авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

им. М.В.ЛОМОНОСОВА

ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

Е.В. Брызгалина

ИСТОРИЯ БИОЛОГИИ КАК

СМЕНА ПАРАДИГМАЛЬНОГО ЗНАНИЯ

Издательство Московского университета 1998

ББ Рецензенты:

К87 доктор философских наук, профессор

В.Г.Борзенков,

Б89 доктор философских наук, профессор

В.М.Федоров

Печатается по

постановлению

Редакционно-

издательского совета Московского университета БРЫЗГАЛИНА Е.В. Б89 История биологии как смена парадигмального знания. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1996. — 80 с.

ISBN 5211-03619-0 В учебном пособии содержится философский анализ проблем теории и истории биологического знания, опирающийся на выявление реальных форм, в которых происходило развитие науки о живом. Материалы пособия подобраны таким образом, чтобы выразить не только результаты определенного этапа развития научного знания, но и процесс его формирования, а также позволить расположить биологическую проблематику в контексте общих тенденций культуры определенного периода, сопоставить постановку проблем в биологии и философском познании.

Для специализирующихся в области методологии и философии науки, истории культуры, студентов, изучающих курс философских проблем естествознания.

ББК 077(02)-98 -заказное © Издательство ISBN 5211-03619- Московского университета, Учебное издание Брызгалина Елена Владимировна ИСТОРИЯ БИОЛОГИИ КАК СМЕНА ПАРАДИГМАЛЬНОГО ЗНАНИЯ Зав.

редакцией Н.А.Рябикина Редактор Е.В.Завадска я Н/К Изд. лиц. № 040414 от 18.04.97 г.

Подписано в печать 14.04.98. Формат 60x90/16. Бумага тип. № 2. Офсетная печать Усл. печ. л. 5.0. Уч.-изд. л. 5,62. Тираж 500 экз. Заказ № 1122 • Заказное. Изд. № 6166.

Ордена "Знак Почета" издательство Московского университета.

103009. Москва, ул. Б.Никитская, 5/7.

Типография ордена "Знак Почета" изд-ва МГУ.

119899, Москва, Воробьевы горы.

ВВЕДЕНИЕ Если Ньютон считал себя мальчиком, играющим на берегу океана непознанного, то студент, в особенности студент-гуманитарий, при изучении конкретно-научных дисциплин начинает чувствовать себя мальчиком на берегу другого океана — океана познанного.

Все усилия по увеличению фактического знания в такой ситуации будут, по сути, увеличивать противостоящий океан. Разговор о науке в таких условиях будет сложен по нескольким причинам: во-первых, язык науки — особый язык, для многих он представляется сухим и голым языком числа и формулы, прямым отражением мира рациональности. Потребуются дополнительные усилия для постижения образной сути мира, преодоления предубеждения против других форм научного освоения мира — метафор, аналогий, сравнений. Без этого теоретическое усердие — чтение литературы и прослушивание лекций — будет не умножать смысл, а только усиливать информационный шум. Во-вторых, «наука дает тому, кто трудится и ищет в ней, много удовольствия, тому же, кто узнает ее выводы, — очень мало. Но так как постепенно все важнейшие истины должны стать обыденными и общеупотребительными, то прекращается и это малое удовольствие;

так при изучении столь изумительной таблицы умножения, мы уже давно перестали радоваться». В-третьих, сегодняшнее общество неосознанно опасается науки как самостоятельной сферы человеческой деятельности, отделенной от мудрости и здравого смысла, встречаясь с феноменами, подобными феномену А.Д.Сахарова.

Формирование антисциентистской ориентации не способствует стремлению к пониманию, к диалогу с миром науки.

В этих условиях важнейшей предпосылкой понимания современного состояния науки является знание истории науки. История, кроме собственно фактологического содержания, всегда содержит элементы общей теории познания. Ныне история все более становится формой критического анализа путей и методов познания жизни в целом. История науки существует не только для того, чтобы, оглядываясь назад, снисходительно одобрять или не одобрять ученых с высоты современного знания (принцип Гарвея но хвалить, не порицать — все работали хорошо), а для выявления на каждом 3ian новых смысловых пластов в развитии культуры, что в теоретическом осмыслении ;

v лет возможность нового уровня рефлексии над историческим прошлым.

Исследование истории науки начинается с постановки проблемы, доказательства и принятия положения об историчности научного знания.

Прошлое науки дано философскому сознанию сквозь призму определенной историографической концепции, иначе говоря, параллельно с изменением образа науки ' Н и ц ш е Ф. Соч.: В 2-х т. М„ 1990. Т. 1. С. 373-374.

-3 происходит изменение в теоретическом осмыслении истории науки.

Сказанное не следует понимать как основание для разведения и противопоставления истории и науки, истин научных и исторических.

Задачей историко-научного исследования является изучение последовательных этапов постановки и решения научных проблем, смены теорий, анализ эволюции научного языка, категориального и методологического аппарата, определение изменений внутренней структуры научного знания, а также факторов, определяющих конкретные пути развития научного знания.

Среди естественнонаучных дисциплин сегодня на первый план выдвигается биологическая наука, что позволяет некоторым авторам квалифицировать современность как биологический этап научно технической революции. Речь идет в первую очередь не о прямом приращении знания в биологии, хотя и оно, без сомнения, идет чрезвычайно интенсивно;

интересно появление целого ряда социально этических, социально-философских проблем, возникающих на переднем крае биологических, в особенности медико-биологических исследований.

Как самостоятельная ныне выступает и методологическая проблема конституирования биологии как самостоятельной науки. Целевая установка современной биологии — установление особенностей развития жизни на Земле (выявление специфичности, уникальности биологических объектов) — не может быть однозначно квалифицирована как естественнонаучная, т.е. опирающаяся на генерализирующий метод, исходя из представления о двух типах наук (о природе и о культуре), разработанного в баденской школе неокантианства.

Все эти обстоятельства делают актуальным исследование путей и логики накопления знаний об органическом мире, процессов зарождения, развития и преобразования теорий и методов биологии, места и роли этих теорий в истории познания.

Остановимся на вопросе о возможных путях анализа истории биологии. Прежде всего необходимо отметить, что анализ истории науки базируется на ее периодизации. Периодизация развития науки — это установление событий, которые либо коренным образом изменили темпы ее развития, либо коренным образом изменили руководящие принципы и теории. Без установления этих событий периодизация формальна или метафизична. Характер событий, которые можно было бы считать факторами динамических и сущностных изменений в истории науки, может быть различным: в наиболее общей форме — это коренные социально экономические изменения, в частной форме — открытие нового метода, обоснование новой теории, открытие связей между научными направлениями. В связи с необходимостью периодизации в пособии будет сделана попытка установить как общие, так и частные события, заметно повлиявшие на ход развития биологического знания.

-4 Биологию как науку нельзя свести к механической сумме составляющих ее отраслей, историю биологии нельзя свести к истории этих отраслей. Но в то же время биология не существует как целое иначе, как в форме совокупности своих конкретных отраслей. Следовательно, историю биологии нельзя свести ни к освещению истории отдельных отраслей, ни к истории формирования одних общебиологических представлений. Кроме того, при изучении истории науки особенно четко обнаруживается трудность определения грани между наукой, иными формами человеческого познания, техническим (технологическим) и естественнонаучным знанием. Связи, возникшие на ранних этапах развития науки и техники, легко прослеживаемые и казавшиеся очевидны ми, в дальнейшем усложнялись и поднимались на более высокий уровень зависимости естествознания (в том числе биологии) от запросов практической деятельности, скрывались за цепью опосредующих звеньев.

Для подлинного изучения движения науки недостаточно знать эволюцию основных теорий и концепций, хотя, конечно, уровень знаний каждой эпохи проявляется именно в теоретических представлениях. В общетеоретических представлениях выражается результат определенного этапа познания, история же должна опираться не только на результат, но и вскрывать процесс.

Возникает задача отбора из колоссального массива фактов, имен и событий того, что характеризует магистральную линию развития науки о живом и одновременно отражает уровень конкретных представлений определенной эпохи, в их связи с культурными тенденциями данного времени. При этом конечной целью выступает не повествование о пути, пройденном наукой, но раскрытие логики развития. Отражение в историко-научном исследовании процесса познания живого фактически никогда не осуществлялось и не может быть осуществлено без определенного философского подхода.

В интерпретации развития знания сформировалась определенная альтернатива. Первый путь может быть назван гегелевским: суть его состоит в том, что анализ развития знания предполагает построение теоретической системы, с позиции которой и происходит рассмотрение истории. В таком случае история предстает как поиск общезначимых результатов, необходимых идей, играющих существенную роль для наличной теории. Второй путь предполагает, что выработка теоретической системы основывается на предварительном постижении истории развита мысли и является особенно важной в гуманитарной проблематике. Складывается своего рода круг: история науки может быть осмыслена только на высших этапах ее теоретического развития, и в свою очередь глубокое понимание научного направления в целом достигается благодаря освоению ее истории.

Разрешение вышеуказанной антиномии состоит в том, что обращение к истории на каждом новом этапе позволяет выявить новые смысловые пласты 2- -5 в развитии культуры, при этом история предстает как череда инноваций, создание все новых форм знания. В прошлом многократно возникали комплексы знаний, заслуживающие названия «науки» по сравнению с нерефлектирован-ным знанием, эмпирической опытностью, но они глубоко разнились между собой в соответствии с характерными особенностями различных цивилизаций.

В силу вышеизложенного, выделение зачатков современных биологических дисциплин в особую предметную область будет проводиться (и это выделение представляется оправданным) только ретроспективно, с современной точки зрения, исходя из той проблемной ситуации, которая наблюдается в современных биологических науках.

Структуру пособия предопределило стремление рассмотреть логику становления биологического знания, сосредоточиться на наиболее развитых моделях видения биологической реальности, реализовавшихся в истории как совокупности принципов, установок, правил, иначе говоря, как парадигмы в постпозитивистском смысле.

Предыстория биологии рассматривается как переход от натурфилософских схем к классификации и систематизации знания о живом. Среди форм конституирования знаний о смысле и сущности живого подробно анализируется эволюционизм как научная программа, модели синтеза эволюционных и организационных представлений.

Смена когнитивных установок в современной биологии рассматривается в последней части работы. Происходящее в XX в.

изменение отношений философии и науки иллюстрируется ранее не переводившимися оригинальными текстам.

-6 I.ПРЕДЫСТОРИЯ БИОЛОГИИ: ОТ НАТУРФИЛОСОФСКИХ СХЕМ К КЛАССИФИКАЦИИ И СИСТЕМАТИЗАЦИИ Мы не знаем и никогда не узнаем индивидуальных творцов пранауки — тех, кто впервые понял, что знание может и должно быть распространено за пределы одного поколения. Именно анализ древнейшего состояния знания, его накопления, оформления и передачи может дать то представление об эволюционных началах науки, обращение к которым особенно важно для философского исследования.

Изучение процесса формирования первичного комплекса рационального знания в древности осложнено многими обстоятельствами — отсутствием многочисленных источников, противоречием между рациональностью практического действия и иррациональным характером его обоснования и т.п. Очевиден прикладной характер пранауки. Как отмечает Леви-Стросс, многочисленные растения и животные виды известны человеку — носителю первобытных представлений не потому, что они полезны, скорее наоборот, они считаются полезными, потому что они заранее известны, они по сути представляют звенья универсальной структуры, где каждое звено сакрально значимо. Глобальный детерминизм мифологического сознания предполагал идею законосообразности мира, в том числе и мира живого.

Корни естественнонаучных взглядов, как и корни других проявлений духовной жизни, теряются в сумраке доисторических эпох, выходя на поверхность в явном виде в первых законченных системах древних греков. Но первые зачатки знания, возвышающиеся над результатами поверхностного наблюдения и наивного созерцания, развивались в долинах Нила и Евфрата. Хотя на востоке и юге Азии культура возникла, возможно, так же рано, тем не менее корни естествознания — и истории науки приходится с этим считаться — следует искать в Передней Азии. Замкнутость индийской и китайской культур, интереснейших сами по себе, привела к ничтожному влиянию этих стран на развитие естествознания в Европе, во всяком случае применительно к рассматриваемому периоду пранауки.

Конкретный объем знаний в области ботаники и зоологии, которым располагали египтяне и вавилоняне, едва ли можно установить точно.

Список По наскальным и пещерным рисункам, резным изображениям эпохи кроманьонского человека (верхн. палеолит — 13 тыс. лет до н.э.) можно установить состав известных в то время животных (мамонт, северный олень, шерстистый носорог, лось, косуля, бизон, кабан, пещерный медведь, волк, заяц и др.);

птиц (белая и тундряная куропатка, утка, гусь, лебедь, орел);

рыб (лосось, форель, карп, лещ, щука);

беспозвоночных (краб, моллюски).

-7 возделываемых в Египте и Палестине растений дан в статье Варбурга 1901 г.: чеснок, артишок, спаржа, лук, бобы, лен, папирус, маслина, виноград, фенхель, мак, анис, полынь, гранат. Об отношении древних египтян к окружавших их животным и растениям можно судить по настенной живописи в гробницах и украшениям, помещаемым вместе с умершим. «Папирус Эберса» (Фивы, 1500 г. до н.э.) содержит некоторые указания о развитии скарабея из яйца, лягушки из головастика.

Множество хорошо сохранившихся изображений животных и растений находится в гробницах, относящихся к Акрополю древнего Мемфиса. В гробнице Пта-Хотепа усопший изображен окруженным своими комнатными собачками и ручными обезьянами. Слуги заняты закланием жертвенных животных, ведут охоту на газелей и львов.

Охотничьи сцены содержат наблюдения над повадками животных: лев бросается на окоченевшего от страха быка. С рисунков рано исчезают изображения фантастических смешанных существ, остаются только наблюдавшиеся в действительности животные формы.

Распространение культурных растений и животных из Азии в Европу изучено В.Геном на основании греческих и римских литературных источников. Заслугой его исследования является указание на изменения флоры и фауны культурных стран под влиянием человека. Метод, использовавшийся в данном исследовании, был чисто филологическим:

так, позднее знакомство стран Передней Азии и Европы с курицей он выводит из того, что это животное не упоминается в Ветхом Завете, его изображение не встречается в египетской настенной живописи, где представлено все имеющее отношение к домашнему обиходу древних египтян.

Литературные свидетельства и художественные изображения мира живого дополняются действительными произведениями природы, найденными в гробницах и ныне хранящимися в каирском музее: мумии собак, крокодилов, птиц (ибиса), летучих мышей, землероек.

Еще труднее определить уровень физиологических знаний, служащих основой медицинского знания. Судить о двух ранних традициях медицины (магической и практической) можно по клинописным табличкам Вавилонии: заклинания записывались, начиная со второй половины II тысячелетия до н.э., а рецепты практиков костоправов — с конца III в. до н.э.

Пособием для знахарей-заклинателей являлась серия из табличек, называемая «Когда в дом больного заклинатель идет». В ней содержатся приметы болезни по частям тела (но не диагностические признаки болезни), а так же указания на то, что именно эти приметы знаменуют: «он умрет», «он поправится». Указания на действия заклинателя отсутствовали, Г е н В. Культурные растения и домашние животные в их переходе из Азии в Грецию и Италию, а также и в остальную Европу. СПБ, 1872.

-8 предполагалось применение общепринятых правил изгнания злых духов. Магии не были чужды и врачи-практики. Большинство упомянутых в табличках зелий для нас не идентифицируемы, некоторые диковинные средства могли иметь некоторую лечебную ценность, но основной эффект был скорее психотерапевтического свойства.

Стремление не только созерцательно воспринять мир, но и понять его в причинной связи реализовалось в VII—XI вв. до н.э. у греков. Важное значение имело не только применение математических знаний к естественным процессам, но и идея единства за видимым разнообразием — мысль, не вытекающая из данных опыта.

«Формирование понятий о самодвижущейся субстанции как ключевого понятия в решении проблемы генезиса вещей, их возникновения, изменения и гибели является, пожалуй, основным достижением милетцев, оно послужило основой для всего последующего движения философской и научной мысли».

К наиболее ранним причинам, вызвавшим появление естественных наук, относится стремление лечить недуги человеческого тела. Это стремление обостряло наблюдательную способность и направляло внимание на окружающую природу как средство для врачевания.

Греческая медицина находилась под сильным влиянием восточных и египетских знаний, но постепенно в ней проявилось стремление скорее к непредубежденному познанию фактов, чем к чародейству. Первыми врачами, которые известны истории, были Алкмеон из Кротона и Эмпедокл. Предположительно даты жизни Алкмеона приходятся на конец VI — начало V в. до н.э. Из сохранившихся свидетельств ясно, что он свои исследования сосредоточил прежде всего на человеке, его теле, ощущениях, эмбриологии, физиологии. Это скорее естественнонаучный, чем врачебный интерес. Исходя из посылки, сходной с пифагорейской, о действии на человека противоположных сил, Алкмеон ставил перед врачом задачу поддержания составных элементов тела в равновесии. Им открыты нервы, ведущие к органам чувств, установлена связь органов чувств с мозгом, который рассматривался Алкмеоном как орган психики.

Эмпедокл (приблизительно 490—430 гг. до н.э.) применил свою теорию о двух враждующих началах (Любовь и Вражда) и четырех стихиях (огонь, воздух, вода, земля) в анатомии, заложив основы физиологии.

Считая, что каждый предмет состоит из стихий, соединенных не как попало, а в определенном, целесообразном соотношении и сочетании, он мышцы и кровь представлял как соединение четырех стихий в равных пропорциях, кости — как смешение двух частей воды двух частей земли и четырех частей огня. Животные, в ' В и з г и н В. П. Натурфилософские представления о веществе // Всеобщая история химии. М., 1980. С. 97.

-9 зависимости от того, какие элементы в его теле преобладают, выбирают для жизни соответствующую среду. Главную роль в организме Эмпедокл приписывал крови, охлаждение которой вызывает сон, а полное остывание — смерть.

Поскольку в современной биологии роль методологии фактически играет теория эволюции, интересным является статус высказанных Эмпедоклом представлений о развитии живых существ в результате появления все более сложных видов животных. Зоогоническая фаза есть последняя стадия циклического развития Вселенной. На первой ступени этой фазы образуются отдельные члены, неспособные соединяться в органы. На второй ступени происходит неудачное соединение членов и образуются монстры. На третьей ступени образуются бисексуальные существа, неспособные к половому размножению, что позже Платон использует в «Пире» в мифе об андрогине. На четвертой ступени появляются полноценные животные с половой дифференциацией.

Особое значение в формировании научного стиля мышления имели взгляды древнегреческих философов-натуралистов, которые пытались разрешить проблему строения и развития материи с позиций античной атомистической теории. Однако при обращении к природе перед философами-атомистами вставал вопрос о том, как объяснить целесообразность произведений природы исключительно необходимостью. Представление атомистов о возникновении Вселенной вне какой-либо целеполагающей деятельности нашло отражение у Л.Кара:

Тельца первичные все при своих сочетаньях Твердым порядком и ясным сознаньем не руководились.

И не условились раньше, какое кому дать движенье.

Аристотель в «Физике» (11.8) спрашивает: действует ли природа вследствие слепой необходимости или согласно целям? Ведь и дождь идет не ради того, чтобы рос хлеб, но потому, что сгущаются поднимающиеся испарения. А то, что при этом растет хлеб, — дело случайности. Не относится ли то же самое ко всем произведениям природы, и, например, является ли случайностью то, что передние зубы остры, а коренные тупы? В этом случае работа, которую они исполняют для нас, являлась бы непреднамеренным следствием этой случайности и была бы подобна совпадению между сгущением испарений и ростом злаков. Сохраняются лишь те существа, в которых все случайно слажено так, как если бы существо было создано для известной цели: те существа, которые случай создал нецелесообразно, по Аристотелю, погибли и продолжают постоянно погибать.

В эпоху, предшествующую Аристотелю, математика, астрономия, философия явным образом выступали как отдельные отрасли знания.

Этого -10 нельзя сказать о ботанике, зоологии, других биологических дисциплинах.

В отличие от них, произошло оформление научного подхода к изучению здоровья и болезни, в первую очередь в творчестве Гиппократа (около 460—377 гг. до н.э.). Кроме Гиппократа, получившего эпитет «Великий», в древнегреческой литературе упоминаются еще шесть врачей, носивших это имя. О том, что Гиппократ не был единственным составителем так называемых «Гиппократовых книг» (приблизительно греческих и 30 латинских сочинений), явствует из того, что в этих сочинениях встречается не только много противоречий, но и полемика между отдельными авторами. Некоторые авторы трактатов предпочли остаться неизвестными и приписать свои сочинения известному медику — здесь сказывается и обаяние имени знаменитого врачевателя, и его авторитет, придававший убедительность их выводам.

Гиппократ и его ученики поверхностному подходу к больному на основе умозрительных заключений противопоставляли внимательное наблюдение за больным, природа которого сама находит средства и пути лечения. Задача врача помочь естеству, используя метод лечения противоположного противоположным: «переполнение врачует опорожнение, опорожнение же — переполнение;

труд врачует отдых и, наоборот, покой — труд. Одним словом, противоположное есть лекарство для противоположного, ибо медицина есть прибавление и отнятие:

отнятие всего того, что излишне, прибавление же недостающего. И кто это наилучше делает, тот наилучший врач».

Сама деятельность врача, исключающая молитвы и жертвоприношения, изгнание злых духов или упование на богов, заключается в том, чтобы научить пациентов отдыхать, соблюдать чистоту, как можно дольше находиться на воздухе и питаться простой здоровой пищей. Любое излишество так или иначе нарушает равновесие.

В качестве терапевтического средства предлагалась даже музыка.

Границы врачебных возможностей были осознанны, как и требования, предъявлявшиеся к врачевателям в обществе: «презрение к деньгам, совестливость, скромность... решительность, опрятность, изобилие мыслей, знание всего того, что полезно и необходимо для жизни, отвращение к пороку, отрицание суеверного страха перед богами...»

Руководствоваться принципом «лечить больного, а не болезнь»

врачу следовало до конца, проводя постоянные наблюдения. Так, лицо является выражением не субъективной экспрессии, не чувств и мыслей больного, а объективного факта близости или отдаленности смерти.

Лицом больного говорит не он сам, а жизнь—смерть. «В острых болезнях должно вестись наблюдение следующим образом. Прежде всего, лицо больного — похоже ли ' Г и п п о к р а т. Избранные книги. М., 1994. С. 64.

'Там же. С. 111.

-11 оно на лицо здоровых, а в особенности на самого себя, ибо последнее должно считаться самым лучшим, а то, которое наиболыие от него отступает, самым опасным. Будет оно таково: нос острый, глаза впалые, виски вдавленные, уши холодные и стянутые, мочки ушей отвороченные, кожа на лбе твердая, натянутая и сухая, и цвет всего лица зеленый, черный, или бледный, или свинцовый». М.М.Бахтин указывает, что Гиппократов лик (лицо умирающего), его «степень сходства с самим собой определяет степень близости или отдаленности смерти»".

В сочинении «О воздухе, водах и местностях» четко проводится мысль о том, что географические условия и климат влияют на организм и свойства характера человека. Есть натуры, похожие на места гористые, лесистые и водянистые, другие — на места голые и безводные, третьи — на луга и озера, иные «подходят к природе» равнинных мест и мест обнаженных и сухих, «ибо времена года, которые разнообразят природу внешних образов различаются между собой и если они окажутся многоразличными, то произведут разнообразные и многочисленные формы людей». По Гиппократу, где времена года изменчивы и непостоянны, «там и местность является неравномерной». «Но где времена года не слишком разнообразны, там и страна бывает весьма равномерна, что не замедлит сказаться на природе («фюсисе») населяющих ее людей».

Гиппократ пытался установить зависимость поведенческого характера человека от пропорционального содержания той или иной жидкости в организме. По его мнению, люди делятся на ч етыре типа по своей конституции и поведению. Если в организме преобладает количественно кровь, такой человек относится к сангвиникам, избыток желтой желчи определяет холерика, слизь рождает флегматиков, черная желчь — меланхоликов. Конечно, с точки зрения современной науки, данная концепция выглядит наивно и, на первый взгляд, не заслуживает внимания. Однако следует обратить внимание на то, что Гиппократ сделал попытку дать объяснение многообразию типов человеческого организма и их зависимости от внутренней среды.

«Теперь можно ясно видеть, как греческий гений в лице (индивидуальном или сборном) Гиппократа уложил в массе бесчисленных вариантов основные капитальные черты».

В другом трактате — «О ветрах» — Гиппократ рассуждает о местах концентрации определенных заболеваний: «У всех болезней образ один и тот же, однако место различно. Поэтому болезни, вследствие разнообразия и ' Г и п п о к р а т. Избранные книги. М., 1994. С. 310. ' Б а х т и н М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М., 1990. С. 397.

' П а в л о в И. П. Полн. собр. соч. Т. Ill, кн. 2. М.-Л., 1951. С. 289.

-12 различия своих мест, представляются не имеющими ничего сходного между собой». «Места в человеке» и «места земли» — понятия глубоко схожие. И дело здесь даже не в том, что у древних греков существовала традиция отождествления частей человеческого тела с областями ойкумены (см.

трактат «О числе»). Просто и то, и другое — относительно обособленные части единого тела (в одном случае — человеческого, в другом — земли). В обоих случаях используется одно и то же слово «топос» (место) или «хора»

(поле, разделенное пограничными камнями на части-локусы).

Большим шагом вперед, по сравнению с прежним демонологическим взглядом на болезни, являлось то, что в сочинениях Гиппократа психическое нездоровье рассматривается как действие физического недуга. Последнее объясняется нарушением равновесия между четырьмя жидкостями, образующими тело. Исцеления этого нарушения надо ждать от самой природы. Предполагают, что трактат, описывающий эпилепсию, написан самим Гиппократом и является приложением философии рационализма к биологии. При тяжелой форме эпилепсии — расстройстве функций головного мозга — из-под контроля мозга внезапно выходит мышечная деятельность:

больной теряет сознание, падает, судорожно подергиваясь и вскрикивая.

Приступ эпилепсии длится недолго, но вызывает тягостное чувство у окружающих. Люди до сих пор полагают, что если человек движется не по собственной воле и наносит себе увечья, он «одержим», его телом владеет сверхъестественная сила. Автор трактата «О священных болезнях» резко выступает против этой точки зрения. Потусторонние силы не могут быть источником или причиной какого-либо заболевания, в том числе эпилепсии.

По Гиппократу, эпилепсия вызывается, подобно другим болезням, естественными причинами, и, следовательно, должна быть подвергнута рациональному лечению.

С точки зрения развития зоологии, важнейшим из гиппократовских сочинений является работа «О диете». Среди питательных средств в ней перечислено приблизительно 50 животных в нисходящей последовательности:

млекопитающие, птицы, рыбы, моллюски, раки, пресмыкающиеся, насекомые.

Эта классификация, получившая название Косской (приблизительно 410 г. до н.э.), может считаться предшественницей классификации Аристотеля. В этой же работе есть утверждение о том, что «все члены отделяются в одно и то же время и растут, и ни один не возникает раньше или позже другого». Это дало повод историку эмбриологии Нидхэму считать, что в представлениях Гиппократа о развитии зародыша предвосхищается идея преформизма.

Древняя Эллада была щедра на великие умы. Однако, несмотря на это, человечество особо отмечает Аристотеля (384—322 гг. до н.э.). Наиболее "Гиппократ. Соч. Т. 2. М., 1944. С. 452.

-13 обширное место среди сочинений Аристоте ля занимают его естественнонаучные сочинения. Его исследования охватывают всю Вселенную — от общих условий бытия телесного мира до описания жизни растений и животных. Значение Аристотеля в области естественных наук важно с двух точек зрения: как объединение рассеянных, отрывочных сведений и как построение системы наук, исходя из философских принципов. Руководствуясь убеждением, что настоящим источником познания может быть лишь опыт, Аристотель настаивал на том, что следует представить себе явления и лишь затем указывать на их причины.

В общебиологических представлениях Аристотеля нашел отражение принцип различения материи и формы, последняя является конечной целедеятельностной причиной, существующей наряду с природной необходимостью. Целесообразность строения и жизнедеятельности организмов Аристотель объяснял влиянием принципа развития — души.

«Если животное есть душа, или часть души, или нечто не без души (ибо при удалении души уже нет животного и из его частей ничто не остается тем же самым, исключая внешний его вид, как у тех, которые, согласно сказаниям, окаменевают) — если дело обстоит так, дело естествоиспытателя говорить о душе и знать ее, и если не обо всей, то о той ее части, которая создает животное таковым, каково оно есть...» Предел целесообразной деятельности души ставит, однако, материя, которая в силу природной необходимости может осуществлять преобразования, противоречащие целям.

По Аристотелю, существуют души трех родов: душа растительная, или питающая, душа чувствующая и, наконец, разум. «Остается сказать о природе животных, не упуская по мере возможности ничего — ни менее, ни более ценного, ибо наблюдением даже над теми из них, которые неприятны для чувств, создавшая их природа доставляет все-таки невыразимые наслаждения людям, способным к познанию причин и философам по природе. Не странно ли и не противоречит ли рассудку, что, рассматривая их изображения, мы получаем удовольствие, воспринимая создавшее их искусство, например, живопись или скульптуру, а созерцание самих произведений природы нам менее по вкусу, между тем как мы получаем вместе с тем возможность усматривать их причины. Поэтому не следует ребячески пренебрегать изучением незначительных животных, ибо в каждом произведении природы найдется нечто, достойное удивления;

и по слову Гераклита, обращенному, как говорят, к чужестранцам, искавшим с ним встречи, но в нерешительности остановившимся у порога при виде его греющимся у очага (он призвал их быть смелыми и входить: «ибо и здесь существуют боги»), надо и к исследованию животных подходить безо всякого отвращения, так как во всех них содержится Аристотель. О частях животных. М., 1937. С. 39.

-14 нечто природное и прекрасное. Ибо не случайность, но целесообразность присутствует во всех произведениях природы, и притом в наивысшей степени, а ради какой цели они существуют или возникли -—относится к области прекрасного».

Крупнейший из биологических трактатов Аристотеля — «История животных» — содержит описание наружных и внутренних органов человека, служащее как бы введением в сравнительно-анатомическое описание животных. Далее рассматриваются различные способы размножения, вопрос о самопроизвольном зарождении, Аристотель описывает особенности питания животных, места обитания, образ жизни и нравы животных, руководствуясь мыслью, которую современная биология определяет как идею способности к самосохранению. Смысл этого понятия в том, что образ жизни, место пребывания и организация животного соответствуют друг другу. Примером могут служить рассуждения Аристотеля о зубах (трактат «О частях животных): Зубы даны животным в общем для измельчения пищи, но также в качестве оружия для нападения и обороны. У тех, кто пользуется ими для боевых целей, это будут либо клыки, как у кабана, либо же острые, плотно прилегающие друг к другу зубы. Сила этих зверей зависит от их зубов. Поэтому зубы должны быть остры и целесообразно прилегать друг к другу, чтобы взаимное трение не тупило их. Затем у острозубых зверей всегда далеко вытянутая вперед заостренная морда. Так как их борьба заключается в кусании, то им необходима длинная морда, ибо они будут кусать тем сильнее, и тем большим количеством зубов, чем более вытянута эта морда вперед. (Интересно, что сходная мысль будет позже высказана Гете в «Метаморфозах»).

Третий биологический трактат Аристотеля — «О возникновении животных» — посвящен эмбриологии животных и человека, вопросам происхождения пола, наследования признаков, формированию признаков в процессе постэмбрионального развития.

Особое место занимает вопрос о взаимоотношении души и тела.

Применительно к живым существам Аристотель в понятии души объединяет формальную производящую и конечную причины. Душа пребывает только в «определенного рода телах», субстрат и функция находятся в соответствии: «...невозможно, чтобы рука была любого состава, например, медная или деревянная, разве она будет рукою только по имени, как изображенный на рисунке врач. Ведь она не в состоянии будет выполнять свой долг, так же как и каменные флейты или как изображенный на рисунке врач».

Формально Аристотель не оставил классификации животных, однако в его трудах встречаются в достаточном количестве определения, позволяющие А р и с т о т е л ь. О частях животных. С. 50.

А р и с т о т е л ь. О частях животных. С. 38.

-15 воссоздать ту группировку животных форм, которую можно назвать аристотелевской классификацией. Всех животных Аристотель разделил на животных с кровью (соответствуют позвоночным современной систематики) и без крови (беспозвоночные). Различия между группами животных Аристотель проводил по анатомическим, эмбриологическим и физиологическим особенностям. «Предположим, — рассуждает он, — мы пожелали бы уяснить себе отдельные виды животного царства;

в таком случае мы сперва отделили бы то, что необходимо должно иметь всякое животное, например, некоторые органы чувств, органы для принятия пищи и ее переваривания, т.е. рот и желудок;

далее мы отделили бы те части, посредством которых животное двигается. Если бы у животных существовали только перечисленные нами органы, причем они были бы различны (например, было бы несколько различных видов рта, желудка, органов чувств, движения), то в зависимости от числа, получающегося из сочетания этих различий, неизбежно получилось бы и несколько разновидностей животных, так как немыслимо, чтобы одно и то же животное имело несколько разновидностей рта, ушей и т.д. Таким образом, если сопоставить все возможные сочетания этих разновидностей, то они и образуют виды животного царства, и окажется этих видов столько, сколько имеется сочетаний необходимых органов»'.

В ходе сопоставления различных организмов Аристотель пришел к последовательному расположению живых существ по определенной шкале, которое может быть оценено как самая ранняя попытка построения «лестницы существ». «Природа действует шаг за шагом от вещей, лишенных жизни, к животной жизни таким образом, что невозможно определить точную линию демаркации... Так, следующим после неживых вещей по восходящей шкале идет род растений, относительно безжизненный в сравнении с животными, но живой по сравнению с физическими объектами. Среди растений существует непрерывная шкала восхождений к животному миру. Существуют некоторые объекты в море, занимаясь которыми, очень трудно определить, являются они животными или растениями. Губка во всех отношениях подобна растению... Некоторые животные имеют корни и погибают, будучи оторванными... В отношении чувствительности, животные не обнаруживают ее, а другие проявляют ее недостаточно отчетливо... И, таким образом, шкала живого представляет градуированное дифференцирование».

Ботанические труды Аристотеля не сохранились, однако его взгляды получили развитие в работах его ученика Теофраста (370—285 гг.

до н.э.). Как Александр Македонский стремился подчинить себе весь мир, так Аристотель Аристотель. Политика. 4.1290 в 25 -37. IV.

Цит. по: Durant W. History of Civilization. The life of Greece. N.Y., 1966.

P. 530.

-16 стремился охватить всю совокупность знаний своей эпохи. Со смертью завоевателя распалась и держава, но иное положение сложилось в науке. Деятельность ученых Александрийской академии была направлена на сохранение и восполнение наследия древности.

Биология не относилась к числу наук, популярных среди александрийских ученых, однако не следует забывать о двух славных именах: Герофил (расцвет деятельности — приблиз. 300-е гг. до н.э.) и Эразистрат (расцвет — 250-е гг. до н.э.). Занимая различные философские позиции (Эразистрат вел борьбу против философских взглядов Платона, Герофил их защищал), эти ученые продвинули практическую медицину, считая, что «без здоровья и мудрость незавидна, и искусство бледно, сила вяла, и богатство бесполезно, и слово бессильно». «Вот однажды, вывихнув плечо, Диодор пришел на излечение к Герофилу, а тот сказал ему, шутя: «Плечо либо вывихнулось в том месте, где оно было, либо в котором не было;

но не в том, в котором было, и не в том, в котором не было;

значит оно не вывихнулось»;

софист же стал убедительно просить бросить такие рассуждения и применить к нему лечение, полагающееся по врачебному искусству».

После столь обещающего начала александрийская школа в биологии сошла на нет. Изучение философии естествознания, рациональное изучение природы вытеснилось риторикой, этикой, философией в целом. Кроме того, на развитии биологии сказалось признание живой природы священной, неподходящей для рационального изучения. Единственной задачей познания объявлялось отношение души к Богу. «Мудрость мира сего есть безумие перед Богом».

С самого начала формирования средневековой картины живой природы в ней выступают две относительно самостоятельные системы знания: книжное знание, со специфической оторванностью от окружающей повседневной природы, экзотичность которой была непременным условием для признания «учености» произведения, и накапливаемые в повседневном опыте представления о явлениях природы. Незыблемость основополагающих доктрин, по крайней мере в принципе, стремление во всем опереться на авторитет, подозрительное отношение к нововведениям — таковы характеристики средневековой науки, которые в полной мере можно отнести к средневековым воззрениям на природу. Очень важна тенденция к построению телеологических схем, например, проявившаяся при определении целостности организма и связи между его частями у Иоана Златоуста: «Если глаз увидит змия или зверя, обманет ли он ногу? Не даст ли тотчас знать ей об этом, чтобы она, узнавши это от него, шла осторожно? Точно так же, когда ни глаз, ни нога не имеют средств узнать вредного яда, но все будет зависеть от Секст Эмпирик. Соч. Т. 2. М., 1976. С.

Там же. С. 313.

_17_ обоняния, ужели обоняние солжет устам? Никак. А почему? Потому что в таком случае оно погубит и себя... А язык разве обманет желудок? Не выбрасывает ли он того, что находит противным и не глотает ли приятного? Вот каков взаимный обмен услуг между членами тела».

Неуверенность в материальном обеспечении, страх перед будущим порождали и духовную неуверенность. Продуктивность умственной деятельности казалась средневековому человеку такой же низкой, что и продуктивность его сельского хозяйства. Если можно предположить что-то определенное, так это то, что могло найти подтверждение в прошлом. Знание оказывалось мозаикой цитат, ссылок на авторитеты.

В этой познавательной ситуации слово начинает выступать в роли конституирующего принципа бытия любого предмета. Поэтому познание — это особая деятельность со словами, «языковой внешностью» и «символической внутренностью» — смыслом, обнаруживающемся в процессе истолкования. Вещь предстает не как результат порождения природой, а результат вещания (овеществления). Неизбежность символизации связана с тем, что для средневекового мира нетипично то, что составляет понятие научного факта в современной науке. В «Фисиологах» средневековья, фактически игравших роль элементарного зоологического учебника, содержание представлений о природе можно охарактеризовать как «символическое естествознание». Для средневековья на первый план выступал внутренний смысл факта, а не его внешняя оболочка, значим был не факт, а его место в контексте мировоззрения, его намек на нечто соответствующее данной реальности в сфере более высокой. Элементы различных природных классов становились деревьями в лесу символов. Среди растений преимущества имели те, что были упомянуты в Священном писании, среди животных — легендарные, экзотические существа, чудовища. У цветов символический смысл совмещался с их благотворными или пагубными свойствами. Так, васильком, имеющим четырехгранный стебелек, лечили четырехдневную лихорадку. Яблоко — символ первородного греха, незабудка — постоянства, колокольчик — болтливости, лилия — символ богоматери.

Животный мир чаще виделся как сфера зла. Страус, откладывающий яйца в песок и забывающий их высиживать, — образ грешника, не помнящего долга перед Богом. Весьма часто понимание аллегорий становилось буквальным, поскольку удержаться на высоте их духовного толкования было затруднительно. Как следствие, легкое отношение к фактам вырождалось в тенденцию к распространению вымыслов. Средневековые сочинения изобилуют оговоркам типа:

«считаю это баснословным», «кому хочется, пусть верит». Например, в «Фисиологах» указывалось, что гуси где-то на северных Иоанн Златоуст. Творения. Т. II, кн. 1. М., 1905. С. 122.

-18 островах рождаются прямо на деревьях. Этот рассказ продержался в зоологической литературе до XVII в., при этом был утрачен символический смысл, заключающийся в том, что превращение плодов в птиц после падения в морскую воду соответствует крещению.

Средневековая биология скорее не отрасль естествознания, а часть средневековой культуры, со всеми присущими ей особенностями. Если первые отцы церкви еще видели в природе отражение божественной мудрости, то впоследствии это уступило место почти презрению. Человеку средневековья природа являлась мрачным отображением учения о дьяволе. Поэтому можно представить себе, какое впечатление произвело знакомство с естественнонаучными сочинениями Аристотеля. Мир предстал в них не воплощением зла и источником пагубы, а сплетением чудесной гармонии разумных целей и средств, исследование которых представлялось достойнейшим занятием для человека. До середины XVI в. античные традиции оказывали на философию природы гораздо более сильное влияние, чем те или иные буквальные интерпретации книги Бытия. Например, многочисленные средневековые варианты «лестницы существ» хорошо вписывались в типическую иерархию средневековых представлений о строении космоса и одновременно в своих истоках восходили к Аристотелю. Относительно причин градации в живой природе, наличия в ней определенных форм в литературе редко встречались каузальные объяснения;

типичным следует признать непосредственное восхищение мудростью творца природы. «Тюльпан блистающий, ликуя, звезде подобен почему? Он принял форму не другую, а ту, что следует ему» (Насир Хосрави).

Природа рассматривалась как мертвая вне деятельностного присутствия Бога: прах, лишенный жизни. Не случайно наука, возникающая на излете средневековья, усваивает в качестве самоочевидной предпосылки представление о природе как неком средстве, инструменте, реализующем внешнюю для него цель.

Особое понимание Бога как принципа, вынесенного за рамки мира, определяет специфику позиции наблюдателя — познающего субъекта. Эта позиция как бы в зародыше содержит принцип объективности — фундаментальный принцип науки Нового времени.

«...Описание объективно в той мере, в какой из него исключен наблюдатель, а само описание произведено из точки, лежащей вне мира, то есть с божественной точки зрения, с самого начала недоступной человеческой душе, сотворенной по образу Бога».

Но, закладывая предпосылки познания природы в последующие эпохи, средневековье само, и это следует отметить еще раз особо, исследованием Пригожим И., С т е н г е р с И. Порядок из хаоса. М., 1986. С.

78.

-19 (как средством достижения истины) природы не занималось.

Дистанцирование объекта и субъекта устанавливало суверенность человека перед лицом бытия, давало возможность существованию природы, суверенной по отношению к познающему субъекту и в этом смысле объективно ему данной. Эта возможность вначале реализовалась в концепции «двух истин» и лишь после концепций Коперника и Ньютона стала фактом истины как таковой.

Отождествление понятий «познание истины» и «изучение природы» происходит в эпоху Возрождения в контексте деятельности экспериментирующих художников, первое место среди которых принадлежит Леонардо да Винчи (1452—1519). Он утверждал, что знание, не рожденное опытом, бесплодно и лишено всякой достоверности. Поскольку природа не нарушает своих закономерностей, возможно их познать и положить в основу научного предвидения. При этом основой основ являются математика и механика, на языке которых и осуществляется формулировка законов.

Животное, как и человек, представляется художнику природной машиной, работающим механизмом костей и мышц. В своих рисунках он с интересом рассматривает этот механизм в действии и показывает, что движение определяется внутренним устройством. В строении и повадках различных животных он выявляет общую закономерность и, наблюдая за движением кошки, может легко представить себе ее в виде льва и даже лошади. «Все наземные животные обладают подобием в членах тела, то есть в мускулах, нервах и костях». Именно в движении он видит проявление жизни и непременное условие правдивой передачи натуры: изображение, лишенное жизни, он называет дважды мертвым.

Руководствуясь идеей гармонии, Леонардо да Винчи подходил и к рассмотрению узкобиологических вопросов. Так, попытка классификации природы вылилась, например, в разделение растений на высокие и низкие, светло- и темно-зеленоокрашенные и т.д.

Этот необычайный исторический феномен — сплав познания, ремесла и художественного творчества — начинает довольно быстро распадаться на обособленные сферы деятельности. При расхождении путей науки и искусства природа вещей, как и во времена античности, начинает рассматриваться как путь к познанию истины. Однако трактовка этого пути иная: средством достижения истины в новоевропейской науке становится технический эксперимент. Если античная механика ставила целью перехитрить природу (слово «механика» в переводе с греческого означает «средство», «уловка»), то механика Нового времени познает ее как истину в первой инстанции (ученые как бы пытались с помощью того, что Гегель назвал Леонардо да В и н ч и. Избранные произведения. Т. 2. М., 1935. С. 214.

-20 «хитростью разума», уловить природу в сеть формул и экспериментов;

Бэкон, определяя задачи экспериментального исследования, использовал понятие inquisition — расследование, следствие, попытка.

Именно в связи с этим и природа, рассмотренная сквозь призму технического эксперимента, становится неким инструментом, бытие которого задается набором пространственных и временных координат. Внешность вещи выступает истинной реальностью, по отношению к которой слово — средство для ее представления и отображения в тексте. В идеале порядок слов должен отражать пространственный порядок вещей, не случайно, что, начиная с Леонардо и до недавнего времени, умение рисовать было одним из необходимых навыков натуралиста.

Естествознание, а вместе с ним и биология, решая выдвинутые практикой задачи становится одним из факторов, революционизировавших жизнь. Успеху способствуют и новые организационные возможности для развития естественных наук:

учреждение научных обществ, организация крупных музеев, конкурсов по разработке определенных научных вопросов.


Наряду с приращением фактического знания активно шла выработка философско-методологических принципов естественных наук.

Остановимся на тех особенностях развития биологического знания в XVI— XVIII вв., которые, с одной стороны, отразили суть перемен в трактовке природы, а с другой — сами способствовали утверждению присущей времени методологии научного исследования, были центром как собственно биологических, так и философских проблем.

«Система — путеводная нить натуралиста» — этот лозунг с полным основанием может быть использован для характеристики общей направленности биологических исканий XVI—XVIII вв. Если сравнивать зоологию и ботанику, то с выработкой принципов классификации в ботанике дело обстояло лучше, но «первичная инвентаризация» в зоологии проходила в больших масштабах. Ботаники, обслуживая потребности медицины, сельского хозяйства, производства, должны были весьма точно определить виды, поскольку их определение служило основанием для использования различных технологических или лечебных свойств. Зоологический материал в большинстве случаев не требовал столь жесткой дифференциации.

Наиболее величественное имя среди классификаторов — К.Линней (1707—1778), заслуга которого состоит в широком внедрении бинарной номенклатуры, стандартизации биологических терминов, использовании пяти подчиненных систематических категорий (класс, порядок, род, вид, разновидность). Для животных за основания классификации он принял общность строения и наличие жизненно важных органов;

выделил шесть классов животных для 4200 видов;

тех, кого не мог изучить из-за малого размера, Линней, вслед за Аристотелем, отнес к хаосу. Для растительного царства за основу он взял строение цветка: количество, форма, размер тычинок и пестика. Линней выделил 24 класса для тысяч видов.

На длительное время в биологии утвердилось господство систем искусственной классификации (отнесение видов к группе на основании единичных признаков): от простого алфавитного порядка или примитивного деления (типа деления растений на деревья, кусты и травы) к классификациям по запаху, вкусу, лечебным свойствам и другим вторичным особенностям, а далее к классификациям по свойствам плодов (Цезальпино), особенностям венчика (Турнеффор). Трудности классификации были связаны с неопределенностью понятия «род», зачастую в рамках рода не выделялись виды, например, все виды летучих мышей фигурировали под термином «летучая мышь». При установлении видовых признаков принимали во внимание слишком изменчивые свойства, не позволявшие отделить вид от разновидности.

Даже авторы искусственных систематизации были склонны считать, что самой природе присущ естественный порядок, «естественное сродство», независимое от принципов, которых придерживаются классификаторы. По этому вопросу высказался Лейбниц, выдвинув против односторонней точки зрения ботаников по вопросам систематики соображение, гармонирующее с идеей о естественной классификации.

Поводом для него послужило замечание одного ботаника, что необходимые для классификации признаки следует искать не в цветках, а в корнях. Лейбниц заметил, что надо принимать во внимание признаки всех частей и при этом иметь в виду, что целью растительной жизни является сохранение индивида и вида: поэтому при построении классификации предпочтение стоит отдать тем частям, которые находятся в тесной связи с этими целями.

Многие систематики понимали, что искусственные систематики — это сугубо технический прием, и искали более совершенный метод, который позволил бы отразить «естественный порядок» в природе. Так, французский ботаник Адансон стремился добиться использования при классификации комплекса признаков, но не учитывал неравноценность различных признаков. Преодолеть искусственность классификаций не позволяли не только уровень развития самой науки, но и то, что в понятие «естественность» и «сродство» не вкладывалось эволюционное содержание.

XVII—XVIII вв. не были для биологии эпохой одной только систематики. Описательное естествознание попало под влияние точного физического исследования, привлекло особые инструменты для изучения внутреннего строения организмов и исследования мельчайших живых существ. По-новому была понята истина Natura in minimis maxima (Природа велика и в малом) -22 Плиния в свете микроскопических наблюдений Левенгука, исследований по анатомии растений Ф.Гука, Н.Грю и Мальпиги. Сближение с физическим исследованием повлекло использование новых научных методов, в частности, метода количественного эксперимента. Существенное влияние в этом направлении оказала философия картезианства. Английский ботаник и химик Гейлс писал о том, что великий Ньютон сумел установить законы, согласно которым движутся небесные светила. Благодаря вычислению и измерению, Творец в своей всемудрости поставил себе правилом создать все согласно числу, мере и весу. Поэтому, по Гейлсу, чтобы понять его творение, исследователю следует пользоваться числом, мерой и весом. Это самый разумный и верный путь к познанию. Огромные успехи, достигнутые благодаря этому методу, должны побудить широко пользоваться им.

На базе физико-химических методов формировалась физиология растений, начавшая с проблем питания (Мариот, Вольф, Гейлс) и размножения (Камерариус, Кельройтер, Шпренгель), интенсивно развивалась экспериментальная анатомия человека В.Гарвея, складывались ятрохимическое и ятромеханическое направления в физиологии человека.

Произведя прежде всего инвентаризацию, изучение отдельных объектов и их последующую классификацию, биология неизбежно должна была обратиться к систематическому исследованию. Вплоть до конца XVIII в.

развитие биологии шло под влиянием метафизического видения мира.

Биология исходила из понимания живой природы как чего-то законченного, тяготела к построению однозначной, статичной и во многом умозрительной картины, исходя из отрицания качественного саморазвития бытия через противоречие.

Метафизичность воззрений особенно ярко проявлялась в представлении о неизменности видов («видов столько, сколько разных форм вначале произвело Бесконечное Существо» — К.Линней), в трактовке органической целесообразности как проявления «мудрой предустановленности творца» в сочетании с ангропоцентристской установкой. Оживление витализма (анимизм Шталя, Ривинуса, Гофмана) — объяснение жизненных явлений присутствием особой жизненной силы или специального жизненного «принципа анимы», провозглашение отсутствия причинной связи физико химических сил с явлениями жизни — является реакцией дедуктивно мыслящих естествоиспытателей на чрезмерное увлечение индуктивистов механистическим материализмом и на непризнание ими наличия специфических особенностей, отличающих живые тела.

-23 II. ФОРМЫ КОНСТИТУИРОВАНИЯ ЗНАНИЙ О СМЫСЛЕ И СУЩНОСТИ живого Несмотря на господство метафизических взглядов в XVII и особенно в XVIII вв., при обсуждении узловых биологических проблем формируются представления, выходящие за границы концепции неизменяемости видов. Вкратце эти представления можно описать следующим образом.

1. В ограниченных пределах допускалась изменяемость видов под действием внешних условий — «дегенерация» в смысле перерождения внутри вида (не следует понимать как перерождение одних видов в другие). «Общий порядок вещей непрерывно изменяется.

Как же может оставаться неизменной продолжительность существования вида посреди всех этих перемен?» — такую аргументацию использовал Д.Дидро. Для П.Гольбаха «нет никакого противоречия в допущении, что виды организмов непрерывно изменяются, и что мы так же не можем знать того, чем они станут, как и того, чем они были...» Представление об изменении органических форм в XVIII в. ограничивалось констатацией изменчивости в пределах низших систематических категорий и не вылилось в явной форме в идею об исторической преемственности видов.

2. Было осознано значение фактора времени в изменяемости организмов. Постепенное формирование представлений об огромной продолжительности времени, в первую очередь геологического, как фактора для изменения природных тел само по себе означало не более чем вывод о неодновременном происхождении видов, о происхождении на протяжении больших промежутков времени то одних, то других органических форм. М.В. Ломоносов обращал внимание на то, что «долгота времени и множество веков, требуемых на обращение дел и произведение вещей в натуре, больше, нежели как принятое у нас церковное исчисление...»

3. Получила развитие идея последовательности форм, отраженная в распространении представлений о «лестнице существ».

Со времени Аристотеля как биологи, так и философы, приходили к мысли о возможности расположения всех созданий природы в линейном иерархическом порядке в соответствии с высотой своей организации.

Отдельные ступени «лестницы существ» мыслились только как сосуществующие одна после другой, а не как исторически связанные друг с другом звенья, возникающие друг за другом в процессе развития.

За отправной пункт сопоставления обычно принимали Дидро Д. Соч. Т. 2. М., 1935. С. 525.

Гольбах П. Система природы. М., 1940. С. 55.

Ломоносов М.В. Избр. филос. соч. М., 1950. С. 430.

-24 человека, а затем в зависимости от большего или меньшего сходства с человеком намечалась градация существ, которую точнее следует назвать деградацией. «Принцип непрерывности не вызывает у меня ни малейшего сомнения, — писал Готфрид Лейбниц, — и он мог бы послужить цели обоснования ряда важных истин той подлинной философии, которая возвышается над чувствами и воображением и ищет источник явлений в интеллектуальных сферах. Я льщу себе, что у меня есть некоторые идеи такого рода философии, но век не созрел для того, чтобы воспринять их». Затем он развивает эту мысль: «Люди, таким образом, находятся в близкой связи с животными, животные с растениями, а растения с ископаемыми окаменелостями, в то время как эти последние опять-таки связаны с телами, которые являются нам в чувственном созерцании. Закон непрерывности гласит: если существенные органы одного существа приближаются к органам другого, то и все остальные свойства первого должны непрерывно приближаться к свойствам второго. Так с необходимостью все порядки природных существ образуют одну-единственную цепь, в которой различные классы, подобно многочисленным кольцам, так тесно друг с другом соединены, что для чувств и воображения невозможно точно указать пункт, где начинается один класс и кончается другой». И далее: «Нет ничего необычайного в существовании зоофитов или...


растений-животных, — как раз их существование полностью соответствует порядку природы. Принудительная сила закона непрерывности для меня столь незыблема, что я ни в малейшей степени не был бы удивлен открытием промежуточных существ, которые по некоторым своим особенностям, например, питанию и размножению, с одинаковым правом могли бы быть отнесены к растениям, как и к животным. Да, я повторяю, не только не был бы удивлен этим, но я даже убежден, что такие существа должны быть и что естественной истории в один прекрасный день удастся обнаружить их, если только она досконально изучит бесконечность живых существ, которые из-за своей малости ускользают от обычных исследований или же скрываются внутри земли или в глубине вод».

Идея развития в философии Лейбница явным образом вытекала из биологической концепции преформизма. Истоки преформизма — представления об индивидуальном развитии как развертывании, росте готовых, предобразованных частей зародыша — находятся в учении Гиппократа о том, что индивидуальные изменения происходят как увеличение полученных от родителей черт. Лейбниц писал:

«Исследования новейшего Leibniz G. Hauptscrhriften. Leipzig, 1906. Bd. 2. S. 78.

Лейбниц Г. Избр. филос. соч. С. 78.

Там же.

7-1122.25 времени нам показали, что живые существа, органы которых нам известны, т.е. растения и животные, возникают не из гниения или из хаоса, как это думали древние, но из преобразованного семени.

Следовательно, путем превращения ранее существовавших живых существ. В семени животных взрослых находятся маленькие животные, которые через посредство зачатия принимают новую оболочку, ими усвояемую и дающую им возможность питаться и расти... И как животные вообще возникают при зачатии и рождении, так же точно они и не уничтожаются всецело в том, что мы называем смертью».

Аналогично одна и та же вечная сущность (монада), сотворенная некогда по божьей воле, может только улучшаться, просветляться, но не изменяться скачкообразно. Ряды вечных монад, взятые в единовременном разрезе, представляют мировую гармонию, подтверждающую мудрость творца. Последнее может быть истолковано как аналог «лестницы существ». В конце XVII в. в связи с развитием сравнительной анатомии некоторые биологи пришли к отрицанию «лестничного» рассмотрения форм живого через попытки установить иные, более сложные схемы: родословное дерево (Паллас, Дюшен), географические карты (Линней), сети (Герман, Донати, Батш), параллельные ряды (Вик д'Азир). Однако основной постулат «лестничного» представления о живом — признание факта постепенного возрастания уровня организации — не вызывал сомнения.

4. Возникло учение о параллелизме ступеней зародышевого развития и ступеней усложнения органического мира. Известное давно (Аристотель, школа Гиппократа) сходство зародышей животных, находящихся на разных ступенях иерархии, в конце XVIII в. привлекло внимание в связи с серьезными открытиями в ходе исследований по сравнительной анатомии и эмбриологии (Меккель, Ратке, Пандер). Закон К.Бэра о сходстве зародышей высших животных не со взрослыми формами низших, а с их зародышами, мог служить основой для установления степени родства между систематическими группами, создания генеалогической классификации организмов.

5. Формировалось представление о прототипе и плане строения организмов. Многочисленные черты сходства различных групп животных при всем их внешнем разнообразии обращали на себя внимание на протяжении столетий (Аристотель, Ньютон, Сваммердам, Дидро, Ламетри, Робине, Сент-Илер и др.). Преобладала абстрактно морфологическая трактовка прототипа (Ламетри). Однако существовала и трактовка прототипа как реально существовавшего первичного животного (Дидро).

6. Развитие представлений о естественном возникновении органической целесообразности. Восходящая к Эмпедоклу и Л.Кару мысль о естественном Л е й б н и ц Г. Избр. филос. соч. С. 328.

-26 возникновении целесообразности путем выбраковки дисгармоничных организмов была широко развита в работах французских философов материалистов. «Эту способность, эту относительную согласованность мы называем порядком Вселенной;

отсутствие ее мы называем беспорядком. Существа, называемые нами чудовищными, — это те, которые не могут быть в соответствии с общими или частными законами окружающих их существ или тех целых, в которых они находятся;

при своем образовании они могли приспособиться к этим законам, но законы эти противились их несовершенству, благодаря чему они не могут продолжать существовать». Иначе говоря, среди первоначальных организмов было множество несовершенных, с течением времени все неудачные комбинации («Чудовищные»

существа) постепенно исчезали, и сохранялись те, что имели гармоничное сочетание материальных частиц.

Не следует трактовать подобные утверждения в духе представлений о естественном отборе, это представление о своеобразной массовой сортировке форм, существующих одновременно и независимо. Мысль об изменяемости видов высказывалась как одно из возможных предположений, противопоставленных телеологическим представлениям, а не как обоснованное фактами учение.

Выделенные аспекты, оставаясь разрозненными, не выливались в сколь-нибудь определенные представления о развитии органического мира. Первое в истории целостное учение об эволюции органического мира создал Ж.-Б.Ламарк, его концепция и по стилю и по способу доказательства принадлежит XVIII в. «Известно, что всякая наука должна иметь свою философию, и только при этом условии она сделает действительные успехи... пока философия науки в пренебрежении — успех последней остается мнимым и вся работа несовершенной». Те воззрения, которые ныне считаются сущностью ламаркизма, опубликованы в 1809 г. («Философия зоологии») и 1816 г. (введение к «Естественной истории беспозвоночных»).

Самозарождение рассматривается как естественный процесс, является отправной точкой последующей эволюции, но так возникают, по Ламарку, лишь те организмы, «которые представляют собой не более чем простые зачатки организации, и которые мы с трудом решаемся рассматривать как тела организованные и одаренные жизнью». Никогда еще не случалось и никогда не случится, чтобы вещество неорганизованное и лишенное жизни, каково бы оно ни было, прямо в благоприятной для этого среде сформировало насекомое, рыбу, птицу или кролика. Ламарк прямо указывает, что сложно Г о л ь б а х П. А. Система природы. М., 1940. С.

Л а м а р к Ж.-Б. Соч. Т. II М.-Л., 1935. С. 53.

Он же. Избр. произв.: В 2-х т. Т. 1. М., 1955. С. 524.

-27 организованные животные могут получать жизнь только путем рождения.

Им природа дала возможность «последовательно произойти от первых, постепенно обусловливая на протяжении длительного времени различные изменения и непрерывное усложнение их организации, неизменно сохраняя при этом путем воспроизведения этих тел приобретенные ими изменения и достигнутые усовершенствования».

Основная задача ученого, по Ламарку, сводится к изучению явлений природы в их взаимосвязях и выявление «естественных отношений», воспроизводящих «самый порядок природы». Естественный метод — «исполненный человеком набросок пути, по которому следовала природа в своих произведениях».

Непрерывные ряды особей, связанные между собой незаметными переходами, составляют природу. Только практическая невозможность изучать особи заставляет сводить их в определенные систематические единицы. «Среди живых существ реальны только особи и различные расы, которые переходят одни в другие незаметными переходами на всех ступенях организации», — писал Ламарк. В отношении вида Ламарк высказывается следующим образом: «Природа не создала ничего подобного и мы не должны затруднять себя, смешивая наши создания с созданиями природы».

Процесс развития от низших форм к высшим, иначе говоря процесс градации, есть результат реализации присущего природе постоянного стремления к усложнению и совершенствованию организации. Природа «имела цель достичь такого плана организации, который допускал бы наивысшую степень совершенства».

Свои представления Ламарк сформулировал в виде двух законов. Первый закон дает представление о механизме изменения животных: «Во всяком животном, не достигшем предела своего развития, более частое и неослабевающее употребление какого-нибудь органа укрепляет мало-помалу этот орган, развивает его, увеличивает и сообщает ему силу, соразмерную с длительностью самого употребления, тогда как постоянное неупотребление органа неприметно ослабляет его, приводит в упадок, последовательно сокращает его способности и, наконец, вызывает его исчезновение». Второй закон проясняет ламарковское понимание механизма передачи благоприобретенных признаков: «Все, что природа заставила особей приобрести или утратить под влиянием обстоятельств (различных внешних условий — Е.Б.), под влиянием преобладающего употребления известного Л а м а р к Ж.-Б. Избр. произв.: В 2-х т. Т. 1. С. 524.

Там же. С. 53.

Там же. С. 40.

Там же. С. 296.

-28 органа или под влиянием постоянного неупотребления известной части, — все это она сохраняет путем размножения в новых особях, происходящих от прежних, если только приобретенные изменения общи обоим полам или тем особям, от которых произошли новые».

Процесс градации определяется врожденной способностью к усложнению и совершенствованию организации, воздействие среды («обстоятельств») может нарушать этот процесс. Исходя из примата функции над формой, Ламарк придерживался преставления о том, что изменения внешней среды вызывает прямые (у низших) и косвенные (у высших) изменения в функционировании и строении организма. Для высших животных внешние условия, вызывая перемену потребностей, имеют следствием изменение привычек, сопровождающееся усиленным употреблением или неупотреблением определенных органов.

Изменения, приобретенные в результате употребления (неупотребления) передаются по наследству. Причем любое изменение, по Ламарку, носит приспособительный характер: ответ организма на изменение внешних условий всегда целесообразен. Приняв целесообразность в строении и функционировании за нечто данное, изначальное, на самый важный вопрос — объяснение целесообразности организмов — Ламарк не дал никакого ответа.

Вместо того, чтобы объяснить причину закрепления целесообразных признаков в филогенезе, Ламарк снимает саму проблему целесообразности, считая, что целесообразность реакций на изменения среды есть основное свойство организма, изначально ему присущее.

В пояснении нуждается второй закон Ламарка — о наследовании результатов целесообразной реакции организмов на среду. В широком и первоначальном смысле слова «наследственность» есть все то, что передается: собственность, убеждения, умения и т.д. Однако для биологов термин «наследование» включает представление не о самой передаче, а о механизме. Поэтому, например, на вопрос о том, наследуется ли знание иностранного языка, биолог твердо ответит отрицательно. Этот ответ будет совершенно правильным, если интерпретировать его следующим образом: иностранный язык не передается от поколения к поколению ч е р е з с т р у к т у р ы Д Н К;

но будет неверно говорить о том, что знание иностранного языка не передается. Для Ламарка наследование распространяется на широкий круг признаков.

Вклад Ламарка в развитие биологического знания определяется тем, что он, во-первых, подчеркнул неразрывную связь организма со средой, верно трактовал влияние среды как мощный импульс к развитию органического мира. Во-вторых, посылка Ламарка о примате функции над формой, несмотря Л а м а р к Ж.-Б. Избр. произв.: В 2-х т. Т. 1. С. 186-187.

-29 на ошибочность представлений и неудачные примеры, была передовой для того этапа развития биологии. Функция действительно может предшествовать специальному органу. Черты же строения, характеризующие степень сложности организации, в своем возникновении, по Ламарку, с функцией не связаны, строение возникающего органа определяет свойственную ему функцию.

Возникнув на рубеже XVIII и XIX вв., концепция Ламарка была завершением поисков натуралистов и философов, которые пытались осмыслить проблему развития органического мира. Впервые в сочинениях Ламарка проблема эволюции раскрыта как самостоятельная, имеющая исключительное значение. В первые десятилетия XIX в. учение Ламарка не получило широкого признания.

Будучи недостаточно обоснованным и содержащим большое число умозрительных допущений, оно не могло противостоять господствовавшим креационистским представлениям. Чтобы решить проблему целесообразности, требовалось не просто количественное накопление фактического материала, нужен был новый принцип его объяснения, который, в свою очередь, зависел от формирования иного типа мышления. Такого типа мышление связано с выходом за пределы механистической трактовки причинности (воздействие — немедленный результат) и отказом от рассмотрения биологического явления как атомарного факта.

Углубление знаний о строении животных, сходстве и различии по разным признакам сопровождалось обнаружением фактов, которые не могли быть объяснены на основе представлений о неизменяемости природы. Однако могучая сила традиции появилась в работах Ж.Кювье (1764—1832). Согласно его взглядам, любое живое существо есть замкнутая статичная система, подчиняющаяся принципу корреляции (соотношения). Между частями организма существует такое тесное взаимодействие, что ни в одном органе не может произойти какое нибудь изменение, которое не вызвало бы соответствующих изменений во всех других частях. Органы не только скоррелированы, но и заранее приспособлены к определенным условиям существования.

Все создано, по Кювье, для определенной цели, под которой понималась функция органа.

Кювье соглашался с линнеевским представлением о виде и считал, что между существующими и ископаемыми формами нет родства.

«...Если виды менялись постепенно, то мы должны были бы находить следы этих постоянных изменений... между палеотерием и современными видами мы должны были бы найти какие-нибудь переходные формы, и... до сего времени этого не случилось.

Почему недра земли не сохранили памятников такой любопытной -30 генеалогии, как не от того, что прежние виды были столь же постоянны, как и наши, или по крайней мере от того, что катастрофа, их погубившая, не оставила им времени для изменения?»

Идея теории катастроф Кювье не была оригинальной (восточные космогонии, философский катастрофизм, биологический катастрофизм Бонне). По Кювье, исчезновение целых фаун — результат геологических переворотов на огромных территориях. У самого Кювье не было утверждения о том, что ныне существующие виды были сотворены заново, но из сущности теории катастроф следовал вывод о возникновении новой фауны после глобальных изменений. Эта теория в определенной мере способствовала выработке четкости в описании слоев ископаемой летописи Земли. Последователь Кювье палеонтолог д'Орбиньи разделил виды ископаемых между 27 геологическими ярусами, существование которых он объяснил 27 катастрофами и последующими актами творения.

Казалось бы, запечатленное в геологической летописи прогрессивное усложнение организмов должно было послужить доводом для принятия эволюционной идеи, но Кювье, будучи глубоко убежденным в истинности своих научных выводов, дал резкий отпор сторонникам эволюцинизма. Это ярко проявилось в споре с французским зоологом Ж.Сент-Илером (1772—1844).

Формально спор шел по узкоспециальному вопросу морфологии животных, но по сути это был спор об эволюции и постоянстве видов, о причинах действующих и конечных. Сент-Илер пытался доказать, что имеется единый план строения представителей всех видов животного царства. Единство плана строения для него означало единство происхождения органических форм, а не реализацию цели или конечной причины, которую признавал Кювье. Большинство натуралистов, вслед за Кювье, видело в прогрессивном усложнении организмов, зафиксированном в геологической летописи Земли, лишь смену видов, не имеющих между собой родственной связи. Приведенные Кювье аргументы (отсутствие переходных форм, малая изменчивость видов на протяжении истории человечества, целесообразность строения организмов) рассматривались как аргументы в пользу концепции постоянства органических форм и независимости их происхождения.

Кювье противопоставил соображениям Сент-Илера ряд точных фактов, которые, казалось, опровергали то, что открытые и установленные новые роды ископаемых могли бы быть родоначальниками каких-нибудь современных животных, ставших отличными от них только под влиянием времени или климата.

Методологической основой спора двух биологов было различное Кювье Ж. Рассуждения о переворотах на поверхности земного шара.

М., 1937. С. 144.

-31 понимание роли и места аналогии в изучении природы. Сент-Илер исходил из логической доказательности заключений по аналогии: для Кювье аналогия играла только вспомогательную роль в сравнении с принципом морфологического соответствия.

Аргументы Кювье разбивали слабо обоснованные фактами идеи Сент-Илера, и, казалось, что вместе с этим скомпрометировано всякое представление об эволюционном единстве живой природы.

Существенную роль в проникновении в биологию идеи развития сыграла в 20—30-е гг. XIX в. немецкая натурфилософия, которая может быть рассмотрена как реакция на картезианский стиль научного мышления. Эта новая методология научного мышления исходит из новой трактовки целого: если ранее части выступали как нечто первичное по отношению к целому, а животное рассматривалось как животный организм, то в XIX в. части трактуются как результат разложения целого. Противоречия такого «органицистского» метода мышления ярко проявились в натурфилософии Ф.Шеллинга (1775-1834).

Шеллинг исходил из отрицания жесткой границы между живым и неживым. «Все организации, как бы различны они ни были, являются по своему физическому происхождению всего лишь различными ступенями одной и той же организации, но то, что имеет значение для физического происхождения различных организаций, не может быть перенесено на их историческое происхождение». Иначе говоря, организмы связаны между собой, но не исторически, а через некую конечную цель — мировой организм с его мировой душой. «Все частные организации должны вместе составлять лишь один продукт, что мыслимо лишь в том случае, если природа, создавшая их, как бы имела перед глазами один и тот же праобраз». Животные и растения в таком понимании выглядят не как звенья одного процесса, а как разные концовки независимых друг от друга развитии, устремленных к одной цели, но добившихся разного успеха. Шеллинг трансформировал понятие, «организма» как существа, являющегося причиной самого себя, в понятие «системы», где последовательность, которая, будучи замкнута в известных границах, возвращается к самой себе. В результате, живое тело трактуется как система, т.е. замкнутое в себе целое.



Pages:   || 2 | 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.