Fr. 11).

На рубеже VII–VI вв. (а возможно, и гораздо раньше) для греческих интеллектуалов было вполне естественным рассуждать о будущем, стре миться оставить после себя добрую славу и жить в памяти последующих поколений. Прогрессивизм Ксенофана определялся не только эмпири ческой ориентацией его этики, но и опирался на данные, свидетельст вующие о том грандиозном перевороте, который происходил в грече ском обществе с середины VII до конца VI в. Революционные измене ния, происходившие первоначально в греческих колониях, постепенно перемещались и в метрополию. Пришедшие на волне демократического движения к власти тираны способствовали введению в греческих поли сах новой денежной системы (чеканка монеты), унификации мер и ве сов. Быстро эволюционировали методы ведения войны (строительство больших военных судов и др.), повсеместно внедрялись невиданные прежде технические достижения (например, сооружение туннеля близ Милета, строительство большого моста через Геллеспонт). Восхищение современников вызывали новые научные открытия, например предска зание Фалесом солнечного затмения. Стали подвергаться критике унас ледованные от предков ценности и традиции. Обычный для эпохи «семи мудрецов» вопрос: «что является наилучшим?» — свидетельствовал о поиске новых интеллектуальных стандартов и ориентаций мысли17.

В этом плане далеко не случайным является тот факт, что и полити ческие проблемы начинают обсуждаться совершенно в новом контексте, связанном с поисками «благой жизни». Об этом свидетельствует, к при меру, стремление греческого реформатора Солона представить свои дей ствия посредника между демосом и аристократами как реализацию принципа «эвномии» («благозакония»). Даже если и могут быть найдены дополнительные подтверждения для версии, согласно которой Солон убеждал сограждан в том, что его реформа афинского государственного строя является «восстановлением» легендарной конституции Тезея, принципиальная новизна его политики была для современников оче видной и служила хорошим подтверждением аристотелевской формулы:

«Вообще же все люди стремятся не к тому, что освящено преданием, а к тому, что является благом» (Aristot., Pol., 1269a 3–4).

Эта идея становится особенно характерной у философов V в. Для Анаксагора и Протагора та сила, которая заставляет человека устрем ляться вперед, зависит от его органической структуры и природного ин стинкта. В этом аспекте оба мыслителя близки к Ксенофану. В учении Протагора об эволюции человеческого рода от «звероподобного состоя ния» к цивилизации прогрессистские элементы являются уже полно стью определяющими и представлены, в частности, в виде откровенных нападок на поэтов (в данном случае, на Ферекрата) — сторонников тео рии о счастливой эпохе существования людей в далеком прошлом, раз вивавшей в различных вариантах знаменитый гесиодовский миф о «пя ти поколениях» (ср: Empedocles, Fr. 128 Diels-Kranz). «…Если какой нибудь человек, — говорит Протагор, обращаясь к Сократу, — представ ляется тебе самым несправедливым среди тех, кто воспитан меж людьми в повиновении законам, он все-таки справедлив и даже мастер в вопро сах законности, если судить о нем по сравнению с людьми, у которых нет ни воспитания, ни судилищ, ни законов, ни особой необходимости во всяком деле заботиться о добродетели, — например, с какими-нибудь дикарями…» (Plato. Prot., 327 c-d. Пер. В. С. Соловьева).

Критически относясь к старым традициям и реформируя этику, старшие софисты невольно проецировали спонтанно распространяв шуюся концепцию прогресса на область социальных явлений и особен но — на политику. Разумеется, эта концепция была весьма ограничен ной. По справедливому замечанию Л. Эдельштейна, «…Досократики, равно как и софисты, были прогрессистами и антипрогрессистами одно временно. Они высоко оценивали прогрессивные сдвиги, происшедшие в прошлом и настоящем, они подчеркивали важность цивилизации для выживания человечества, они отстаивали идею превосходства цивили зованной жизни над жизнью примитивных народов. Однако, как только безопасность и стабильность казались упроченными, как только утон ченность искусств и знания достигала своего настоящего уровня, они не смотрели вперед на те вещи, которые могли бы быть лучше по сравне нию их нынешним состоянием. Они верили в человека настолько же, насколько отрицали его. Такой амбивалентный вердикт или такая непо следовательность, если будет угодно так это обозначить, составляет под линную ограниченность их концепции прогресса»18.

Другим ограничителем античной теории прогресса была разрабо танная также досократиками концепция природных циклов, включав шая в себя представление о неизбежной гибели человечества и его циви лизации на одном из временных промежутков. Впрочем, идея неизбеж ности гибели человечества вряд ли может рассматриваться как равная идее об ограниченности и порочности человеческой природы, поскольку очень немногие теоретики прогресса — как античные, так и современ ные — доходили до утверждения о том, что прогресс цивилизации мо жет и должен быть бесконечным. Более того, у Фукидида представление о неизменности человеческой природы вовсе не препятствует, как мы увидим в дальнейшем, признанию стабильности и поступательного ха рактера прогресса в сфере политики.

Древние почти всегда рассматривали политику как искусство или ремесло (techne), требующее, подобно другим видам искусства, новых изобретений, усовершенствований. Как «искусство совместной жизни»

(Аристотель) политика требовала от участвующих в ней индивидов прежде всего «технической сноровки», т. е. умения владеть словом для того, чтобы, убеждая сограждан в народном собрании, проводить полез ные государству законы. В эпоху греческого Просвещения (эра софис тов) сами законы стали рассматриваться не как совокупность традици онных обычаев и норм, представлявших собой коллективную мудрость прошлого, но именно как результат совершенно определенного полити ческого искусства. В своем последнем сочинении «Законы» Платон с не скрываемым раздражением так резюмировал символ веры большинства софистов: «О богах подобного рода люди утверждают прежде всего сле дующее: боги существуют не по природе, а в силу искусства и некоторых законов, причем в различных местах они различны сообразно с тем, ка кими каждый народ условился их считать при возникновении своего за конодательства. Точно так же и прекрасно по природе одно, а по зако ну — другое;

справедливого же вовсе нет по природе. Законодатели пре бывают относительно него в разногласии и постоянно вносят здесь все новые и новые изменения. Эти изменчивые постановления законодате лей, будто бы каждое в свой черед, являются господствующими для сво его времени, причем возникают они благодаря искусству и опреде ленным законам, а не по природе» (Plato Legg., X, 889e–890a, пер.

А. Н. Егунова).

Платоновский пассаж совершенно определенно акцентирует внима ние на ключевом моменте софистической политической теории: пред ставления о богах, справедливости и законах конвенциональны, т. е. яв ляются результатом некоего условного соглашения, возникшего, по видимому, не сразу, а в ходе постепенного процесса, который будет про должаться и впредь.

Для большинства софистов, которые были платными учителями мудрости и постоянно меняли место жительства, переезжая из одного полиса в другой, политическое поприще было, как правило, закрыто. Но они могли, тем не менее, оказывать на политику влияние как в практи ческом плане, обучая молодых людей основным приемам политического искусства, так и в теоретическом — путем составления конституций для колоний, а также различных умозрительных проектов.

Античная традиция упорно приписывает софисту Протагору автор ство проекта конституции, составленной им по предложению Перикла для Фурий — южно-италийской панэллинской колонии, основанной в 444 / 443 гг. под эгидой Афин на месте разрушенного пифагорейцами Сибариса. В основании Фурий принимал участие и Гипподам из Миле та — профессиональный архитектор, усовершенствовавший распро страненные на его родине принципы планировки городских кварталов.

Именно Гипподама Аристотель называет «первым из не занимавшихся государственной деятельностью людей» (т. е. софистов)19, попробовав ших «кое-что изложить о наилучшем государственном устройстве»

(Aristot. Pol. 1267b 25 sqq.).

Проект Гипподама был чисто умозрительным, даже утопическим.

Однако он основывался на убеждении в необходимости постоянного усовершенствования законодательства. Аристотель упоминает, в част ности, предложенный Гипподамом закон, в соответствии с которым по чести устанавливались каждому, придумавшему что-либо полезное для государства (Aristot. Pol., 1268a 6–8).

Из принципа поиска новшеств в политической сфере исходил и дру гой автор проекта наилучшего государственного устройства — Фалей Халкедонский, заслуживший, как и проект Гипподама, весьма поучитель ный критический анализ в аристотелевской «Политике» (1266а 39). Но, пожалуй, лучше всего этот принцип был сформулирован в «Истории» Фу кидида в речи коринфских послов, направленных в Спарту в 430 г. Разви ваемые в этой речи идеи явно противостоят спартанскому консерватизму.

На передний план выдвигается мысль о том, что во времена войны и ве ликих политических смут изменение традиционных навыков и принци пов становится необходимым: «ведь подобно тому, как это происходит в любом другом техническом искусстве, в искусстве политики новое всегда должно преобладать над старым» (Thuc., I, 71, 2).

Вместе с тем, несмотря на тот факт, что как само ощущение, так и рациональное осознание необходимости политического прогресса ста новится ко второй половине V в. общераспространенным, в области терминологии особых сдвигов не наблюдалось. Ключевым словом оста ется ксенофановский термин «изобретение» (heurema). В этот период не наблюдается тенденции к объединению в единичном термине идеи по стоянного процесса изменений, ведущего к преобладанию нового над старым. Фукидид предпочитает говорить о том, что «рождается впослед ствии» (ta epigignomena) и «получает преобладание» (kratei) над «старо модным» (archaiotropa) (I, 71, 2). Авторы медицинских трактатов гово рят о «нахождении того, что еще не найдено», «открытии того, что оста лось» или же об «открытии всего [медицинского] искусства» (cм.:

Ps.Hippocrates. De arte, 1;

De vet. med., 2, 8).

Концепция прогресса выражена в этот период в терминах, характе ризующих прибавление, дополнение (в знаниях, навыках, изобретениях и т. п.). Поэтому и сама идея прогресса представлена скорее в количест венном, чем в качественном плане. Качественная сторона идеи прогрес са выражена, тем не менее, в начавшемся в V в. «споре древних и но вых». Он представлен уже в творчестве Ксенофана, высмеивавшего за блуждения «людей прежних времен», в том числе Гомера и Гесиода (Fr.

1, 22). Гиппий из Элиды создал даже термин «археология» для обозначе ния поколений героев и людей, а также древних городских поселений (см.: Plato. Hipp. Major, 285 D). Возникновение в V в. терминологии по добного рода свидетельствовало о широко распространенном в интел лектуальных кругах чувстве превосходства над древними обычаями и установлениями.

Разумеется, такое отношение к древней традиции нередко порожда ло ответную реакцию, выражавшуюся в идеализации прошлого. Споры античных «прогрессистов» и «антипрогрессистов» постепенно стали предвосхищать аналогичные «споры между древними и новыми», кото рые велись в XVII и XVIII вв. Взрыв патриотического воодушевления, вызванный победой в войне с персами, был только одной из причин столь беспрецедентного изменения психологической атмосферы, когда, по замечанию Аристотеля, греки, гордясь своими успехами в войне и политике и «получив благодаря увеличению благосостояния больший досуг... ухватились за изучение всякого рода предметов, ревностно, но без разбора выискивая их» (Aristot. Pol. 1341a 28–32, пер.

С. А. Жебелева).

В целом же можно констатировать, что на протяжении всего V в.

прогрессистские настроения, возникнув в сфере науки и философии, стали постепенно распространяться и на область политической теории и практики, породив целый ряд реформаторских проектов, из которых до нас дошли в более или менее отчетливом виде только проекты Гиппода ма и Фалея. О том, что таких проектов было немало, свидетельствует старая аттическая комедия, в которой радикальные реформаторы под вергаются постоянным насмешкам. Эта традиция была продолжена и в следующем столетии. В комедии Аристофана «Женщины в народном со брании» (393 или 392 г.) в комическом виде представлен проект государ ственного переворота, осуществленного женской частью населения с це лью уничтожения частной собственности, обобществления имуществ и упразднения традиционной системы брачных отношений. Неоднократ но высказывавшаяся в научной литературе мысль о том, что аристофа новская комедия была травестией «Государства» Платона, по всей веро ятности, навсегда обречена оставаться в сфере чистого умозрения. Но избранный великим комедиографом сюжет является хорошим подтвер ждением того очевидного факта, что дискуссии, посвященные пробле мам политических реформ, окончательно укрепились в общественном сознании.

У нас нет ни малейших оснований полагать, что в IV в. интенсив ность такого рода дискуссий понизилась. Хотя именно в этот период происходит радикальное изменение политического пейзажа — незави симые полисы в значительной мере утрачивают свою самостоятель ность, постепенно вовлекаясь в орбиту влияния македонской монархии Филиппа, а затем и мировой империи Александра, — все тенденции, предопределившие интенсивность античной политики в предшествую щие столетия, продолжали усиливаться, обретая новую мощную опору.

В сфере повседневной жизни архаизм был окончательно преодолен, ра ционализация и контроль над социальным окружением приобрели но вые, невиданные до сих пор измерения. Рост крупного ремесленного производства, разделение труда, расширение банковской системы кре дита, морской торговли, экспорта и импорта непосредственно отража лись и в сфере государственного управления. Реформы налоговой сис темы и военной подготовки, градостроительство и специализация адми нистративных функций происходят не стихийно, но наоборот, демонстрируют тенденцию подчиняться продуманным, рациональным реформаторским планам, создатели которых руководствуются опреде ленными теоретическими принципами. Предложенный Гипподамом за кон о вознаграждении, которое следует выдавать любому гражданину, придумавшему что-либо полезное для государства, становится осново полагающим принципом как политической теории, так и политической практики. Его исповедуют Исократ, Ксенофонт и Платон, взгляды кото рых на политику нередко выглядели как диаметрально противополож ные (см.: Isocr., Panegyr., 1 sqq., 10 sqq.;

Xenoph., Hiero VII, 2–3;

Plato.

Resp., VII, 528 B-C;

Legg., XII, 951 b-c, 953 c-d).

Классическим примером развития новых принципов в области по литики являются реформы, проводимые в Афинах в 338–326 гг. Ликур гом, учившимся вместе с Аристотелем в платоновской Академии. Ре формы Ликурга безусловно оказали воздействие на проект идеального государства, разработанный Аристотелем в VII–VIII книгах «Политики».

Парадокс новой ситуации заключался в том, что упадок традицион ной политики как систематического участия большинства граждан го рода-государства в управлении стимулировал не только специализацию управленческих функций, но и высвобождал экспериментальную твор ческую энергию интеллектуалов-реформаторов. Тем самым политиче ская теория обретала новые горизонты. И Платон, и Аристотель, равно как и их последователи, постоянно выражают уверенность в том, что «досуг» (схоле) порождает стремление к беспристрастному поиску исти ны (Plato. Resp., II, 373A) и способствует росту теоретического познания.

Приращение знания происходит постепенно, «мало-помалу» (epi mikron), поскольку вещи не образуются внезапно, но «в течение долгого периода времени» (Plato. Legg., III, 678b;

cp.: Aristot. Metaph., I, 2, 982b 13–15). Знания передаются от одного поколения другому, образуя не прерывную историческую цепь. Она и является основой цивилизации, представляющей собой сотрудничество и преемственность, когда «те, кто пользуются доброй славой», преумножают знания, «будучи преем никами многих продвигавшихся, как бы сменяя друг друга (ek diadoches)» (Aristot. Soph. Refut. 34, 183b 29–31).

Платоновско-аристотелевская концепция постепенного прогресса внутри отдельных цивилизаций была основана на гипотезе о вечности человеческого рода и культуры. Этой концепции не противоречил тот факт, что и учитель, и ученик разделяли теорию периодической гибели цивилизаций в результате космических катастроф. Прогрессивный рост основных элементов цивилизации в промежутке между периодическими мировыми катастрофами подчиняется определенным кумулятивным за конам. Констатация этого факта в философской литературе IV в., выра зилась, в частности, в возникновении новой специфической терминоло гии. И Платон, и Аристотель, равно как Исократ, Ксенофонт и другие авторы, используют для обозначения постепенного прироста знаний в результате взаимодействия научных открытий существительное epidosis (рост, увеличение). Например, Платон в «Протагоре» (318А) употребляет это слово для характеристики усовершенствования внутренних способ ностей человека.

В области политической теории стремление к постоянному накопле нию знаний, нашло блестящее выражение в платоновских «Законах» и аристотелевской «Политике». И в том, и в другом произведениях видна отчетливая тенденция систематизировать эмпирические факты в облас ти законодательства и конституционных изменений, сделав их основой для глобальных теоретических выводов, основанных на рациональном предвидении.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.