авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |

«5 Содержание В.В. Бойцов Новые члены АСЕАН (Вьетнам, Камбоджа, Лаос, Мьянма) и проблема их адаптации в сообществе _ 7 А.А. Рогожин ...»

-- [ Страница 9 ] --

сырье – переработка – экспорт. К 1919 г. практически все некитайские мельницы были проданы китайцам или вообще закрылись. Единственной угрозой китайскому благополу чию в экспорте риса могла служить только государственная политика, но и она не могла серьезно повлиять на сложившийся статус-кво: к началу 1950-х гг. созданная в 1938 г.

правительством Сиама государственная рисовая компания Thai Rice Co., сумела обрести контроль всего над 10 крупными мельницами, которых уже к 1942 г. только в Бангкоке насчитывалось 7221.

Как уже упоминалось выше, финансовый советник правительства Сиама, г-н Долл, в 1937 г. полагал, что около 50% экспортной цены риса приходится на услуги рисо рушек, экспортеров и посредников. Стоит ли удивляться той скорости, с какой богатели китайцы и развивался их бизнес, если почти все из этих 50% доставалось им. Для сравне ния, в 1920 – 1940 гг. средний годовой бюджет страны составлял около 100 млн. бат, а ее годовой экспорт риса – сопоставимую величину (в разные годы он колебался от 80 до Индокитай: тенденции развития млн. бат), т.е. только на экспорте риса китайцы получали суммы, сравнимые с половиной бюджета страны22.

В эти же годы экспортная продажа олова приносила до 13% от всего экспорта страны или до 30 млн. бат, а на долю китайцев приходилось около 50% его производства и экспорта, т.е. этот вид бизнеса приносил китайцам еще около 10 млн. бат в год. В пери од между двумя мировыми войнами значимость тика во внешней торговле Сиама неук лонно падала, но в те годы он все еще являлся одним из важнейших экспортных товаров, и его поставки за рубеж составляли не менее 7 – 8 млн. бат, в которых китайская доля бы ла не меньше 70%. Сразу же после Первой мировой войны в Сиаме начинается культиви рование натурального каучука, который к 1940-му г. приносил не менее 10% всех экс портных поступлений, а к 1950-му г. его доля резко увеличилась до 22%. И в этом бизнесе китайцы и тайцы китайского происхождения владели половиной всех плантаций гевеи, а отбор, доставка и торговля на малайзийских биржах производились исключительно ки тайскими торговцами, что в совокупности приносило им еще примерно 15 – 20 млн. бат23.

Из всего вышесказанного следует, что к началу Второй мировой войны китайско тайская торгово-посредническая буржуазия ежегодно контролировала финансовые пото ки, сопоставимые или даже превышавшие национальный бюджет. Также необходимо учитывать, что основная часть импорта, поступавшего в страну, проходила через руки тех же посредников-экспортеров, а значит, все те же китайцы получали доходы с двусторон ней торговли Сиама и иностранных государств, что существенно увеличивало их и без того не малую роль в экономике страны.

Единственными конкурентами китайцев во всех вышеперечисленных отраслях являлись европейцы, владевшие несравнимо большими финансовыми и техническими ресурсами и заложившие основы современной промышленности в Сиаме. Однако поли тика правителей Сиама была направлена не на смену или хотя бы диверсификацию кон троля над традиционной промышленностью представителями одной национальности, а на вовлечение в этот процесс самих тайцев, т.е. постепенное замещение ими китайских бизнесменов. Но в силу ограниченности финансовых и политических возможностей пра вительство фактически способствовало консервации китайского влияния в традиционных экспортных секторах экономики. Иностранному капиталу оставалось искать другие от расли для инвестиций, которых из-за полной неразвитости экономики Сиама в конце ХIХ в. существовало огромное множество.

С другой стороны, импортная статистика тех лет показывает, что очень мало то варных позиций действительно требовали создания национальных предприятий. Факти чески, иностранный капитал получил абсолютный карт-бланш не только на создание со временной промышленности Сиама, но и на создание современной структуры потребле ния. Безусловно, он этим шансом попытался воспользоваться, и к 1919 г. в Бангкоке были построены и действовали фабрики по производству мыла, сигарет, спичек, кожаных изде лий и газированных напитков, а к этому же времени Siam Electric Company – компания с европейским менеджментом и капиталом – провела в столице электричество и пустила первые трамваи.

Однако емкость сиамского рынка оставалась ничтожно малой, и иностранные компании не спешили переносить часть своих производств в страну и помогать прави тельству Сиама осуществлять политику импортозамещения. Данные внешнеторговой ста тистики свидетельствуют, что в период с 1859 по 1925 гг. ввоз товаров промышленного потребления не превышал 20% всего импорта. Характерной чертой внешней торговли страны стала очевидная сырьевая направленность ее экспорта и преобладание готовых потребительских товаров в ее импорте. При этом Сиам по-прежнему оставался, в основ П.Е. Шустров ном, самодостаточной страной с преобладанием натурального хозяйства. Основная масса непродовольственных товаров, потребляемых негородским населением, производилась теми же крестьянскими хозяйствами. В результате в отдельные годы положительное сальдо внешней торговли превышало 20% ее общего объема, а общий объем импорта по отношению к ВВП за сто лет увеличился с 4 – 5% в 1850 г. всего до 11% в 1950 г24.

Складывалась уникальная ситуация, когда увеличение экспортных поступлений и их концентрация в руках ограниченного числа участников торгово-посреднической дея тельности не привели к созданию полноценного рынка импортных товаров. По данным американской статистики25 в 1929 г. в Сиаме насчитывалось не более 10000 потребителей дорогого импортного продовольствия, к которому относились консервированные фрукты, конфеты, пирожные. Основными их потребителями были европейцы, высокопоставлен ные тайцы и небольшое количество китайских бизнесменов. В то же время, группа по требителей таких менее дорогих товаров как консервированное молоко, мука, консерви рованная рыба насчитывала около 2 млн. человек, но и это для страны с населением более чем 11 млн. человек было очень мало. Именно поэтому в Сиаме, а позднее в Таиланде во прос импортозамещения никогда не стоял очень остро, потому что и замещать, в общем-то, было нечего. Структура экономики и внутреннего спроса имела мало общего с реалиями современности и в относительных величинах изменялась чрезвычайно медленно.

Следовательно, иностранным компаниям незачем было развивать местную про мышленность, поскольку отсутствовал необходимый спрос, делавший производство рен табельным. Поэтому государство было вынуждено самостоятельно искать возможности выработки и реализации промышленной политики, наиболее адекватно отвечающей вы зовам мировой экономики и социально-экономическим приоритетам развития страны.

Буржуазная революция 1932 года, в ходе осуществления которой были выдвинуты опре деленные задачи экономического характера, в частности разработки национальной эко номической политики, явилась некоторым катализатором ускорения капиталистического развития Сиама. Кроме того, именно после революции правительство страны впервые пытается определить возможные пути развития и выбрать наиболее оптимальный из них.

Существовали различные варианты социально-экономического развития Сиама, отличавшиеся разной степенью радикализма. Так, например, план, разработанный Приди Панамионгом, одним из лидеров Народной партии, заключался в полной национализации всей промышленности, торговли, транспорта и сельского хозяйства. Эта, во многом уто пическая, программа никогда не была реализована, однако представляла собой фактиче ски первый четко сформулированный сценарий экономического развития, привлекший внимание общественности и пришедших к власти политических группировок к необхо димости разработки более консервативных планов экономической деятельности прави тельства.

В мае 1933 года новое правительство Пья Мано публикует свою экономическую программу, которая предполагала различные меры в области инфраструктуры, сельского хозяйства, промышленности. Эта политика проводилась до конца 40-х гг. и в общих чер тах повторяла экономический курс, осуществлявшийся в 20-х гг. и не затрагивавший эко номических основ тайского общества. Этот план не касался отдельных сторон экономи ческого развития и роста и не предусматривал больших государственных инвестиций в экономику, а потому и не мог каким-либо серьезным образом воздействовать на процессы социально-экономической трансформации страны.

Следует отметить, что накопление и дальнейшее реинвестирование капитала в Сиаме-Таиланде происходило, в основном, благодаря трем основным источникам, сфор мировавшимся в результате особенностей исторического развития страны. Естественно, Индокитай: тенденции развития что первый, как по хронологии, так и по объему капиталов, был представлен средствами королевско-феодальной знати и высшей бюрократии, которые с развитием внешней тор говли и отмены королевской монополии активно включились в торгово-посреднические операции и до начала ХХ в. практически единолично осуществляли капиталовложения в экономику. Не случайно, что и первый сиамский банк – Siam Commercial Bank, открытый в 1904 г. – принадлежал высшей аристократии страны.

Однако, как уже говорилось выше, не только и не столько знать и бюрократия смогли воспользоваться преимуществами вовлечения страны в мировую торговлю и уве личить свои капиталы. Активность и предприимчивость китайских иммигрантов были настолько высоки, что уже их второе-третье поколение могло соперничать по степени экономического и финансового влияния с родовой аристократией. Третьей составляющей национального капитала были государственные расходы, до конца XIX в. тесно связанные с королевской казной, и только после финансовой реформы Чулалонгкорна государство получило бюджет, отделенный от доходов-расходов монарха. Государственные доходы и, соответственно, инвестиции по разным причинам не могли соперничать с феодально бюрократическим капиталом в конце XIX – начале ХХ в. и, тем более, конкурировать с капиталом китайско-тайской буржуазии в период между двумя мировыми войнами. Но уже в первые послевоенные годы государство начинает использовать возможности бюд жета для более активного вмешательства в экономику, чему в значительной степени по могло увеличение доходной части, полученное за счет введения экспортных рисовых премий-пошлин.

Неспособность правительственных специалистов радикально изменить стратегию экономического развития в рамках существующих внутренних и внешних реалий привела к усилению влияния правого националистического крыла реформаторов, которые после прихода к власти правительства Пибуна Сонгкрама в декабре 1938 г. начали весьма энер гичную атаку на позиции иностранного капитала в стране. Экономическая политика, позже названная «политикой экономического национализма», включала в себя:

– протекционизм во внешней торговле (в конце 30-х – начале 40-х гг. импортные пошлины многократно повышались);

– запрещение иностранных инвестиций в наиболее прибыльные отрасли торговли и производства;

– строгий контроль за получением лицензий на открытие новых предприятий и компаний;

– повышение конкурентоспособности сиамской буржуазии путем предоставления государственных кредитов и ссуд и стимулирования капиталовложений в национальную экономику;

– образование смешанных, государственно-частных, акционерных национальных предприятий.

В 1939 г. были созданы Государственная Торговая Компания, целью которой было ограничение деятельности иностранного капитала во внутренней торговле;

Государст венная Компания Местной Продукции;

смешанная компания по торговле рисом «Тай Райс Компани» (51 процент ее акций принадлежал государству). В том же году удалось вытес нить западный капитал из торговли нефтепродуктами и сигаретами. Частично потеснив иностранный капитал, правительству удалось укрепить позиции национального капитала в лесной и лесообрабатывающей промышленности и в области морских перевозок.

Наряду с государственными создавались частные предприятия, принадлежавшие местному капиталу, например, пивоваренный завод «Бунрод», «Тай Нью Панит» (разра ботка леса, олова) и другие. В эти же годы начинает развиваться национальный тайский П.Е. Шустров капитал, лишенный, в отличие от китайского, возможности инвестирования в торгово посредническую деятельность. В 1913 г. при участии короля создается Siam Cement Company, к началу 20-х гг. позволившая полностью отказаться от импорта цемента и дру гих строительных материалов.

Но, всячески способствуя расширению нарождающегося сектора тайского нацио нального капитала, правительство Пибуна в то же время если и не препятствовало росту уже сложившегося сектора местной китайской буржуазии, то никоим образом его не под держивало. Несмотря на то, что к этому времени китайское меньшинство занимало по объему капитала лидирующие позиции практически во всех отраслях сельского хозяйст ва, торговли и промышленности, правительство принимало различные меры по ограниче нию влияния китайского капитала на экономику страны.

Однако стоит отметить, что все эти ограничения так или иначе были связаны с со бытиями, имевшими место в континентальном Китае, а именно, с непрекращавшейся гражданской войной между двумя партиями – Гоминьданом и КПК Мао Цзэдуна.

Поэто му эти ограничения носили, скорее, идеологический характер и были направлены не на подавление наиболее активно и динамично развивающейся части буржуазии страны (пусть даже и не окончательно натурализовавшейся), но на пресечение любых попыток дестабилизировать обстановку и ввергнуть страну в хаос внутриполитических конфлик тов. Для подтверждения этого тезиса стоит отметить, что все крупнейшие состояния влиятельнейших китайско-тайских семей были созданы именно в период 1935 – 1950 гг., когда, согласно широко распространенному мнению, в Таиланде просто свирепствовали антикитайские настроения.

Кроме того, все эти ограничения закончились совершенно неожиданным и очень благоприятным для всего китайского бизнеса образом: в конце 1940 – 1950-х гг. произош ло постепенное сближение и даже частичное объединение китайского с частным и госу дарственным тайским капиталом, в результате чего образовались крупные компании, в настоящее время являющиеся лидерами в различных отраслях тайской экономики. Фак тически, под давлением государственного аппарата китайцы были вынуждены допустить тайскую бюрократическую и аристократическую элиту к управлению крупнейшими предприятиями в обмен на гарантии сохранения бизнеса и его развития в будущем. Об мен оказался вдвойне выгодным, если учесть, что в то же время китайцы, родившиеся в Таиланде и получившие тайское гражданство, получили возможность участвовать в поли тической жизни страны и занимать различные выборные должности.

Тем не менее, ограничения в отношении китайского бизнеса все-таки сыграли свою роль, а потому, несмотря на вышеперечисленные успехи правительства в создании благоприятных условий для развития национальной торгово-промышленной буржуазии, в эти годы, как отмечалось выше, экономический рост в стране оставался минимальным, а подушевой рост ВВП иногда даже был отрицательным. С уверенностью можно сказать, что на протяжении всего периода между двумя мировыми войнами экономика Таиланда практически стагнировала, и, если бы не активность китайских иммигрантов и инвести ции английского капитала, имела бы все шансы вообще не вырасти. Положительный век тор развития, приобретенный страной в результате реформ короля Чулалонгкорна, не придал стране достаточного ускорения, способного преодолеть инерцию феодального развития: Таиланд не сумел использовать свой шанс, как это сделала Япония, включив шаяся в гонку с развитыми промышленными странами Запада и по многим показателям догнавшая их уже к середине 30-х гг. 20-го столетия.

Аграрная почти на 100% страна с конца ХIХ в. развивалась исключительно экс тенсивно, осваивая все новые и новые площади под рис и наращивая его экспорт. Но даже Индокитай: тенденции развития увеличивавшиеся валютные поступления зачастую не могли компенсировать темпов рос та населения, и тогда рост становился негативным. Сиам на долгие годы, вплоть до конца 40-х гг. ХХ в., фактически оказался заложником относительного благополучия, построен ного на чрезмерной зависимости экономики от экспорта риса. Кроме того, как уже гово рилось выше, внешняя и внутренняя торговля страны была практически монополизиро вана китайскими иммигрантами. В условиях неразвитости и ограниченности внутреннего таиландского рынка китайским предпринимателям приходилось экспортировать основ ную часть полученного капитала в континентальный Китай, Сингапур и Гонконг. Такая ситуация имела место вплоть до провозглашения в 1949 г. Китайской Народной Респуб лики, когда были ликвидированы все возможности для возвращения иммигрантов и их капиталов на историческую родину.

Сопоставление откорректированных на величину дефлятора данных позволяет оценить средние темпы роста ВВП с 1870 по 1950 гг., которые не превышали 2%, при этом размер ВВП увеличился в 4 раза, а население страны – более чем в 3,2 раза26. Более того, темпы роста в конце XIX в. вообще едва достигали 1%, а в среднем с 1900 по 1950 гг. составили 2,7% или величину, практически равную темпам роста населения. Сле довательно, темпы увеличения подушевого ВВП имели размеры, сопоставимые со стати стической погрешностью: среднегодовой прирост не мог превышать 1%, реально же был и того меньше.

Справедливости ради стоит отметить, что такое стагнирующее развитие характер но для большинства развивающихся стран Азии того времени, независимо от степени их суверенитета. Так, например, на сравнительно такие же величины в эти годы выросли по казатели Южной Кореи, Тайваня, Индонезии, Филиппин, а у Индии, Китая и Бирмы по душевой ВВП за 50 лет даже упал. Все эти страны входили в группу с подушевым дохо дом не более 1,000 долларов как в 1900, так и в 1950 г., а также занимали на древе разви тия места ниже 25 в оба периода27. С другой стороны, именно в эти годы вся Азия, за ис ключением, может быть, как раз Таиланда, пережила свои худшие годы. На это время пришлись и две мировых войны, и революция в Китае, и японская экспансия, и усиление коммунистических движений в разных странах, и как следствие – национально освободительные войны. В условиях такой нестабильности, а также слабости структуры отсталых экономик этих стран мало, что позволяло надеяться на более уверенный рост.

Даже Япония, до Второй мировой войны по многим показателям догнавшая индустри альные страны, потеряла за 6 лет войны большую часть своего экономического могуще ства и, в результате, смогла прибавить только 65% к своему подушевому ВВП (с долларов в 1900 г. до 1873 долларов в 1950 г28.).

Однако Таиланд располагал всем необходимым, чтобы обеспечить собственный рост, превышавший средний общеазиатский и имевший своей основой следующие фун даментальные факторы. Во-первых, ускоренное развитие экспорта обеспечивало страну постоянным притоком драгоценных металлов и валюты, что делало финансовую систему устойчивой к любым колебаниям внутреннего и внешних рынков. Кроме того, постоянно имевшийся серебряный, а позднее золотой, резерв позволял правительству более активно участвовать в осуществлении капиталовложений. Во-вторых, концентрация значительно го капитала в руках национальной буржуазии позволяла перенаправлять его в приоритет ные отрасли экономики, развивая их без ущерба для всех остальных.

В-третьих, социально – экономическая ситуация в стране позволяла практически безболезненно для основной массы преимущественно сельского населения проводить любые реформы и стимулировать капиталистическое развитие страны, что всегда сильнее всего отражается на беднейших слоях населения. Особенности исторически сложившего П.Е. Шустров ся аграрного строя и наличие земельной собственности у основной массы сельского насе ления обеспечивали возможность сохранения социальной устойчивости независимо от изменяющихся внешних и внутренних экономических условий. В-четвертых, отсутствие конкуренции со стороны крупных иностранных компаний делало внутренние инвестиции весьма привлекательными, а политическая стабильность гарантировала их безопасность.

Сиам в начале ХХ в. мог предложить мировому сообществу то же самое, что и в конце 50-х – начале 60-х гг., когда он начал свое ускоренное развитие. Но в начале века страна не получила должного отклика на свое предложение. Более того, она и сама не очень-то стремилась это делать. Государственные инвестиции были минимальными, сверхприбыли китайских посредников за малым исключением возвращались обратно в материковый Китай, сельская провинция находилась в дремотном состоянии до конца 50-х гг., и никакая политическая стабильность не могла привлечь частный капитал в усло виях минимального спроса на промышленную продукцию. Получалось, что наличие бла гоприятных для промышленного развития условий еще не является обязательным факто ром, который может привести к этому развитию.

Сиам остро нуждался в разработке активной промышленной политики, но, в силу разных причин, до начала 50-х гг. ХХ в. так и не обрел ее. Фактически, правящие круги Сиама успокоились после реформ Чулалонгкорна и от «политики вызовов», когда разви тие планировалось и прогнозировалось в соответствие с изменениями в мировой эконо мике и политике, они перешли к «политике реакций», когда практически все их действия были лишь откликом на те же изменения. Возможно, этот медленный эволюционный путь и был наиболее оптимальным и безболезненным, но совершенно ясно, что неспособность четко сформулировать цели и задачи развития, вовлечь в это развитие самые активные предпринимательские слои и их капиталы, привлечь иностранный капитал в приоритет ные отрасли обрекли Таиланд на полувековую стагнацию: подушевой ВВП вырос с долларов в 1900 г. до 848 долларов в 1950 г., что соответствует среднегодовым темпам роста менее 0,1%29. Удивительно, но такое развитие вполне устраивало основную часть населения страны, поэтому тайским технократам предстояло еще многое сделать для пре творения планов модернизации и акселерации экономического развития. Основным по ложительным итогом столетнего развития стало открытие страны для внешнего мира и ее активное вовлечение в мировую торговлю на условиях, закреплявших ее положение про изводителя сельскохозяйственной продукции.

Однако уже в первое послевоенное десятилетие ситуация начинает меняться ко ренным образом. Стагнация экономического развития практически закончилась к концу 1950-х гг., когда среднегодовые темпы роста ВВП превысили 5%. Возникает вопрос, ка кие побудительные причины способствовали такому резкому ускорению темпов экономи ческого развития страны. К этим причинам прежде всего стоит отнести создание и пре творение в жизнь четкой и рациональной государственной социально-экономической по литики, аккумулирование и инвестирование средств национальной, прежде всего китай ско-тайской, буржуазии, привлечение и максимально продуктивное использование ино странной, в основном, американской, помощи, решительное отделение экономической политики от политического развития страны.

Как уже говорилось выше, Сиам предлагал практически то же самое еще в начале ХХ в., но тогда ни мир, ни сама страна особенно не стремились, чтобы этот призыв был услышан. Т.е. основная часть внутренних факторов, которые бы самым активным образом могли стимулировать экономику, тем или иным образом была все-таки заложена еще в предвоенный период, но сумела сыграть свою роль только с изменением основных внеш Индокитай: тенденции развития них и внутренних политико-экономических условий, что и произошло в конце 40-х – на чале 50-х гг. ХХ в. Третий раз Таиланд свой шанс не упустил.

Sompop Manarungsan. Economic Development of Thailand, 1850 – 1950;

Response to the Challenge of the World Economy. Bangkok, 1989. Стр 47, 69.

H. G. Quatritch Wales, Ancient Siamese Government and Administration, London 1934, p. 68.

Sir John Bowring, The Kingdom and People of Siam (London, 1857), II, 225.

Thailand into the 2000’s, Bangkok, 2000, p. 26.

W. A. Graham, Siam, London, 1924, I, 219 – 40.

Подсчитано по: D. E. Malloch, Siam, Some General Remarks on Its Production, Calcutta, 1852.

Подсчитано по: Statistics of Import and Export Trade of Siam, Thailand, Dept. of Customs, 1901 – 4, 1946 – 9.

Подсчитано по: Statistical Yearbooks of Thailand and Reports of the Financial Advisers, 1860 – 1946.

Здесь и далее оценки и сравнения ВВП разных лет даются как в номинальном, так и в реальном выражении с применением дефляторов. Размер дефляторов смотри Sompop Manarungsan. Eco nomic Development of Thailand, 1850 – 1950;

Response to the Challenge of the World Economy. Bang kok, 1989. Таблица С. 5.

Подсчитано по: Annual Diplomatic and Consular Reports from Her Majesty’s Consul’ in Siam, 1857 – 1900;

Statistical Yearbook of Siam, 1916 – 1944.

James C. Ingram, Economic Change in Thailand Since 1850, Stanford, 1955, 52.

Подсчитано по: Statistical Yearbook of Siam, XIII, XIX, XXI.

Report of the Financial Adviser for B. E. 2480 (1937/38).

Siam, Royal Irrigation Department, Administrative Report for the Period 1914/15 – 1925/26.

United nations, ECAFE, Economic Survey of Asia and the Far East, 1950, New Yrok, 1951, стр. 22 – 24.

Подсчитано по: Statistical Yearbook of Siam, XIII, XIX, XXI.

Подсчитано по: Sompop Manarungsan. Economic Development of Thailand, 1850 – 1950;

Response to the Challenge of the World Economy. Bangkok, 1989. Таблица А 1.

Подсчитано по: Mgr. Pallegoix, Description du Royaume Thai on Siam, Paris, 1854, I, 7 – 8;

Statisti cal Yearbook of Thailand.

Дольникова В. А.. Таиланд: Социальная История в Свете Демографических Процессов. Москва, 1997. Стр. 83.

James C. Ingram, Economic Change in Thailand Since 1850, Stanford, 1955, 74.

Подсчитано по: James C. Ingram, Economic Change in Thailand Since 1850, Stanford, 1955, Табли ца 15.

Подсчитано по: Siam, Nature and Industry, p. 114;

Report on Indochina Rubber Industry and Siamese Rubber Production Outlook, Washington, 1946;

Statistical Yearbook of Siam XIII.

J. S. Gould, «Thailand’s National Income and Its Meaning», National Economic Council, Thailand, 1953.

Don C. Bliss, Market for American Foodstuffs in Siam, Washington, 1929.

Подсчитано по: Sompop Manarungsan. Economic Development of Thailand, 1850 – 1950;

Response to the Challenge of the World Economy. Bangkok, 1989. Стр.

Интернет-сайт www.nationmaster.com Интернет-сайт www.nationmaster.com Интернет-сайт www.nationmaster.com Белые пятна истории Ashley Thompson Professor University of California, Berkeley Pilgrims to Angkor:

A Buddhist «Cosmopolis»

in Southeast Asia? Вопреки тому, что так часто преподносится в качестве истины, Ангкор не был заброшен после падения столицы Кхмерского государства в конце 15 века. Еще за долго до сегодняшнего дня, когда он стал местом туристского паломничества, он ос тавался важным региональным центром буддийского паломничества. Для того чтобы иметь лучшее представление о постоянно обновляющейся жизни Ангкорских храмов и о месте, которое они занимали в жизни людей, в данной статье прослеживаются веро ятные пути первых паломников Ангкора. В качестве доказательства исторических со бытий, а также имевших место социально-религиозных преобразований следы раннего паломничества проливают свет на малоизученный период истории Камбоджи, прибли зительно между 15-ми 19-м веками. В первом разделе рассматривается очевидность паломничества камбоджийцев в этот район. Заключительный раздел приводит обнару женные в Ангкоре доказательства посещения его паломниками из других стран.

Beginning in the wake of the Angkorian empire and ending with the formation of French Indochina, the middle period in Khmer history – roughly between the 15th and the 19th centuries – is frequently defined in terms of absence. In contrast to both its own earlier history and to the concurrent political, social and «cultural» climate of many other Southeast Asian countries, the Cambodia of this time can hardly be characterized as one of fruitful growth and trade. To the contrary, the middle period is generally presented as a time of loss, defeat, retreat, instability2.

Of the many factors which helped create this retrospective view, one of the more influ ential was undoubtedly the spread of Theravada Buddhism, the very tenets of which emphasize humility in the face of impermanence. Signaling the relatively rapid though incomplete aban donment of Hinduism and Mahayana Buddhism, and an accompanying move away from the production of stone inscriptions and the building of stone temples, Theravada Buddhism itself became associated in Cambodian history with a post-Angkorian period of economic and politi Индокитай: тенденции развития cal decline. Paradoxically, the predominantly negative historical impression of Cambodia after Angkor results at least in part from the positive hold Theravada came to take on the land.

The Cambodian middle period is indeed heralded by a sudden lack of traditional histori cal evidence. A simple comparison of the quantity of stone inscriptions from the ancient and middle periods demonstrates the significance of changes which were taking place, and the ef fects those changes were to have on the historiography of Cambodia. The more than one thou sand inscriptions from the ancient period have been the collective object of extensive research for more than a century. The large majority have been translated, and the information obtained has been invaluable in establishing the chronology of reigns and a remarkably sophisticated un derstanding of the evolution of politico-religious institutions. Yet, with only one hundred or so middle Khmer inscriptions, epigraphists have been frustrated in attempts to do the same for the middle period.

However, this undeniable lack, viewed as it has been from within a rigid conceptual and methodological frame, is only one dimension of a more complex social transformation. The pro foundly negative impression to which it has contributed is compounded in turn by the relative absence of research on the Khmer middle period. It was not until the 1970s, for instance, that systematic study of middle period inscriptions was undertaken. And this dearth of research has been accompanied by an insistent discourse on abandonment as part of a dramatic historiogra phy of Cambodia in two acts (plus one):(1) The great Angkorian age;

((2)the dark forgotten mid dle period);

(3) The «rediscovery» of Angkor. In the cast of this Cambodian history play as com piled by more than a century of (primarily Western) authors, the middle period plays an impor tant role as the very embodiment of obscurity. The middle period is not characterized by glory and power, and for this very reason did not catch the colonial historian’s attention. The modern colonizer identified instead with the ancient colonial empire of Angkor. Yet, the middle period was never abandoned in this historiographical process;

it was instead maintained as the very incarnation of abandonment, as the negative image of the colony without which the latter, in its ancient or modern incarnation, could not appear triumphant.

This rhetoric of loss and recovery is not however strictly a colonial fabrication. Interest ingly, a series of similar tropes are found in what we might call the indigenous historiography of the middle period. Cambodian legend has it, for example, that a 16th-century Khmer King named Ang Chan (or Preah Chan Reachea) was on an elephant hunt in the forest when he stum bled upon a sandstone block in the underbrush. This was not any old stone;

it emitted light – which the King and his followers understood to be a sign of the divine. The King began clearing the brush, to find another stone and yet another… until he had discovered a vast temple – and then all of Angkor! This King, or his immediate successors, was in fact to re-occupy the Angkor area, restoring temples and making new religious foundations and so effectively re-establish Khmer control over the ancient capital after some 100 years of abandonment by the Cambodian royal court. This trope of lost and found, this story of re-establishing cultural and territorial in tegrity through recovery of the past architectural and artistic heritage, continues to play a power ful role in the Khmer imagination of the nation. It is unlikely that the legend in its elephant hunting details is actually true – indeed similar legends are known in neighboring countries and at other periods and other places in Cambodia. Yet, the story does reflect a certain historical re ality – a reality in which metaphor and imagination play defining roles. Repeated recovery and commemoration of Angkor’s ancient temples – themselves sites of commemoration – have been an important motivating factor of Cambodian history since post-Angkorian times.

As I mentioned above, for the post-Angkorian period we do not have the same plethora of information that we do for the ancient period – great temples and statues, abundant and lengthy Sanskrit and Khmer inscriptions or Chinese annals. Nonetheless, through what can be Ashley Thompson tedious collection of disparate signs here and there – remains of Theravadin Buddhist worship halls (vihra), modifications and repair of ancient temples, inscriptions and statuary remains, etc., we can piece together an image of Angkor after Angkor. In the following I simply want to lay out some of this evidence which reveals the transformation of Angkor from the living capital of an empire to an important site of spiritual pilgrimage.

It was during the middle period that Angkor came to embody what would eventually evolve into the remarkable cultural configuration that it is today: an expression of both the memory and the promise of moral order, commemorating at once the empire’s ancient gods and glory, and the precepts, stories and symbols of Theravada Buddhism. Pilgrimage is of course as much about preserving the past as it is about ensuring the future. We might see this particularly post-Angkorian relation to cultural heritage, which we could describe as a forward-looking nos talgia whereby signs of past glory stand in as tokens of a promising future, to be culturally spe cific and historically defined, and so most potent for the Khmer people themselves. Yet, it was in this post-Angkorian period that Angkor also became a site of regional pilgrimage, attracting believers from well beyond Cambodia’s cultural and political borders. We might even see this international movement, which would seem to have begun around the 16th century, as the prehis tory of the World Heritage site Angkor is today, attracting modern-day jumbo-jet pilgrims from around the globe. Interestingly, it was only once Angkor was no longer the seat of political power that we clearly see it to become a site of multi-cultural spiritual pilgrimage. An agricul tural kingdom based on hydraulic infrastructure rather than international trade, Angkor at its height would appear to have been relatively isolated from neighboring powers. According to what is to many of us a strangely familiar scenario in an anachronistic way, power seems to have been wielded at Angkor through a conjunction of isolationism and imperial conquest. As the embodiment of loss, on the other hand, Angkor after Angkor came to embody radically dif ferent values highlighting instead impermanence – or perhaps the permanence of imperma nence, and the power not of the powerful but of the powerless themselves – or even of power lost – and to be found.

Lost and found: the Cambodian trope As noted above, the legend of a 16th-century Khmer King rediscovering Angkor is not without historical basis. There is in fact abundant proof that the Khmer royalty, most probably under the auspices of King Ang Chan and his two successors, re-established Khmer control over the ancient site over the course of the 16th century. Though it would seem that the royal court itself was never to permanently return to Angkor, royalty returned to the area, perhaps establish ing temporary or secondary residence there for relatively long periods during this time. This re occupation was not simply physical or militarily-based;

it was rather powerfully symbolic, and performed through a series of religious foundations.

The most significant material evidence of this 16th-century royal re-occupation is at the temple of Angkor Vat (Figure 1). This temple would seem in fact to have long been the primary destination of Khmer pilgrimage – be it by royalty or commoners. Two short Khmer language inscriptions on the gallery walls of the northeastern wing of this 12th-century Vishnuite temple allow us to identify with near certainty Ang Chan as the patron of an important addition made to the temple in the mid-16th century. On the northern wing of the eastern gallery we read:

His Majesty Mah Visnuloka (= Suryavarman II) left these panels incomplete;

when His Majesty Bra Rja Okr Parama Rjdhirja Rmdhipati Parama Cakravartirja (= Ang Chan) rose to the throne, he ordered Bra Mahdhara and the royal artisans to con Индокитай: тенденции развития tinue sculpting these narrative panels in …aka, the eighth year (of the decade), year of the Horse, Wednesday, the full moon of Bhadrapad (= 1546 A.D. 4).

The second text, in the eastern wing of the northern gallery, announces the completion of this work in 1564:

His Majesty Mah Viuloka (= Suryavarman II) left these panels incomplete;

having risen to the throne, His Majesty Bra Rja Okr Parama Rjdhirja Parama Pavitra (= Ang Chan) ordered that the effort be made to complete the narrative panels. In aka, year of the Pig, Sunday, the full moon of Phalgua, the two corner wings of the galleries were completed, in accordance with the (spirit of the) past.

The northeastern wing of Angkor Vat was the only portion of the temple’s third enclo sure galleries to have been left unsculpted at the original construction of the temple under the patronage of Suryavarman II in the 12th century. The reasons for leaving this corner blank are unknown. On the other hand, the reasons for renewing the sculpture in the 16th century are rela tively clear: Ang Chan wished to perpetuate the work of his ancestor. Ang Chan was by all ac counts a Buddhist ruler, and Angkor Vat, we will see shortly, was itself to be transformed into a Theravadin Buddhist site of worship – yet here, in this northeastern corner, the King ordered that narratives faithful to the spirit of the past be sculpted. Accordingly, what we see here are Vishnuite scenes: on the northern wing of the eastern gallery, we see the victory of Vishnu over the Demons;

on the eastern wing of the northern gallery we see the Victory of Krishna (Vishnu) over the Demon Bana.

Now, in Hindu and Buddhist beliefs that have been a central part of Khmer culture since pre-Angkorian times, the northeast has a privileged relation to death – and so rebirth. Though we can not be certain that Suryavarman II, or his artisans, chose to leave the northeast galleries free in conjunction with such beliefs – it is clear that for Ang Chan, the completion of the reliefs here realized a sort of rebirth of the past. The victory over the Demons may well have been meant to convey an allegorical representation of Ang Chan himself – and/or of his predecessor Suryavarman II – in their own epic conquests of the throne. A series of slightly later inscriptions reveal the Buddhist devotional aspect of this 16th century royal re-occupation. These texts, which identify themselves as satyapranidhan, or «vows of truth», are carved on the pillars of Preah Pean, the Hall of a «Thousand Buddhas», and at Bakan, the temple’s central sanctuary and highest terrace. Each of these vows of truth can be seen as marking the event of a pilgrimage as testimony each time to a singular return to Angkor.

And as the temple began to be the physical archive of these inscriptions, it no doubt gained par ticular significance as a pilgrimage center. The first of these vows was composed by the Queen Mother in 1577.6 The Queen Mother opens her text with the vision of her son the King (Ang Chan’s grandson) restoring Angkor Vat:

Having seen my royal and august son, brimming with faith, restore this Preah Pisnulok (name of Angkor Vat) of ancient Cambodia to its ancient plenitude, I was seized with joy and an overwhelming satisfaction in him ! (ll. 11 – 15) The Queen’s vision of her son restoring Angkor Vat leads her to another vision, an inte rior and thoroughly Buddhist vision of impermanence:

Ashley Thompson Experiencing sheer faith in the teaching of the Buddha, I was brought to contemplate impermanence, to meditate in order to see the dharma of the name and the body (nama rupa): these are not permanent, that is, the self is not true. (ll. 15 – 18) The Queen then recounts her own act of devotion:

So I abandoned my august chignon of hair in front of all the authorities at the celebration of the head aspersion ceremony at Preah Pisnulok. Then I had it burned, and from the lacquer obtained, I restored the statues of the Buddha on this Bakan (upper terrace of Angkor Vat). (ll. 18 – 21) The abandonment or offering of hair is a very common pious act in Cambodia today. It is, on the other hand, relatively rare today that the burned offering be then mixed with resin or oil to produce lacquer to repaint statues. The restoration of Angkor Vat clearly represents here the restoration of territorial integrity and royal power at Angkor. Yet, the sight of her son in the act of restoration inspires in the Queen reflections on impermanence, and indeed lead her to make of her own impermanent self a sort of permanent memorial to impermanence as she blends her own body into that of a Buddha statue. Like many pilgrims would do in her wake, the Queen concludes her «vow of truth» with a wish to be reborn at the time of the future Bud dha Maitreya. This restoration of a heritage from the past is thus itself an appeal to the future.

The son’s own «vow of truth» was carved at Angkor Vat two years later, in 1579.7 This text provides what I believe to be crucial evidence for understanding the transformation of Ang kor Vat into a Theravadin Buddhist site of worship. We read:

When His Majesty the great devotee rose to the throne as protector of the royal line, he sought to elevate the religion of the Buddha in truth by restoring the great temple of Preah Pisnulok, stone by stone, he restored its summit with its nine-pronged spire, em bellishing and covering it in gold. Then he deposited the sacred relics8 transferring the fruit of his royal works to the four august ancestors (or Buddhas)9, in homage above all to his noble father the deceased King, as well as to his august ancestors of the past seven generations […] After this, His Majesty, the great and pure devotee, recalled a vow he had once made to propagate the teachings of the Buddha in truth in the country of Kampuchea, to elevate the glory of the royal family to its past brilliance, to stave off its ruin: may we be granted peace, success and stability.10 ((Face A, ll. 16) The image of four Buddhas reappears in the next dated inscription at Angkor Vat.11 This text, written in or after the year 1586, records pious foundations made by a court dignitary at the temple. It begins by recounting the foundation of a Buddhist worship hall (vihra)by the digni tary and his wife in the year 1566. The text continues to describe the good works accomplished by the same dignitary some twenty years later:

The dignitary Abhayaraja, brimming with faith, restored the cruciform stone tower with its four stone Buddha images conserved in this five-towered temple…[After listing the vari ous offerings made, the inscription continues to note that the dignitary Abhayaraj] depos ited sacred relics… [Transferring the merits gained through these acts torelatives and others, he then expressed the wish to] become a perfect devotee of the bodhisattva Preah Si Ar Metriy… Индокитай: тенденции развития Thirteen years were to pass before the dignitary Abhayaraja accomplished and archived other religious acts at Angkor Vat. In another inscription he writes:

[…] our hearts brimming with faith, we built13 a four-faced tower with stone and metal Buddhas symbolizing Preah Pisnulok […] The information contained in these inscriptions is underscored by archaeological and ethnographic evidence at the temple itself. The uppermost terrace of Angkor Vat supports five towers, one at each of the four corners of the first enclosure and a fifth in the center;

each of these sanctuaries originally opened to each of the four cardinal directions. However the central sanctuary was to undergo significant modification during the middle period. Each of its four entranceways was blocked up with sandstone, into which was sculpted a standing Buddha im age (Figure 2).

An attentive reading of these inscriptions suggests that this modification of the central sanctuary at Angkor Vat took place at the end of the 16th century, during the particular political and religious context I have been describing here. Stylistically, the reliefs sculpted onto the stone entrances of the central sanctuary can be roughly dated to this time. Together, these texts tell us that particular attention was paid to the restoration of the sanctuary summit. Relics were deposited. Maitreya was invoked. What transpired at the uppermost level of Angkor Vat some time around 1580 seems in fact to have been typical of a number of important political-religious events in which the recurrent theme of the four Buddhas emerged in middle Cambodia: an an cient Brahmanic or Mahayanic sanctuary was transformed into a Buddhist stupa, which was itself surrounded by 4 Buddhas. The stupa itself, a funerary monument of course, but also a place of gestation, was seen, I believe, to signal the fifth Buddha to come: Maitreya.

The inscription concerning the offerings and vows made by the King himself is particu larly enlightening. The names used in this inscription do not correspond to those found in the Cambodian Royal Chronicles, which are themain source for reconstructing Cambodian royal history during the middle period. However, this text is dated 1579, just after this King Ang Chan’s grandson had risen to power, and there is compelling evidence to suppose that the king referred to in the inscription and Ang Chan’s grandson were one and the same person. As the Chronicles illustrate repeatedly, the initial duty of a new king is to render homage to his ances tors, in particular to the preceding king: the son inaugurates his reign in laying his father’s re mains to rest. The 1579 inscription reveals the importance of this gesture as a perpetuation of the royal line and of the Buddhist religion, both seen as essential to the preservation of the king dom’s stability. Veneration of the ancestors itself propagates Buddhism. And, in this context, burial of the past serves to ensure rebirth in the future. Closed off to the mundane world as its four entries were walled in and sculpted, the central sanctuary of Angkor Vat may well have served as a stupa for the father of the newly coronated king.

The four past Buddhas are in fact associated with the royal ancestors in the text. It tells us that in depositing relics (or building a reliquary), the monarch transferred merits to «satec bra j ta’ pn bra ag» While we can read this expression as literally designating four ances tors, «satec bra j ta’ pn bra ag» can simultaneously designate four Buddhas. This 16th century linguistic ambivalence is corroborated by modern ritual practice at the temple itself in which the four Buddha images sculpted into the entranceways of Angkor Vat’s central sanctuary are associated with sacred ancestors. Each of the four images is also worshipped as one of the four past Buddhas. Any of the numerous local caretakers of this central sanctuary will readily identify these religious ancestors by name: Kuk Sandho, Neak Gamano, Kassapo, Samana Go tam.15 The western16 image is also known as Preah Buddh Preah Bida (bra buddh bra pt), Ashley Thompson «August Buddha, August Father» (the bra varapitdhirj of the inscription?);

the southern is Preah Buddh Preah Meada (bra buddh bra mt), «August Buddha, August Mother». Why?

Because, I have been told, those Buddhas contain the dhtu, that is the relics or the essence, of the father and the mother.

This cult may well explain the abundance of a particular kind of miniature monument with four sides sculpted with four Buddhas and most frequently found at post-Angkorian reli gious sites (Figure 3). There are a number of them displayed at Preah Pean today. These are called sthp, another form of stupa. Perhaps one of the Preah Pean sthp is the «four-faced tower with stone and metal Buddhas symbolizing Angkor Vat» which our dignitary Abhayaraja offered to the temple in the 16th century? And perhaps these sthp are a cultural memory that bears witness to the original meaning of the middle-period transformation of Angkor Vat’s cen tral sanctuary… This middle period transformation may well explain other contemporary cults at Angkor Vat. A statue thought to represent Vishnu, located today in one of the gopuras of the 3rd enclo sure’s western entrance is well known throughout the Angkor area, and even beyond. Venerated as a guardian spirit of the temple, this statue is called Ta Reac – »Royal Ancestor» (Figure 4).

Though we have no proof of this hypothesis, it seems quite possible that it may have been Ang kor Vat’s central image – which was transferred to a marginal position within the temple when the central sanctuary was closed off as a stupa.


I have only touched here on the evidence we have to understand the early Khmer Thera vadin complex at Angkor Vat. There are in fact more than 40 «vows of truth» dating from the 16th-18th centuries on the temple’s walls and pillars. Let me just mention one more of these texts.

On the third gallery’s eastern wall we find the first Cambodian inscription ever to be written in Khmer verse (Figure 5). This early 18th-century poem was composed by a court dignitary in commemoration of his deceased wife and sons.17 The remains of his loved ones may in fact be encased in a small stupa standing on the third enclosure terrace, facing the inscription itself (Figures 6 and 7). There is an interesting contemporary cult of this stupa. Once a year members of a family from the nearby town of Siem Reap come to Angkor Vat to render homage to the stupa;

they say they have inherited this obligation from their ancestors, who inherited it from their ancestors, etc. With this, we have a specific example of the perpetuation of pilgrimage to Angkor manifest through a private stupa cult enhanced, as it were, by its place in the shadow of the 12th-century temple/16th-century stupa.

Many more Buddhist foundations were made at Angkor over the course of this period. I will quickly mention a few to simply indicate the extent of the Theravadin presence in the area around the time of the transfer of the capital to Cambodia’s southerly regions.

– Prasat Top, southwestern quadrant of Angkor Thom. This temple, originally con structed in the 10th – 11th centuries, was transformed into a Theravadin pagoda over the course of the 13 – 17th centuries (Figures 8 and 9).

– Phnom Bakheng, outside the southern gate of Angkor Thom. The five sanctuaries of the upper terrace of this late 9th-century Shivaite temple were dismantled and rebuilt as a colos sal seated Buddha around the 16th century (Figure 10).

– Ta Tuot, northeastern quadrant of Angkor Thom. Late (16th c.?) Buddhist friezes deco rate the interior of this 12th-century sanctuary, which remains a favored site of meditation for religious and lay-people in the Siem Reap region (Figures 11 and 12).

– Vat Adhvea, south of Siem Reap town. Numerous Theravadin Buddhist inscriptions were engraved inside this 12th-century temple in the middle period (Figure 13).

– Buddhist terraces. Stone platforms which once supported wooden vihra (Buddhist worship halls) dot the Angkor region. This «Buddhist terrace», known as Prasat Prampil Индокитай: тенденции развития Lavaeng, is perhaps the most monumental of them all. Situated in the southeastern quadrant of Angkor Thom, the terrace now supports the Buddha image found by 20th-century archaeologists inside the central well of the Bayon. (Figure 14) Lost and Found?: foreign pilgrims to Angkor I want to end here with a brief note on foreign pilgrimage to Angkor during the middle period. Cambodia’s direct participation in the international economic trade which developed across the Southeast Asian region, primarily through maritime networks, during this time was relatively limited. Yet Angkor was affected by this international movement in the region in im portant ways. Situated inland, Angkor became a special travel destination, and a locus of inter national cultural exchange.

A first indication of this can be read in an inscription found at Phnom Bakheng18 (Fig ures 15 and 16). This Khmer text, carved into the base of a Buddha image, was composed by a monk in the 16th century. In it he recounts his travels from afar to an ancient religious site near Oudong, a region in southern Cambodia, where the Khmer royal capital would eventually settle into the 19th century After restoring Buddhist statues at Oudong, he travels to Angkor where he will then restore more statues and make more religious foundations atop Phnom Bakheng. As I mentioned a moment ago, this text is in Khmer – yet it is a slightly strange Khmer. Linguistic analyses in fact strongly suggest that this text was composed by a Tai speaker. I won’t go into the details here;

suffice it to say that this was very probably a Khmer-speaking Siamese monk (or a Tai-speaking Khmer monk) who made the pilgrimage to Angkor. It is particularly interest ing in this context to note a central wish made in the text:

I offer another wish to the King…: may he reign and protect our Kingdom of Kambuja and ensure stability and long life until the end of time, in pushing out all malevolent ene mies.

Even though – or perhaps because Siam and Cambodia had been at war, this Khmer speaking Tai monk or Tai-speaking Khmer monk wishes the Khmer King to vanquish enemies at Angkor.

Japanese people – religious men or traders – were among other early pilgrims to Ang kor.19 There are 14 Japanese calligraphic inscriptions at Angkor Vat, most of which are located in Preah Pean. These texts were painted in ink, rather than carved in stone, and date to the twenty years between 1612 and 1632. (Figure 17). Most of these give only the name and place of origin of their writers – a sort of 17th-century Japanese «I was here». Their authors would seem to have been primarily merchants, who, conducting maritime trade in the region, made the pilgrimage or tourist trek to Angkor. One text however stands out among the rest (Figure 18).

This text contains an invocation to the Buddha and is dedicated to the well-being of the author’s parents. Recent research by Japanese scholars has provided convincing evidence to see in this Buddhist pilgrim the original author or artist of the famous first map of Angkor Vat (Figure 19).

This beautiful document, in ink and watercolor on paper, is archived now in the Shokokan Mu seum of Mito, Japan. The map would seem to be the last in a series of copies of an original made around 1630. Yet, this map, nor presumably its predecessors, is not labeled Angkor Vat.

The map is instead labeled Jetavana-vihara, that is the forest monastery built for the Buddha in the Buddha’s time. For this mislabeling the map was only understood to represent Angkor Vat by an alert 20th century scholar who recognized in it the temple’s unique architectural plan and 3rd enclosure gallery reliefs by the astonishingly accurate description given of these.20 Now, Ashley Thompson Jetavana had of course long been an important site of pilgrimage by the time this map was made;

scholars have frequently presumed that its pilgrim-author – or perhaps his boatmaster or tour guides simply misnavigated, taking Cambodia for India. It seems to me, however, that it may well be worth our while to attempt another reading of what has too often been seen as a mistake. Could it not be that, by the 17th century, Angkor Vat was assimilated with Jetavana?

That the great temple, now a great Theravadin Buddhist pilgrimage site, was seen to represent Jetavana itself – in much the same way that Angkor’s Siem Reap river was long called the Ganges or that its Kulen mountains have been called the Himalayas, or even that Angkor Vat itself was once seen to represent Vishnu’s paradise on earth? This phenomenon of localization, or transposition of sacred geography to the here and now, is indeed fundamental to the Buddhist imagination. So rather than proof of the poor geographical knowledge or navigational skills of our 17th-century Japanese pilgrims, this map may well stand as proof to the importance of Ang kor Vat in the Buddhist imagination well beyond the confines of Cambodia in the post Angkorian period.

I want to conclude with an ecumenical message left us by some anonymous pilgrim to Angkor – perhaps in the 16th century, perhaps later. Colonial researchers and conservation au thorities were rather taken aback by the late Theravadin transformation of the ancient Brah manic temple of Phnom Bakheng noted above. Construction of the great seated Buddha around the 16th-century had of course meant the disfiguration and significant dismantlement of the 9th century temple. The satellite sanctuaries were largely taken apart such that their stones could be re-employed in the colossal Buddha image. Initially, it would seem, French conservationists did not understand that the construction covering the true temple was a Buddha at all. So they promptly set about taking apart the then partially ruined Buddha in order to restore the ancient temple as best they could. In their own modern-day dismantlement process, they discovered an abundance of sacred deposits in the masonry: Buddha statues, gold leaves, remarkable Buddha images in gold and silver repouss, along with a fascinating stela (Figure 20). This stela con tains a four-line text in Arabic, of which three have been deciphered.21 They are stock phrases, one of which at least comes from the Koran. And they read something like this:

In the name of Allah, the Merciful, the Benevolent There is no other god than Allah and Muhammad is the envoy of Allah Aid from Allah and future victory;

and the good news is announced to Believers.

Analysis of the script led the text’s translator to believe that a local scribe, unfamiliar with Arabic script, carved the stone according to a written model. Now, while Allah is pro claimed here to be the only God, the text was inscribed atop Phnom Bakheng, this site of Bud dhist worship. It doesn’t seem to me that this declaration of faith would indicate some past reli gious conflict. Instead, it points up the range of Angkor’s attraction as a site not only, then, of Buddhist pilgrimage but of religious pilgrimage in a much broader sense. And that this invoca tion to Allah was eventually incorporated into the body of Phnom Bakheng’s colossal Buddha, again, should not be interpreted as a sign of contempt for the Islamic faith on the part of the Buddhist builders;


the stela was used, instead, like other sacred images, literally to build the Buddha, and metaphorically of course to build the Buddha’s spiritual power.

So, Angkor teaches us many things. When I first conceived this paper I was not thinking of this unique and uniquely significant Islamic inscription;

and I was certainly not expecting to end with a note on religious tolerance, or with an appeal to our collective future. But, I shouldn’t be surprised: Angkor after Angkor is at its heart a place of spirituality – and if we simply take the time to make the pilgrimage, we will, I believe, always find in Angkor the memory and the promise of another order.

Индокитай: тенденции развития Figure Legends for «Pilgrims to Angkor»

Figure 1: Angkor Vat. The areas indi cated each contain significant evi dence of reappropriation of the temple in the middle period, and will be dis cussed below. (Image produced by Khut Sokhan, Reyum) Figure 2: One of four Buddhas sculpted on sandstone blocks filling in what were origi nally the four entrances to the central sanc tuary of Angkor Vat. (Photo by A. Thompson) Ashley Thompson Figure 3: Sculptures in Preah Pean, Angkor Vat. A sthup is in the middle of the alignment pictured here. (Photo by A. Thompson) Figure 4: Ta Reac statue, Ang kor Vat. (Photo by Ang Choulan) Индокитай: тенденции развития Figure 5: IMA 38, early 18th-c.

inscription on eastern side of Angkor Vat’s third enclosure.

(Photo by Epigraphic Inventory Unit, Department of Culture and Research, APSARA) Figure 6: Stupa outside of Ang kor Vat’s third gallery, eastern wall, facing IMA 38. (Photo by Sociological Research Unit, Department of Culture and Re search, APSARA) Ashley Thompson Figure 7: Annual familial cere mony at same stupa (see Figure 6), July 17, 2000. (Photo by Sociological Research Unit, Department of Culture and Re search, APSARA) Figure 8: Prasat Top, seen from the southeast. Note the Bud dhist border stone in the fore ground. (Photo by Research Unit, Department of Culture and Research, APSARA) Индокитай: тенденции развития Figure 9: Remains of Buddhist sculpture worshipped today in the central sanctuary of Prasat Top. (Photo by Research Unit, Department of Culture and Re search, APSARA) Figure 10: Contour of seated Buddha found at summit of Phnom Bakheng before dis mantlement by 20th-century res toration teams in view of recon stitution of the original sanctu aries. (from J. Dumaray, Phnom Bakheng. Etude Archi tecturale du Temple, EFEO, Pa ris, 1971) Ashley Thompson Figure 11: Ta Tuot temple. (Photo by A. Thompson) Figure 12: Buddhist frieze inside Ta Tuot.

(Photo by A. Thompson) Индокитай: тенденции развития Figure 13: One of nu merous middle period inscrip tions at Vat Adhvea. Invento ried as K. 261. (Photo by Heri tage Inventory Unit, Depart ment of Culture and Research, APSARA) Ashley Thompson Figure 14: Prasat Prampil Lavaeng, Angkor Thom. (Photo by A. Thompson) Figure 15: Stela from Phnom Bakheng supporting a Buddha image. (Photo by Heritage In ventory Unit, Department of Culture and Research, APSARA Индокитай: тенденции развития Figure 16: Rubbing of K. 465, Phnom Bakheng inscription (see Figure 15). (Photo by Heri tage Inventory Unit, Depart ment of Culture and Research, APSARA) Figure 17: 17th-c. Japanese ink text at Angkor Vat (Inscription H). (Photo by Heritage Inven tory Unit, Department of Cul ture and Research, APSARA) Ashley Thompson Figure 18: 17th-c. Japanese ink text at Angkor Vat (Inscription A). (Photo by Heritage Inven tory Unit, Department of Cul ture and Research, APSARA) Figure 19: 17th-c. Japanese map of Angkor Vat, Shokokan Mu seum, Mito, Japan (from Ang Choulan, A. Thompson, and E. Prenowitz, Angkor. A Man ual for the past, Present and Future, APSARA, Phnom Penh, 1995) Индокитай: тенденции развития Figure 20: Arabic inscription from Phnom Bakheng. (from «La stle arabe du Phnom Bak hen», BEFEO XXII, pl. XX) Ashley Thompson A version of this paper was presented at the San Francisco Society for Asian Art’s 2002 Fall Arts of Asia Series: «Spiritual Journeys: Art and Culture on Pilgrimage Paths through Asia». An abbreviated Khmer version, presented at Phnom Penh’s Royal University of Fine Arts in December 2002, is to appear in the Student Bulletin of the Department of Archaeology, Royal University of Fine Arts, 2004. The Intro duction and Part I are based in part on a series of previous publications. I refer the reader to these at rele vant points throughout the text, particularly for further analyses and bibliographical information.

These first four introductory paragraphs draw from A. Thompson, «Between the Lines: Writing Histo ries of Middle Cambodia», in Other Pasts: Women, Gender and History in Early Modern Southeast Asia, Center for Southeast Asian Studies, University of Hawai’i, 2000.

Parts of this section draw from the first two chapters of my doctoral dissertation, Mmoires du Cam bodge, Universit de Paris 8, 1999, as well as A. Thompson, «The Future of Cambodia’s Past: A Messi anic Middle-Cambodian Royal Cult», Building Cambodian Buddhism Anew: Historical and Contempo rary Configurations of a Religious Tradition, edited by E. Guthrie and J. Marston, University of Hawaii, 2004.

Dates calculated by G. Cds in «La date d’excution des deux bas-reliefs tardifs d’Angkor Vat», Jour nal Asiatique1962, 2, p. 236 – 7.

The life of Suryavarman II is frequently represented as en epic tale in ancient epigraphy. Through his posthumous name given in the first of the two inscriptions cited above, Ang Chan, like many other Khmer monarchs, is clearly associated with Rama, a popular avatar of Vishnu.

The end of the story of Krishna’s victory over Bana, in which the victorious god does not harm his van quished enemy, renders equally well the compassion of a Buddhist king. In fact, this last episode of the Vishnuite epic, well known in ancient Cambodia, took the form of Buddhist jataka tales and historical legends in Sri Lankan and numerous Southeast Asian traditions. On the story’s assimilation in Thailand, see Nandana Chutiwongs, «Phu Phra Bat – An Archaeological Site in Northeastern Thailand», paper given at the 7th Conference of the European Association of Southeast Asian Archaeologists, Berlin, Sep tember 1998.

IMA 2. For a critical edition of the full text see S. Lewitz, «Inscriptions modernes d’Angkor 2 et 3», BEFEO, LVII, Paris, 1970, p. 99 – 126.

IMA 3. See S. Lewitz, «Inscriptions modernes d’Angkor 2 et 3», BEFEO, LVII, Paris, 1970, p. 99 – 126.

Or «consecrated the sacred reliquary». In modern khmer the term sarikadhatu (corrected by S. Lewitz as saririkadhatu, «corporal relic») can designate the corporal relics of either the Buddha or a royal or high ranking religious leader. Through a common metonymical association, this term seems to have also des ignated the reliquary itself since the middle period. See A. Thompson, «The Ancestral Cult in Transition:

Reflections on Spatial Organization of Cambodia’s early Theravada Complex», in Marijke J. Klokke and Thomas de Brujin, eds., Southeast Asian Archaeology 1996. Proceedings of the 6th International Confer ence of the European Association of Southeast Asian Archaeologists, Leiden, 2 – 6 September 1996, Cen tre for Southeast Asian Studies, University of Hull, 1998.

satec bra jta’ pn bra ag.See explanation of this alternative translation below.

My English translation here differs only slightly from S. Lewitz’s French. In addition to changes ex plained below, I chose to understand prkr not in its literal sense, «rampart, enclosing wall», but, through metonymical association, as «temple»;

in this reading bra biulokaprkr becomes a com pound noun «temple of Preah Pisnulok», which reiterates the preceding term, mahprsddh.

IMA 4. See S. Lewitz, «Inscriptions modernes d’Angkor 4, 5, 6 et 7», BEFEO, LVIII, Paris, 1971, p.

105 – 23.

I have slightly modified S. Lewitz translation (1971: 114 – 115: «... a bti une tour de pierre quatre faces, fabriqu quatre statues de Buddha de pierre dposes en cette tour au toit cinq tages...») to better highlight the conjunction of epigraphic and archaeological evidence. That pacaprsd designates the Индокитай: тенденции развития five towers of the uppermost level of Angkor Vat, rather than referring to a «tower with a five-story roof», is confirmed by modern usage of a variation of this term: prsd pr.

The ambiguity of the term s, which can mean either «build» or «restore» must be taken into considera tion in each of the inscriptions from Angkor Vat cited here. Though it is clear that the prasat itself was only restored, we can not be certain whether the Buddha images mentioned were newly sculpted or re stored. It is possible, for example, that this dignitary restored the «four ancestors» of Preah Satha’s in scription represented by four Buddhas sculpted during or before his reign.

Or «repaired» (s).

IMA 6. Again, I have modified S. Lewitz’ translation (1971). See following commentary.

These are the popular Khmer versions of the Pali (Kakusandha, Koagamana, Kassapa, Gotama), in which the first two names include the animals associated with the first two Buddhas: the kuka (cock) and the naga (neak). Although the order varies some depending on the informant, in general we find Kuk Sandho to the north, Neak Gamano to the west, Kassapo to the south and Samana Gotam to the east.

Or, according to some, the eastern image.

See S. Pou, Inscriptions modernes d’Angkor 34 et 38, BEFEO, LXII, Paris, 1975, p. 283 – 353.

See S. Pou, «Inscription du Phnom Bakheng (K.465)», Nouvelles inscriptions du Cambodge, EFEO, Paris 1989.

Y. Ishizawa has published numerous articles on this topic. See in particular «Inscriptions calligraphi ques japonaises dans Angkor Vat au 17me siecle».

See N. Pri, «Un plan japonais d’Angkor Vat. Essai sur les relations du Japon et de l’Indochine aux XVI et XVII sicles», BEFEO, XXIII, 1923, p. 119 ff.

See translation by G. Ferrand in «La stle arabe du Phnom Bakhen», BEFEO XXII, p. 160. See also J.

Dumaray, Phnom Bakheng. Etude Architecturale du Temple, EFEO, Paris, 1971, p. 2.

Indochina: Trends in development Editors-in-Chirf:

Bectimirova Nadezhda & Dolnikova Valentina V. Boitsov Moscow State University. The Institute of Asian and African Studies Dr. Head Depatment of Economy and Economic Geography ASEAN’s New Members (Vietnam, Cambodia, Laos, Myanmar) And Problems of Their Adaptation in the Community Joining the four Indo-China states – Vietnam, Laos, Myanmar and Cambodia – the As sociation of South-East Asia Nations (ASEAN) not only made the consolidation of the South East Asia political stability easier, but also raised this alignment’s international prestige that promoted more favorable conditions for developing intraregional economic cooperation, strengthening the community positions with regard to the third countries and their alignments both in the political and in economical spheres. At the same time this organization faced a num ber of new and complicated problems.

Relative low economic standards of the Association’s new members as well as lack of cor respondence of their economic infrastructure and mentality of a great mass of the population and of industrial, business and management personnel experience with up-to-date market economy requirements impeded the economic ties development success not only between the old and new alignment members but also in the very group of the new participants of the organization.

Another factor that made difficult the four Indo-China countries joining the ASEAN was the necessity of their adaptation to the inter-regional trade and economic ties liberalization process which began in 1970 – 1980. Taking into consideration extremely low output in general and insufficient range of goods to be exported, the four, particularly Laos, Cambodia and Myanmar, could be found in deliberately unfavorable position in the intraregional market under circumstances of the supposed elimination of all foreign trade barriers in the community. But having agreed upon free sales on the home market of industrial products imported from more developed alignment states, to which they are not able to oppose to corresponding competitive Индокитай: тенденции развития products, further prospects of their own modern diversified manufacturing industry develop ment could be doubtful.

Another reason seriously influenced, at least in the initial period, on the new countries as ASEAN members and their adaptation to the alignment was the monetary-financial crisis which took place in 1990-s and covered actually almost all old participants of the community.

The mentioned crisis phenomena occurred in the most old and economically developed six countries of the ASEAN brought to an evident lowering of their economic potential along with a decline of level of business and deterioration of the competitive positions in the system of the international division of labor. These circumstances couldn’t help affecting the volume, struc ture and dynamics of inter-alignment contacts of the alignment states. All these reasons resulted in a sharp cut of their investment capacities as a whole and a reduction of their direct private allocations within the region in particular, and also in the new partner’s national economy of the community.

Meanwhile, the community’s participants, first of all the first six members, have com pensated the losses owing to the extension of trade. In the crisis period they had to shorten their products deliveries on foreign markets particularly finished goods, and at the same time to re strict import operations because of setback in production, decline in investment activity and in living standard of the population and also because of growth of prices on products being im ported that was a result of local currency devaluation. On the other hand, although the initial period of Vietnam, Laos, Cambodia, and Myanmar membership coincided with the economic crisis of 1990-s that involved the other countries of the ASEAN, they were found to be beyond the crisis epicenter. This situation can be explained by the outlying districts of the countries in the world economy and by their insufficient – by absolute scale – activity in the region econom ics as well as their economy which remained still closed in spite of gradual liberalization of for eign economic ties. Therefore the crisis impact upon the four Indo-China countries’ processes could not always be considered as obvious, and sometimes it disagreed with the alignment’s elder members crisis phenomena vector and dynamics. So, the total economics potential of the community’s new countries did not suffer from the crisis impact, but just the reverse, their po tential even increased to some extent.

The four Indo-China countries’ economics positive changes occurring against a crisis phenomena background of the neighboring economics in the region, favored the consolidation of these states positions, though insignificantly, in the Association economic activities and their global economic cooperation.

However, despite the absolute and relative increase observed in the newcommers’ eco nomic dynamics as well as consolidation of their positions in the alignment economics, intrare gional business and monetary ties development was failing to keep up with the corresponding growth rates of their external economic relations as a whole. This vector of the development of foreign economic relations could be explained not by insufficient economic activity level of the four Indo-China countries but by stirring up their economic cooperation with partners from the neighboring and more distant regions under new political and economical conditions.

Rapid expansion of the economic relations outside the region, which took place in the end of 1990-s and in the beginning of 2000-s on the one hand, and the increase of the more old partners’ attention on the intraregional cooperation under conditions of the monetary crisis on the other hand, caused the growth rate lagging in the trade and economic and monetary coopera tion of the majority of the new members with all their partners behind the appropriate average indexes typical for the ASEAN on the whole. The consequence of the said above was the total deterioration of the Indo-China countries’ competitive positions actually in all sectors of the in traregional economic relations.

Indochina: Trends in development Thus, regardless of the preliminary predictions, the alignment’s countries characterized by rather low level of the economic development, in spite of its economic potential growth and positions improvement in the their economy, will continue decreasing their participation in the intraregional economic ties in case of slackening in the growth rates observed in older and eco nomically more developed neighbors. At the same time, the tendency towards the expansion of the new alignment countries economic relationship with all the ASEAN’s members will prevail due to the economies structural conversion of the considered countries and their industrializa tion as well as diversification of industrial production range and increase of its volume.

A. Rogozhin Institute of World Economy and Internationa Relations Russian Academy of Sciences Dr. Head Department of Socio-Economic Problems Foreign Capital in Indochina: Scale and Dynamics How to attract more foreign private capital investment to Indochina economies? At the beginning of the XXI st century the problem has become of a special acuteness. The author has made an attempt to evaluate the real stock of foreign direct investment (FDI) in the subregion and its dynamics during the previous five-eight years and especially in the so-called post-crisis period – after 1997 – 98.

Unlike most researchers who analyzed the foreign capital stock and flows on the coun try-by-country level the author places the emphasis on analysis of the foreign capital position in Indochina states on a higher level –as a subregion of the Southeast Asia (SEA). He has a chance to scan the situation with FDI only, inasmuch as the corresponding statistical data exist. But as is well known, in all countries of Indochina, except for Thailand, portfolio and other kind of foreign investment are not widespread and do not play an essential role in investment process.

As a result the author is of opinion that the most relevant conclusions helping to evalu ate the scale and dynamics of FDI in Indochina are as following:

In 1995 – 2002 an investment boom was observed in Indochina states. The combined inflow of FDI to the subregion was about $48 bln, the sum which was three times as much as in the preceding eight years. During that period the total FDI flows to Vietnam, Cambodia and Myanmar increased nearly by 8 times as much as in 1987 – 94, to Laos – 4,4 times, to Thai land – 2,3 times. In 1995 – 2002 the total stock of FDI in Indochina states increased by 2, times as compared with 1987 – 94. Accordingly, in Cambodia the figure increased by 8,6 times, in Myanmar – by more than 5 times, in Laos and Vietnam – by 3 times and just by 1,7 times in Thailand.

In 1995 – 2002 the share of Indochina states in the total FDI inflow to SEA raised steeply – up to 27,4% compared with 18,7% in the preceding eight years. But the process was remarkable for irregularity. There was a smooth rise of the share in total FDI inflow to the re gion in 1995 – 1997 (from 16,5 to 22,4%), but in 1998, by the time of the acute financial crisis swinging about SEA a sharp (nearly 2 times) increase of the figure took place – up to 43,4%.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.