авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 25 |

«ИСТОРИЯ ВОСТОКА в шести томах Главная редколлегия Р.Б.Рыбаков (председатель), Л.Б.Алаев, К.З.Ашрафян (заместители председателя), В.Я.Белокреницкий, Д.Д.Васильев, ...»

-- [ Страница 14 ] --

— четвертой частью. Тенденция к уменьшению поступлений в государственную казну еще больше усилилась во второй половине XVIII в., ибо в начале XIX в. в распоряжение Порты поступала восьмая часть всех сборов. Пока невозможно определить, какая доля совокупного прибавочного продукта оседала именно у аянов, но конфликт интересов государства и крупных землевладельцев в рамках нового режима аграрных отношений достаточно явственен.

Новые явления в жизни османских городов выразились в изменении их роли в экономической структуре империи. Хотя сами города продолжали расти за счет притока сельских жителей, они стали терять свое привилегированное положение, что соответственно уменьшало долю прибавочного продукта, предназначавшегося на городское строительство и благоустройство, на поддержание ремесленников, артистов, поэтов, массы челяди османской правящей верхушки.

Само функционирование городов стало в большей степени определяться экономическими процес сами. Поэтому развитие хозяйственной активности горожан шло на протяжении столетия довольно медленно. По сравнению с предшествующим периодом городское ремесленное производство достигло определенного прогресса, но по количественным и особенно по качественным показателям (технологический уровень, формы организации труда) оно все более уступало европейской промышленности.

Неоднозначным оказалось воздействие расширявшихся внешнеэкономических связей со странами Западной Европы. Радикальные перемены, происшедшие в предшествующие два столетия, когда капиталистический рынок вышел за пределы Европы и стал превращаться в мировой, означали не только потерю турками-османами монополии на сбыт шелка и пряностей, но и превращение их владений в источник сельскохозяйственного сырья (шелка-сырца, шерсти и зерна) для европейских стран. Произошло также смещение центра экспортных операций из Египта и Сирии, являвшихся прежде основными районами сбыта транзитных товаров, в Западную Анатолию и на Балканы, ставшие крупнейшими поставщиками продукции земледелия и животноводства. В результате к началу века пришли в упадок прежние центры транзитной торговли, такие, как Халеб и Бурса, но получили новый импульс к развитию Салоники и особенно Измир. В целом же расширение торговых контактов османского общества с раннекапиталистическим Западом в XVIII в. способствовало повышению ритма хозяйственной жизни империи, хотя они и не разрушили той экономической структуры, где решающую роль продолжал играть перераспределительный механизм государственного контроля.

Вместе с тем возможности вмешательства государства в общественную жизнь несколько сократились, что способствовало переходу от состояния, близкого к поголовному рабству, к более дифференцированным и индивидуализированным отношениям как на уровне эксплуатации, так и на уровне взаимопомощи. Важнейшие компоненты прежней социальной организации — сельская община и цехи в городах — потеряли большую часть своих функций общественно производственных коллективов, все более превращаясь в административно-фискальные единицы.

Тем самым были ослаблены эгалитарные и коммуналистские потенции этих социальных организмов, расширились возможности для личной инициативы.

Изменения в положении крестьянства заключались в определенной унификации и понижении его правового и социального статуса. Это было связано с потерей сельскими общинниками наследственных прав на землю и превращением многих из них в арендаторов. По существу, земледельцы, лишившиеся many (документа, гарантировавшего крестьянам возможность передачи по наследству права на обработку своего чифта), переставали восприниматься как часть податного населения. Они оказывались в одном ряду с цыганами, кочевниками и лицами рабского статуса.

Не случайно в XVIII в. термин райя, которым ранее обозначалось все податное население, и в частности крестьяне, теряет свой прежний смысл. «Турки,— читаем мы в трактате анонимного французского автора середины XVIII в., — как правило, презирают всех христиан и рассматривают райя, или народы, подвластные их империи, как своих рабов»3.

Самым значимым новым явлением в жизни торгово-ремесленного населения городов было его сближение с янычарским корпусом. На протяжении XVIII в. Порта неоднократно пыталась бороться с обращением янычар к ремесленным профессиям и торговле и встречным стремлением многих городских жителей записываться в янычары. Широкие масштабы и разнообразные формы взаимных связей и взаимодействия янычар, торговцев и ремесленников позволяют говорить о тенденциях к складыванию более широкой социальной общности, располагавшей не только известными материальными возможностями, но и определенными правами. Для деятельности ее членов характерно, во-первых, осознание некоторых общих интересов, связанных с состоянием жизни в городах и отношениями с центральной властью. Во-вторых, их стала отличать большая оппозиционность по отношению к государству. Она проявлялась в стремлении заставить султанское правительство вернуться к прежнему курсу покровительства по отношению к городам и вместе с тем в активном противодействии мерам, которые ущемляли интересы городских жителей.

Восстание городских низов Стамбула под руководством Патрона Ха-лила в 1730 г. и частые выступления жителей других городов против местных властей позволяют говорить о неприятии горожанами тех новшеств, которые пыталась вводить Порта, чтобы приспособиться к ме няющимся условиям общественной жизни империи. Именно такая позиция торгово-ремесленных слоев стала основой союза с янычарами, озабоченными сохранением своих старых и вновь обретенных привилегий. Та же причина обеспечивала и устойчивую поддержку оппозиционеров со стороны городского плебса, для которого ухудшение условий жизни в городе означало зачастую физическую гибель.

Конечно, уровень оппозиционности не следует преувеличивать. Ведь города нуждались в сильной государственной власти. Лишь невнимание султанского правительства к проблемам горожан обращало последних в силу, противодействующую властям. Чем явственнее проявлялась подобная тенденция, тем четче вырисовывались расхождения между основной массой городских жителей и местной верхушкой, стремившейся сохранять лояльность по отношению к Порте.

Сближение трудового населения городов с янычарами имело ярко выраженную асимметричность, поскольку этот процесс ставил в более выгодное положение мусульманских ремесленников и купцов по сравнению с немусульманскими. То обстоятельство, что мусульмане сумели потеснить своих коллег-христиан на ключевых позициях экономической жизни городов, наиболее явственно ощущалось в европейских провинциях империи. С одной стороны, это заставило наиболее богатую часть христианского населения искать новые возможности сотрудничества с правящей верхушкой посредством обращения в ислам и включения в господствующую этническую общность. С другой стороны, резко обострился религиозно-национальный конфликт, приведший во второй половине XVIII в. к массовым выступлениям на Балканах против османского господства, в частности к греческому восстанию 1770 г.

Изменившиеся условия, выдвинувшие иные критерии успеха, ускорили уход с политической арены военно-бюрократической элиты с ее идеалами безоговорочной преданности и верности султану. Ее место оспаривали новые группы внутри господствующего класса, не только противостоявшие друг другу, но и объективно единые в своих воззрениях и методах борьбы за власть. На провинциальном уровне формируется группировка аянов, состоявшая из наиболее влиятельных и богатых представителей местного мусульманского населения. С ее образованием связано и появление могущественных династий деребеев в различных провинциях империи.

В XVIII столетии существенно расширились и масштабы проникновения аянов на высшие посты провинциальной администрации. В Османской империи, как и в других средневековых восточных деспотиях, богатство само по себе еще не гарантировало его обладателям высокого положения в обществе. Подобный статус обеспечивался прежде всего причастностью к системе публичной власти. Политическому возвышению провинциальных нотаблей помогло само султанское правительство, рассчитывавшее с их помощью обуздать сепаратизм провинциальных наместников — бейлербеев и санджакбеев. Правители Стамбула, видимо, не осознавали необратимого характера перемен и потому рассматривали обращение за помощью к местной знати как временное и преходящее явление. Нежелание Порты допустить даже самых видных аянов в ряды правящей верхушки определялось тем, что для султанского правительства они оставались выразителями местных, а не общегосударственных интересов, представляли собой центробежные, а не центростремительные силы.

Собственные же устремления османских аянов явно не совпадали с замыслами Порты. Они рвались к власти, опираясь на собственные вооруженные отряды и свои финансовые возможности.

В конце XVIII в. их притязания выглядели достаточно вескими: большая часть провинций Османской империи находилась под контролем. таких могущественных династов, как Али-паша Янинский, Осман-ага Пазвандоглу, Мустафа-паша Байрактар, Али-паша Джаникли, Сулейман-бей Чапаноглу, шейх Дагер. Своим возвышением они были обязаны не принадлежностью к сипахи или султанским рабам (капыкулу), а наличием земельных владений, денежного богатства и прочных местных связей.

На столичном уровне шел процесс складывания другой общности — стамбульской бюрократии, чему способствовало образование нового центра власти в результате выделения канцелярии великого везира из служб султанского двора и отделения дел, касавшихся османской династии, от государственных. С этим обстоятельством связано усиление роли великих везиров и их аппарата в решении основных вопросов внешней и внутренней политики империи, а также падение значимости традиционных источников пополнения рядов османской правящей элиты, в частности султанского двора. Подсчеты исследователей показывают, что в конце XVII — начале XVIII в. за счет лиц из султанского окружения заполнялось 26,3% вакансий в центральном аппарате и 38,5% — губернаторов провинций4. Зато значительно возросло число претендентов, опиравшихся на поддержку влиятельных покровителей из числа везиров и пашей, а также на родственные связи.

От султанских капыкулу новую группу внутри правящей верхушки отличала тенденция к карьере в рамках определенного ведомства. Так, в XVIII в. руководители наиболее специализированных ведомств — рейс-эфенди (управляющий канцелярией великого везира, ведавший внешними связями) и баш дефтердар (глава казначейства) — делали свою карьеру в рамках той службы, которую они в дальнейшем возглавляли. Соответствующие показатели в первом случае составили 81,8% (первая половина XVIII в.) и 72,2% (вторая половина XVIII в.), во втором — 85 и 85,7% соответственно. Для сравнения отметим, что для поста командующего флотом (капудан-паши) степень профессионализма оставалась низкой (35,3% в первой половине столетия и 56% во второй)5, что лишний раз демонстрирует отсталость османской армии и относительно низкий профессиональный уровень ее командного состава. Тенденция к ограничению деловых интересов какой-то одной сферой правительственного аппарата создавала возможность специализации, накопления и передачи навыков и опыта, приобретенных за время службы. Таким образом, бюрократия XVIII в. может рассматриваться как социальная группа, переходная от военно-бюрократической элиты XV—XVI вв. к профессио нальному чиновничеству XIX в.

При всех различиях между аянами и стамбульскими политиками, ведшими между собой жестокую борьбу за власть, можно определить и некоторые общие черты, которые их сближают. Одна из них — страсть к наживе и личной выгоде, к накоплению богатства, в котором виделось верное средство для достижения и укрепления собственной власти. Английский дипломат Гренвиль, делясь своими наблюдениями за деятельностью Порты в 60-х годах XVIII в., отмечал: «Деньги — вот высший двигатель всех поступков этого продажного, непостоянного и плохо управляющего правительства»6.

Перемены в жизни османского общества наступали неодновременно. Ранее всего они проявились в сфере материального производства, гораздо позже — в области социально-политических отношений. Заметное отставание процесса перестройки политической системы, начавшейся лишь в XVIII в., объясняет остроту кризисной ситуации в империи. Ее внешними выражениями стали акции, нарушавшие существовавшие порядки и приводившие к конфликту с государством, которое охраняло традиционные нормы общественной жизни. Само неподчинение реализовалось либо в виде внутриклассовой оппозиции, либо в виде социально-классового противоборства.

К выступлениям первого порядка следует отнести действия аянов и деребеев, срывавших все попытки центрального правительства добиться увеличения поступлений от податного населения в свою пользу. Иной смысл имела борьба народных масс против усиления гнета и произвола местных землевладельцев, ростовщиков и действовавших заодно с ними представителей властей.

Формально выступления трудовых низов не были направлены против государства, но оно тем не менее оказывалось вовлеченным в эти конфликты. С одной стороны, райя апеллировала к султанскому правительству, добиваясь справедливости, понимаемой как восстановление прежде существовавших порядков;

с другой — сама Порта принимала всевозможные меры для усмирения недовольных, не останавливаясь перед самыми суровыми наказаниями «мятежников». Одно временно она стремилась ограничить своеволие нотаблей, но шаги, предпринимавшиеся против них, не идут ни в какое сравнение с репрессиями против бунтующей «черни».

Как бы ни были внешне активны действия османских властей, они не могут опровергнуть единодушное мнение современников о неспособности центрального правительства контролировать ситуацию в стране. Социально-политический кризис в крупнейшей державе мусульманского мира был результатом двух различных, но тесно связанных между собой процессов.

Во-первых, он отражал резкое снижение дееспособности аппарата государственной власти.

Выявившаяся к началу XVIII в. отсталость осман ских политических институтов сказалась как на падении эффективности прежних методов управления, так и на заметном сокращении материальной основы деятельности Порты из-за оскудения государственной казны и нехватки средств на содержание армии и растущего управленческого аппарата.

Во-вторых, неудачи попыток правящей верхушки восстановить свою власть над страной были связаны с изменением функциональной направленности действий государственного механизма. В период складывания имперской структуры основное внимание уделялось обеспечению существования как единого целого того политического конгломерата, каким была Османская держава. С переходом к более зрелым формам общественных отношений первостепенное значение обрела классовая функция, выражавшая отношение эксплуататоров к эксплуатируемым массам.

Отсюда и столь явный интерес представителей государственной администрации к собственному обогащению и усилению налогового и иных форм гнета. При этом заботы о регулировании хозяйственной жизни, деятельность в социальной сфере, усилия по реализации внешнепо литического курса, поощрение деятелей культуры и искусства неизбежно отходили на второй план.

К началу XVIII в. имперская структура не исчерпала своих адаптивных возможностей, которые заключались в сочетании ее централизатор-ских и децентрализаторских начал. Меры, предпринимавшиеся османской правящей верхушкой на протяжении этого столетия, свидетельствовали о поиске средств приспособления к изменявшимся условиям. Конечным результатом этих усилий стало складывание фактически нового режима власти. От прежних порядков были унаследованы имперская организация и деспотическая (хотя и в ослабленном виде) форма правления. К числу новых черт следует отнести формирование более сложного и дифференцированного государственного механизма, открывавшего возможности для образования обширного бюрократического аппарата. Другая отличительная особенность состояла в появлении элементов обратной связи, что позволяло периферии оказывать известное влияние на решения центра. Еще одно новшество заключалось в переносе тяжести с прямых директивных методов управления, подкрепленных использованием репрессивных мер, на более опосредованные и менее насильственные.

Правящие круги предприняли реорганизацию структуры центральной власти с целью «перераспределения ролей» в аппарате управления. В итоге многие дворцовые службы и школы, готовившие основные кадры для султанского двора, высших эшелонов столичной бюрократии и провинциальной администрации, потеряли свое прежнее значение. Зато значительно расширились и стали более престижными канцелярии при великом везире и баш дефтердаре. Важным аспектом трансформации можно считать окончательное выделение ряда ведомств правительственного аппарата из сферы дворцовых служб и изменение порядка рекрутирования, подготовки и вознаграждения должностных кадров.

Сложившаяся к концу XVIII в. система управления оказалась сложной и довольно противоречивой. Активность периферии плохо совмеща лась с предполагавшими сильную центральную власть бюрократическими началами;

последние составляли потенциальную оппозицию деспотическим нравам правителей. В результате эффективность действий госаппарата в центре и на местах заметно снизилась.

Столь же противоречивыми выглядели замыслы правящих кругов. Среди множества правительственных акций, носивших в большинстве своем рутинный характер, особое внимание привлекают те, что отражали сдвиги во внешней и внутренней политике и были связаны, как правило, с осуществлением различных нововведений и преобразований. Их предпосылкой стал устойчивый интерес многих деятелей Порты к военному опыту европейских держав, к их политической и культурной жизни.

Наиболее явственно желание больше знать о Европе и лучше понимать ее проявилось в годы правления великого везира Дамада Ибрагим-паши Невшехирли (1718—1730), известные как ляпе деври («эпоха тюльпанов»). Именно в это время была открыта первая турецкая типография ( г.);

появились различные проекты по созданию военных и учебных заведений, развитию в империи мануфактур и поощрению наук;

столичная знать принялась за строительство загородных дворцов (кёшк) на манер Версаля, Марли и Фонтенбло;

стало модным выращивать тюльпаны, клубни которых специально привозили из Голландии.

Однако первые проекты реорганизации османской армии на европейский лад появились еще при предшественниках Ибрагим-паши Невшехирли. Некоторые из них были прямо или косвенно связаны с именем князя Ференца II Ракоци (1676—1735), руководителя антигабсбургского восстания в Венгрии в 1703—1711 гг. Именно с ним вел переговоры великий везир Шехид Али паша (1713—1716) относительно создания корпуса регулярных войск из христиан и мусульман, и притом под командованием князя. Последний принял предложение переселиться в Османскую империю, однако он смог прибыть в страну лишь спустя год после гибели Али-паши.

С венгерской эмиграцией в Османской империи был тесно связан и другой автор проектов реформ, Ибрагим Мютеферрика (ок. 1674—1745), выходец из Трансильвании, принявший в конце XVII в. ислам и ставший видным османским дипломатом, политическим деятелем, основателем первой турецкой типографии. В своем сочинении «Усул ал-хикам фи низам ал-умам» («Основы мудрости в устройстве народов»), изданном в 1732 г., он открыто высказал мысль об отставании империи от европейских государств и утверждал необходимость внимательного изучения и использования европейского опыта.

Концом ляле деври считается восстание Патрона Халила, которое привело к свержению султана Ахмеда III (1703—1730), гибели Ибрагим-паши Невшехирли и некоторых лиц из его окружения.

Тем не менее интерес османской верхушки к Европе, к идее реорганизации армии не угас. Более того, попытки «европеизации» турецкого общества продолжались и при преемниках Ибрагим паши, причем в 30-е годы они были более активными и успешными, о чем свидетельствует деятельность еще одного ренегата — А.К.Бонневаля (1675—1747) по созданию корпуса хум бараджи (бомбардиров) и военно-инженерной школы (хендесхане).

Сообщения европейских дипломатов из Стамбула в 40—60-х годах содержат мало упоминаний о мероприятиях, которые можно было бы рассматривать как продолжение новаций ляпе деври.

Основное внимание Порты было переключено на события внутренней жизни, и прежде всего на усилия по сохранению контроля над провинциями;

борьбу с мятежами и другими выражениями недовольства курсом центрального правительства;

на изобретение средств для пополнения истощенной казны.

Со смертью Ибрагима Мютеферрика и Бонневаля первое поколение османских «западников»

ушло с политической арены, а их идеи временно потеряли свою привлекательность. Однако в 70— 80-х годах возрождается интерес к задуманным ими проектам преобразований, а реформы осуществляются более последовательно. Показательно, что нововведения этих лет начинались как раз с того, на чем остановились первые реформаторы. Иными словами, налицо полная преемственность целей и методов деятельности, разорванная на четверть века. Важно и другое обстоятельство: новые действия вестернизаторов стали возможными благодаря усилению позиций бюрократической элиты в османской политической системе. Этому в немалой степени способствовали усилия великого везира Коджа Рагыб Мехмед-паши (1757—1763), которого американский историк Н.Ицкович считает «одним из самых замечательных администраторов, государственных деятелей и поэтов XVIII в.».

Деятельность Коджа Рагыба выявила еще один аспект османской политической жизни 50—60-х годов, в котором видна явная преемственность курсу султанского правительства. Речь идет об отношениях Порты с европейскими дворами. Если на протяжении XVI—XVII вв. Османская держава оставалась лидером мусульманского Востока в противостоянии христианскому Западу, то в рассматриваемый период правители Стамбула начали воспринимать себя как участников европейского концерта сил, по выражению того времени. Отсюда пристальное внимание Порты к противоборству европейских государств и особенно к росту могущества России, ее готовность к заключению договоров с такими странами, как Швеция, Пруссия, Дания, ее активность в польском вопросе, ее стремление овладеть навыками европейской дипломатии.

С изменением отношения турецких политических деятелей к христианскому миру связана и практика регулярного направления посольств в европейские страны, сложившаяся при Ибрагиме Невшехирли и ставшая, по образному выражению американского турколога Ст.Шоу, «первой щелью в османском железном занавесе». В начавшейся серии посольских поездок особое место занимает миссия Йирмисекиз Челеби Мехмед-эфенди во Францию (1720—1721), в ходе которой турецкий посол должен был по указанию великого везира «разузнать о средствах цивилизации и образования во Франции и сообщить о тех, которые можно применить». Отчет посла (сефарет наме), представленный им Порте по возвращении, вызвал особый интерес в Стамбуле, поскольку его основу составляло не изложение дипломатических переговоров, а описание всего достопримечательного, что привлекло внимание Челеби Мехмед эфенди. По такому же принципу стали создаваться и другие сефарет-наме, составившие отдельный жанр турецкой литературы.

Новый внешнеполитический курс Стамбула был несомненно связан с коренным изменением соотношения сил на международной арене, возросшими возможностями мировой капиталистической системы. Хотя сама эта система еще находилась в состоянии формирования, но уже к началу XVIII в. быстро растущий экономический и военно-политический потенциал европейских держав обеспечил им возможности активного воздействия на страны Востока для постепенного инкорпорирования последних (в том числе и Османской империи) в «мироэкономику», создаваемую капиталистическим Западом.

Реакцию Порты на новые тенденции в мировой политике вряд ли можно считать адекватной.

Султанские министры, определяя программу своих действий, по-прежнему исходили из категорий религиозного сознания (мусульманский мир — христианская Европа). Ясно, что они не осознавали, да и не могли осознать, в какой мере осуществление планов Стамбула зависело от таких внешних обстоятельств, как формирование новой системы международных отношений. Тем не менее после тяжелых поражений турецкой армии в войне 1684—1699 гг. с государствами Свя щенной лиги и заключения — ценой уступки некоторых османских владений — Карловицкого мира 1699 г. руководители Порты поняли, что они уже не в состоянии продолжать традиционную внешнюю политику в Европе, основанную на силе оружия. Поэтому в XVIII в. усилия османской правящей верхушки направлялись главным образом на сохранение территориальной целостности империи и поддержание ее престижа в глазах европейских монархов. В сложившейся ситуации попытки использовать противоречия между христианскими державами превратились едва ли не в главное средство реализации замыслов Порты.

Вполне очевидно, что одних стараний османских дипломатов было явно недостаточно для осуществления внешнеполитического курса Стамбула. К тому же в султанском окружении не было единства относительно целей и методов деятельности правительства. Были еще достаточно сильны позиции военно-бюрократической знати, делавшей ставку на продолжение открытого противостояния с «неверными». Внутренние трудности и опасения народных бунтов также заставляли правителей империи время от времени вновь обращаться к военным действиям. Та ковы, в частности, причины русско-турецкого конфликта 1710—1711 гг. и войны 1714—1718 гг.

против Венеции и Австрии.

Чем активнее Порта стремилась включиться в европейскую политику, тем глубже она увязала в борьбе европейских соперничавших группировок. Выбранная султанскими властями ориентация на Францию должна была обострить отношения Стамбула с Петербургом и Веной. Наиболее осторожные и дальновидные турецкие государственные деятели хорошо понимали опасность столкновения с двумя наиболее могущественными соседями империи и старались избежать его.

Тем не менее сама логика европейской политики Порты делала конфликт неизбежным. Об этом свидетельствовали и война Османской империи против России и Авст рии в 1735—1739 гг., и русско-турецкие войны второй половины XVIII в. В первом случае Стамбулу благодаря поддержке французской дипломатии удалось не только избежать существенных территориальных потерь (за исключением Азова, который окончательно был передан России), но и добиться от венского двора возвращения Белграда и части балканских земель, утраченных по Пожаревацкому мирному договору 1718 г. В двух других войнах худшие опасения османских политиков оправдались.

Поражения, которые потерпели турецкие войска в кампаниях 1768— 1774 и 1787—1791 гг., имели для Стамбула весьма существенные последствия. Они показали несостоятельность тактики Порты, избранной для сохранения целостности империи. Особенно чувствительной оказалась потеря Крыма. По Кючук-Кайнарджийскому мирному договору 1774 г. Россия добилась отторжения Крымского ханства от Османской империи, а в 1783 г. российская императрица Екатерина II включила его территорию в свои владения. Война 1787—1791 гг. и завершивший ее Ясский мирный договор 1792 г. никак не изменили нового статуса Крыма. Порта впервые вынуждена была уступить территорию, населенную мусульманами.

Столь же значимым был и другой пункт Кючук-Кайнарджийского договора, согласно которому Россия получала право судоходства по Черному морю. Тем самым Стамбул лишался единоличного владычества в Черноморском бассейне, сохранявшегося с конца XV в.

К середине XVIII в. военная слабость Османской державы стала столь явственной, что в европейских столицах начал обсуждаться вопрос о полном изгнании турок с Балкан и разделе «османского наследства». Инициатором этих планов выступила Екатерина II. Обеспокоенные во енными успехами России и опасавшиеся ее выхода к Средиземному морю, Англия, Франция и другие европейские государства выступили против проектов Екатерины, заявляя о своей готовности защищать «целостность и неприкосновенность» Османской империи. В этих условиях внешняя политика Порты стала терять самостоятельность. Взаимная борьба христианских держав Европы за право определять будущее империи и отдельных ее территорий легла в основу так называемого Восточного вопроса, который с конца XVIII в. обрел очень важное значение в международных отношениях.

Войны второй половины XVIII в. показали также отсталость османской армии с точки зрения ее организации, уровня материально-технического оснащения и состояния военных знаний. Они подтвердили правоту тех «западников» в османской правящей верхушке, которые поддерживали проекты военных реформ и иных нововведений, и способствовали появлению более обширных планов преобразований. Эти предложения составили основу реформаторских начинаний, предпринятых султаном Селимом III (1789—1807) и получивших название низам-и дже-дид («обновленное устройство»).

Главной целью низам-и джедид было укрепление центральной власти за счет воссоздания боеспособной и сильной армии. Ее основу должны были составить регулярные, по-европейски обученные части. Изданные Селимом III в 1792—1793 гг. указы предписывали организацию корпуса 13* «дворцовых стрелков», введение обязательного военного обучения и строгой дисциплины во всех подразделениях, строительство нового флота, открытие школ для подготовки офицерского состава и военных инженеров. Для осуществления этих проектов были приглашены иностранные инструкторы, главным образом французские офицеры. Реорганизация армии потребовала расширения деятельности существовавших и создания ряда новых казенных заводов по производству оружия и боеприпасов, разработки угольных и железорудных месторождений, строительства верфей. Финансирование всех этих мероприятий осуществлялось за счет дополнительных налогов с населения, доходов от конфискованных тимарных владений и иных поступлений, изысканных при реорганизации фискальной системы.

Начинания, осуществлявшиеся султанским правительством, задели многих представителей правящего класса, которые в союзе с рядом влиятельных улемов выступили против султана, обвиняя его в нарушении древних законов государства и введении новшеств, заимствованных у гяуров. В борьбе с Селимом III его противники активно использовали янычар, чьи привилегии оказались под угрозой в результате проведения военной реформы. Поэтому реализация планов низам-и джедид шла успешно лишь в первые годы. Позже ход преобразований замедлился, а в 1807 г. Селим, пытаясь удержаться на троне, и вовсе отказался от своих нововведений.

Неудачный исход первых попыток модернизации империи был связан прежде всего со слабой и непрочной социальной базой сторонников преобразований. Структурный кризис XVIII в., по существу, не затронул сферу духовной жизни. Основная масса населения империи, связанная с докапиталистическим производством, придерживавшаяся традиционных отношений родства и солидарности, бережно сохранявшая многие старые нормы поведения, продолжала оставаться под непосредственным воздействием религиозной идеологии и устаревших представлений об османском величии и превосходстве мусульманского мира над христианским. Такое общество было явно не готово к восприятию достижений раннекапиталистического Запада.

Как бы ни были скромны итоги начинаний столичной бюрократической элиты в XVIII в., они все же показательны. Представляя по форме продолжение усилий реформаторов XVII в. (Османа II, везиров Кёпрю-лю), они весьма серьезно отличались по своей направленности. Ориентация на использование европейского опыта в какой-то мере была продиктована действительным убеждением в значимости успехов «неверных», в какой-то — определялась просто поиском средств для сохранения империи. Однако при всей непоследовательности инициаторов нововведений, их готовности отступить, пойти на любые компромиссы или вовсе отказаться от задуманного они дали толчок переменам в социально-политических отношениях. Тем самым достигалось снятие диспропорций в общественном развитии и более устойчивое функциониро вание всей системы. Осуществленная ими реорганизация государственного механизма усилила способность имперской структуры реагировать на изменявшиеся условия, подготовив в конечном счете последующую трансформацию османского общества в XIX в.

ПРИМЕЧАНИЯ Бродель Ф. Материальная цивилизация: экономика и капитализм, XV—XVIII вв. Т. 3. Время мира. М., 1992, с. 496.

АВПР, ф. Сношения России с Турцией, оп. 89/1, 1742, д. 5, ч. 1, л. 626об.

Цит. по: Thibault G. Un rapport francais sur 1'Empire Ottoman en 1756. — Journal Asiatique. P., 1970, t. 258, fasc. 3-4, p.

342.

Abou el-Haj R. The Ottoman Vezir and Pa$a Household, 1683—1703. A Preliminary Report. — Journal of American Oriental Society. Baltimore, 1974, vol. 94, № 4, p. 443.

Meuep M.C. Османская империя в XVIII в.: Черты структурного кризиса. М., 1991, с. 128.

Grenville H. Observations sur 1'etat actuel de 1'Empire Ottoman (1762—1765). Ann Arbor, 1965, p. 47.

Глава АРАБСКИЕ СТРАНЫ БЛИЖНЕГО ВОСТОКА. ВАХХАБИТЫ В XVIII в. арабские провинции Порты находились в состоянии крайнего запустения. Усилились центробежные тенденции, приведшие в конечном счете к фактическому распаду империи. На рубеже XVII— XVIII вв. в большинстве арабских стран возникли относительно самостоятельные государственные образования феодально-регионалистского характера. Их правителей в какой-то мере можно сравнивать с деребеями Малой Азии. В европейских документах по Северной Африке эти государства назывались «регентства». Русский посол в Порте граф ПА.Толстой, находившийся в Стамбуле в 1702—1713 гг., охарактеризовал их как «речи посполитые», где паши правительствовали «купно с первыми людьми — жителями тех вышереченных мест».

Границы этих государственных образований отнюдь не являлись игрой случая. Они отражали издавна сложившиеся исторические связи, главным образом культурно-цивилизационного характера. Среди них прежде всего следует отметить мамлюкский эмират в Египте, дейский Алжир и другие регентства Северной Африки, вассальный мекканский шерифат в Хиджазе, мамлюкское государство Хасанидов в Ираке, владения аль-Азмов в Сирии, а также отдаленные и труднодоступные вотчины мелких феодальных династов Курдистана, Ливана и Неджда. В горах Южной Аравии существовали «раскольнические» имаматы: зейдитов в Йемене и хариджитов в Омане. Они противопоставляли себя суннитскому исламу и не признавали религиозного авторитета османских султанов как халифов всех мусульман.

В отличие от этих двух имаматов другие государства Северной Африки и Ближнего Востока считали себя частью османского дар аль-ислам, скрупулезно соблюдали обязательства, вытекавшие из их религиозного долга по отношению к султану, и перед внешним миром выступали в качестве единого блока, который европейцы обычно называли «Турция». При общей приверженности к социальным и моральным ценностям османского ислама эти государства обладали значительной самостоятельностью во внешних и внутренних делах и в большинстве случаев самостоятельно поддерживали отношения с консулами западноевропейских стран. На их территории не было турецких войск и собственно османской администрации. Они имели свои таможни, чеканили собственную монету и лишь по пятницам в мечетях воздавали хвалу падишаху как повелителю всех правоверных мусульман.

Экономическое состояние арабских стран было крайне тяжелым. Несмотря на периоды временного оживления, даже «процветания», как они воспринимались местными летописателями, привыкшими к постоянному дефициту продовольствия, арабское хозяйство постепенно, но неуклонно деградировало. XVIII век — это эпоха наибольшей «бедуинизации» Ближнего Востока. Вторжение арабских кочевых племен шаммар и анейза, пришедших на смену племенам мавали — степным клиентам Порты, изменило обстановку в регионе и привело к небывалому расширению зоны кочевого скотоводства.

Вся Северная Аравия, Южный Ирак и Сирийская пустыня (Бадийят аш-Шам) превратились в огромное пастбище с редкими, захудалыми поселениями. Его границы вплотную подошли к Евфрату и к линии Халеб—Дамаск. Крестьяне искали пристанища в городах, становились бродягами. По данным французского путешественника Вольнея, количество деревень только в эйалете Халеб сократилось с 3200 в XVI в. до 400 в конце XVIII в. Численность населения Ирака уменьшилась с 5 млн. в 1600 г. до 2,5 млн. в 1800 г., Сирии — с 2,8 млн. до 1,5 млн. — самой низкой отметки за весь период средних веков и Нового времени.

Примерно пятая часть населения жила в городах, очень многолюдных по сравнению с Европой. В Халебе было 150 тыс. жителей, в Багдаде — 100 тыс., в Дамаске — 100 тыс., в Триполи — 80 тыс., в Мосуле — 65 тыс., в Басре — 45 тыс. Большинство горожан было занято в непроизводительной сфере, а также в садоводстве и огородничестве. Ремесленники и торговцы составляли не более четверти городского населения. Мануфактура, ремесло и торговля находились в глубоком упадке.

В XVIII в. не зарегистрировано никаких сдвигов в характере и процессе производства. Исчезли целые отрасли (производство хрусталя, дамасской стали и т.п.), сократился объем и снизилось качество продукции. В XVIII в. на всем Ближнем Востоке предпочитали ткани иностранного производства, в частности из Индии и частично Европы. Средства транспорта и коммуникаций были полностью разрушены. Исчезли дороги, в том числе военного назначения. Средством сообщения были караваны и немногочисленные водные пути, главным образом по морю.

На рубеже XVIII в. изменился состав правящего класса. Хотя власть была по-прежнему в руках армии, сама армия претерпела значительные изменения. Полностью разложились традиционные очаги (корпуса) янычар и другие части старой османской армии. Слившись с торгово ремесленными корпорациями, они превратились в вооруженную городскую милицию. Она представляла куда большую опасность для собственного правительства, чем для противника.

Утратив всякое военное значение, традиционные очаги уступили место отрядам наемников, прежде всего левендам, делиям (разновидность кавалерии) и магариба («магрибинцам»), которые, подобно левендам, могли сражаться как в пешем, так и в конном строю. Большое значение приобрели личные дружины правителей, особенно мамлюки, в большинстве своем грузинского происхождения.

Военачальники всех ступеней занимали ключевые посты в государстве. Шариатская власть, некогда уравновешивавшая политическую власть военных, утратила всякое значение. Даже посты кадиев и мухтасибов нередко замещались офицерами, приоритет которых придавал власти характер военного режима. Официально правители декларировали свою приверженность старым идеалам османской социальной теократии. На деле же официально исповедуемые ценности утратили свою жизненность и силу, особенно в высших слоях общества. Правящий класс воспринимал их как не более чем отвлеченные догмы. Не решаясь порвать с ними, он оказался в моральном вакууме. Беспредельный цинизм и двурушничество стали реальной жизненной позицией. Коррупция царила на всех ступенях бюрократической иерархии, порождая атмосферу всеобщей безнаказанности.

Социальной опорой большинства арабских режимов XVIII в. являлась патрицианская буржуазия — городские аяны. Это была сравнительно новая социальная прослойка, зародившаяся и окрепшая в конце XVII в. Она состояла из «отцов города» — представителей знатных фамилий, нередко с налетом специфически восточного аристократизма. В большинстве они возводили свое происхождение к потомкам пророка Му-хаммада (шерифы и сейиды), его ближайших сподвижников, членов давно угасших царствовавших домов и даже европейских рыцарей-кресто носцев. Как правило, они сочетали ученую (илъмийа) и бюрократическую (каламийа) карьеру с выполнением различного рода религиозных функций, а также с вполне конкретными материальными интересами, вытекавшими из владения городской недвижимостью, вакфами и сельскими маликяне — государственными имениями, сдававшимися на откуп на основе пожизненного подряда.

В начале XVIII в. в большинстве арабских стран патрицианская буржуазия вышла на первый план.

Она оттеснила от власти янычарские очаги, связанные с торгово-ремесленным населением и городскими низами. Это предопределило значительные изменения в структуре власти. Ее центр переместился в сторону верхов городского населения — различного рода шейхов, улемов и эфенди, в основном местного происхождения, связанных с местными интересами и ориентировавшихся на местное общественное мнение. Их борьба за власть и влияние с различного рода янычарскими группировками составляла в XVIII в. ведущую ось политической жизни.

Разложение староосманской политической системы и развал экономики отнюдь не означали культурной деградации общества. Скорее наоборот. В XVIII в. отмечается значительное оживление интеллектуальной и духовной жизни, по-прежнему носившей традиционный характер.

Фольклор и народная культура преобладали над элитарными формами. Местное искусство находилось под сильным влиянием османских школ архитектуры, миниатюры и музыки.

Многочисленные куттабы и медресе поддерживали относительно высокий уровень элементарной грамотности. Книжная культура была представлена главным образом религиозными науками, историей и лингвистикой. Большим успехом пользовались сочинения в жанре биографий и путешествий.

Властителем дум Арабского Востока был Абд аль-Гани Набулси (1641—1731) — крупнейший арабский мыслитель, суфий и поэт, развивавший наследие великого андалусского мистика Ибн аль-Араби. Су физм, особенно в его народной форме, доминировал в духовной жизни арабов. Прошлое определяло настоящее. Свободная человеческая мысль по-прежнему была вне закона. Новые идеи и представления не выходили из замкнутого круга традиционных ценностей. По существу, они лишь по-новому ставили старые вопросы. Во второй половине XVIII в., особенно после русско турецкой войны 1768—1774 гг., широкое распространение получил исламский фундаментализм.

По самой своей сути он противостоял традиционным формам османской религиозной жизни, но ничего принципиально нового не содержал. Большую известность получили труды Муртады аз Забиди (1739—1791), вдохновлявшегося идеями аль-Газали. Началось возрождение ханбалитской мысли. Появились первые работы Мухаммеда аш-Шаукани (1759—1834). Широкую популярность приобрели шейхи накшбандийа, в Аравии — ваххабиты, выступавшие за «очищение» ислама от всякого рода наслоений и ересей, или бид'а (новшеств).

Европейские веяния, проявившие себя в Стамбуле в «эпоху тюльпанов», довольно медленно проникали в арабское общество. Наиболее восприимчивыми к ним были верхи правящего класса и некоторые христианские общины, особенно униаты (арабские греко-католики и маро-ниты).

Многие из них поддерживали непосредственные связи с иностранными консулами и миссионерами. В начале XVIII в. с их помощью в Халебе, Бейруте и горных селениях Ливана было основано несколько типографий. Самой знаменитой из них была типография в униатском монастыре Map Ханны в Шувейре (Ливан), которую в 1733 г. основал выходец из Халеба Абдаллах Захир ас-Сайиг (ок. 1690—1755), модифицировавший арабский шрифт. Одновременно создавались школы и семинарии. Их выпускники вместе со слушателями Восточной коллегии в Риме положили начало формированию новой прослойки европейски образованных людей. Правда, она была очень тонка, а главное, далека от народа, который воспринимал ее крайне враждебно, как своего рода отщепенцев, порвавших со своей страной. Власти также преследовали униатов. Они закрывали их церкви, жгли католические книги и беспощадно расправлялись со всеми, кого подозревали в распространении «сатанинских идей».

Запад по-прежнему выступал в образе врага. Он олицетворял темные, враждебные силы, противостоявшие принципам добра и справедливости. Запад представал прежде всего как мир безбожия, материализма и распутства. В XVIII в. жители арабских стран никогда не выезжали туда. Муллы и представители греко-православного духовенства всячески оберегали народ от его тлетворного влияния. Главными поборниками ислама выступали янычары и связанные с ними группировки мусульманских улемов. В XVIII в. из-под их пера вышло немало сочинений, призванных «защитить шариат от философии» и доказать превосходство социальных и духовных ценностей ислама.

В конце XVIII в. накал антизападных страстей постепенно начал спадать. Иноземные купцы стали появляться в домах местной знати;

изменилось отношение к консулам. В первую очередь это было связано с ослаблением позиций янычар, а также со все более четким осознанием «упадка» Османской империи, но главное, с кризисом «османизма» как мировоззренческой системы.

Во второй половине XVIII в. почти во всех арабских странах начали распространяться чувства арабского регионализма. Они находили свое выражение как в восстановлении традиций местной государственности,, так и в пробуждении исторического сознания патрицианской буржуазии, в ее культе арабских обычаев и языка. Это был далеко еще не национализм. И тем не менее как первичная форма патриотического сознания он довольно четко противопоставлял себя национальному нигилизму классического османизма. Хотя массам это было абсолютно безразлично, целый ряд правителей арабских стран в конце XVIII в. выступили под флагом независимости, мечтая о возрождении былой славы и величия существовавших здесь средневековых государств.

МАМЛЮКСКИЙ ИРАК Наиболее сильным и могущественным регионалистским образованием Ближнего Востока был мамлюкский Ирак. Его становление происходило во времена правления Хасан-паши (1704—1723) — основателя династии пожизненных правителей Багдада, арнаута (албанца) по происхождению.

Он и его преемники на основе семейной унии управляли также эйалетами Басры, Мардина и Шахризора, объединив под своей властью все земли Ирака, за исключением Мосула и курдских княжеств. Их социальной опорой была патрицианская буржуазия Багдада и Басры, а также мамлюкские дома. Начало их могуществу положил сам Хасан-паша. Он основал школу, в которой обучались и воспитывались будущие мамлюкские рыцари. В основном их привозили с Кавказа, главным образом из Грузии, и на протяжении всей своей жизни они сохраняли грузинский язык и связи с родиной.

Из кавказских мамлюков формировались отряды личной гвардии правителей. Мамлюкские офицеры назначались на все ответственные посты в армии и государстве. Во главе иракского правительства стоял кяхья, или капы-кяхья. Он рассматривался как вице-паша, имел ранг мирмирана и в качестве главного помощника паши (или везира) управлял всеми внешними и внутренними делами. Ключевыми фигурами правительства были также дефтердар — отвечавший за экономику, а фактически за всю внутреннюю политику, диван эфендиси — канцлер, хазнадар — казначей и кадий — глава шариатского ведомства.

В целом внутреннее положение Ирака было довольно устойчивым. Лишь изредка происходили буйные выступления янычар. Самое крупное имело место в 1748 г., в период, когда Порта попыталась восстановить старый порядок. Не менее серьезной проблемой были отношения с бе дуинскими племенами. При помощи золота и интриг Хасанидам удавалось жить с ними в мире.

Правда, временами этот мир нарушался и уступал место шумным феодальным баталиям, когда мамлюкские рыцари во главе своих багдадских ополчений шли войной на племена степных и болотных арабов.

В области внешней политики главной заботой Хасанидов были отношения с Ираном. В 1723 г., после развала державы Сефевидов, багдадские паши приняли участие в разделе сефевидского наследства. Едва русские войска заняли Баку и другие прикаспийские провинции, а турки — Грузию, Ширван и Тебриз, как иракская армия вступила в западный Иран, взяла Керманшах ( г.) и Хамадан (1724 г.). Последовавшая за этим оккупация Ирана афганцами-суннитами и создание державы Надир-шаха изменили ситуацию. В 1730 г. иракцам пришлось оставить захваченные территории. Начался затяжной период военных действий, которые с переменным успехом продолжались до 1746 г. Новое обострение отношений произошло в 60—70-е годы и было связано с вмешательством зендских правителей Ирана во внутренние дела Ирака.

После смерти Хасан-паши правителем Ирака стал его единственный сын, Ахмед-паша (1723— 1747), затем мамлюки его дома. Наиболее известными были Сулейман-паша (1749—1761), Омар паша (1764—1775) и Сулейман-паша аль-Кабир (1780—1802), или Буюк-Сулейман. Все они были женаты на дочерях Ахмед-паши. Эти последние приобрели огромное влияние и держали в своих руках все нити дворцовых интриг. Власть стала тенью гарема. Особой активностью отличалась Адиля-хатун — жена Сулеймана I, старшая дочь Ахмед-паши от брака с местной арабской княжной. Общественное мнение считало ее фактической правительницей Ирака. Действительно, Адиля-хатун вникала во все дела государства и даже принимала жалобы от населения во время собственных аудиенций.

Мамлюкские правители Ирака заботились о процветании страны, строили медресе, базары и караван-сараи. Багдад был расчищен от руин и вновь стал средоточием религиозно интеллектуальной жизни. Мамлюки поддерживали связи с местной арабской знатью, уважали историю и обычаи страны и в открытую говорили о своем желании возродить величие и блеск аббасидского двора.

СИРИЯ Положение в Сирии было значительно хуже. Янычары имели здесь довольно сильные позиции.

Первая попытка установить новый режим, предпринятая при Насух-паше (1708—1714), окончилась неудачей. В Халебе и Дамаске вспышки фракционной борьбы полностью парали зовали действенность государственного механизма. Лишь с приходом к власти в Дамаске в 1725 г.

Исмаил-паши аль-Азма анархия уступила место более упорядоченной форме правления, напоминавшей регионалист-ские режимы других арабских стран.


В 1725—1783 гг. в Дамаске в течение почти 60 лет с небольшими перерывами правила династия пожизненных пашей. Все они происходили из рода аль-Азмов — потомков арабского аскера из Маарры (Северная Сирия). На началах семейной унии они управляли также эйалетами Триполи и Сайда. Временами под их власть переходил Халеб — важнейший интеллектуальный и культурный центр Ближнего Востока, резиденция иностранных консульств и миссий, средоточие европейских торговых факторий. Это особое, «анклавное» положение Халеба, его космо политический характер привели к тому, что в османскую эпоху город постепенно обособился и оторвался от остальной Сирии, хранившей верность традициям старины, ксенофобии и османизма.

Подлинной столицей страны стал Дамаск. Его правители — Исмаил-паша (1725-1730), Сулейман паша (1733-1743), Асад-паша (1743-1757), Осман-паша ас-Садек (мамлюк Асада, 1761—1771) и Мухаммед-паша (1773—1783) аль-Азмы — были самыми османскими из всех арабских правителей. Они стояли на страже ислама, ориентировались на Стамбул и проводили политику объединения сирийских земель. Свою власть дамасские паши поддерживали с помощью мамлюков и многочисленных отрядов делиев и североафриканских наемников (магариба). В течение длительного времени им удавалось лавировать между враждующими янычарскими группировками и поддерживать относительную стабильность. Попытки одного из популярных вождей Дамаска, Фатхи ад-Деф-тердара, отстранить от власти аль-Азмов закончились полным провалом. В марте 1747 г. Асад-паша учинил кровавое побоище янычар-йерлийя, поддерживавших ад-Дефтердара, и на время укрепил позиции своего клана.

Борьба с янычарами, исламизм и терпимое отношение к антиуниатскому православному клиру обеспечивали аль-Азмам поддержку патрицианской буржуазии. Вместе с тем бедственное положение народа, рост цен и голод подрывали социальную стабильность. Возмущение городских низов вызывали факты фантастической коррупции и вымогательств со стороны дамасской олигархии. В стране постоянно тлели очаги недовольства. Перебои с продовольствием нередко служили причиной массовых выступлений. На протяжении всего XVIII века Дамаск сотрясали голодные бунты и янычарские мятежи. В стране царило насилие. Паши посылали в деревню продовольственные отряды, которые занимались принудительным изъятием у крестьян зерна и других продуктов питания. Грабительские набеги бедуинов довершали разорение деревни — главной жертвы военно-олигархического режима.

Несмотря на массовые репрессии, в стране было мало порядка. Режиму не удалось создать прочную политическую базу, особенно в Ливане, Халебе и Палестине. В 1755 г. восстал наместник Иерусалима Ху-сейн-ага аль-Макки, затем правитель Сафеда шейх Захир аль-Омар. По стоянная фронда царила в горах Ливана.

ЛИВАН Эта небольшая горная страна была традиционным убежищем сирийских диссидентов. Здесь в глухих, изолированных районах селились различного рода сектанты, в частности алавиты, друзы, шииты (метуалии) и марониты. В XVIII в. сюда бежали униаты и даже часть православных христиан. Все они жили бок о бок, нередко в одних и тех же селениях. При этом каждая община ревниво оберегала свою самостоятельность и не допускала постороннего вмешательства. Главы религиозных общин — эмиры, шейхи и мукаддамы — одновременно выступали как военачаль ники, духовные руководители и даже как османские администраторы, или мукатааджи (откупщики). В этом последнем качестве они утверждались османскими властями, обычно пашами Триполи и Сайды, которые формально управляли горным Ливаном.

Фактически мир и безопасность в горах поддерживались исторически сложившейся системой вассально-сюзеренных связей. В конце XVII в. главенствующее положение занимали друзы, шииты и туркмены. Их феодальные кланы делили между собой власть над всеми районами гор ного Ливана. К началу XVIII в. на первое место вышли друзские феодалы (эмиры и великие шейхи), находившиеся в различного рода вассальных связях с правящим эмиром (шлир аль-хаким) горного Ливана, имевшим резиденцию в Дейр аль-Камаре.

В 1697 г. угасла династия Маанидов. В связи с этим на съезде друз-ской знати в качестве правящего эмира был избран Бешир I (1697— 1707). Он происходил из рода Шехабов и по материнской линии был связан с прежней династией. Шехабам довольно быстро удалось закре пить свои позиции. В 1711 г. в сражении при Айндаре эмир Хайдар I (1707—1732) нанес сокрушительное поражение коалиции друзов-меме-нитов («белых»), которые пытались оспаривать власть Шехабов, стоявших во главе группировки друзов-каысы/иов («красных»).

Йемениты были вынуждены бежать. Вместе с семьями они переселились в Хауран (Южная Сирия), где образовался новый очаг расселения друзов. Исход йемени-тов привел к уменьшению численности друзского населения в Ливане. Однако это не отразилось на политическом равновесии, поскольку было компенсировано ростом численности маронитов, традиционно высту павших в качестве младших партнеров и клиентов друзской знати.

Возвышение маронитов было самым важным событием в новой истории Ливана. Еще в середине XVII в. ряд маронитских мукаддамов был включен в феодальную иерархию друзской знати.

Приток униатов и православных значительно усилил позиции маронитской общины, влияние которой росло в основном за счет уменьшения роли шиитов и туркмен. В 1759 г. марониты при поддержке друзов подняли восстание против шиитов Северного Ливана и к 1773 г. полностью изгнали их из Бшарри, Батруна, Джубейля и Кесруана. Началась интенсивная христианская ко лонизация центральных районов. Шииты бежали на юг и в долину Бе-каа, являвшуюся основным районом их традиционного расселения.

Христианская колонизация постепенно изменила облик горного Ливана. Она способствовала развитию торговли, ремесла и террасного земледелия, особенно шелководства. Оживилось хозяйство, быстро росли богатства маронитской церкви. Большое значение имели связи с Римом и поддержка Франции. Не меньшую роль сыграло движение за реформы, начатое на церковном соборе в 1736 г. Борьба за обновление, продолжавшаяся вплоть до 1790 г., сопровождалась дальнейшей латинизацией церкви, европеизацией духовенства и ростом его культурного, идеологического и политического влияния. В 1756 г. сыновья эмира Мульхима (1732—1754) приняли христианство, в 1770 г. на трон в Дейр аль-Камаре вступил первый христианин — Юсуф Шехаб (1770—1788).

Опираясь на друзов и маронитов, Шехабы распространили свою власть практически на все районы горного Ливана. В 1748—1772 гг. они управляли Бейрутом и большинством прибрежных районов от Триполи до Сура (Тира). Однако дальнейшее формирование самобытной ливанской государственности, зарождавшейся на базе католической церкви и маронитской общины, было приостановлено процессами, шедшими в противоположном направлении: исламским фундаментализмом, возобладавшим в политике османских властей в последней четверти XVIII в., и связанной с этим герильей друзской знати. В 1778—1788 гг. большинство друзских феодалов во главе с представителями рода Джумблатов выступило с оружием в руках против правящего эмира.

В конце концов Юсуф Шехаб был вынужден отречься от престола и в 1790 г. погиб в сирийской тюрьме. Его преемнику эмиру Беширу II (1788—1840) пришлось выдержать длительную и напряженную борьбу, чтобы отстоять свои права на престол и самобытность Ливана как особого государственного образования.

ПАЛЕСТИНА В середине 70-х годов такой же неудачей закончилась попытка создать самостоятельное арабское государство в Палестине. Эта попытка связана с именем шейха Захира аль-Омара аз-Зейдани (ок.

1690—1775) — сына шейха (старосты) г. Сафед, выходца из семьи мультазимов крестьянского происхождения. В 1707 г. после смерти отца Захир аль-Омар занял пост шейха и с помощью многочисленной родни начал округлять свои владения, беря на подряд все новые и новые мукатаа.

В 1737— 1743 гг. в ходе вооруженного конфликта с Сулейман-пашой аль-Азмом он отобрал у дамасских пашей Тиверию, Назарет и Наблус, в 1746 г. «купил» у сайдского паши пустое заболоченное побережье Средиземного моря около небольшого селения Акка, где еще сохранялись руины некогда существовавшей здесь крепости крестоносцев Saint Jean d 'Acre. За несколько лет Захир аль-Омар построил здесь порт, город (30 тыс. жителей в 1770 г.) и новую крепость с мощными бастионами, выдержавшую впоследствии осаду войск Бонапарта, и в 1750 г.

перенес сюда столицу своих владений. Практически они охватывали все земли Галилеи и Са марии, т.е. всю Северную Палестину. В 1768 г. путем подкупа и интриг ему удалось уговорить Порту признать его в качестве правителя этих мест с титулом «шейх Акки, эмир аль-умара, хаким Назарета, Тиверии, Сафеда и всей Галилеи».

Государство Захир аль-Омара имело чисто арабский характер. В старинных народных песнях он неизменно предстает как борец за дело арабов, как носитель идей арабской народности. В его владениях не было ни турецких чиновников, ни янычарского очага. Все командные и административные посты занимали лица арабского происхождения. Его первым министром, управлявшим всеми хозяйственными делами, был Иб-рахим ас-Саббаг — араб православного вероисповедания.

Основной опорой Захир аль-Омара были арабские племена Заиорданья, с которыми он поддерживал дружественные отношения. Армия состояла из магрибин-ских наемников и шиитов (метуалиев), вербовавшихся в Ливане.

Веротерпимость была наиболее характерной чертой внутренней политики Захир аль-Омара.

Помимо шиитов он покровительствовал христианам, особенно арабам и грекам православного вероисповедания. Недруги считали его скрытым христианином, чуть ли не агентом Мальтийского ордена, поскольку он принимал в Акке мальтийских корсаров и скупал у них добычу, захваченную во время нападений на мусульман.

На деле Захир аль-Омар был типично мусульманским правителем. Ему были присущи все черты, свойственные обычному восточному деспоту. Его воля считалась высшим законом;


он не терпел никаких противоречий, лично руководил государственными делами. Деспотический характер режима особенно сильно проявлялся в хозяйственном строе и в экономической политике властей.

Все земли находились в ведении государства. Развивая земледелие, прежде всего производство пшеницы, хлопка и шелка, Захир аль-Омар установил монополию правительства как на скупку, так и на сбыт сельскохозяйственной продукции. Его внешними контрагентами выступали французские купцы, которые в большом числе обосновались в Акке. Импортные товары (шерстяные ткани, индиго, сахар) также поступали в распоряжение властей, и уже они распределяли их внутри страны.

В области внешней политики основной задачей была борьба с Сирией. Именно это побудило Захир аль-Омара заключить союз с мамлюк-ским правителем Египта Али-беем и вместе с ним установить тесные отношения с Россией. Во время русско-турецкой войны 1768—1774 гг. в Средиземном море появилась русская эскадра под командованием фа-фа А.Г.Орлова. В июле г. в знаменитом Чесменском бою АТ.Орлов уничтожил турецкий флот и прочно обосновался на островах Эгейского архипелага. Воспользовавшись этим, Захир аль-Омар прекратил платить дань Порте, фактически отложился от нее и начал войну против пашей Дамаска, Сайды и Триполи.

Вначале союзники добились крупных успехов. Зимой 1770/71 г. мамлюки совместно с войсками Захир аль-Омара разбили сирийцев, подошедших к Яффе, и вскоре освободили от них всю территорию Палестины. Весной 1771 г. 54-тысячная мамлюкская армия при поддержке 26 тысячного войска Захир аль-Омара под общим командованием египетского военачальника Мухаммед-бея Абу аз-Захаба вторглась в Сирию, 5 июня разгромила войска Осман-паши ас Садека и вступила в Дамаск. Одновременно войска Захир аль-Омара заняли Сайду, а в июне г. — Бейрут, переданный им русским командованием.

Вместе с тем война с Портой в союзе с неверными была крайне непопулярна среди войск и мусульманского населения. Летом 1771 г. мам люки отказались воевать с братьями по вере. Мухаммед-бей Абу аз-Захаб был вынужден увести их обратно в Египет. Недовольство отмечалось и среди солдат Захир аль-Омара. К тому же в апреле 1772 г. Али-беи, союзник шейха, был свергнут с престола, бежал в Палестину и в мае 1773 г.

погиб при попытке вернуть власть.

В этой критической ситуации Захир аль-Омар решил укрепить отношения с Россией. 12 июня г. был подписан с представителем АТ.Орлова премьер-майором графом Войновичем «Трактат о дружелюбии с Великой Россией», в соответствии с которым он признал протекторат России и обязался воевать с Портой, пока русские будут находиться в состоянии войны с Турцией. В Акке, Сайде, а затем в Бейруте, вторично взятом русским десантом в сентябре 1773 г., почти постоянно находились русские корабли. Благоприятная ситуация складывалась в Ливане. Юсуф Шехаб прекратил борьбу с русскими, начал переговоры о принятии протектората России и выразил готовность к союзу с Захир аль-Омаром.

Но в этот момент престарелый шейх совершил непростительную ошибку. В преддверии Кючук Кайнарджийского мирного договора он вопреки советам собственного окружения отказался от протектората России. Воспользовавшись вступлением на трон нового султана, Абдул-Хамида I (1774—1789), он заявил о своей лояльности Порте, обещал выплатить недоимку по дани за шесть лет и добился фирмана об амане («пощаде»), в соответствии с которым султан «простил» его и назначил наследственным правителем Сайдского эйалета и Палестины, за исключением санджака Иерусалим.

В феврале 1774 г. русский флот покинул Сайду и Бейрут, а в марте 1775 г. в Палестину вторглась 60-тысячная египетская армия Мухаммед-бея Абу аз-Захаба, выступавшего под флагом джихада.

Магрибинские наемники перешли на сторону мамлюков и фактически без боя сдали Акку и Сайду. Лишь неожиданная смерть Мухаммед-бея Абу аз-Захаба в июне 1775 г. и поспешный уход египтян позволили шейху вернуть власть, но ненадолго. В августе 1775 г. перед Аккой появился османский флот, формально для того, чтобы покарать мамлюков. Воспользовавшись этим, наемные войска Захир аль-Омара перешли на сторону турок. Шейх пытался бежать, но был убит собственной охраной.

Владения Захир аль-Омара были переданы под управление Ахмед-паши Джеззара (1720—1804) — безжалостного фундаменталиста, отличившегося в борьбе с русскими войсками. По происхождению он был крестьянином, родом из Боснии. Спасаясь от кары за насилие над одно сельчанкой, он бежал в Стамбул и поступил на службу к великому вези-ру. В 1756 г. вместе с ним прибыл в Каир, совершил хадж и уже в качестве мамлюка остался в Египте, став в 1756 г.

кяшифом Бухейры. В отместку за убийство своего патрона он учинил столь жестокую резню бедуинов, что получил прозвище «Джеззар» («Мясник»), которое осталось за ним на всю жизнь.

В 1768 г. Ахмед Джеззар бежал из Египта. К этому времени он уже проявил себя как ярый поборник ислама и староосманских традиций.

В своем трактате «Низам-наме-и Миср» он писал о том, как следовало бы управлять Египтом в соответствии с законами Сулеймана Великолепного (1520—1566). В 1773 г., во время осады Бейрута русскими, он приобрел славу мусульманского героя, приказав разбирать дворцы знати для восстановления разрушенных укреплений.

Став пашой Акки, Ахмед Джеззар вскоре распространил свою власть на Сирию и Ливан. Путем давления и интриг он добился устранения Юсуфа Шехаба и приручил друзскую знать, которой помыкал как своими вассалами. Бешир II в эти годы воспринимался не иначе, как марионетка Ахмеда Джеззара. Он несколько раз отстранял Бешира II от власти, затем милостиво возвращал на трон. Влияние Джеззара еще более возросло, когда Порта передала под его управление эйалет Триполи, затем Дамаск, который в 1785—1804 гг., с небольшим перерывом, находился под его властью.

Столицей своих владений Ахмед Джеззар сделал Акку. В Сайде, Триполи и Дамаске правили наместники, нередко его собственные мамлюки. Арабы были оттеснены от управления. На всех постах находились выдвиженцы Ахмеда Джеззара, который сам вершил всеми государственными делами. Как типичный азиатский деспот, он установил сильно централизованную систему власти с авторитарными методами управления. Его главной опорой были мамлюки и албанские башибузуки, которые вместе с выходцами из Боснии составляли основное ядро его вооруженных сил. Управление финансами находилось в руках евреев. Его первым министром стал Хаим Фархи — сефард, выходец из семьи еврейских откупщиков Дамаска. Независимо от занимаемых постов все они трепетали перед правителем и беззастенчиво измывались над местным арабским населением.

Отношения с Портой были неровными. Как всякий поборник староосманских традиций, Ахмед Джеззар выступал за единство империи. Он никогда не выходил из роли лояльного слуги падишаха, но на деле правил совершенно самостоятельно. По существу, он лишь посылал дань в Порту и выражал чисто словесную солидарность с султаном. Политика обновления, проводившаяся Селимом III, была ему совершенно чужда. В своих владениях он сохранял староосманские порядки и под флагом укрепления шариата развернул борьбу против «иностранщины», изгнал из Акки французских купцов и резко ограничил «духовные свободы».

Усилились преследования униатов, маронитов и других сторонников Запада. До истинно восточного совершенства была доведена система сыска и террора, от которого никто не был застрахован, даже его собственные мамлюки.

Одно из «дел» в 1789 г. послужило поводом к мятежу мамлюкских войск. К нему присоединились наместники Триполи и Сайды, ряд ливанских князей. Мукатааджи и городские аяны выражали открытое сочувствие повстанцам, которые помимо Триполи и Сайды взяли Бейрут, Сур и осадили Акку, поставив режим на край гибели. Ахмед Джеззар мобилизовал всех своих албанцев и босняков, раздал оружие ремесленникам и другим представителям низших городских слоев и с их помощью сумел подавить мятеж.

Режим террора достиг апогея. Под флагом конфискации нечестно нажитых богатств и восстановления справедливости по всей стране производились массовые экспроприации. Людей истязали и подвергали самым мучительным пыткам, добиваясь признания о скрытых сокровищах.

Не менее сурово карались «экономические преступления», связанные с нарушением системы монополий. Она была унаследована от Захир аль-Омара и получила дальнейшее развитие. Все земли находились в руках государства и управлялись его агентами на основе подряда. Крестьяне получали твердые указания, что сеять и куда свозить полученную продукцию, изымавшуюся у них в форме налогов и государственных закупок. Ремесленники и торговцы были обязаны вступать в «ассоциацию» с правительством и выполнять его заказы. Вся товарная продукция была монополизирована властями, которые ввели систему твердых закупочных и продажных цен.

При Ахмеде Джеззаре погибли тысячи жителей Сирии и Палестины. Многие укрывались в Халебе и неприступных районах Ливана. Большинство же жило надеждой на скорое избавление от власти тирана. В 1795 г. при получении известия о смещении Джеззара, у которого Селим III попытался отнять управление Дамаском, «улицы города были украшены, лавки иллюминированы». Но радость оказалась преждевременной. Ахмед Джеззар вернул Дамаск. Более того, отстояв Акку от войск Бонапарта в 1799 г., он значительно укрепил свой престиж, приобретя славу неукротимого поборника ислама и избавителя страны от иноземного порабощения.

ВАХХАБИТЫ В АРАВИИ В это же время в Северной Аравии возник еще один очаг раннего исламского фундаментализма.

Он был связан с религиозно-политическим движением ваххабитов, эксцессы которых потрясли мир на рубеже XVIII—XIX вв. Основателем движения был неистовый богослов Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб (1703—1792). Он был родом из религиозной мусульманской семьи. Его отец, кадий г. Аяйна в Неджде, дал сыну традиционное образование, которое тот основательно пополнил во время скитаний по очагам аравийской образованности. Он совершил хадж, долго был в Медине и Басре, где беседовал с наиболее видными улемами этих провинциальных мест.

Наибольшее влияние на формирование его взглядов оказала фундаменталистская доктрина ханбализма, особенно ее крайняя интерпретация в трудах Таки ад-Дина ибн Таймийи (ум. в г.).

Аравия в это время представляла собой довольно унылую картину разоренной и раздробленной страны. Хозяйство носило экстенсивный характер и было основано на сочетании кочевого скотоводства и поливного земледелия оазисов. Значительные пространства занимали пустыни.

Единой государственности не существовало. Власть османских султанов имела чисто номинальный характер. По существу, Аравия являлась конгломератом мелких и мельчайших эмиратов. Их правители враждовали между собой, отстаивая свои мелкие интересы. Наиболее крупные государства — эмират Бану Халид в Эль-Хасе и мекканский шерифат Хашимитов в Хиджазе — переживали глубокий упадок.

Османские паши, имевшие резиденцию в Джидде, практически не вмешивались во внутреннюю жизнь вассальных аравийских государств. Их беспокоили лишь положение на границах, точнее, на морских подступах к Аравии, и безопасность хаджа. Ежегодно в Хиджаз, где находились священные города ислама Мекка и Медина, приходило до 100— 150 тыс. паломников. Их снабжение и охрана составляли главную заботу османских властей и вместе с тем повод для раздоров с местными правителями. Бедуины нередко нападали на караваны с паломниками. Они явно недолюбливали этих людей, шедших в сопровождении пышных военных эскортов, с музыкой и знаменами, со множеством маркитантов, певиц и танцовщиц. Их шокировали свободные нравы и поведение этих «турок», которые сочетали паломничество с мелкой торговлей, пили кофе, курили табак, пользовались благовониями, хной и т.п. Суровые хан-балиты рассматривали их как рассадник коррупции и разврата, как источник бед и социального зла.

Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб начал борьбу с этим злом. В 1730 г. он вернулся на родину и сразу же приступил к проповеди истинного ислама, гневно обличая еретические «новшества» турок, забвение ими шариата, социальную несправедливость и произвол. В первые же дни своей деятельности Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб прославился тем, что приказал забить камнями жительницу Аяйны, изобличенную в прелюбодеянии. Поборник равенства и суровой простоты нравов, он прославлял бедность, запрещал носить шелковые одежды, курить табак, перебирать четки. Запрету подвергались танцы, пение, различного рода игры и шумные празднества. Со всей страстью не очень далекого человека, абсолютно уверенного в своей правоте, он давал советы, как вести себя, как должен смеяться настоящий мусульманин, зевать, пожимать руку, когда и с кем ему можно шутить.

С чисто догматической точки зрения учение Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба не представляло собой ничего нового. Его книга «Китаб ат-таухид» и другие сочинения на 90—95% состояли из цитат. Он не вникал в сущность религиозно-философских проблем, и если отличался от Ибн Таймийи, то только тем, что излагал его взгляды крайне примитивно. Как всякий искренний ханбалит, он призывал вернуться к истокам веры, восстановить ислам в его первоначальной чистоте и руководствоваться только Кораном и сунной пророка. В чисто доктринальном плане, как считают большинство мусульманских теологов, ваххабизм, т.е. учение Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба, является вполне ортодоксальной интерпретацией ислама и не содержит ничего еретического. Однако с исторической точки зрения ваххабизм, как отклонение от общепринятой религиозной нормы, является сектантским вероучением. Да и сами ваххабиты противопоставляли себя другим мусульманам и отвергали ислам в его всеобщей и наиболее распространенной форме.

Ваххабиты ненавидели османских сановников и улемов. Они объявили их «неверными» и развернули против них священную войну. Наибольшую поддержку они встретили со стороны крестьян и низов городского населения. Постепенно к ним примкнули некоторые аравийские улемы и даже правители. В ряде городов образовались воинствующие общины фанатиков, поднявших знамя ваххабитского джихада. Неистовые борцы за веру, они жгли неваххабитские книги, слагали костры из табачных трубок, разрушали куббы на могилах святых и праведников, сносили мавзолеи и другие здания, не соответствовавшие их архитектурно-политическим вкусам.

В борьбе со злом ваххабиты устраивали массовые казни, уничтожая всех, с чьими умами играл шайтан. Репрессиям подвергались не только открытые противники ваххабизма, но и те, кого подозревали в ростовщичестве, в пристрастии к роскоши, магии и недозволенной любви.

Решающее значение для успеха раннего ваххабизма имело обращение в истинную веру в 1744 г.

Мухаммеда ибн Сауда — правителя (с 1726 г.) небольшого эмирата Дерийя, расположенного в плодородной долине в горах Тувайк в центральном Неджде. Союз Мухаммеда ибн Абд аль Ваххаба и Мухаммеда ибн Сауда положил начало ваххабитскому теократическому государству.

Вероучитель получил поддержку государственного аппарата, а честолюбивый эмир — идеологическое оружие, которое давало ему моральное оправдание и даже основание для политики безудержной экспансии. После смерти Мухаммеда ибн Сауда в 1756 г. его дело продолжал Абд аль-Азиз I (1756—1803), затем его сын Сауд, который еще при жизни отца возглавлял наиболее важные военные кампании.

В 1744—1773 гг., в ходе почти непрерывных войн и походов, ваххабиты подчинили себе эмираты и кочевые племена Неджда. В 1773—1787 гг. они покорили Касым, Вади Давасир и Джебель Шаммар, объединив под своей властью всю Центральную Аравию. В 1796 г. они окончательно утвердились в Эль-Хасе и вышли к берегам Персидского залива. Создав флот, захватили Бахрейн (1803 г.) и начали борьбу за господство на море, одновременно продвигаясь в сторону Омана.

В Западной Аравии главным врагом ваххабитов были правители Мекки. Война с ними началась в 1790 г. В ходе нескольких кампаний ваххабиты нанесли им ряд тяжелых поражений, взяли Мекку (1803 г.), Медину (1805 г.), Янбо (1805 г.) и завоевали большую часть Хиджаза. Шериф Мекки бежал в Джидду, где находились османские войска. Возникли трудности с хаджем. Его проведение ваххабиты обставили рядом условий. В частности, они потребовали, чтобы в Мекке представители Порты отказались от претензий на руководство и чтобы караваны с паломниками шли не только без женщин и спиртных напитков, но даже без музыки и оружия.

Порта была бессильна. Султан не имел никаких возможностей восстановить положение. Мятежи и беспорядки в Румелии, экспедиция Бонапарта в Египет (1798-1801), войны с Россией (1787-1791 и 1806-1812), Австрией (1788—1791) и Англией (1807—1809) поглощали все его силы. Ахмед Джеззар думал больше о Дамаске, чем о войне с ваххабитами, и выдвигал неприемлемые условия для похода в Аравию. Несколько мелких экспедиций, организованных в 1797—1799 гг. мамлюкскими правителями Ирака, закончились неудачей. Все это ободряло ваххабитов, которые в самом конце XVIII в. вышли за пределы Аравии. Их летучие отряды стали все чаще появляться на окраинах Сирии и Ирака. Подлинной сенсацией явился налет на Кербелу — одну из святынь шиитского ислама. Он был совершен 20 апреля 1802 г. и привлек к ваххабитам всеобщее внимание. В течение восьми часов «пуритане пустыни», как называли ваххабитов некоторые европейские публицисты, громили город. Они осквернили и разрушили усыпальницу имама Хусейна, вывезли из нее несметные сокровища, а заодно вырезали около двух тысяч «много-божников», в основном немощных стариков, женщин и детей.

К этому времени империя ваххабитов находилась в зените своего могущества. Она охватывала обширные территории, почти весь Аравийский полуостров. Следует, однако, подчеркнуть, что при всех военных успехах, к тому же обязанных в основном вакууму сил на Ближнем Востоке, государство ваххабитов было крайне непрочным. Оно было создано саблей и, по сути дела, оставалось конгломератом завоеванных провинций, союзных государств, вассальных владений и почти независимых территорий данников эмира. Не было ни единого государственного аппарата, ни достаточно боеспособной армии, отвечавшей требованиям времени. Кроме того, нельзя упускать из виду грызню за власть и раздоры среди ваххабитской верхушки, а также сопротивление покоренного населения. Доведенное до отчаяния, оно поднимало восстания и нападало на ваххабитских стражей порядка и нравственности. В 1803 г. в столичной мечети ударом кинжала был убит Абд аль-Азиз I. Народная молва приписала убийство фидаю-шииту, потерявшему при налете на Кербелу всю свою семью. Хотя Сауд, новый повелитель ваххабитов, поклялся мстить и беспощадно подавлять все заговоры и мятежи, укротить страну не удалось, и убийство Абд аль-Азиза I стало своего рода прологом к падению первого ваххабитского государства.

Глава ОСМАНСКИЙ ЕГИПЕТ И СЕВЕРОАФРИКАНСКИЕ ВИЛАЙЕТЫ В XVIII в.

В Египте и странах Северной Африки регионализм проявлял себя особенно ясно и четко. В начале XVIII в. здесь сложились фактически независимые арабские государства, лишь формально считавшиеся частью Османской империи. Здесь не было ни турецких войск, ни турецкой администрации. Каждое из этих регионалистских образований имело свое государственное устройство и правительство, чеканило собственную монету, имело свои таможни и вооруженные силы. Правители этих стран сами определяли свою внешнюю и внутреннюю политику, самостоя тельно поддерживали отношения с третьими странами, нередко на базе двусторонних договоров.

В каждой из них сложились свои культурно-цивилизационные ценности, свои обычаи частной и общественной жизни. Лишь приверженность исламу, общность социальных идеалов, сходство общественных и политических институтов и вытекающая отсюда общность интересов господствующего класса, особенно перед лицом третьих стран, удерживали Египет и государства Северной Африки в рамках Османской империи.



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 25 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.