авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
-- [ Страница 1 ] --

EX-PRODIGY

My childhood and youth

by

NORBERT WIENER

THE M.I.T. PRESS

MASSACHUSETTS INSTITUTE OF

TECHNOLOGY

CAMBRIDGE MASSACHUSETTS

Copyright ®1953 by Norbert Wiener

All rights reserved

First edition published 1953 by Simon and Schuster, Inc.

First M.I.T. Press Paperback Edition, August, 1964

НОРБЕРТ ВИНЕР

БЫВШИЙ ВУНДЕРКИНД

МОЁ ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

Моей жене, под чьей нежной опекой я впервые обрел свободу Перевод с английского доктора философских наук В.В. Кашина Оренбург 2004.

ББК 22.1г(3) ВИНЕР Н.

УДК 929 (092) В 48 Рецензенты:

доктор философских наук, профессор И.А. Ильяева, доктор философских наук, профессор В.Д. Шмелев, доктор философских наук П.А. Горохов.

В 48 ВИНЕР НОРБЕРТ Бывший вундеркинд. Моё детство и юность. Оренбург: ОГУ, 2004. -154с.

Перевод с английского языка доктор философских наук В.В. Кашин.

Информационный мир, который мы обживаем, обязан своим возникновением совместным усилиям талантов в области математики, физиологии, вычислительной техники, кибернетики, логики и других направлений науки и техники. Координатором этого грандиозного проекта ХХ века, генератором многих идей выступил выдающийся американский ученый, «отец кибернетики» Норберт Винер (1894-1964).

Книга «Бывший вундеркинд. Моё детство и юность» автобиографична и посвящена годам детства и юности, своеобразному воспитанию и образованию, а также годам становления как ученого. Вторая часть книги – «Я – математик» была переведена на русский язык в 60-х годах и стала бестселлером.

Книга рассчитана на широкий круг читателей, интересующих историей науки и возникновению постиндустриального общества.

В 4700000000 ББК 22.1г (3) Винер Н.

© Перевод на русский язык.

© ОГУ, ПРЕДИСЛОВИЕ Автор выражает признательность всем, кто помогал ему при написании книги. Во первых, значительная часть первого чернового варианта была продиктована моей жене в Европе и Мексике в 1951 году, в таких разных местах как Мадрид, Сент-Жан де Луз, Париж, Чонон-ле-Байнс, Куерванасо и Мехико. В Мексике мисс Консепшн Ромео из Национального института кардиологии помогала в перепечатывании исправленного варианта рукописи. И, наконец, в Массачусетсском технологическом институте мой секретарь миссис Болдуин проделала со мной от начала до конца кропотливую работу по корректуре и отбору, которая была необходима для издания окончательного варианта рукописи. Мне оказали большую помощь в окончательном перепечатывании рукописи мисс Маргарит Фитц-Гиббон, мисс Салли Старк и миссис Катарин Тайлер из Массачусетсского технологического института. Поскольку эта книга была почти всецело продиктована, то секретарская помощь, полученная мной от разных людей, явилась решающим и конструктивным вкладом в появлении книги на свет.

Я посылал свою рукопись для просмотра многочисленным друзьям и хочу поблагодарить их за подробную критику, позитивные и негативные предложения.

Помимо моей жены, которая сотрудничала со мной на протяжении всей книги, я желаю поблагодарить д-ра Марселя Моньер из Женевы;

мистера Ф.В. Морлея и сэра Стэнли Унвина из Лондона;

д-ра Артуро Розенблюта из Национального института кардиологии в Мехико, д-ра Мориса Шафетса и д-ра Вильяма Ошера, также временно работавших в институте: д-ра Дану Л. Фарнсворт, Диан Ф.Г. Фасет-младшего;

профессоров Джорджа Сантаяна, Карла Дейча, Артура Манна и Элтинга Е. Морисон из МТИ;

профессоров Оскара Хандлина и Гарри Вольфсона из Гарвардского университета;

и д-ра Джанет Риоч из Нью-Йорка. Из всех названных я бы хотел особенно выделить профессора Дейча, который подробно вник в мою работу, сделав большое количество замечаний – это было больше, чем я мог ожидать от друга, изъявившего желание прочесть книгу.

Мой издатель мистер Генри У. Саймон из фирмы «Симон и Шустер» проследил за тем, чтобы книга вышла в свет. Я хочу выразить ему особую благодарность за сделанные с полным пониманием критические замечания и комментарии.

Кембридж, Массачусетс, июнь, 1952. Норберт Винер ВСТУПЛЕНИЕ Эта книга расскажет о том, как в определенный период жизни я был в полном смысле слова чудо-ребенком. В самом деле, когда я поступил в колледж, мне не было двенадцати лет, до пятнадцати лет получил степень бакалавра, а степень доктора в девятнадцать.

Настоящая книга не преследует цель дать в лучшем или худшем свете оценку всей моей жизни. Она скорее изучение того периода, в котором я прошел довольно необычный и ранний курс обучения, и последующего периода, в течение которого неуравновешенность и беспорядочность, царившие во мне вследствие этого, по воле случая претерпели такие преобразования, что я мог считать себя пригодным для активной деятельности и как ученый и гражданин мира.

Чудо-ребенок или Вундеркинд – это ребенок, который достиг заметного уровня взрослого интеллектуального развития раньше, чем вышел из школьного возраста.

Описание «чудо-ребенка» не может быть сведено ни к хвастовству успехами, ни к нагромождению неудач.

Вундеркинды, о которых обычно вспоминают, это люди, либо подобные Джону Стюарту Миллю и Блезу Паскалю, которые при раннем развитии, став взрослыми, сделали впечатляющую карьеру, либо их антиподы, которые, начав с раннего развития, не смогли впоследствии достичь существенных успехов из-за своей узкой специализации. Однако в самом слове нет ничего, что могло бы ограничить нас этими двумя противоположными случаями. Вполне логично предположить, что после особенно раннего старта ребенок может найти себе место в жизни, на котором будет иметь достаточно хороший успех и без штурма Олимпа.

Причина, по которой о чудо-детях судят как о потерпевших огромную неудачу, либо как об имевших огромный успех, состоит в том, что они довольно редкое явление, известное публике по слухам. А публика обычно слышит только о тех, кто может служить либо положительным, либо отрицательным примером. В неудаче, подававшим надежды юноши, заключена трагедия. Это делает чтение о его судьбе интересным, а очарование от рассказа, в котором излагается успех, общеизвестно. Описание же умеренного успеха, следующего за исключительно обещавшим детством, является неинтересным и не заслуживает общего внимания.

Я считаю такое отношение к чудо-ребенку крайне фальшивым и неоправданным.

Кроме того, что оно необоснованно, оно несправедливо, поскольку ощущение спада, которое возбуждает у читателя рассказ об умеренном успехе бывшего чудо-ребенка, ведет вундеркинда к саморазрушению, которое может стать гибельным. Следует обладать исключительно твердым характером, чтобы, не роняя собственного достоинства, сойти с пьедестала вундеркинда на более скромную платформу обыкновенного учителя или компетентного для своей должности, но второстепенного научного работника. Таким образом, чудо-ребенок, не являющий одновременно чуда и по силе характера, должен бывает достигнуть блестящих успехов, в противном случае он будет считать себя неудачником и действительно им станет.

Сентиментальность, с которой взрослые относятся к экспериментам над детьми, не составляет органической части отношения детей к самим себе. Взрослым представляются приятными и само собой разумеющимися смущение и растерянность ребенка в их мире, но для ребенка это далеко не приятный опыт. Окунуться в мир, который он не понимает, означает страдать от своей неполноценности, что, конечно, его не прельщает. Для старших может быть располагающим и забавным наблюдать его борьбу в лишь наполовину понятом мире, но для него осознание недоступности окружающей среды не более приятно, чем были бы подобные обстоятельства для взрослого.

Наш век отделен от викторианской эпохи многими событиями, среди которых не последнее место занимает жизнь Зигмунда Фрейда, а именно тот факт, что каждый, пишущий книгу, знаком с его идеями. Велико искушение написать книгу на фрейдовском жаргоне, а особенно тогда, когда большая часть книги посвящена что ни на есть фрейдовской теме: конфликту между отцом и сыном. Тем не менее, я буду избегать пользоваться его терминологией. Я не считаю работу Фрейда настолько законченной, чтобы мы должны были заморозить свои идеи, приняв на вооружение технический язык, который является всего лишь популярной темой в настоящее время.

Однако я не могу отрицать того, что Фрейд совершил переворот в сознании людей, показав громадную популяцию бледных, боящихся эмоциональных переживаний существ, стремительно убегающих в свои норки. Тем не менее, я не принимаю все догмы Фрейда как неоспоримую истину. Я не считаю, что современная мода на эмоциональный стриптиз, полезная вещь. Но пусть мой читатель не впадет в заблуждение: сходство между многими идеями этой книги и определенными понятиями Фрейда не целиком случайно, и если читатель обнаружит, что сможет осуществить перевод моих утверждений на язык Фрейда, он должен помнить, что я, несомненно, знал о такой возможности, но намеренно от неё отказался.

I. РУССКИЙ ИРЛАНДЕЦ В КАНЗАС-СИТИ Моё впечатление об интеллектуальной среде первого десятилетия этого века сильно и незабываемо. Я узнал многое об этом времени, будучи ребенком, сидевшим под письменным столом отца, пока он обсуждал со своими друзьями превратности того времени и обстоятельства всех времен. Будучи лишь ребенком, я впитал в себя реальное понимание многих вещей и мой детский взгляд на вещи не лишен смысла. Те из нас, кто сделал ученость своей карьерой, часто умеют из отрывочных и бессвязных детских воспоминаний, когда многое из того, что мы испытывали, мы не понимали, выстроить упорядоченный и убедительный рассказ.

Сейчас мы все живем в веке, который возможно является периодом утрат и упадка, но также является веком новых начинаний. В эти начинания ученые, в том числе и математики, внесли значительный вклад. И я был в них и свидетелем, и участником.

Таким образом, я могу говорить о них, не только с пониманием как участник, но, я надеюсь, имею право высказать, кроме этого, определенное суждение как объективный свидетель.

Та часть моей работы, которая пробудила наибольший общественный интерес и любопытство, относится к тому, что я назвал Кибернетикой или теорией связи и управления, не зависимо от того, где данное явление можно обнаружить: в машине или в живом организме. Я имел счастье высказать кое-какие соображения по этому поводу.

Они не были лишь продуктом текущего момента, а уходят глубокими корнями и в моё личное развитие и в историю науки. Исторически идея исходит от Лейбница, от Бэббиджа, от Максвелла и от Гиббса. В моем сознании она исходит от того немногого, что я знаю об этих ученых, и от того, какой толчок эти знания дали моим мыслям.

Может быть поэтому, описание того, как я приближался к высказанным идеям и как осознавал их важность, будет интересно другим, которым ещё только предстоит ступить на мой путь.

Насколько мне известно, семь восьмых моих предков были евреями, а один прадедушка с материнской стороны был немцем – лютеранином. Так как во мне много настоящей еврейской крови, то у меня будет много поводов говорить о евреях и иудаизме. Поскольку ни я сам, ни мой отец, ни, насколько я знаю, его отец не следовали еврейской религии, поэтому я должен пояснить смысл, в котором я намереваюсь употреблять слово «еврей» и все связанные с ним слова, такие как «иудаизм» и «немормон», определения которым даны в первоначальном значении слова.

Евреи представляются мне общиной, социальной группой, что имело для её членов большее значение, чем религия. И хотя эта религия стала в настоящее время более проницаемой для соседних общин, а соседние общины стали менее непроницаемы для неё, все же в жизни бывших приверженцев данной религии сохранилось много традиций, от неё происходящих. Еврейская семья в своем составе более сплочена, чем обычная европейская семья и гораздо более сплочена, чем американская. Приходилось ли евреям сталкиваться с религиозными или расовыми предрассудками или же просто с предубеждениями других меньшинств, им всегда приходилось сталкиваться с враждебным отношением к себе. И хотя во многих случаях это не заметно, но евреи это очень хорошо осознают, и это наложило отпечаток на их психологию и отношение к жизни. Когда я говорю о евреях и о себе как о еврее, я просто констатирую исторический факт, что происхожу от людей, принадлежащих к общине с определенными традициями и условностями, как религиозными, так и светскими, и что я должен знать о том, как само существование вынудило меня и окружавших меня людей следовать этим условностям. Я ничего не говорю о расе, поскольку очевиден тот факт, что евреи произошли от смешения рас и в настоящее время очень часто участвуют в новых смешениях Я ничего не говорю о сионизме и других формах еврейского национализма, поскольку евреи гораздо древнее, чем любое из этих течений, превратившееся в нечто большее, чем пропагандистские и ритуальные условности, и евреи могут продолжить своё существование, если даже не будет больше существовать государство Израиль или другие формы национализма. Я не претендую на то, чтобы приписывать какую-то особую значимость языку или религии, расе или национализму и менее всего нравам. Я лишь констатирую, что сам и многие из окружавших меня людей, вышли из такой среды, в которой знание факта нашего еврейского происхождения является значимым для понимания нами того, кто мы есть и для правильной ориентации в мире, окружающем нас.

Со стороны моего отца, Лео Винера, документов осталось очень мало, большинство из них возможно погибли. Главная причина этому - разрушение нацистами русского города Белостока во время второй мировой войны. Там родился мой отец.

Говорят, что мой дед утерял родословные записи своей семьи при пожаре дома, в котором он жил. Но, судя по тому, что я о нем слышал, он мог потерять документы в самое спокойное время. Как я покажу позднее, существует предание, что мы происходим от Мозеса Маймонида, еврейского философа из Кордовы, лейб-медика визиря султана Салах-ад-дина. Хотя от этого человека нас отделяет семь столетий, мне хотелось бы верить, что предание верно, поскольку Маймонид как философ, составитель Талмуда, врач, человек дела для меня как предок более привлекателен, чем большинство его современников. Вряд ли было бы почетным считаться потомком средневекового монаха – единственного типа ученых, существовавших тогда в западном христианском мире. Но боюсь, что по происшествии такого количества времени наши предполагаемые предки не представляют собой ничего кроме зыбкой легенды, основанной, вероятно, на капле сефардской крови, впрыснутой нам в какую-то эпоху.

Следующий выдающийся представитель нашей родословной гораздо более вероятен, хотя для меня гораздо менее привлекателен. Это Акиба Егер, Великий Раввин Позена с 1815 по 1837 год. Как и Маймонид, он считался одним из непревзойденных знатоков Талмуда, но в противоположность Маймониду, противостоял светскому образованию, которое проникало в иудаизм через таких людей как Мендельсон. А, в общем, я доволен, что не жил в его время и что он не живет в моё.

Мой отец рассказывал мне, что одна ветвь наших предков восходит к семье издателей иерусалимского Талмуда, которая появилась в Кротошине в 1866 году. Я не знаю точно, в каком родстве состояли они с моим дедом Соломоном Винером. Я видел своего деда лишь однажды в Нью-Йорке, и он не произвел на меня особого впечатления.

Мне вспоминается, что он был образованным журналистом, из того сорта безответственных людей, что не умеют сохранить семью. Он родился в Кротошине, но, женившись, поселился в Белостоке, где в 1862 году родился мой отец. Его влияние на меня лишь в одном было значительным, хотя и косвенным: он стремился заменить идиш, на котором говорило его окружение, на литературный немецкий язык. При этом он решил, что немецкий должен стать родным языком моего отца.

Мать моего отца происходила из семьи еврейских кожевников. Я слышал, что они были уважаемыми людьми России в старые времена. Для еврея это было что-то вроде знатности. Например, когда царь приехал в Белосток, именно дом семьи моей бабушки был выбран для его резиденции. Таким образом, их традиции несколько отличались от традиций моего дедушки, связанных с образованием. Мне кажется, что именно солидные деловые пристрастия моего отца дали ему основательное положение в жизни и, будучи энтузиастом и идеалистом, он крепко стоял на ногах и всегда с особым тщанием относился к семейным обязанностям.

Позвольте мне сказать здесь несколько слов о структуре еврейской семьи, которая не безразлична к еврейской традиции получения образования. Во все времена молодой образованный человек, не зависимо от того, имел ли он практическую смекалку, и был ли в состоянии сделать карьеру в жизни, всегда считался подходящей партией для дочери богатого торговца. Биологически это привело к ситуации прямо противоположной той, что существовала у христиан в ранний период. На Западе образованный христианин обычно привлекался для службы в церковь и не зависимо о т того, имел ли он детей на самом деле или нет, считалось, что он не должен их иметь, и он действительно оказывался менее плодовит, нежели окружающие его миряне. С другой стороны, образованному еврею положено было иметь большую семью. Таким образом, у христиан наблюдалась тенденция к уменьшению наследственных признаков, благоприятствующих обучению, тогда как у евреев существовала тенденция к закреплению этих признаков. Трудно сказать, в какой степени эти генетические различия послужили дополнением к существовавшей среди евреев традиции получать образование. Но нет оснований совсем сбрасывать со счетов генетический фактор. Я обсуждал этот вопрос со своим другом профессором Дж. Б.С. Холдейном, и он тоже определенно придерживался того же мнения. В конце концов, вполне возможно, что, выражая подобное мнение, я всего лишь выражаю идею, позаимствованную у профессора Холдейна.

Вернемся к моей бабушке. Как я уже сказал, она получала очень незначительную помощь от дедушки, а подрастающих детей следовало готовить к тому, чтобы они сами зарабатывали себе на жизнь. 13 лет - критический возраст по еврейским традициям, поскольку мальчика начинают допускать к религиозным обрядам. Вообще продление несовершеннолетия на срок окончания средней школы или колледжа, присущее западной культуре, чуждо иудаизму. С началом юности на еврейского мальчика возлагаются права и ответственность мужчины. Мой отец, который был не по годам развитым интеллектуальным ребенком, начал обеспечивать себя в возрасте тринадцати лет, давая частные уроки своим товарищам. В то время он уже говорил на нескольких языках. Немецкий был языком семьи, а русский государственным языком. Роль немецкого языка в его жизни усилилась ещё и тем, что из-за пристрастия к немецкому моего дедушки отец стал посещать лютеранскую школу. Он изучал французский как язык просвещенного общества, а в Восточной Европе, особенно в Польше, были ещё люди, остававшиеся верными традициям Ренессанса и пользовавшиеся итальянским как ещё одним, предназначенным для светской беседы, языком. Кроме того, мой отец вскоре из минской гимназии перевелся в варшавскую, где преподавание также велось на русском языке, хотя польский был для него языком общения с товарищами.

У отца всегда были тесные связи со своими польскими школьными друзьями. Он рассказывал мне, что насколько ему было известно, он был единственным из не поляков, кто был посвящен в подпольное польское движение сопротивление с его тайнами.

Будучи учеником варшавской гимназии, он был сверстником Заменгофа, создателя эсперанто, и хотя они учились в разных гимназиях, мой отец был одним из первых, кто изучил новый искусственный язык.

Это делает более существенным тот факт, что впоследствии он отверг притязания данного языка, как и всех других искусственных языков. Он утверждал, и мне его утверждение представляется справедливым, что к тому времени, когда искусственный язык накопил бы достаточно материала, чтобы точно выражать смысл и эмоциональное содержание, что присуще существующим естественным языкам, он стал бы настолько отягощен идиомами, как и естественные языки. Главной мыслью моего отца было то, что трудность любого языка в огромной степени отражает тот объем мышления, который заложен в него при его формировании, и что английский язык в такой же мере зависим от существующих в нём идиом при выражении сложных понятий, в какой литературный японский, который может изобразить каждое слово фонетическими значками, зависим от китайского, характеризующегося выразительностью. Отец всегда рассматривал Basic English (искусственный язык, являющийся упрощением английского языка, сведенного к 850 словам-англ.) как систему обучения не представляющую большой ценности. Ни один язык с идиоматикой не достаточной для выражения сложных идей, говорил он, не мог бы служить средством общения между соперничающими культурами.

После гимназии мой отец поступил на медицинский факультет Варшавского университета. Осмелюсь сказать, что хотя бы частичной причиной тому была общая тенденция еврейских семей, стремящихся обычно сделать хотя бы одного сына дипломированным специалистом и, по возможности, врачом. Эта тенденция сильна и легко понятна среди людей, которых долгое время недооценивали в окружающем обществе. Лишь одному господу богу известно, сколько косноязычных раввинов, неудовлетворительных адвокатов и врачей, не имеющих собственной практики, появилось благодаря этому мотиву.

Во всяком случае, мой отец вскоре обнаружил, что у него нет особой склонности к тому, чтобы стать врачом. Занятия по анатомированию, а так же, как я полагаю, и нарочитая грубость его друзей студентов, порождаемая желанием скрыть собственную слабость, вызывали в нем отвращение. И он вскоре покинул Варшаву, чтобы поступить в технологический институт, находившийся тогда в Берлине, и который в данное время уже в течение нескольких лет находится в Шарлоттенбурге.

Отец приехал в Берлин, имея отличную гимназическую подготовку. В гимназии, где он обучался, в отличие от реальных гимназий и реальных училищ, особое внимание уделялось классическому образованию, и мой отец прилично изучил латынь и греческий язык. Однако гимназия не пренебрегала и математической подготовкой. Отец на всю жизнь остался любителем математики, сотрудничая временами в популярных американских математических журналах, так что, только начав работу на уровне последних лет обучения в колледже или в начале аспирантуры, я почувствовал, что обгоняю его. Не знаю, имел ли мой отец большой успех как начинающий инженер, или как начинающий врач. Он очень мало рассказывал мне об этом периоде своей жизни, за исключением того, что он жил, экономя на всем, включая дешевое пиво, сигары, мясные пирожки, как стесненный в средствах еврейский студент. Но я знаю точно, что работал он в чертежной комнате, находившейся между комнатами серба и грека, и что он прибавил сербский и современный греческий языки к своему лингвистическому багажу.

У отца в Берлине были богатые родственники, банкиры, сотрудничавшие с банком Мендельсона и с традициями, уходившими к Мозесу Мендельсону и в 18 век. Они пытались уговорить моего отца присоединиться к ним и стать банкиром, но ему не нравилась размеренная жизнь, он все ещё жаждал приключений.

Однажды ему случилось посетить студенческое собрание гуманитарного характера.

Прозвучавшие речи усилили у него склонность к толстовству, существовавшую в нем давно, и он решил отказаться от выпивки, табака и употребления мяса до конца своей жизни. Это решение, безусловно, имело важные последствия для моего будущего. Во первых, не приняв его, мой отец никогда бы не приехал в Соединенные Штаты, никогда бы не встретил мою мать, и эта книга никогда не была бы написана. Однако, принимая во внимание то, что все события шли своим чередом, я, прежде всего, не был бы воспитан вегетарианцем, не жил бы в доме, в котором был окружен ужасными вегетарианскими трактатами о жестокости по отношению к животным и не имел бы властных наставлений и примера моего отца в таких делах.

Но все это лишь рассуждения. А реальным фактом является то, что мой отец со своим однокурсником действительно предпринял отчаянное предприятие по созданию общества вегетарианцев-гуманистов-социалистов в Центральной Америке. Его товарищ передумал, и отец очутился один на борту судна, направляющегося в Хартлпул, после того как показал озадаченному контролеру свой школьный аттестат об окончании русской школы вместо необходимых для такого случая немецких документов. Проплыв через Англию в Ливерпуль, он сел на пароход, направлявшийся в Гавану и Новый Орлеан. Путешествие длилось две недели, в течение которых мой отец овладел основами испанского и английского. Мне говорили, что английский он изучал в основном по пьесам Шекспира. Сочетание беглой речи с архаическим словарем, должно быть, произвело чрезвычайно странное впечатление на людей, с которыми он встретился на пристани Нового Орлеана. Замысел создания колонии в Центральной Америке провалился, и отцу ничего не оставалось, как попытаться сделать карьеру в Соединенных Штатах.

Сейчас, когда я пишу эту книгу, передо мной лежит копия ряда статей, озаглавленных «Опавшие листья моей жизни», написанных отцом весной 1910 года для «Бостон Транскрипт», для милого, тяжеловесного, вежливого старины Транскрипт!

Меня потрясло, когда я представил себе, что отец написал эти статьи, будучи на 10 лет моложе, чем я сейчас. Статьи повествуют о его юности и учебе в Европе, о путешествии в Америку и о его жизни здесь до тех пор, пока он не сделал успешную академическую карьеру в университете штата Миссури. Они полны романтической радости бытия и вызывающего безразличия к бедности и невзгодам, которыми обладал сильный духом человек, и что особенно примечательно, человек, лишь недавно прошедший суровую школу среднего европейского учебного заведения. На чердаке все мило в двадцать лет.

(Dans up grenier, qu'on est bien a vingt ans!-фр.).

Эмигрант-американец, сознательно ищущий богемных удовольствий на европейском берегу, обычно бывает плохо подготовлен к предстоящим испытаниям и не представляет их подлинную значимость для молодых европейцев. Ему никогда не приходилось испытывать гнет суровой дисциплины, присущей в одинаковой степени французским лицеям, немецким гимназиям и английским частным школам. Он не ощущает острой потребности иметь хоть какой-то период свободного развития между бременем школьного порабощения и более тяжелым бременем необходимости зарабатывать себе на жизнь в суровом мире конкуренции. Для него богемная жизнь всего лишь дополнительная возможность бить баклуши, добавленная к уже полученному им поверхностному и ничему не обязывающему образованию. Хуже того, в этот период праздношатания он освобождает себя от требований и правил американского общества, не принимая этикета страны, в которой он оказался. Счастье, если он полностью не погрязнет в пьянстве, разврате и бездеятельности.

Напротив, европейский юноша, особенно европейский юноша прошлого века, должен был вырваться из-под твердого панциря воспитания, основательного, сурового, традиционного и попробовать собственные крылья. Было неважно, пытался ли он это найти среди уединенных удовольствий Оксфорда или Кембриджа в хмельной и веселой студенческой жизни немецкого университета или же на чердаке Латинского квартала (Quartier Latin-фр.). Царство юности и свободы должно было достичь своего апогея в новых землях;

а в то время, Соединенные Штаты были чрезвычайно молодой страной.

Таким образом, безыскусное повествование отца было написано в подлинно американском духе, присущем произведениям Марка Твена и Брет Гарта. Оно благоухает квинтэссенцией юности, мужества и приключения, представляя все в розовом свете. В нем было ощущение пыли на дорогах Юга, свежевспаханной борозды на канзасской ферме, шума холодных западных городов и порывистого ветра, дующего с вершин Сьерры. И через все это проходит худощавая, деятельная, очкастая фигура моего отца, жадно впитывающая все необычное и поразительное, живущего полной жизнью, теряющего и находящего работу, без мыслей о завтрашнем дне и находящего время для каждого дела.

Он был низкого роста, ростом в пять футов и два или три дюйма с очень быстрыми движениями, который производил на всех видевших его людей сильное и недвусмысленное впечатление. У него была грудная клетка и плечи атлета, узкие бедра и стройные ноги, вдобавок в те дни ему была присуща худощавость и энергичность спортсмена. Глаза его, темные и проницательные, говорившие об интеллекте, были скрыты за массивными стеклами очков. Волосы и усы были черными и оставались такими до пожилого возраста, а лицо было аскетичным. Будучи энтузиастом пеших и велосипедных прогулок, он часто водил ватагу молодых людей на экскурсии за город, и я до сих помню фотографию группы, где он стоит с велосипедом старого образца с большими колесами.

У него был резкий и решительный голос и отличное знание английского, как и всех других языков, на которых он говорил. Мне рассказывали, что он разговаривал с сильным иностранным акцентом, но моё ухо по привычке перестало это воспринимать, и мое впечатление было таковым, что его английский выдавал в нем иностранца больше всего чрезмерной точностью произношения и подбора слов.

Он был активным и пленительным собеседником, хотя, обладая огромным интеллектом и агрессивностью, он плохо умел сдерживаться в спорах. Во многих случаях то, что он говорил, было, скорее каскадом великолепных афоризмов, а не обменом мнением с собеседником. Он не терпел дураков, и я боюсь, что при его проницательности слишком многие казались глупыми. Он был добр и любим студентами, хотя мог подавлять самой импульсивностью своей личности и ему было трудно менять свои взгляды.

Он с увлечением занимался фермерством, не мог усидеть дома, был неутомимым любителем прогулок. Он старался навязать свои развлечения и вкусы окружающим его людям, не осознавая того, что многие из них разделяли бы их, если бы им они так откровенно не навязывались. Одним из его особых увлечений было собирание, приготовление и съедание всех грибов, которые только были съедобны. Возможно, незначительная опасность отравления грибами придавала этому увлечению особую пикантность.

Ему было восемнадцать, когда он в 1880 году прибыл в Новый Орлеан с пятьюдесятью центами в кармане. Большую часть из них он истратил на бананы и должен был искать работу. Самой первой у него была работа на фабрике, где он упаковывал хлопок в тюки с помощью гидравлического пресса. Однако когда его напарник попал под пресс и получил увечье, отец потерял интерес к этой работе. После этого он нашел место водоноса на железной дороге, которую прокладывали через озеро.

Он лишился работы, так как допустил ряд грубых ошибок из-за незнакомства с физическим трудом. Затем последовал период бесцельного бродяжничества по Югу с одним-двумя приятелями, а затем период фермерства во Флориде и Канзасе. Ни один фермер не может быть более полон энтузиазма, чем еврей, решивший взяться за плуг.

До самой смерти мой отец радовался больше, если ему удавалось вырастить урожай лучший, чем у соседей, нежели он бы радовался величайшему открытию в филологии.

Однажды во времена своей фермерской деятельности отец столкнулся с остатками старой фурьерской коммуны в штате Миссури. Коммуна пришла в упадок, и все практичные люди оставили её, в то время как все мошенники и неумелые, неспособные идеалисты остались. Вскоре отец испытал последствия этого идеализма на себе и, хотя он продолжал оставаться толстовцем всю свою жизнь, он уже никогда не вступал в тесную связь с теми, чей идеализм не сочетался практической сметкой.

Я не знаю, как отец впервые прибыл в Канзас-Сити и что точно он там делал. Одно время он работал разносчиком. В другое время подметал канзасской магазин. Однако вскоре шутки американского путешественника поизносились. Отец начал понемногу завидовать богато одетым посетителям. Он решил, что имеет право на некоторые удовольствия и удобства в своей жизни. Должно быть, именно в это время он прошел мимо католической церкви с объявлением: «Даю уроки галльского языка».

Филологическая любознательность отца не смогла перед этим устоять. Он записался в группу и, будучи гораздо более талантливым лингвистом, чем остальные, быстро сделался учителем этой группы, а вскоре и главой местного галльского общества.

Слава «русского ирландца», как его называли, распространилась по всему городу.

Вскоре стало известно, что жалкий разносчик-иммигрант приходит в публичную библиотеку за книгами, которые никто другой не мог прочесть и читает их.

Наконец, отец решил покончить со своим ненормальным существованием и вернуться к умственной работе, для которой он был создан. Он осмелился попросить работу у директора канзасских школ и после испытательного срока в ужасной сельской школе в Одессе, штат Миссури, был принят в среднюю школу в Канзасе. Здесь он показал себя как блестящий педагог, большой друг учеников и реформатор, оставивший след в школьной системе Канзас-Сити. Когда отец преподавал, (но не всегда, когда он занимался со мной), он старался пробудить интерес учащихся, а не вынуждал их думать в заранее заданном направлении. Он стремился пробудить в них самостоятельное мышление, а не принудительное послушание. Он не расставался с ними в спорте и в экскурсиях и оставлял открытой дверь для передачи ими своей любви к нему.

В этот период своей работы в канзасской средней школе отец совершил поездку в Калифорнию с несколькими друзьями. Он с восторгом рассказывал мне о романтическом городе Сан-Франциско, о том, как бродил по Yosemite долине и о восхождении на вершины Сьерры. Он рассказывал мне, что во время восхождений встретился с туристской, которую крайне заинтересовала романтическая любовь молодого человека к природе и приключениям. Это была мисс Анни Пэк, ставшая впоследствии одной из самых выдающихся альпинисток своего времени, совершившая замечательные восхождения в Андах, среди которых было покорение горы Чимборасо и вулкана Котопахи. Позднее мисс Пэк написала отцу, что её увлечение альпинизмом возникло благодаря его энтузиазму.

Одним из развлечений отца в Канзасе было посещение спиритических сеансов и попытка раскрыть секреты ловкости рук спиритов. Я не думаю, чтобы отец был большим сторонником или противником идей спиритуализма, но возможность заняться разгадкой чего-либо гармонизировала с его приключенческой натурой и интеллектуальной любознательностью.

В многообещавшей культуре Среднего Запада появилось в то время увлечение витиеватым стилем и загадочными аллегориями поэзии Браунинга. Конечно, для человека с такими обширными познаниями в области культуры как у моего отца, ни стиль, ни аллегории не представляли большой трудности. Отец стал вроде светского льва на собраниях женского броунинского клуба и мне думается, что именно там он познакомился с моей матерью. Как бы то ни было, они определенно наслаждались, читая вместе «Кольцо и книга» и «На балконе». Моё имя и имя моей сестры Констанс представляют имена персонажей книги «На балконе», и мы, таким образом, поневоле являемся остатками ушедшей интеллектуальной эпохи. Думаю, что безразличие родителей к последствиям моего наречения таким малопонятным и необычным именем явилось частью принятого ими решения руководить моей жизнью и направлять её во всем вплоть до мелочей.

Отец избрал поприще учителя языков. Он мог бы почти с таким же успехом стать и учителем математики, поскольку имел талант и интерес к ней. Действительно, во время обучения в колледже я от него приобрел большую часть знания по математике.

Временами я думаю, что для моего отца лучше бы было заняться математикой, а не лингвистикой. Преимущество математики в том, что эта такая область, в которой допущенные ошибки очень явно проявляются и могут быть исправлены росчерком пера.

Это область, которую часто сравнивали с шахматами, но в отличие от них здесь счет идет не на ошибки, а на удачи. Единственная ошибка может привести к проигрышу в шахматной партии, в то время как удачный единственный подход к проблеме, один из многих, которые пришлось бросить в урну, способен сделать математику репутацию.

Лингвистика определенно является областью, скорее зависящей от тщательной оценки целого ряда отдельных мыслей, чем от механического следования строгой логике. Для человека, обладающего интуицией и воображением, лингвистика это область, в которой он может легко ошибиться, а если он действительно ошибется, то может никогда не заметить этого. Математик, делающий серьезные ошибки и не замечающий их, не является математиком, но филолог, обладающий воображением, может ошибочным путем зайти очень далеко, прежде чем явная ошибка бросится ему в глаза. Успех отца в филологии не подлежит сомнению, но его сангвинический темперамент выиграл бы больше в той сфере, где дисциплина мышления является автоматической.

Таким был странный молодой человек, который стал моим отцом и учителем. В 1893 году он женился на моей матери, урожденной мисс Берте Канн, дочери Генри Канна, владельца универмага в Сент-Джозеф, штат Миссури. Разрешите мне рассказать о моей матери, и её происхождении.

11. НАСТОЯЩИЕ МИССУРИЙЦЫ Генри Канн, отец моей матери, был евреем-иммигрантом из Германии из Рейнских земель, владевшим универмагом в Сент-Джозеф, штат Миссури. Его жена происходила из семьи по фамилии Эллингер, жившей в Соединенных Штатах, по меньшей мере, уже в течение двух поколений. Я полагаю, что мать моей бабушки не была еврейкой. В семье Эллингеров существовал своеобразный брачный обычай: девушки старались выйти замуж за евреев, каковым был их отец, а юноши жениться на нееврейках, какой была их мать. Во всяком случае, уже сто лет семья балансировала между своим еврейским происхождением и слиянием с окружающим обществом.

Я неоднократно слышал о различных брачных обычаях, которые изменялись в зависимости от материального благополучия. Мне рассказывали о Нью-Йоркской семье, в которой жена была голландкой, а муж китайским священником-протестантом. Похоже, что мальчики от этого брака затерялись в американском обществе, взяв в жены американок и предав забвению восточную часть своего происхождения. Девочки, наоборот, все вышли замуж за китайцев и уехали в Китай. В этом случае причина различия, вероятно, кроется в большой потребности молодых китайцев иметь жен с западным образованием и воспитанием, что создавало для девочек более благоприятные возможности для вступления в брак с китайцем, нежели с американцем, поскольку в последнем случае хоть в какой-то степени становились преградой расовые предрассудки. Я не знаю, существовали ли хоть приблизительно сходные мотивы в семье Эллингеров, но интересно было наблюдать за событиями, возникающими в подобных ситуациях. Меч сменял меч, а прялка прялку. Семья Эллингер вела свою родословную от американских предков штата Миссури, а возможно и более южных штатов. В её членах сочетались аристократические взгляды южан с большой степенью непредсказуемости поведения. Многие представители семьи, добившись благополучия, вдруг покидали свою семью и направлялись в обширные необжитые земли. Существовала легенда, что один из членов семьи Эллингер, в конце концов, стал бандитом в западных краях и был убит, оказывая сопротивление при поимке.

Даже, если забыть об этих крайних проявлениях индивидуальности, Эллингеры были и остаются независимым родом. Только в более поздние времена благодаря постепенному стиранию подобных черт характера они смогли занять полноправное место в обществе, согласно их способностям.

Сейчас мы уже привыкли к тому факту, что почти все мы являемся потомками иммигрантов. Но в середине прошлого века дело обстояло не так. На сегодня в котле расплавился не только металл, но и примеси. Иммигрантские семьи, которые уже расплавились в общем американском котле, не дольше сохраняют лицо, чем иммигранты, только что сошедшие с палубы. Американец родом с другого континента больше не сталкивается и иерархией из новичков, признанных иммигрантами, и старых американцев, с той устойчивой социальной лестницей, на которой каждый человек имеет строго определенное место.

Во многих случаях иммигрантам, которым пришлось легче всего, были выходцы из низших слоев Восточной Европы, которым чуть ли не в полном смысле слова нечего было терять, кроме своих цепей. Для европейских иммигрантов более высокого происхождения их американизации и восхождению по социальной лестнице предшествовало лишение привилегий и социальное падение.

Все это являлось неизбежной и существенной частью того порядка, к которому иностранец должен был приспособиться, чтобы занять место в обществе, порядок в котором сильно отличался от того, в котором он родился. Сегодня, однако, иммигрант является не только объектом благодеяний, но и благодетелем в стране, в которую он прибыл. Его родная культура часто представляет собой богатство, которое не должно быть утрачено, и растаять в дымке традиций, рассеянных по континенту. Грани его искусства и мышления, его фольклор и музыка, вполне достойны занять в Америке своё место. Тем не менее, при огромном притоке новичков из Старого Света вышеуказанные наследственные качества трудно было сразу оценить. Иммигрант, в большинстве случае не протестуя, принимал уготованное ему подчиненное положение и защищал своё «я» тем, что высказывал такое же пренебрежение к более поздним иммигрантам.

В таком обществе и в такое время респектабельность является бесценной жемчужиной.

Шмидт становился Смитом, а Израэль Левин - Ирвином ле Вайном. Евангелические, а иногда и раввинские, религиозные предписания избегать проявлений зла трактуются часто, как предписания избегать видимости зла и вульгарности, а не зло и вульгарность как таковые.

Сильный характер может бросить вызов такому обществу и жить, сообразуясь с собственными идеалами. Для менее сильного характера легче принять господствующие идеалы и пасть ниц перед миссис Гранди (литературный персонаж, законодательница общественных приличий).

Только человек, подобный моему отцу, который способен был бросить вызов всемогущему Иегове, мог противостоять ортодоксальному поклонению условной морали.

Разочарования иммигрантских, и в том числе еврейских семей, в 70-х, 80-х, 90-х годах прошлого века, усиливалось царившим моральным застоем Золотого века. Это был век, когда Грант «Король виски» занял место Гранта в Гражданской войне и когда Линкольн уже был мертв, в то время как Даниэль Дрю и коммодор Вандербильт были в полном здравии.

Воодушевление и преданность времен Гражданской войны уже выдохлись, а воодушевление и преданность, присущие ХХ веку, ещё не появились на горизонте. Во всем ощущался общий спад и разочарование. И этот упадок ещё в большей степени ощущался на побежденном Юге, а также и в штате Миссури, служащем воротами на Юг.

Помимо подобных стрессов, присущих обществу и времени, в семье моей матери были и раздоры частного характера. Семью раскалывало отчуждение родителей. Мать моей матери была личностью с высоким уровнем общей культуры и неукротимой энергией, позволившей ей прожить долгую жизнь, но она просто забивала своего спокойного и менее энергичного мужа.

Кроме того, одна из старших сестер моей матери претендовала на интеллектуальное лидерство среди женской части семьи и смотрела свысока на своих сестер. Это привело к окончательному разрыву, в котором мои родители защищали одну сторону, а большинство родственников другую. Одной из причин разлада также было традиционное разногласие между немецкими и русскими евреями и их различие в социальном положении. Это дополнялось прямотой моего отца и его наивностью в социальных вопросах.

Во всяком случае, моя мать при поддержке отца постепенно порвала со своей семьей.

Хотя он часто ставил её в затруднительное положение, она глубоко любила отца и восхищалась им в высшей степени. Тем не менее, отважиться на такой шаг матери было не легко. В семье её баловали, как часто балуют красавиц. Я помню одну фотографию, сделанную, когда мне было около четырех лет. Она выглядела чрезвычайно красивой в короткой котиковой курточке, какие носили в то время. Я очень гордился фотографией и красотой матери. Тогда она была небольшого роста, здоровой, сильной и подвижной женщиной. Такой она осталась и до сих пор. Она все ещё держится как женщина в расцвете лет.

В знатной семье с разрушенными корнями, в которой она родилась, этикет играл непропорционально большую роль, распространившись на такие вещи, на которые он не должен был распространиться. Не удивительно поэтому, что перед моей матерью, хотя она и скрывала это, стояла трудная задача привести моего остроумного рассеянного отца с его энтузиазмом и вспыльчивостью в соответствие с требованиями общества.

Предписания и требования нашего общества весьма различны для мужчин и женщин.

Мужчине может быть позволена некоторая степень несоответствия требованиям, если он обладает характером и гениальностью. Женщина же должна являться хранительницей самых, что ни на есть конформистских добродетелей и условностей, которые действительно нуждаются в охране. Мужчину могут и не упрекнуть за горячий темперамент, женщина должна быть мягкой и учтивой. Когда я родился, то к прямолинейности моего отца прибавилась и проблема ребенка, обладавшего сходными способностями, таким же горячим темпераментом, так же сопротивлявшегося приручению. И не удивительно, что мать иногда не знала, что делать. Позднее, когда отцовский и мой темпераменты приходили в столкновение, матери ничего больше не оставалось, как выступать в роли миротворца, без снисхождения к противоположному мнению и без осуждения своего собственного. Поэтому мне трудно было её понять. В столкновениях с отцом, при всем их драматизме, я мог проследить общий принцип, который вынужден был уважать, хотя и страдал, когда отец начинал толковать его. Моя мать не могла позволить себе подобной роскоши. Когда муж фанатик, жена должна быть конформистской. Как много не от мира сего ученых, евреев и христиан опираются в своей жизни на конформизм своих жен.

Когда родители поженились, отец был уже профессором современных языков в Колумбийском университете, штата Миссури. Он преподавал французский и немецкий языки, и мои родители разделяли безыскусную социальную жизнь маленького университетского городка. Они жили в пансионе вместе со многими преподавателями факультета, где я и родился 26 ноября 1894 года. Конечно, у меня не осталось воспоминаний о городе, из которого меня увезли младенцем, но остались семейные рассказы о том пансионе, о друге отца тех дней У.

Бенджамине Смите (который позднее преподавал математику в Tulane университете). Он был закадычным другом отца и большим шутником. Однажды Смит вернулся в пансион и обнаружил, что цветного официанта внушительных размеров заменили сухощавым маленьким пареньком. «Сэм! – пророкотал профессор Смит, - до чего же ты усох!». Озадаченный официант выбежал из комнаты и больше никогда не возвращался.

Я вспоминаю этот случай со Смитом и негром, поскольку именно из-за расовых разногласий его дружба с моим отцом прервалась много лет спустя. Смит, который не изменил прежних взглядов жителя южного штата, написал псевдонаучную книгу о неполноценности негров, а это было слишком для либерализма моего отца и его уважения к фактам.

Будучи ещё мальчиком, я совершил однодневное путешествие с родителями, которое закончилось в Бостоне. Побудительным мотивом этой поездки было явление, глубоко укоренившееся в штате Миссури. Один политический деятель присмотрел должность моего отца для своего родственника или приспешника. Отец имел такой успех, что стало невозможно больше одному человеку заведовать кафедрами всех современных языков в университете штата Миссури. Было решено назначить отдельно заведующих кафедрами немецкого и французского языков. Когда предложили выбор, отец выбрал немецкий. К несчастью, протеже политического деятеля также стремился на этой место и, когда факультет разделили, отец остался не у дел. У отца не было связей в академическом мире ещё где-либо в стране. Он поехал в Бостон, просто исходя из рассуждения, что лучше всего искать работу там, где она имеется.

Вскоре он привлек внимание профессора Фрэнсиса Чайльда, научного редактора «Шотландских баллад». Чайльд прослеживал развитие шотландских баллад и их аналогов у различных народов Европы и Азии и нуждался в помощи для сопоставления их источников.

Отец должен был вести эту работу на материале южных славянских языков. Он стал настолько полезен Чайльду, что тот помог отцу устроиться в Бостоне: вначале у отца преподавательские места были в Бостонском университете и в Новой музыкальной консерватории. Он сотрудничал также в отделе каталогов Бостонской публичной библиотеки. И, наконец, Чайльд подыскал для отца место методиста по славянским языкам в Гарварде, должность, которая было новой в Гарварде и, мне представляется единственной в своем роде во всей стране. За этим последовало постепенное продвижение: сначала звание доцента, а затем профессора, пока в 1930 году отец не отошел от дел.

Тем не менее, многие годы ему приходилось дополнительно подрабатывать на стороне.

Хотя прожиточный минимум был низким, жалование тоже было низким. Отец работал в Новой консерватории и Бостонском университете несколько лет и время от времени выполнял отдельные работы для Бостонской публичной библиотеки. Он также провел значительные этимологические исследования для нескольких изданий Merriam-Webster Dictionary(словари Уэбстера). В этой работе он сотрудничал с профессором Шофильдом, тоже из Гарварда. В более поздние годы главным источником карманных денег для отца стал колледж Рэдклифф, который в течение стольких лет был дополнительным источником заработка для многих профессоров Гарварда.


Профессор Чайльд был замечательным, глубоко демократичным человеком, искренним другом моего отца. Однажды отец увидел одного невысокого роста, близорукого, энергичного молодого человека, вышедшего из дома Чайльда. Когда отец вошел в дом, Чайльд сказал ему, что он только что разминулся с Дж. Р. Киплингом. Очевидно, у Киплинга накануне произошло недоразумение с Чайльдом, находившимся в саду в старой одежде и поливавшем розы. Мистер Киплинг принял его за наемного садовника. «А», - сказал Чайльд, «вчера рабочий заглянул ко мне и вдыхал аромат моих цветов. Это был мой брат».

111. ПЕРВЫЕ ОТРЫВОЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ. 1894 Ошибкой некоторых последователей Фрейда (я не имею в виду самого Фрейда) является сведение ребенка к гомункулусу, живущему очень незначительной умственной жизнью и обладающему лишь зачаточными половыми признаками. Многие фрейдисты с недоверием относятся к воспоминаниям младенчества и очень раннего детства. Я ни на минуту не стану отрицать, что у младенца существует сексуальность и что она важна. Но ею далеко не ограничивается описание ранней умственной жизни ребенка, как эмоциональной, так и интеллектуальной.

Моя сознательная память начинается примерно с двух лет, когда мы жили на квартире на втором этаже на Леонард-авеню в довольно безвестном и не самом лучшем районе между Кембриджем и Сомервиллем. Я помню лестницу, ведущую в нашу квартиру, она, казалось, была бесконечной. Должно быть, мы имели няню уже в то далекое время, поскольку я припоминаю, что ходил с ней за покупками в маленький магазинчик, который, как мне сказали, находился в Сомервилле. Весь район представлял собой переплетение улиц, принадлежащих несоответствующим друг другу системам двух городов, и я ясно помню острый угол, под которым пересекались улицы перед нашей бакалейной лавкой.

Сразу же за углом находилось довольно мрачное, устрашающего вида здание, которое, как я узнал, служило больницей для неизлечимо больных. Оно по-прежнему стоит и называется Больницей Священного Призрака. Я совершенно уверен, что в то время у меня не было ясного представления о том, что такое больница и тем более о том, что означает неизлечимый, но тона, в котором моя мать или няня упоминали об этом месте, было достаточно, чтобы меня охватывало уныние и мрачные предчувствия. Вот и все, что я могу вспомнить о Леонард авеню. Позднее мне рассказывали, что мать родила там второго ребенка, умершего в день своего рождения. Когда мне рассказали об этом, мне было 13 лет, известие потрясло меня, поскольку я боялся смерти и в утешение себе полагал, что нашу семью она ещё не посещала. У меня нет собственных воспоминаний об этом ребенке, и я до сих пор не знаю, был ли это мальчик или девочка.

Мы провели лето 1897 года, когда мне было два с половиной года, в отеле Джефри, штат Нью-Хемпшир. Рядом был пруд с лодками и тропинка, ведущая в гору, название которой я запомнил как Монаднок. Мои родители взбирались на гору, разумеется, без меня, а меня брали с собой в соседнюю деревню, где по каким-то надобностям посещали кузницу. У кузнеца палец ноги был раздроблен наскочившей на него лошадью, и я был испуган, услышав об этом, поскольку уже в то время живо представлял себе ужас повреждения и увечья.

Академический год 1897-98 застал нас на Хиллард-стрит в Кембридже. У меня сохранилось смутное воспоминание об увиденном фургоне, на котором перевезли наши вещи с Леонард-авеню. Начиная с этого момента, воспоминания стремительно набегают. Я помню свой третий день рождения и двух своих товарищей по играм Германа Ховарда и Дору Китридж, детей гарвардских профессоров, живших на той же улице. К сожалению, мое первое воспоминание о Германе – это ссора с ним на его дне рождения, когда ему исполнилось пять лет, а мне было три года.

Родители рассказывали мне, что в то время, когда мы жили на Хиллард-стрит, меня обучала французскому языку Джозефина, французская горничная, работавшая у нас. У меня не сохранилось воспоминаний о самой Джезефине, но я помню детский учебник, который она использовала, и в нем картинки ложки, вилки, ножа и кольца для салфетки. Тому, чему я научился по-французски в то время, я, должно быть, так же быстро и позабыл, поскольку, когда я вновь изучал французский в колледже в 12 лет, то явных следов от моих прежних знаний языка не осталось.

Наверное, именно Джозефина брала меня на прогулки по Брэттл-стрит и вокруг Рэдклифф. Темнота, которую я сейчас ощущаю как приятный полумрак от деревьев на Брэттл стрит, в то время ужасала меня, а география близлежащих улиц оставляла в полном замешательстве. На углу Хиллард и Брэттл-стрит стоял дом с наглухо заколоченным окном, который очень меня пугал, так как напоминал слепой глаз. Подобное чувство ужаса и клаустрофобии я испытывал, когда родители пригласили плотника забить коридор, связывавший столовую нашего дома с кладовкой эконома.

Недалеко от нашего дома находилось старое школьное здание, но использовалось оно или пустовало в то время, я не помню. Mount Auburn-стрит начиналась через несколько домов, а за углом была кузница с подъездной дорогой, вымощенной белым булыжником. Однажды я попытался поднять один булыжник и унести, за что меня надлежащим образом поругали.

Переулок с одной стороны нашего дома вел в сад, где старый джентльмен по имени мистер Роуз, по крайней мере, он мне казался старым, как обычно выходил подышать свежим воздухом и выкурить трубку. Позади сада находился другой дом, где жили два мальчика постарше меня, которые взяли меня под своё покровительство. Я помню, что они были католиками, и у них в доме было изображение распятого Христа с ранами и терновым венком, которое поразило меня как образ жертвы жестокости и несправедливости. У них было также комнатное растение, которое они называли «Вечный жид» и, чтобы объяснить подобное название, поведали мне легенду, которую я не понял, но нашел очень обидной.

В этот ранний период моей жизни у меня осталось мало воспоминаний об отце. Большую часть моих ранних воспоминаний занимает моя мать, в то время как отец был строгой и находившейся в стороне фигурой, которую я лишь изредка видел в библиотеке, работавшей за массивным письменным столом. Нередко я играл под этим столом. Не могу припомнить холодности или суровости с его стороны, но низкого тембра мужского голоса было вполне достаточно, чтобы напугать меня. Для очень маленького ребенка единственным родителем является мать с её заботливостью и нежностью.

Мама имела обыкновение читать мне в саду. Теперь я знаю, что двор состоял из не более чем трех-четырех футов травы перед парадным входом, но тогда он казался мне огромным.

Охотнее всего она читала «Книгу джунглей» Киплинга, а любимым её рассказом был «Рикки Такки-Тави». Я сам уже начинал читать в то время, но мне было только три с половиной года, а в ней было много слов, которые были для меня трудными. Мои книги не вполне соответствовали моему возрасту. У моего отца был старый приятель адвокат, по фамилии Халл.

Он был слеп на один глаз и глух на одно ухо, был совершенно отрешен от человеческого общества и понятия не имел о запросах маленького мальчика. На день рождения он подарил мне старую книгу о млекопитающих, «Естествознание» Вуда. Она была напечатана мелким шрифтом, издана отдельными оттисками, замазана и в чернилах. Мои родители потеряли подаренный экземпляр, но чтобы не разочаровывать старого джентльмена они сразу достали другой, и ещё до того, как я научился сносно читать, я водил пальцем по картинкам.

Другая книга, которую я получил в подарок примерно в то же время, до некоторой степени остается загадкой для меня. Я знаю, что это была популярная книга о науке для детей, а также, что помимо всего прочего в ней шла речь о солнечной системе и природе света. Я знаю, что это был перевод с французского, и что, по меньшей мере, на некоторых картинках был изображен Париж. Однако я не знаю названия этой книги, и мне кажется, что с пятилетнего возраста я её уже не видел. Возможно, это был перевод сочинений Камилла Фламмариона. Если бы кто из читателей мог узнать это сочинение, а я бы держал его в своих руках, то я смог бы проверить по сохранившимся в памяти картинкам, та ли это книга, на которую я ссылаюсь. Поскольку я сделал свою карьеру в науке, и поскольку именно эта книга явилась моим первым знакомством с наукой, то я был бы очень рад вновь увидеть то начало, с которого стартовал.

Я не могу припомнить многих из своих игрушек того времени. Однако одну я помню абсолютно отчетливо: это была небольшая модель линкора, которую я таскал за веревочку. Это было время испано-американской войны, и игрушечные линкоры были предметом всеобщего увлечения мальчишек. Даже теперь я помню белую краску и прямые мачты линкора того переходного периода, когда ещё не появились дредноуты с маленькими орудийными башнями средних батарей на палубе, и только несколько башен имели орудия большого калибра.

Моя детская находилась в задней части дома и отделялась одной или двумя ступеньками от остальных комнат второго этажа. Однажды я споткнулся и пролетел это небольшое расстояние, глубоко рассек подбородок, остался шрам, который сохранился до сих пор и который является одной из причин того, что я ношу бороду. Я также поранил руку о металлические ребра маленькой железной детской кроватки, в которой я спал. Я и сейчас могу припомнить, как я при этом себя чувствовал.

Я помню песни, с которыми родители укладывали меня спать. Мама очень любила «Микадо» и арии из неё являются одними из самых ранних моих воспоминаний. Некоторые песни мюзик-холла сыграли определенную роль в моем детстве, среди них «Ти-ра-ра бум-ди ай» и «Тише, тише, тише! Сюда идет домовой!». Отец предпочитал «Лорелею» и русскую революционную песню, которую я никогда не понимал, но мелодию которой помню до сих пор.


Ранней весной 1898 года родилась моя сестра Констанс. Акушерка, добродушная ирландка Роза Даффи, была особенно дружна со мной, и я назвал её именем тряпичную куклу.

Она жила на Конкорд-авеню с сестрой мисс Мэри Даффи, которая вела хозяйство. Когда я побывал у них, то получил разрешение на пачку имбирного печенья и печенья из патоки.

Мне рассказывали, что появление сестры привело меня в большое замешательство.

Конечно же, когда через несколько лет она подросла настолько, что стала индивидуальностью, я стал ссориться с ней самым недостойным образом. Но за этим последовали долгие годы дружбы и добрых чувств. Присутствие ребенка в доме приучило меня к вещам, о которых я не забывал и впоследствии, о таинствах бутылочек и пеленок.

В то лето отец путешествовал по Европе. Я был в восторге от его открыток, приходивших из незнакомых городов с текстом, написанным специально для меня печатными буквами, с учетом того, что я ещё не мог читать написанное от руки. В то лето я также начал читать один из журналов по естествознанию, в котором были картинки птиц. Я вспоминаю даже странную старомодную рекламу на страницах этого журнала, но его название улетучилось из памяти.

К тому времени отец уже установил тесные связи с персоналом Бостонской публичной библиотеки. У одного из его тамошних друзей, мистера Ли, была жена, писавшая и иллюстрировавшая детские книги, и маленькая дочка моего возраста. Они жили на Джамайка Плейн, через три броска камня от парка Франклина. Я помню, что читал книжки миссис Ли и играл с её девочкой в каменных гротах на территории парка. Я помню поездку на трамвае мимо Центральной площади и моста Cottage Farm по той части Бостона, которая неузнаваемо изменилась с тех пор. Я прочитал «Тысячу и одну ночь», принадлежавшую девочке Ли. Спустя несколько лет она заболела диабетом, что было смертным приговором для ребенка в те времена до открытия инсулина. Мистер Ли подарил мне книгу вместе с некоторыми другими книгами, принадлежавшими дочери, но мне было печально читать их.

Ещё одной книгой, которую я прочел в то время, была «Алиса в стране чудес», но мне потребовались годы, чтобы полностью ощутить всю прелесть юмора Льюиса Кэрролла, а метаморфозы Алисы немного пугали меня. Поэтому, когда я увидел экземпляр «Алисы в Зазеркалье», чувство юмора покинуло меня и я просто счет книгу описанием суеверных явлений.

В детстве меня легко было напугать. Однажды родители взяли меня в театр водевилей старого Кейта из-за отсутствия няни, и я увидел двух комиков, сыпавших друг на друга удар за ударом. После внезапного удара на одном из них появился ярко красный парик, и это так напугало меня, что я разразился плачем, и меня вынуждены были унести из театра.

На следующий год, после того как отец вернулся из Европы, мы продолжали жить в том же доме на Хиллард-стрит. Меня водили в детский сад на Конкорд-авеню, напротив гарвардской обсерватории. Я не забыл шерстяной свитер и длинные гамаши, которые носил, правила игр с другими детьми и веревку, на которой мы качались. Там я встретил свою первую любовь, прелестную маленькую девочку, чей голос очаровал меня, и рядом с которой мне было приятно. Мне вспоминается восхитительная прогулка, которую мы, дети из детского сада, совершили в близлежащий сад, где цвели крокусы, тюльпаны и ландыши под густой сенью елей.

Лето 1899 года мы провели в Александрии, Нью-Хемпшир. В четыре с половиной года я достаточно подрос для того, чтобы смотреть в окно поезда и наблюдать за уходящим назад пейзажем. У меня уже возник интерес к технике железной дороги. Примерно в это время у меня появился игрушечный паровоз «пуфф-пуфф», который усилил мой интерес.

С того времени, примерно до 1933 года я не имел случая вновь побывать в Александрии.

Когда же я вновь там побывал, то обнаружил, что мои географические воспоминания точно соответствовали тому, что я видел перед собой. Бристоль с памятником героям гражданской войны и старинной мортирой в центре деревенской площади;

пансионат Ньюфаунд Лейк, в котором жил коллега моего отца, с сыном которого я играл. Все было таким, каким я представлял себе по памяти. Саму деревню Александрию я нашел не изменившейся, так же как и медвежий холм, где гулял с родителями по сосновому бору, в котором индейцы изготавливали свои трубки, а назад возвратился на плече отца. Все оказалось таким, каким я представлял. Я хорошо помню текстильную фабрику в Бристоле с её шумными станками, куда меня водил мальчиком отец.

Следующую зиму 1899-1900 года мы провели в одной части дома на две семьи на Оксфорд-стрит в Кембридже. Мои родители уже строили планы относительно моего поступления в школу, и они повели меня к мисс Болдуин, директору Агазизской школы, находившейся в двух домах от нас. Окончательной договоренности о зачислении меня в школу достигнуто не было. Мисс Болдуин, замечательный педагог, женщина с большим чувством собственного достоинства, была негритянкой. Она начала работать в системе школьного образования Кембриджа в 1880 году, когда гуманистические стремления аболиционистов ещё окончательно не иссякли и до того, как в начале ХХ века снобы Новой Англии уступили южной знати.

Я получил журнал «St. Nicholas Magazine» в подарок ко дню рождения, когда мы жили на Оксфорд-стрит. Я очень хорошо помню тот день, когда почтальон принес мне прошлый и текущий номера за 1899 год, с того момента начался новый век, и я очутился в 1900 году. «St.

Nicholas» явился откровением для меня и составил большую часть приятного чтения в детстве.

В моем сознании не укладывается, как современное поколение детей обходится без него или подобных ему журналов. «St. Nicholas» всегда считал ребенка культурным человеком и не преподносил ему такого материала, который, по своему содержанию, не заслуживал бы внимания взрослого. Как современное поколение детей может вместо этого довольствоваться явно бессодержательными и забавными путешествиями, с одной стороны, и великолепно иллюстрированными книжками без литературного текста, с другой стороны, - остается для меня глубокой тайной. Дети моего поколения посчитали бы, что современные дети позволяют себя обкрадывать.

Осень была отмечена триумфальным возвращением в Бостон адмирала Дьюи после окончания испано-американской войны. Родители брали меня с собой посмотреть на парад, состоявшийся по этому случаю, я не чувствовал и не мог почувствовать исторической важности этого события, поскольку война означала для меня военные игрушки, которые издают бах-бах, а не смерть людей.

Другим отчетливым воспоминанием той зимы было Рождество. Я проснулся утром задолго до рассвета, чтобы заглянуть в чулок и узнать, что мне туда положил Санта Клаус. В то время я не знал, что Санта Клаусом был мой отец, но я высоко оценил и сладости, и игрушки, и маленькую письменную шутку, которую я нашел вместе с мандаринами, орехами и леденцами в своем носке. Подарки побольше были под ёлкой, и мы с сестрой должны были ждать до утра, чтобы увидеть их, но мы истолковали слово «утро» довольно широко и пробрались к подаркам где-то около четырех часов утра.

Другие воспоминания этого года совершенно между собой не связаны. Наша соседка, воинственная ирландка, жена полицейского, яростно отгоняла от своих владений шаловливых мальчишек, которые совершали на них набеги. Я уверен, что она применяла метлу. Я катался взад и вперед по переулку на трехколесном велосипеде и часто встречал во время ежедневных катаний скучных взрослых друзей моего отца. Поблизости жил одноногий мальчик, который озадачивал меня, появляясь попеременно то с костылем, то без него;

он проезжал мимо нашего дома на двухколесном велосипеде по дорогу в школу.

Странно, что картины страданий и увечий снова и снова всплывают в моих самых ранних воспоминаниях. Едва ли мой интерес к таким вещам проистекал от гуманизма или настоящей жалости. Частично причиной интереса было жестокое откровенное детское любопытство, а с другой стороны, реальный страх перед катастрофой, которая случилась с виденными мною людьми и могла, следовательно, произойти и со мной. Примерно в то время я подвергся незначительной операции по причине тонзиллита и аденоид. Я был напуган внезапным головокружением, последовавшим за анестезией. Но я не ощущал связи между своей незначительной операцией и своим ужасом перед увечьем. Все это повторение наблюдения, хорошо знакомого фрейдистам и со знанием дела ими описанного.

Мой отец гордился тем, что в прошлом успешно занимался фермерством, и он долгое время стремился стать земельным собственником. В этом была смесь толстовства с гордостью преодоления традиционной ограниченности еврея. Весной 1900 года он купил в Фоксборо ферму, о которой мечтал. Дом значительно отстоял от дороги, усаженной катальповыми деревьями, которые и дали название месту: ферма Катальпа.

Не помню, что отец там возделывал, хотя представить себе его, не занимающимся работой на ферме, не могу. Уверен, что в то лето я основательно пополнил свои знания о сельской жизни, о деревьях и растениях Новой Англии. Деревенские ребятишки с соседней фермы взяли верх надо мной, они считали, что должны взять верх над городским мальчиком и наполнили мой рот дорожной грязью. В деревне я нашел несколько более подходящих товарищей, по меньшей мере, более склонных принять меня в свою компанию. Они познакомили меня с существованием земляных червей и удивили меня, не обнаружив беспокойства от тех страданий червяка, которое он испытывал при делении на части. Жестокость этой процедуры вызвала у меня угрызения совести.

Я очень мало помню Фоксборо того времени, хотя самым волнующим был слух относительно церкви, недавно основанной там Святым Rollers. Я также помню как мальчик постарше водил меня на бейсбольный матч между командами Фоксборо и Аттлеборо. Секреты бейсбола были недоступны мне и только гораздо позднее я смог проявить интерес к игре.

Начало лета было отмечено приездом моей бабушки Винер из Нью-Йорка в сопровождении моей кузины Ольги. В то время бабушка запомнилась мне как старая леди, хотя она не могла быть намного старше, чем я сейчас. Она всегда одевалась в одежду темных тонов как пожилые европейские женщины и определенно имела иностранные манеры, проявляемые в жестикуляции указательным пальцем и в покачивании головой. Она была маленькой и подвижной и имела вид много выстрадавшего человека;

из того, что я слышал о своём дедушке, получалось, что с ним нельзя было жить без страданий, уже из-за его характера и непрактичности. В Европе бабушка была предоставлена самой себе в отыскании средств к существованию;

теперь же, когда примеру моего отца последовали и другие Винеры, и тоже приехали в Америку, дети отсылали её друг к другу в зависимости от финансовой возможности поддерживать её.

Бабушка всегда говорила с сильным акцентом и никогда не могла слово «кухня» (kitchen нем.) произнести отлично от слова «котенок» (kitten-нем.). Она читала свою газету, напечатанную на иностранном шрифте, который, как я позднее узнал, был идиш. Она всегда уведомляла нас о своём прибытии, привозя нам лакомства и игрушки из Нью-Йорка, но мы любили бы её и без них. Моя мать, довольно косо смотревшая на нью-йоркских родственников отца, поскольку стала американкой одним поколением раньше, не могла не полюбить бабушку или гроссмутер, как мы её обычно называли, в отличие от бабушки Канн.

Кузина Ольга была энергичной девятилетней девочкой, на четыре года старше меня. Её мать, тётя Шарлота, была одинока после ухода от неё мужа, и это обстоятельство сыграло свою роль в том, что Ольга приехала набраться здоровья на летние каникулы к нам в деревню. Она и моя мать постоянно враждовали. Жизнь на задворках Нью-Йорка заставляла взрослеть раньше времени, а матери это не нравилось.

Мы с Ольгой часто ссорились. Однажды мы повздорили, не помню из-за чего. Ольга сказала мне, что бог обо всем знает и не одобрит моего поведения. Я тут же заявил, что не верю в бога. Не увидев молнии спускающейся с неба, чтобы убить меня на месте, я стал упорствовать в своём безбожии, и сказал об этом родителям. Я встретил даже симпатию со стороны отца, одобрившего моё упорство в этом вопросе.

Я никогда не загладил свою детскую ссору с Иеговой и остался скептиком до настоящего времени, хотя я неодобрительно смотрю на скептиков, превращающих свой скептицизм в положительную догму и являющихся безбожниками с таким фанатизмом, с которым они могли бы быть приверженцами церкви.

Под катальповыми деревьями росли кусты сирени, в которых я нашел маленькое гнездо с голубыми яйцами. Ольга сказала мне, что из-за того, что я их трогал, мать птица бросит эти яйца и никогда не вернется сюда снова, а поскольку яйца не будут высиживаться, то птенцы погибнут. Будучи пяти лет от роду, я мысленно почувствовал себя убийцей, и чувство вины ещё долго тяготило меня.

Отец брал меня с собой на экскурсии по окрестностям. Некоторые совершались с целью прогуляться и увлечь меня своим любимым занятием собиранием грибов, а некоторые с целью пополнить моё образование. Так, например, он взял меня в литейную и механическую мастерские. Доменная печь заполнялась металлоломом, а не рудой;

я наблюдал, как бежал металл в литейные формы для болванок и в более сложные формы изложниц для деталей, подлежащих механической обработке. Механический цех обрабатывал медь наряду со сталью.

Было удовольствием наблюдать, как белые и желтые стружки свертывались колечками под давлением инструмента.

Отец пытался отдать меня в школу, но наталкивался на препятствия, хотя я и не знаю точно, в чем состояли трудности. Наверное, я был слишком мал по стандартам отдела образования. Мне сделали прививку для посещения сельской школы, и я ходил в неё несколько дней, а затем отец повел меня в маленькое красного цвета здание другой школы, где дети всех возрастов учились вместе у одного учителя. Все, что я запомнил, это то, что рядом со школой был пруд, что была зима, что дети скользили по льду и катались на коньках и без них.

В течение некоторого времени весной 1901 года, когда мне было шесть лет, мы снимали комнаты пансиона на Конкорд-авеню напротив Гарвардской обсерватории, в Кембридже. Мы вернулись в кембриджский пансион, поскольку летом предполагалось путешествие в Европу.

Мои родители хлопотали, делая необходимые покупки для путешествия, а, также покупая игрушки и другие забавы, чтобы занять нас с сестрой на корабле. Я не сохранил воспоминаний об этом времени, кроме того, что я снова побывал у своего друга Германа Говарда, и что девочка постарше, Рени Метивир, жившая в том же пансионе, взяла меня под своё покровительство. Она научила меня делать и запускать воздушный змей, и я помню, как мы ходили с ней на Черч-стрит в поисках материала. Черч-стрит в Кембридже в то время была ещё больше заселена ремесленниками, чем сейчас. Когда я ходил в детский сад, то воспитательница водила нас туда посмотреть удивительные чудеса в кузнице, мастерской по ремонту колес и столярной мастерской.

Есть ещё кое-что, что я хотел бы добавить к моим ранним воспоминаниям. Вероятно, читателю весьма интересно узнать, чем именно очень ранее развитие вундеркинда отличается от развития обычных детей. Однако для ребенка, независимо от того, является ли он вундеркиндом или нет, бывает невозможным сравнивать ранние стадии своего интеллектуального развития с развитием других детей, пока он не достигнет определенного уровня общественного сознания, которое приходит лишь в конце детства. Утверждение, что кто-то является чудо-ребенком, не есть утверждение, относящееся лишь к данному ребенку.

Это утверждение заключает в себе сравнение уровня развития данного ребенка с уровнем других детей. И это такое явление, которое родители и учителя могут заметить гораздо раньше, чем сам ребенок. На ранних ступенях познания каждый является критерием сам для себя, а если кто-либо испытывает замешательство, то единственно возможным ответом является ответ индейца: «Me not lost wigwam lost». («Я не заблудился, это вигвам заблудился»).

Я пребывал в детском неведении, вероятно, до семи-восьми лет, прежде чем стал обращать внимание на интеллектуальное развитие других детей и мысленно сравнивать скорость их усвоения с моим собственным. К этому времени процесс овладения чтением и даже простейшими арифметическими действиями был мной безвозвратно забыт примерно так же, как обыкновенный ребенок не может восстановить процесс своего обучения речи. По причине этого, то, что я должен буду сказать о подобных вещах, вряд ли будет отличаться от истории любого другого ребенка за исключением точного указания года и месяца моей жизни, когда я проходил ту или иную стадию развития.

Следует вот что хорошенько запомнить: всякое раннее усвоение является чудом, в том числе и со стороны ребенка, который впоследствии будет считаться «серым». Когда ребенок начинает говорить, это значит, что он уже выучил свой первый иностранный язык. В период от рождения до двух лет наблюдается расцвет интеллектуального развития, равного которому не бывает в последующей жизни, независимо от того, гениальный ли ребенок или умственно отсталый. Это развитие действия, а не размышление о действии;

спонтанный расцвет новых талантов, а не сознательная работа ребенка, когда он сам себе становится учителем. Фактом является то обстоятельство, что у меня начало чтения восходит к возрасту, не превосходящему и вдвое того возраста, когда многие дети только начинают говорить, и этот процесс теряет ясные очертания из-за того, что я учился говорить, а не думать о чтении. Позднее, когда я прочел свои первые учебники (дома под руководством родителей), я встретился с некоторыми, представлявшими трудности, различиями между заглавными, прописными и рукописными буквами. В памяти сохранились лишь часто встречавшиеся трудности, а отнюдь не большая часть задач, которые решались спонтанно и бессознательно. Я помню, что сходство между буквами «i» и «j» озадачивало меня, и что в старых книгах существовало продолговатое «s»

странным образом напоминавшее «f». Я помню механическую трудность письма, и то, что лучшие образцы моего почерка были ниже приемлемых классных норм. Что касается арифметики, то я продолжал считать на пальцах долгое время после того, как это стало уже считаться недопустимым по классным нормам. Меня озадачивали вещи, подобные аксиоме, что А х В = В х А, и я пытался прояснить это себе, начертив прямоугольник, состоящий из точек и поворачивая его под прямым углом. Я не особенно быстро выучил таблицу умножения и другие вещи, требовавшие механического запоминания, хотя я хорошо понимал принципы довольно сложных математических действий с самого что ни на есть раннего детства. Я помню старый учебник арифметики Вентворта, который я читал, забегая вперед, о дробях и десятичных дробях, не испытывая никаких трудностей. В общем, две вещи, которые занимали меня в то время, находились на противоположных полюсах: техника быстрого и точного сложения и умножения и понимание того, почему различные законы арифметики, коммутативности, ассоциативности и дистрибутивности были истинными. С одной стороны, мое понимание предмета было слишком быстрым для моих практических вычислений, а с другой мои потребности в знании природы фундаментальных понятий выходили за рамки объяснений учебника, посвященного практическим вычислениям. Но если попытаться отойти от этого к самому началу моего знакомства с арифметикой, то его мне почти также трудно вспомнить, как начало чтения или речи.

Выполнение трудной и истинно интеллектуальной части моей работы на уровне, где нет полного осознания, происходило не только в детстве;



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.