авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |

«EX-PRODIGY My childhood and youth by NORBERT WIENER THE M.I.T. PRESS MASSACHUSETTS INSTITUTE OF ...»

-- [ Страница 6 ] --

Мне уже приходилось пересекать Атлантический океан зимой, и путешествия были такими же приятными, как в разгар лета. Но эта мартовская поездка была иной. Как только старое судно отправилось в путь, лишь юношеская выносливость спасала меня от морской болезни всю дорогу. Из моих попутчиков наиболее интересной была семья бельгийских беженцев, направляющихся из своего временного убежища в английском Кембридже к более долговременному пристанищу в Гарвардском университете американского Кембриджа. Профессор Дюпрье был великолепным знатоком римского права из Ловены (Lovain) и очаровательным джентльменом, но вместе с тем он был непрактичным ученым европейского типа. Практическим мозгом семьи и её энергией была его жена, величавая и прямолинейная фламандка. С ними было четверо детей, два мальчика и две девочки, которые были слишком малы, чтобы совсем не испытывать романтического удовольствия от приключений, сопровождающих путешествие, проходившего под знаком поражения страны и необходимости покинуть родину. С этой семьей мне предстояло многократно встречаться в последующие несколько лет.

Пароход прибыл в Нью-Йорк, и меня встретили нью-йоркские родственники. На несколько дней я съездил в Бостон, чтобы проведать семью, а затем возвратился в Нью Йорк, чтобы использовать годичную стипендию в Колумбийском университете.

После Кембриджа и Геттингена колумбийские высотные общежития показались мне удручающими. Здешняя жизнь тоже не удовлетворяла меня вследствие недостаточной сплоченности, отсутствия единства. Чуть ли не единственным, что связывало профессоров, разбросанных по кварталам высотных университетских домов и пригородным бунгало, был всеобщий антагонизм по отношению к Николасу Муррею Батлеру и ко всему тому, что он отстаивал.

Я не очень ладил со студентами в общежитии. Между нами не было интеллектуальной связи и, кажется, я был недостаточно тактичен. Я упорствовал, критикуя в интеллектуальном плане старших по возрасту, что не подходило юноше, который был ровесником студентов-второкурсников. Я, важничая, сообщал нежелательную информацию, окружавшим меня людям, большинство которых были аспирантами. Правда, я не всегда знал, что эта информация была чрезвычайно непонятной и нежелательной. Я без приглашения садился играть в бридж в установившемся кругу приятелей, не удостоверившись, хотели ли окружающие меня принять. Я должен был бы быть более чутким к тому, какую реакцию вызывало моё поведение. Окружающие в свою очередь досаждали мне, сжигая мои газеты и применяя другие грубые шутовские проделки.

Следуя совету Бертрана Рассела, я занимался у Джона Дьюи. Я также посещал курсы некоторых других философов. В частности, я прослушал лекции одного натуралиста, но мне они представлялись непригодным для усвоения многословным потоком по предмету математической логики, причем лектор сам не знал, о чем говорил.

Семестр, проведенный в Колумбийском университете, явился для меня в лучшем случае суррогатом. Хотя я начал выводить следствия из собственных идей, но от профессоров не получил большой помощи. Единственным, обладавшим именем, сравнимым с именами тех, к кому я проникся уважением в Кембридже и Геттингене, был Джон Дьюи, но не думаю, что я взял у него все возможное. Он скорее мыслил словами, а не научными понятиями, т.е. его суждения нелегко было преобразовать в точные научные термины и математические символы, которые я усвоил в Англии и Германии. Будучи очень молодым человеком, я высоко ценил строгую логику и математическую символику за то, что они дисциплинировали ум и тем самым помогали.

Примерно в то время, когда я вернулся в Америку, мне сообщили, что философский факультет Гарвардского университета предоставит мне в следующем году должность ассистента, и что мне разрешат прочесть цикл ассистентских лекций на вольную тему, что было в то время преимущественным правом каждого доктора философии в Гарварде. Итак, я стал готовиться к своим ассистентским лекциям в Гарварде.

Моё нью-йоркское исследование представляло собой попытку выявить место постулационистского и конструкционалистского подхода в ситуационном анализе в рамках понятий и терминов «Принципов математики» Рассела и Уайтхеда. Это было в 1915 году, за много лет до того как Александер, Лефшец, Веблен и другие успешно осуществили нечто очень похожее на то, что попытался сделать я. Я переписывал формулами страницу за страницей и достиг осязаемого успеха, но был разочарован, поскольку результат показался мне по своему объему удручающе малым в сравнении с внушительным рядом предпосылок, который я выстроил, чтобы получить его.

Вследствие этого я так и не довел своё исследование до пригодной для публикации формы. Пренебрегши этим, я упустил возможность стать одним из основателей раздела математики, который снискал чрезвычайную популярность. Однако моё раннее начало деятельности в области математической логики, которой многие математики начинают заниматься лишь после основательного изучения других областей, пресытило меня абстракциями ради абстракций и наделило меня строгим чувством необходимости надлежащего равновесия между математическим аппаратом и получаемым результатом.

Только при этом условии я мог считать математическую теорию удовлетворительной.

Вследствие этого соображения я неоднократно отказывался от занятий той теории, которую, по крайней мере частично, создал сам и которая, благодаря фактам, содержащимся в докторской диссертации, превратилась в модную область исследования. В частности, я здесь имею в виду изучение пространств Банаха, которые я открыл независимо от него летом 1920 года лишь через несколько месяцев после написания им работы, но до её опубликования.

В этой связи позволительно отметить, что тот факт, что я начал свою деятельность в области наиболее абстрактных теорий, всегда заставлял меня придавать большое значение интеллектуальным структурам и применимости математических идей к проблемам науки и техники. Я всегда относился и сейчас сдержанно и с подозрением отношусь к поверхностной работе. Но до того как война внесла свои коррективы, я могу констатировать, что значительная часть американских работ и немалая часть заграничных имела печать поверхностности.

Часто я предавался прогулкам по всему Манхэттенскому острову вплоть до Battery.

Вместе с профессором математического факультета Каснером мы совершали прогулки по береговым скалам вдоль реки со стороны острова Джерси. Он жил в районе Гарлема на нижнем этаже университетского небоскреба. Тогда Гарлем ещё не имел своей сегодняшней репутации. Каснер делился со мной многими идеями в дифференциальной геометрии и был приятным спутником, знавшим береговые скалы в более нетронутом состоянии, чем сейчас.

Пребывание в Нью-Йорке также было ознаменовано моим вступлением в Американское математическое общество и непосредственным знакомством с большинством его старших представителей. Заседания общества в то время проводились в старом отеле Муррей Хилл, все ещё хранившем дух респектабельности довоенных девяностых годов. Общество было по-преимуществу Нью-Йоркским, поскольку было основано Нью-Йоркской группой, и на протяжении нескольких лет оно называлось Нью-Йоркским Математическим Обществом. Когда-то заседания общества сопровождал запах пива, который со временем улетучился вследствие роста благоденствия и респектабельности ученых.

Воскресенье, а иногда и субботу я проводили с бабушкой и другими нью йоркскими родственниками в манхэттенском районе Spuyten Duyvil. Родственники были очень добры ко мне, но атмосфера многоквартирного северо-манхэттенского дома с запахом фаршированной рыбы казалась мне несколько удушливой. Однажды я рискнул принять приглашение своей кузины Ольги прогуляться с ней за город и навестить несколько друзей. Я должен был в тот раз остаться с бабушкой, поскольку она была старой, болела диабетом и, казалось, проживет не больше года. Однако то негодование, с каким мать восприняла известие о пренебрежении мною своих обязанностей, лишь частично объяснялось её привязанностью к бабушке. В основном, оно проистекало из страха, что я могу окунуться в еврейское окружение более грозной формы в лице Ольги и других представителей молодого поколения.

Отец моей матери умер во время моего пребывания в Колумбийском университете, и я виделся с матерью, бывшей проездом в Нью-Йорке и спешившей в Балтимор. А через некоторое время я получил телеграмму от отца с требованием приехать домой для неотложной встречи. Хотя с деньгами у меня в то время было туго, я поспешил на поезд и просидел ночь в вагоне. Когда я добрался домой, мне сообщили неприятную новость.

Один из бывших студентов, учившихся вместе со мной, и работавший преподавателем в Гарварде, рассказал администрации философского факультета, решавшей вопрос о моей будущей карьере, что незадолго до получения докторской степени я, якобы, подкупил сторожа, чтобы тот сообщил мне результаты некоторых экзаменов. Я уже упоминал об этом случае. Хотя мое поведение не было похвальным, но подкуп не имел места. Отец сразу же повел меня в кабинет профессора Перри для очной ставки с моим обвинителем, и единственный раз в жизни я имел удовольствие слышать неподражаемый поток отцовских ругательств, направленных не против меня, а против моего противника.

Инцидент закончился моим формальным оправданием, но он осложнил в дальнейшем поиски мной постоянной работы.

Пребывание в Колумбийском университете не входило в тот год в мои планы. Оно было навязано мне войной и страхом родителей. Возможно, этот период следует рассматривать как низшую точку моей академической карьеры, лежащую между вершиной моих поездок в Европу и тем постепенным повышением, которого я достиг, став преподавателем и независимым исследователем. Если этот период кажется малозначимым, то это потому, что он и был малозначимым. И все же я кое-что узнал о Нью-Йорке и академической жизни университета большого города. Я выполнил определенный объем собственных научных исследований, которые оказались бы более значительными, имей я мужество увидеть их оригинальность и сделай бы на них ставку перед лицом отсутствия общего интереса к ситуационному анализу.

XVI. ПРОБНЫЕ ИСПЫТАНИЯ: ПРЕПОДАВАНИЕ В ГАРВАРДЕ И В УНИВЕРСИТЕТЕ ШТАТА МЭН.

1915- На лето мы вернулись в Нью-Хемпшир. Рафаэль Демос, с которым я уже был знаком как со студентом философского факультета в Гарварде и ещё два молодых грека, Аристид Эвангелос Фоутридис с классического факультета Гарварда и Бойокос из сельскохозяйственной школы Мичиганского университета, встретили здесь меня в середине лета, и мы отправились путешествовать в горы. Это было длительное путешествие по дикой местности, первое из совершенных мной без отца. Помимо красивого пейзажа и удовольствия путешествовать со своими сверстниками путешествие оживлялось личностью Фоутридиса прирожденного поэта и чтеца, читавшего лучшие творения современной греческой поэзии. Большим откровением было увидеть родные Белые Горы глазами человека, обучавшегося искусству альпиниста на Парнасах и Олимпах и ассоциировавшего свои спортивные удовольствия с подлинными традициями классической культуры.

Вскоре после этого мы возвратились в город к обязанностям, связанным с учебой.

Я вел курс философии у первокурсников и по своему желанию читал ещё курс логики. У старшекурсников я должен был вести журнал посещаемости, читать письменные работы за одного-двух профессоров и вести семинарские занятия в Гарварде и Рэдклиффе по основам философии. Фактически я был примерно одного возраста с большинством студентов, посещавших эти лекции. Не думаю, что я испытывал страх перед аудиторией, но требовалось определенное мужество, чтобы предстать перед большим скоплением людей, особенно перед девушками, почти моими ровесницами и вести дискуссию в обычной или продвинутой группе студентов. Не знаю, как я справлялся с этим, поскольку подобно всем неуверенным в себе начинающим преподавателям был гораздо более безапелляционен в 21 год, чем сейчас в 58. Однако традиционно считается, что со студентами Гарварда и Рэдклиффа можно найти общий язык, к тому же мне был интересен мой предмет, и я всегда был готов к полемике, и был доволен тем, что обладаю бойкостью речи. Легче укротить чрезмерную юношескую болтливость, чем развить искусство выражать свои мысли, когда слова не идут с языка. Кроме этого, сама моя неопытность не позволяла мне осознать тот факт, что я ставил себя в смешное положение.

Осознание этого пришло позже, на следующий год, когда я оставил приятный Кембридж и столкнулся с суровыми реалиями жизни без каких-либо прикрас в лесах Ороно штат Мэн. Здесь мне пришлось расплачиваться сполна за неумение работать с классом, который с удовольствием пользовался моим бессилием в поддержании дисциплины.

Помимо преподавания у меня были ещё особые обязанности. Профессор Хаттори из Токио вел ряд спецкурсов по китайской и японской культуре и философии. Он нуждался в помощи молодого американца в текущей работе по проверке присутствующих и выставлению оценок. Я взял эти обязанности на себя и обнаружил, что они стимулируют мой интерес к цивилизации Востока, который уже возник у меня, когда я столкнулся с проблемой своего еврейского происхождения, и в более широком плане заинтересовался проблемой недооценки народов. Интерес к Востоку ещё более усилился вследствие того, что моим закадычным другом в тот год, когда я бродил по Мидлсакс Фэллз и Голубым горам, стал Чао Ен Рен, блестящий молодой китаец, бросивший аспирантский курс физики в Корнелле, чтобы изучать философию в Гарварде, и бывший равно сведущим как в фонетике, так и в исследованиях китайской музыки. Чан продолжал оставаться моим близким другом все эти годы, а в те периоды, когда я не мог видеться с ним, я получал «зеленые письма», благодаря которым он разрешал проблему своей обширной переписки. Посредством этих пространных печатных документов он держал друзей в курсе (au fait-фр.) своих дел.

Замечу мимоходом, что Чао Ен Рен стал, возможно, крупнейшим китайским филологом и один из двух ведущих реформаторов китайского языка. Он также был переводчиком Бертрана Рассела в Китае. Он женился на очаровательной китаянке – враче, приложившей много старания для распространения китайской кухни на Западе. У них четыре дочери, из которых две старшие родились в Соединенных Штатах, и сейчас замужем. Они помогали своему отцу во время последней войны в преподавании китайского языка в Гарварде.

Дружба с этими двумя людьми помогла мне осознать роль неевропейских ученых в американских университетах. Это был период, когда происходили большие изменения в относительной и абсолютной роли Америки в мировой науке. Собственного говоря, эти изменения были только частью общего процесса, в котором страны достигали расцвета и приходили в упадок в сфере творческой деятельности. Этот процесс можно проиллюстрировать на примере Германии, явное превосходство которой уменьшилось вследствие эмиграции, войны и других трудностей. Более поразительными и существенными казались мне тогда и кажутся сейчас перемены в странах, не знавших ранее европейской культуры, таких как Китай, Япония и Индия, а также в колониальных странах. Многие из них на протяжении моей жизни продвинулись до того, что стали вносить существенный вклад в научный мир Запада.

Кроме основных курсов я вел ассистентский курс по конструктивной логике. В течение ряда лет Гарвард предоставлял право каждому доктору философии читать цикл лекций в избранной области без оплаты и не защитывал студентам этих лекций при присвоении ученых степеней. Так или иначе, такие лекции получили в Гарвардском университете официальное признание. Я уже упоминал, что намеревался дополнить аксиоматический метод процессом, с помощью которого математическая реальность войдет в логические типы высшего порядка, будучи так организована, что автоматически приобретет желаемые логические и структурные свойства. Идея содержала рациональное зерно, но были и определенные трудности, которые я не предвидел и не оценил, и которые порождались существенными ограничениями сферы нашего опыта. Моя работа была тесно связана с понятием развития Бертрана Рассела. Мне кажется, что и в моей и его работах, было много общих достоинств и недостатков.

В это время на небосклоне гарвардского математического факультета появилась звезда первой величины. Это был Дж. Д. Биркгоф. В 1912 году двадцативосьмилетний Биркгоф изумил математический мир, решив важнейшую задачу в динамической топологии, которая была поставлена, но не решена Пуанкаре. Но ещё более замечательным было то, что Биркгоф выполнил свою работу в Соединенных Штатах, не получив какого-либо образования за границей. До 1912 года считалось необходимым для подающих надежды американских математиков завершить своё образование за границей.

Биркгоф знаменует собой начало самостоятельной зрелости американской математикой школы.

Он продолжил свои исследования по динамике в том направлении, в котором до этого работал Пуанкаре, и читал курс по проблеме трех тел. Я записался на этот курс, но то ли вследствие недостаточной подготовленности, то ли из-за трудного комментаторского стиля Биркгофа, а, вероятнее всего, из-за того и другого вместе, курс показался мне сложным, и я вынужден был его бросить.

И Биркгоф и Мюнстерберг были рецензентами моего ассистентского спецкурса. С продолжением войны Мюнстербергу было все труднее в Гарварде. Он был на стороне Германии, тогда как большинство его коллег, включая моего отца, заняли сторону союзников. В конце концов, Мюнстерберг написал моему отцу письмо, показавшееся родителям оскорбительным, за этим последовала бурная ссора, в которой Мюнстерберг намекнул на свой интерес к моей работе, своё посещение моих лекций и их поддержку.

Естественно, более затруднительного положения для меня нельзя было придумать, и я проявил скорее преданность, чем такт, встав на сторону отца.

Если я посещал Гарвардское математическое общество во время своих предыдущих пребываний в Гарварде изредка, то теперь я впервые начал посещать его регулярно. Это было общество, формализованное по типичному для Гарварда образцу.

Профессора сидели в первом ряду и снисходили к студентам в грациозной олимпийской манере. Наиболее заметной фигурой был, вероятно, У.Ф. Осгуд с лысой овальной головой и густой, расходящейся в разные стороны бородой, затачивающий свою сигару ножичком на манер Феликса Клейна и держащий её сознательно изысканным образом.

Для меня Осгуд был олицетворением гарвардских математиков. Подобно многим американским ученым, побывавшим в Германии в начале века, он вернулся домой с немецкой женой и немецкими нравами. Добавлю, что по вопросу женитьбы на немках можно многое сказать, во всяком случае, я счастлив, что сам женился на немке. Во времена Осгуда новоанглийский псевдогерманизм был в моде. Его восхищение всем немецким побудило его написать книгу по теории функций почти на безупречном немецком языке. Без сомнения, при этом он польстился на существовавший статус немецкого тайного советника (Geheimrat-нем.), и страстно желал обратить академическую жизнь Америки в такую форму, при которой он мог бы представить себя в выгодном свете. Он выполнил талантливую работу в аналитической области вопреки той инерции, которая зачастую уводит жителя Новой Англии от оригинального к общепринятому.

Некоторые его идеи вели к открытию интеграла Лебега, но он не дошел до последней стадии, когда должен был принять поразительные следствия, вытекающие из его собственной концепции. Его, должно быть, мучило сознание неудачи, поскольку в последующие годы он никогда не разрешал своим студентам использовать методы Лебега.

Другим представителем германского периода американского математического образования был профессор Максим Бохер. Он был сыном бывшего учителя французского языка, но образование получил в Германии и женился на немке. Как и для Осгуда немецкий был языком его дома, но в остальном он отличался от Осгуда. Его работы были оригинальны и опирались на более широкую основу, а его личность была свободна от легко прослеживаемой манерности.

Из других профессоров математики наибольшее впечатление произвели на меня Эдвард В. Хантингтон и Джулиан Лоуэлл Кулидж. Я уже упоминал о Хантингтоне, оригинальность которого стала препятствием для профессиональной карьеры в Гарварде.

Его пригласили в Научную Школу Лоренса для обучения инженеров, хотя его способности в большей степени лежали в области чистой математики и логики. Он дожил до того времени, когда его ересь превратилась в ортодоксию, и сегодня аксиоматический метод привлекает даже большее, чем требуется, количество кандидатов на степень доктора философии. Он был превосходным, вдохновенным и терпеливым учителем.

При правлении Лоуэлла Джулиан Лоуэлл Кулидж, родственник самого Лоуэлла и потомок Джефферсона неизбежно должен был находиться в милости. Кулидж получил образование в Англии и Германии. Он работал в области геометрии, обнаружив большое прилежание и трудолюбие. Обладая открытым умом, он сумел стать обаятельной личностью и превратил свою неспособность произносить звук «р» в довольно приятную индивидуальную особенность.

Выступление с докладом в математическом клубе являло собой настоящую тренировку в умении логически и интересно излагать материал. Оригинальность и сила не ценились высоко. Сила математики состоит во владении инструментарием, традиционным или иным, который позволяет ему разрешать большую часть ранее нерешенных проблем, с которыми человек сталкивается в процессе работы. Способность создавать или развивать методы, адекватные самой проблеме, в тогдашней среде не получало высокой оценки. В то время не существовало организационной формы, где бы на первый план ставились интересы передовых ученых, выходящие за пределы интересов новичков аспирантов. Хотя с тех пор такая организация возникла в форме математического коллоквиума, который в настоящее время взял на себя значительную часть функций математического клуба.

Для физической зарядки я сочетал пешие прогулки с занятиями борьбой в гимнастическом зале. Борьба – один из видов спорта, где близорукий человек может участвовать без чрезмерных физических неудобств. Я никогда не был хорошим борцом, но был тяжелым и сильным, особенно сильным в плечах, так что для хороших борцов я служил удобным средством упражнений. Одно время у меня было масса повреждений кожи от соприкосновения с матом, как в лучших традициях этого вида спорта.

Вернувшись из Кембриджского и Колумбийского университетов, одновременно вернулся в атмосферу авторитарной семейной дисциплины, которая оставалась почти такой же интенсивной и всеохватывающей, как и в студенческие годы. Однако появилось одно отличие: я больше не был учеником своего отца ни по одному предмету. В семье сохранилось представление о прежней системе отношений, но теперь оно столкнулось с тем фактом, что я сам зарабатывал, а потому имел право на определенный статус в семье.

Однако лишь много позднее, после своей женитьбы я мог окончательно сказать, что перестал быть в глазах отца ребенком, от которого требовалось послушание.

Со времени моего возвращения из Европы родители завели обычай устраивать воскресные чаепития для студентов отца. Приглашались также мои студенты, и однокурсники моих сестер. Профессорские воскресные чаепития – древняя традиция, но её первоначальные цели не изменились. Когда я читаю у Теккерея о профессоре Флеботоми из Кембриджа и его попытках познакомить своих дочерей с подающими надежды старшекурсниками, то это описание находит отклик в моей собственной памяти.

Однако я менее всего склонен потешаться над этими чаепитиями, поскольку именно благодаря им я получил возможность общения, в то время как другие источники были скудными и мои сестры, так же как и я, впервые встретили своих будущих избранников на этих вечерах. Я приобрел много навыков поведения в обществе, научился развивать дружеские отношения и завязывать новые знакомства.

Отец был в Гарварде профессором русского языка, а потому ему на долю выпало оказывать гостеприимство приезжающим из России. Во время войны их было очень много;

вначале приезжали с миссиями различной степени важности, даже по поручению Российского правительства, а позднее потянулись беженцы, спасавшиеся от грядущей революционной бури, и от свершившейся революции. Среди них были мужчины и женщины из различных социальных слоев. Некоторые имели серьезные поручения, такие как, развернуть закупочную кампанию в пользу царского правительства. Некоторые спасали собственную шкуру. Эти молодые элегантные люди приходили на наши вечера, наигрывая на нашем рояле русские песни и слоняясь по всему дому. Даже среди этих последних были люди, обладавшие достаточными способностями, чтобы добиться успехов новой стране, но были и такие, чья связь с жизнью была так тонка, как у пены с пивом. Некоторое время отец с матерью были польщены социальным престижем хозяев этих гостей-аристократов и сравнивали их учтивость, изысканность и такт с моей неотесанностью и неуклюжестью, выставляя меня в невыгодном свете. Однако я все время отчетливо сознавал, что наш дом был лишь декорацией амурного балета для их утонченных душ, и что они относились к нам с полным безразличием, если не с презрением. Я также знал и то, что если бы хоть на миг показал этим беглецам закулисное поведение родителей при всей их сценической элегантности, то если бы мои родители только заподозрили это, мне не было бы никакой жизни. В конце концов, мои родители осознали, что в поведении этих легкомысленных существ, словно разыгривающих чеховский вишневый сад, было нечто презрительное в отношении нас, и их визиты стали более редкими, пока не прекратились совсем. С самого начала отец был страстным противником коммунистов. По меньшей мере, частично это происходило из-за того, что его близкими знакомыми в России были такие люди как Милюков, который был меньшевиком и сотрудничал со злосчастным правительством Керенского. Самым разумным для отца было бы сохранить достаточную связь с новой Россией, нравилась она ему или нет, чтобы иметь возможность до конца понять происходящее и даже предупредить правительство Соединенных Штатов о новых опасностях, которые могли возникнуть. Однако со времени революции не только научные исследования отца все более отдалялись от России, но и нить за нитью рвались его личные контакты с ней. Он опубликовал книгу о России, – какой она представлялась с американской точки зрения, но книга основывалась на безнадежно устаревших фактах. Короче говоря, отдаление отца от России повлекло за собой нежелание выполнять прежние обязанности в Гарварде, связанные с приезжающими из России. Я также не сомневаюсь, что его отход от исследований славянских языков, был ещё одной из причин, заставивших Лоуэлла позднее недоброжелательно отнестись к просьбе отца о продолжении работы в Гарварде после достижения пенсионного возраста.

Общественное мнение все больше склонялось на сторону союзников, и становилось очевидным, что мы вступим в войну на их стороне. Во втором семестре была создана организация по обучению офицеров над названием Гарвардский полк, в который я сразу же вступил. Глубокой зимой в тонкой летней форме мы тащились по снегу к бейсбольной площадке на солдатском поле, где нас официально приняли в Школу солдат и Школу новобранцев. Когда наступила весна, мы продолжали тренировки на открытом воздухе за гарвардским стадионом и совершили несколько марш-бросков и вылазок. Мы маршем добрались до государственного хранилища ружей в Уэйкфилде, где несколько дней занимались огневой подготовкой. Несмотря на слабое зрение, я единственный в жизни раз сделался отличным стрелком. Но в этом, скорее всего, была заслуга не моя, а моего инструктора – некоего мистера Фуллера, бостонского маклера.

После этого Гарвардский полк оставил нас в неопределенном положении. Но я намеревался летом поехать в Платтсбург и подготовиться к зачислению в резервный состав. Все это, конечно, зависело от того, найду ли я работу на следующий год. Я встречался со многими деканами и заведующими кафедрами, искавшими новых кандидатов для пополнения штатов, но, похоже, что никто из них сильно не заинтересовался мною, а профессор Перри уверил меня, что я не заслуживаю отменной рекомендации. Действительно, в то время я не был многообещающим преподавателем, но я не мог отделаться от мысли, что сдержанное ко мне отношение частично проистекало из-за моего юного возраста и консервативного нежелания экспериментировать с неизвестностью. Все же большая часть трудностей была следствием моего развития. Годом раньше мне легко было получить ассистентскую должность, поскольку она не влекла за собой конкуренции со старшими, более уважаемыми гарвардскими преподавателями в сфере их интересов. Теперь же, по истечении года, обстоятельства переменились. Я просил место преподавателя, а вместе с ним и возможность карьеры в той области, где было мало мест, и где они были уже давно поделены. А это было уже больше того, что гарвардские преподаватели желали бы предоставить человеку трудноуправляемому и не имевшему четких планов на будущее.

В конце концов, под давлением отца я решил искать место не философа, а математика, да и способом, казавшимся мне довольно унизительным: делая запросы в агентствах по трудоустройству преподавателей. Эта процедура похожа на рыбную ловлю: клюет чаще, чем попадается на удочку. Наконец я действительно что-то поймал:

я дал согласие в следующем году стать преподавателем математики в университете Мэн в Ороно, штат Мэн. Мы возвратились в наш летний дом в Сэндвиче для летнего отдыха.

У нас вновь побывали Рафаэль Демос и Джим Мурселл, молодой австралийский студент с гарвардского философского факультета. Мурселл, Демос и я совершили путешествие на север к горе Вашингтон, сев на вебстерский поезд. Когда путешествие окончилось, я поехал в офицерский тренировочный лагерь в Платтсбурге, штат Нью-Йорк, чтобы попытаться пройти военную комиссию, что было бы весьма желательным, в случае вступления Соединенных Штатов в войну.

Я отправился с пристани в районе Сэндвича Лауэр Корнер. Плывя на пароходе по озеру Чамплейн, я встретил молодого человека, с которым некогда учился в одной школе, неисправимого негодяя с Уэйкер-стрит, который когда-то преследовал другого мальчика с топором и который стал одним из многообещающих мошенников штата Массачусетс. Он пытался выдать рядового кавалериста, с которым он путешествовал, за офицера, но к тому времени я достаточно разбирался в военных знаках отличия, чтобы не спутать желтую кокарду рядового кавалериста с черно-золотой кокардой офицера.

Гарвардский полк в какой-то мере подготовил меня к армейскому лагерю. Но все же я был шокировал питьем прямо из бутылки и сквернословием этих, так называемых солдат. Лишь с одним-двумя из них мне было интересно поговорить, хотя здесь были представители многих слоев нью-йоркского общества. Человек, привлекший меня больше всего, был выходцем из миссионерской семьи из Бирмы.

Благодаря путешествиям по горам я был хорошо натренирован и достаточно крепок, чтобы переносить марш-броски и учебные бои. Я был поражен, почувствовав даже по самому себе разницу в нашем поведении, происшедшую вследствие того, что все мы являлись членами большой группы под единым командованием. В обычных условиях, например, мне и в голову не пришла бы мысль купаться голым рядом с эксплуатируемым шоссе. Однако когда в реке уже находится сотня обнаженных тел, человек не может усмотреть в своей наготе дополнительное оскорбление общественных приличий.

Другой пример. Однажды, проходя вдоль лагерных палаток, я нечаянно раздавил чьи-то очки. В обычных условиях я бы назвался и уплатил за них. Но в присутствии многочисленных одетых в форму и далеко не щепетильных юнцов и, увы, просто побежал дальше.

Я был довольно жалок во время огневой подготовки. Без специальных наставлений, которые я получил от мистера Фуллера в Гарвардском полку, из-за своего зрения я не мог попасть в нужный сарай из группы сараев. Когда я объяснил причину офицеру, руководившему огневой подготовкой и вернулся в свою палатку, то соседи по палатке обвинили меня в симуляции. Они уже усвоили, как легко меня можно было смутить проявлением наглости, и я почувствовал себя очень несчастным. Я был так раздражен, что взял в руки одну из винтовок, находившихся в палатке, вовсе не намереваясь использовать её как ружье или как палку. Это был всего лишь жест гнева и отчаяния. Меня, конечно, обезоружили без всяких усилий, но я был невыразимо поражен, когда впервые ясно осознал зловещий смысл, который мог быть приписан моему действию.

Я отбыл срок занятий в лагере, не получив рекомендации на комиссию и не испытав чувства удовлетворения. Я вернулся в горы примерно на неделю, а затем поехал в Ороно к месту моей новой работы в университете штата Мэн.

Ороно показался мне довольно неблагоустроенным и гораздо менее привлекательным новоанглийским городов в сравнении с теми, к которым я привык. Я договорился о питании в оронской гостинице, где для младших преподавателей устраивался общий стол, и поселился в довольно привлекательном белом доме новоанглийского образца, принадлежащем университетскому библиотекарю.

Хотя мне и доставляла удовольствие работа вне непосредственного поля зрения отца, в Мэне я не был счастлив. Старшие штатные профессора были большей частью сломленными людьми, давно потерявшими надежду на интеллектуальные свершения, да и на продвижение по службе. Некоторые из них ещё имели остатки культурных притязаний, но большая часть смирилась со своим поражением. Молодые люди, подобные мне, были временными работниками, привлеченными в университет через агентства преподавателей после того, как профессора выжали из них все лучшее.

Оставшиеся были временно приглашенными, гостями университета, совсем не дорожившими этим местом и имевшие единственную цель уехать как можно быстрее, пока их пребывание здесь не наложило на них печать непригодности к более желанным учреждениям. Редкие люди не гибнут от интеллектуальной атрофии в таком месте.

Ректор был выходцем со Среднего Запада и прекрасно чувствовал свою власть.

Студенты тех времен были большей частью молодыми, пышущими здоровьем выходцами из семей фермеров и лесорубов, умудрявшиеся бездельничать так же, как студенты старейших университетов, но при расходах втрое меньших. Все их интересы сводились к футболу и к издевательствам над преподавателями. А так как я был молодым, нервным и чувствительным, то стал их избранной жертвой. Большая часть моих лекций казалась им скучной и монотонной, и я слышал много раз, как роняли монеты, чтобы досадить мне.

Шпаргалки к экзаменам и списывание домашнего задания вошли здесь в систему.

Вскоре я увидел, что сообщение о подобных нарушениях, которое вменялось мне в обязанность, отражалось на мне больше, нежели на нарушителях. Я почувствовал и то, что некоторые мои коллеги и на факультете, и за его пределами возмущались моим незнанием и моим безразличием к строго соблюдаемому этикету маленького колледжа, моим ранним развитием и тем, что они считали моими интеллектуальными притязаниями.

Я попытался возвратиться к исследовательской математической работе. Доктор Шеффер из Гарварда предложил мне способ, по которому математическая логика могла быть основана на одной фундаментальной операции. Я последовал его совету в несколько модифицированной форме и опубликовал статью только под своим именем.

Думаю, что в статье я отдал должное доктору Шефферу, но этого было недостаточно.

Теперь я понимаю, что модификации работы Шеффера вряд ли было достаточно, чтобы опубликовать отдельную статью, и мне следовало ожидать, что он более определенно заявит о своих правах. Сторожа этической нормы существуют не только в медицине и юриспруденции, но никакая добрая воля в мире не сможет сделать эти нормы привычными для человека, если он сам не будет иметь хотя бы минимальный опыт в подобных вещах. К счастью, ни доктор Шеффер, ни другие коллеги-математики не восприняли мой поступок как оскорбление, но вышеуказанный факт глубоко меня обеспокоил, когда я осознал свой поступок. В какой-то степени угрызения совести мучают меня и по сей день.

Родители были весьма раздосадованы общим подавленным тоном моих писем из Ороно. Но должен сказать, что они постарались устроить мне приятный отдых во время моего краткосрочного возвращения. Именно в это время я познал удовольствие от пива с кислой капустой в бостонском ресторанчике Якоба Вирта и насладился гастролями новой театральной группы, только что образовавшейся в театре Копли (Copley Theater).

Я также больше, чем раньше ходил в кино, которое в то время было ещё несовершенным. Время от времени мне разрешали встречаться с сокурсниками моей сестры Констанс из Рэдклиффа. Но даже в разгаре бостонских развлечений меня мучил страх перед предстоящим возвращением в Ороно.

В конце концов, я был зачислен в маленькую исследовательскую группу Ороно и окрестностей. Душой группы был статистик Раймонд Перл, позднее сделавший блестящую карьеру в медицинской школе университета Джона Гопкинса. В его небольшом доме у трамвайной линии, проходившей от поселка до университета, избранные гости могли принять участие в приятной беседе и услышать критическую оценку различных идей. В те дни, когда английский Кембридж, казалось, остался в далеком прошлом, а надежда на приличную карьеру маячила в далеком будущем, я вновь ожил благодаря посещениям дома доктора Перла.

Ещё одной из немногих ученых в университете Мэн была мисс Беринг. Она была зоологом, сестрой психолога Беринга, моего бывшего сокурсника по аспирантуре в Корнелле. Мне довелось вновь встретиться в мисс Беринг через много лет в Китае, когда она преподавала в Йенчингском университете (Yenching University), а я преподавал в соседнем университете Цинг Хуа.

В нашу группу входило также несколько врачей из неспециализированной больницы Бангор. Я помню несколько интересных лекций о раке легких, прочитанных задолго до того как клиническая картина этого заболевания, принимавшегося за туберкулез, получила общее признание.

Встречи нашей группы не были единственным поводом для моих поездок на трамвае в Бангор. Бангор больше не был тем шумным городом, в котором возвратившиеся с работы лесорубы впервые познавали удовольствия от женщин и контрабандных спиртных напитков. Однако печально известные старые времена оставили на нем свой отпечаток, и ему не было присуще очарование более удачливых новоанглийских городов. Что влекло меня туда, так это военный тренировочный корпус, чьи занятия происходили в гимназии, и на которых присутствовали солидные жители Бангора намного старше меня.

Зимние поездки в Бангор на трамвае или путешествия в город на поезде имели очарование сами по себе. Все вокруг было покрыто глубоким снегом, который был таким холодным, что скрипел, когда на него ступали. Воздух ударял в легкие как холодный огонь. Ещё не пришло время, когда с автомобильных дорог стали счищать снег на протяжении всей зимы, и звук колокольчика санных повозок растворялся в воздухе.

В том же самом доме, где я снимал меблированную комнату, жил студент из Норвегии, специализировавшийся на бумажном производстве. Университет штата Мэн был центром подготовки таких специалистов и действительно воздух был наполнен сернистыми парами от местной бумажной фабрики. Заводь Пенобскот напротив нашего дома была запружена плотами из бревен и досок, которые удерживали древесину, плывущую с севера. Мой норвежский друг добирался на занятия на лыжах и совершал лыжные прогулки по занесенным снегом болотам и лесам. Остальные студенты и преподаватели, не овладевшие этим северным видом спорта приходилось добираться на занятия на снегоступах, изготавливавшихся индейцами из соседнего Олдтауна.

Несметное количество снегоступов торчало из сугробов у дверей зданий колледжа, а студенты, юноши и девушки, приходили на занятия в шерстяных гетрах и ботинках Баркер или мокасинах, характерных для жителей лесного Севера.

Время тянулось медленно. Помню, что я полностью прочел О'Генри и Марка Твена в темном углу среди стеллажей университетской библиотеки, но, к сожалению, детективные романы в то время ещё не сделались популярными. Зимой я находился в стрессовом состоянии из-за предстоящего участия Америки в войне, и известия о смерти моего друга Эверетта Кинга. В детстве мы проделали с ним массу опытов, и я уверен, что если бы он остался жив, то занял бы видное место в американской науке.

Весна началась внезапным разливом, что характерно для весны северной части Новой Англии. В университете появилась пара новых лиц. Я запомнил одного вновь прибывшего молодого американца, женатого на француженке. Он понравился мне тем, что брал меня с собой на рыбалку на краю обширного пустыря на противоположном берегу Пенобскота.

В том, что вскоре мы вступим в войну, сомнений не было. Существующий офицерский учебный корпус был значительно увеличен, и каждый потенциальный командир призывался на службу. Ввиду полученной мной подготовки в Гарвардском полку и в Платтсбурге, меня тоже призвали, но у меня не было необходимых навыков, а мои команды оказались неумелыми, так что я не достиг успеха. Когда война для нас началась, я попросил освободить меня от преподавательских обязанностей, чтобы вступить в какой-либо род войск, поскольку я не меньше жаждал покинуть Мэн, чем университет желал избавиться от меня.

Благодаря дружескому участию одного бангорского доктора я прошел предварительное медицинское обследование и на пароходе отправился в Бостон, чтобы попытать счастья на службе. В дороге я впервые осознал, что по-настоящему рискую жизнью и здоровьем, и был удручен. Однако я убеждал себя, что у меня была большая степень вероятности выйти из войны с годным телом, соединенным с моей душой. По прибытии в Бостон я стал обивать пороги фортов в гавани и вербовочные агентства в надежде вступить в какой-либо род войск, если не офицером, то просто добровольцем.

Везде меня подводили мои глаза. Наконец мои родители решили при моем молчаливом согласии, что попытаюсь пройти военную комиссию в R.O.T.C.(служба подготовки офицеров резерва), которая только что официально образовалась в Гарварде.

Со вступлением в войну новый офицерский учебный корпус сделался более упорядоченной организацией, чем наш старый Гарвардский полк. Нас расквартировали в новых общежитиях для младших курсов, находившихся в ведении ректора Лоуэлла.

Эти общежития вошли впоследствии в гарвардский жилой фонд. Мы прослушали несколько специальных лекций, прочитанных группой офицеров французской армии, закончивших высшие учебные заведения. Один из них, майор Мориц, в течение многих лет был профессором французского языка в Гарварде. Летом мы доехали поездом до равнин Баре, где расположились лагерем и провели маневры. Я помню рытье траншей, учебные бои и инструкции по штыковым атакам. Я прошел здесь лишь часть времени, поскольку комиссия для артиллеристов проходила в новом здании Массачусетсского технологического института. Я знал, что это для меня, вероятно, последняя возможность пройти военную комиссию для службы в артиллерии. Естественно, я хорошо сдал экзамен по математике, но не смог проявить особых военных способностей. Я позорно провалил экзамен по физической подготовке и по верховой езде, проходившей на оружейном заводе. Я был совсем к этому неподготовлен и свалился со старой клячи, которая стояла так же устойчиво, как гимнастический конь.

Что же касается проверки физической пригодности, то мои глаза все равно подвели меня, но, кроме того, моё кровяное давление оказалось высоким для моего возраста, хотя тот факт, что я дожил до сегодняшнего дня к моему удовлетворению, доказывает то, что оно не достигало опасных показателей. Армейские доктора, вероятно, правильно считали мое давление показателем неустойчивого темперамента, что не вязалось с добротным армейским людским материалом. Если у меня и были какие-то шансы пройти комиссию, то я испортил все тем, что, руководствуясь псевдоблагородными нравами того времени, попытался обмануть и переспорить одного врача, домогаясь благоприятного медицинского заключения, и он с позором выставил меня из кабинета.

Я закончил R.O.T.C., получил документ, безнадежно непригодный для подачи на комиссию. Близился конец лета, и я провел остаток дней у Серебряного озера в Нью Хемпшир. Кое-что я почитал по алгебраической теории чисел, которую начал изучать в Мэн и сделал несколько попыток распространить результаты Биркгофа на проблему четырех красок.

Эта проблема вместе с последней теоремой Ферма и доказательством гипотезы Римана, относящейся к Zeta-функции, является одной из вечных математических загадок. Каждый стоящий математик ломал своё копье об одну из этих задач. Я пытался решить каждую из трех, но каждый раз, когда казалось, что доказательство достигнуто, я сам обнаруживал его уязвимость. Я не жалею о своих попытках, поскольку лишь решая задачи, превосходящие его силы, математик учится использовать свои силы в полном объеме.

В то лето мы жили недалеко отдачи профессора Осгуда, и я часто виделся с ним.

Он был гораздо радушнее на даче в Нью-Хемпшир, чем казался в Гарварде в ореоле славы. Я также немного занимался альпинизмом и героическим свершением, которым я гордился в юности, явилось то, что вместе с сестрой Констанс и другом, я за день прошел 34 мили по горам Пассаконавей, Уайтфейс и обратно. Конечно, я был изнурен и на следующий день меня ещё лихорадило, но когда человеку двадцать с небольшим, силы легко восстанавливаются и совершенное усилие не причиняет вреда.

XVII. ГАЕЧНЫЙ КЛЮЧ, ЛИТЕРАТУРНАЯ ПОДЕНЩИНА И ВОЙНА С ЛОГАРИФМИЧЕСКОЙ ЛИНЕЙКОЙ В РУКАХ.

1917- Когда мы возвратились в город, то стало очевидным, что мне предстоит найти какую-то гражданскую форму работы на войну. Мой поиск работы, не связанной с преподаванием, был результатом военного времени и того, что нормальная жизнь в университете временно практически прекратилась. Я чувствовал, что моя математическая подготовка была самой полезной вещью, которую я мог предложить. Я поехал на электропоезде на судостроительную верфь Фолл Ривер в Квинси узнать, не могу ли я быть полезным в проектировании корабельных двигателей. Из этого намерения ничего не вышло, и я совершил аналогичную поездку на завод Дженерал Электрик в Линне. Одним из инженеров на этом заводе был русский друг моего отца, а у другого я слушал курс физики в Гарварде. Естественно, здесь меня приняли более благосклонно. Мне сказали, что сразу я не могу быть полезен, но если желаю, то меня могут взять в качестве оплачиваемого ученика по программе инженерной подготовки.

Это означало, что я беру на себя моральное обязательство остаться на два года. Я согласился и начал работать в турбинном отделении. Я помогал в проведении нескольких парорасходных испытаний и немного применил свои знания математики в решении кое-каких термодинамических задач. Каждый день, возвращаясь с работы, я был усталым, но счастливым, с ног до головы перемазанным машинным маслом, являющимся атрибутом любого завода и кажется несмываемым никаким мылом. Я воспринимал эту грязь как отличительный знак рабочего человека.

Однако мой отец был убежден, что при моей неловкости я никогда не стану хорошим инженером, и начал подыскивать мне другую работу. Он написал пару статей для «Американской энциклопедии», издательство которой находилось в то время в городе Олбани. Он добился от мистера Ринеса, главного редактора, приглашения для меня поступить к ним в качестве штатного сотрудника. Хотя я чувствовал себя морально связанным с компанией Дженерал Электрик, но слишком зависел от отца, чтобы посметь оспаривать его советы, и поэтому со стыдом вынужден был подать заявление об уходе инженерам, предоставившим мне возможность проявить себя в Линне. Мне было сказано, чтобы я туда больше не возвращался и не просил работу, но при своей беспомощности и недостатке самостоятельности я абсолютно ничего не мог поделать, а лишь выполнял распоряжения отца.

Отец проводил меня в Олбани и помог устроиться у довольно приятной хозяйки в высоком старинном кирпичном доме недалеко от здания законодательного органа штата. Он также проводил меня в офис мистера Ринеса. До офиса предстояло подняться вверх на грузовом лифте, находившемся в мрачном деловом здании, выходившем окнами на заваленный капустой рынок европейского типа. Мистер Ринес оказался старым бородатым джентльменом, деловым и строгим, но добрым.

Олбани понравился мне с самого начала. Во многих отношениях центральная часть города была похожа на европейский город или бостонскую набережную. Я нашел хорошие рестораны, приличный театр варьете и хороший кинотеатр, где можно было проводить время. Я также нашел гимнастический зал местной организации христианского союза молодежи, где мог заниматься для поддержания формы.

Моя работа в издательстве «Энциклопедия» состояла в сборе материала для маловажных коротких статей и, кажется, оплачивалась сдельно. Вскоре я обнаружил, что работал на довольно неплохой Граб-стрит с группой низкооплачиваемых сотрудников, одни из которых шли в гору, а другие скатывались вниз. Среди нас был пожилой английский бизнесмен, которого некогда постигла неудача, и который теперь был слишком стар, чтобы начать новое дело. Он гордился своим знанием опер Гилберта и Салливана и своей способностью писать слова и музыку в одном и том же стиле.

Другой наш сотрудник бы некогда машинистом британской железной дороги, но стал хранителем некрологов для лондонской газеты «Таймс». Он хранил в папке корректурные оттиски некрологов на живущих знаменитых людей, написанных во время их болезни, а на особо важных личностей имелись постоянные документы на случай их внезапной смерти. Он потерял своё место из-за пьянства, но имел ещё достаточно способностей, чтобы быть полезным издательству Энциклопедии. Его запас рассказов большей частью состоял из непристойностей, но, как правило, они носили забавный характер.


Среди нас был также бывший семинарист-ирландец, принадлежащий Дублину Джеймса Джойса, и щеголявший восхитительным литературным английским языком образованного дублинца, в котором лишь чуточку сквозил ирландский акцент. Был здесь и молодой американский лексикограф, игравший со мной в теннис и ставший впоследствии главным редактором Энциклопедии.

Среди нас была молодая выпускница Корнеллского университета. Она была дочерью русского еврея, торговавшего в Олбани мехами. Я нашел её очень привлекательной и воодушевляющей. Мы гуляли с ней за городом, и я неоднократно заходил к ней домой и водил на гастрольные спектакли. Мы были самыми молодыми членами коллектива, определенно находившимися на подъеме. Мы потешались над причудами и одиночеством старших коллег, нашедшим пристанище в этом странном, но приятном островке богемы. Поскольку мы были почти ровесниками, то использовали нехитрые городские развлечения большей частью вдвоем, а не вместе с другими сотрудниками Энциклопедии. Даже когда я узнал, что она помолвлена с молодым доктором, служившим во Франции, я продолжал с ней гулять, испытывая острую потребность в женском обществе.

Мы работали попеременно то в офисе, то в Нью-Йоркской государственной библиотеке, находившемся в учебном корпусе вблизи Капитолия. Это здание притягивало меня как магнит. Кроме того, что в нем была превосходная библиотека, в нем, я полагаю, располагался Государственный совет членов правления. В нем также был Нью-Йоркский государственный музей с его географическими, геологическими, антропологическими, палеонтологическими, ботаническими, зоологическими и петро графо-минерало-кристаллографическими коллекциями. Я проводил много времени в музее, возможно и ту часть времени, которую следовало использовать по-другому. Я познакомился с одним из хранителей музея, знатоком кристаллографии и драгоценных камней и увлекся статьей по кристаллографии в моей любимой Британской Энциклопедии. Я также часто виделся с одним из ведущих палеонтологов. Эти контакты вновь пробудили мой интерес к происхождению позвоночных, и я перечитал Гаскелла и Паттона, чтобы убедиться, можно ли разобраться в паукообразной теории происхождения позвоночных.

Я обнаружил, что однообразная работа по составлению энциклопедии имеет свои этические нормы. Составитель должен быть только составителем. Можно использовать информацию из других энциклопедий, тщательно сверив её с другими источниками.

Если ты должен списать, списывай с иноязычных энциклопедий и не доверяй чрезмерно какому-либо единственному источнику. Проверь все тщательно, прежде чем подписывать статью. В целом воздерживайся от изложения собственных идей.

Мне потребовалось некоторое время, прежде чем я настолько усвоил эти правила, что стал выполнять их инстинктивно, хотя много раз я поддавался юношескому искушению сгладить острые углы. Я развил в себе привычку не только чтения энциклопедий, но их написания, при этом мне пригодилась значительная часть моих собственных знаний. В одной или двух статьях, посвященных эстетике, я стал излагать собственные философские взгляды, и до сегодняшнего дня ясно помню их содержание.

В шутку я подумывал о том, чтобы издать небольшой отдельной книжкой ряд таких статей и моих предыдущих философских набросков. Однако помимо довольно оригинальных неплохих статей я отважился писать по таким проблемам, которые не очень глубоко понимал. Так некоторые из представленных мною статей по баллистике были полнейшей галиматьей. Надеюсь, что мистер Ринес не пропустил их.

При всех недостатках и неприятных сторонах литературной поденщины она явилась для меня прекрасной тренировкой. Я научился писать быстро, аккуратно, с минимальной затратой усилий о любом предмете, о котором имел хоть чуточку знаний.

В процессе просмотра своего материала я изучил пометки и стиль работы корректора.

Проблемы литературного стиля интересным образом связаны с проблемами говорения на иностранном языке. Навык, который человек приобретает на поденной литературной работе, аналогичен навыку при погружении в иноязычную среду, когда он вынужден говорить на иностранном языке день за днем. Поскольку нельзя отрицать тот факт, что письменный литературный язык, хотя и имеет глубокие корни в разговорном языке и не может далеко отклоняться от последнего без ущерба для понимания, является все же особым языком. Например, богатство метафор и других образных средств, уместное в выразительном литературном стиле, будет казаться тяжеловесным и педантичным в разговорном английском языке. Таким образом, проблема письма для человека, уже довольно свободно владеющего разговорной речью, состоит в том, что бы достигнуть такой же свободы в утонченном письменном стиле. Если я хочу хорошо говорить по-испански, я должен думать на испанском языке, а не поддаваться искушению перевода фраз из английского разговорного языка. Я должен выражаться так, как выразился бы испанец, что никогда в точности не совпадает с манерой выражения носителя английского языка. Подобным образом, если я хочу написать поэму или роман или научное эссе с непринужденностью, я должен перед этим иметь достаточную практику выражения в нужной адекватной языковой форме, чтобы написанные или диктуемые мной слова принадлежали языку настоящей поэзии, настоящей литературы или философского эссе. Мои метафоры и другие образные средства должны приходить на ум сами по себе, без специального поиска, не в своей окончательной, отшлифованной форме, но в форме, близкой к этому. Я не отрицаю полезности просмотра написанного, когда исправляются слабые места и неправильные выражения. Также я не хочу предписывать другим писателям то, что по необходимости является очень индивидуальным выражением их собственного мышления. Но, по крайней мере, что касается меня лично, работаю ли я в области математики или что-то пишу, я не могу со всей полнотой выразить свои мысли до тех пор, пока не проникну на значительную глубину в своё подсознание.

Я был счастлив в Олбани. Мне нравились люди, с которыми я работал и моё начальство, мне нравилась работа, мне нравилось новое ощущение независимости.

Ввиду того, что по характеру моя новая работа отличалась от работы отца, я даже в меньшей степени, чем в университете Мэн, подпадал под родительный нажим и критику. Я стал старше и тверже стоял на собственных ногах. По сравнению с Ороно и Бангором, Олбани был воплощением чистоты, традиций и цивилизации.

Несмотря на новое состояние счастья и удовлетворения, где-то в глубине сознания глухим эхом всегда присутствовала мысль о войне. Опыт R.O.T.C. продемонстрировал мою абсолютную непригодность к армейской службе, но я все ещё надеялся, что меня возьмут во время нового набора рядовым на какую-нибудь вспомогательную службу.

Пока что я вступил в Нью-йоркскую государственную охрану. Эта организация расположилась на оружейных складах, поскольку национальная гвардия отправилась на фронт, и в её обязанность входила охрана водоснабжения и энергоснабжения. Мне не особенно нравилась такая полуактивная обязанность, но прежняя выучка сослужила мне тут хорошую службу. Когда наступила весна, мы стали проводить субботу, а иногда и воскресенье, на одном из островов Гудзонова залива, где был устроен полигон для стрельбы.

Во время коротких отпусков я иногда наведывался в Кембридж. Сестра Констанс пыталась вовлечь меня в общественную жизнь своих друзей из Рэдклиффа, и я помню австралийскую девушку, с которой иногда гулял. Короткий летний отпуск я провел в Нью-Хемпшире, затем вернулся на работу в издательство «Энциклопедия». Но к этому времени стало очевидно, что подобная работа, хотя и была приемлемой как тренировка на промежуточной ступени моей карьеры, была весьма нежелательна в качестве окончательного пристанища.

Я не испытывал огорчений, занимаясь приятной работой, хотя она и вела в никуда.

Подобная работа во многих отношениях соответствовала моему возрасту. С точки зрения эффективности будущего развития моей жизни она должна казаться деградацией, но я так не считаю.

В жизни личности ни обычная история успеха, описанная в иллюстрированном журнале, ни греческая трагедия не являются естественным результатом. То, что, в конце концов, индивид умирает это ясно, но ясно также и то, что факт физического окончания человеческой жизни не является её значимым исходом. В жизненном путешествии, начинающемся в небытии, царящем до зарождения самосознания, и заканчивающемся в небытии смерти, простирается все истинно значимое в жизни человека. Как правило, это путешествие не имеет ничего общего ни с полным драматизма плаванием среди штормов, ни триумфальным восхождением от успеха к успеху. Время от времени наступают периоды неудач или периоды спокойного бессобытийного путешествия.

Может показаться, что после раннего развития и ранних академических степеней рутинная работа на заводе, работа литературного поденщика, вычислителя и журналиста является шагом назад. Однако подобная работа явилась моим опытом жизни в окружающем мире, который многие юноши приобретают в более раннем возрасте и который является для них прозаической частью естественного развития. Именно потому, что я, не имея подобного опыта в более ранний период, в то время как подобное соприкосновение с миром является для каждого человека существенной частью воспитания, этот каждодневный опыт имел для меня очарование и новизну, которые не существовали для мальчика с обычным воспитанием. Таким образом, описание данных периодов жизни и их влияние на меня так же существенно для этой книги, как и все другие, возможно более увлекательные её страницы.

Когда я снова начал искать работу, я услышал о вакансии в Пуэрториканском университете. Я послал заявление, но не получил никакого ответа. Через несколько дней я получил срочную телеграмму от профессора Освальда Веблена с нового испытательного полигона в Абердине, штат Мэриленд. Он предлагал мне работу в штате баллистов как гражданское лицо. Это был мой шанс реально поработать на войну.


Требовался срочный приезд, поэтому я тотчас же встретился с Ринесом и уволился с работы в Энциклопедии. Я сел на ближайший поезд до Нью-Йорка, где сделал пересадку до Абердина.

Абердин, штат Мэриленд, был тогда небольшим провинциальным городком, ничего особенно не примечательным. Небольшая железнодорожная ветка, находившаяся в ведении правительства, пролегала от городка к месту моего назначения. Там, где я вышел, ещё не было железнодорожной станции. Я увидел множество деревянных домиков, построенных на первый случай;

улицы утопали в грязи. К настоящему времени здесь выросла чудесная правительственная станция. А в то время всегда держали наготове трактор, что вытягивать застрявшие грузовики.

Создание абердинского испытательного полигона знаменует ступень, как в истории науки Соединенных Штатов, так и в личных судьбах ученых, работавших там.

Хотя американская наука добилась значительных успехов в области астрономии, геологии, химии и некоторых других областях, наши лучшие ученые получили образование в Европе или же сами были выходцами из Европы. Развитие математики в Америке значительно отставало от развития вышеназванных наук. Как я уже говорил, первым подлинно великим американским математиком, достигшим вершин без европейского образования, был Биркгоф. С тех пор, как он получил ученую степень в 1912 году, прошло всего лишь шесть лет. Таким образом, мы, американские математики были слабым звеном, и в стране относились к нам как никчемным манипуляторам с символами. Трудно было поверить в то, что мы сможем внести свою лепту в военные усилия нации.

Война с Германией вызвала необходимость конструирования новых типов артиллерийских орудий и прочего артиллерийского снаряжения. Для каждого нового типа артиллерийских установок и используемых в них снарядов были необходимы совершенно новые расчетные таблицы, которыми бы могли пользоваться стреляющие.

Эти таблицы представляли собой расчеты траекторий попадания в цель для каждого вида орудия и снарядов, для каждого угла прицеливания вместе с коррекциями на откат лафета, избыточного порохового заряда или избыточного веса ядер, на случай ветра, давления воздушных масс и т.д. Таблицы должны были содержать указания величины возможных отклонений для всех приведенных выше случаев. Старые методы составления таблиц оказались слишком медленными и неточными для новых нужд и совершенно непригодными в новой, очень точной области противовоздушной обороны.

Так возникла настоятельная необходимость в людях с математическим образованием для работы на счетных машинах и гражданские лица, подобные мне, стали призываться на службу, а математики-проектировщики стали перебрасываться в Артиллерийский корпус и в Абердин. Даже отзывались с фронта офицеры, чтобы за письменным столом работать с логарифмической линейкой.

Профессор Освальд Веблен из Принстона был произведен в майоры артиллерийских войск и поставлен во главе этой разношерстной группы математиков.

Его ближайшими помощниками были капитан Ф.Е. Лумис и старший лейтенант Филипп Алгер, позже ставший капитаном, отец которого был крупнейшим экспертом по баллистике на военно-морском флоте. Что касается нас остальных, то мы жили в несколько странной обстановке, где должность по работе, армейское звание и ученая степень были одинаково важны, и лейтенант мог обратиться к подчиненному ему рядовому, называя его доктором или же получить указание от сержанта.

Как бы то ни было, ясно одно: мы выполнили возложенную на нас задачу. Это было время, когда все армии мира совершали переход от старой приблизительной и формальной баллистики к точному решению дифференциальных уравнений и мы, американцы, не отстали в этом ни от наших противников, ни от союзников. Напротив, в вопросе интерполяции и расчета поправок для исходных баллистических таблиц профессор Блисс из Чикаго блестяще использовал новую теорию функционалов. Таким образом, общество впервые осознало, что мы математики, можем сказать своё веское слово в этом мире. Однако оно все ещё не считало нас кудесниками, сравнимыми с химиками и инженерами.

В этом смысле нам повезло, так как завоеванный нами престиж сказался на существенном повышении жалования и облегчил поиски работы. Однако власти все ещё не придавали нам особой важности и не пытались вмешиваться в нашу жизнь и брать её под свой контроль. Эмерсон не рассказал всей правды о судьбе человека, который изобретает более совершенную мышеловку. Не только любопытные люди обивают порог его дома, но однажды на его проклятом богом дворе появляется преуспевающий представитель Концерна мышеловок, который покупает изобретателя за сумму, позволяющему последнему отойти от производства мышеловок. Затем этот делец начинает поставлять на рынок стандартизированные мышеловки, возможно, включающие некоторые усовершенствования изобретателя, но в самом дешевом и халтурном исполнении, каким только может довольствоваться широкая публика.

Подобным же образом владелец старого маленького сыроваренного предприятия, как и его восхитительная продукция, бывают куплены крупными воротилами производства, которые начинают смешивать данный продукт с продукцией сотни заводов, в результате вместо великолепного сыра получается нечто неприятное, какое-то подобие вулканизированного протеинового пластика.

Во время второй мировой войны и в последующие годы сам успех американского ученого уготовил ему судьбу американского сыра. Война в принудительном порядке привлекала каждого химика, физика и математика на правительственную службу, где он должен был, как бы надеть шоры, работая с заранее отобранным материалом, и сосредотачивая свои усилия на маленьком участке проблемы, более глубокий смысл которой от него скрывали. Хотя подобное положение вещей объясняли охраной секретных сведений от врагов, что частично так и было, здесь также сыграла свою роль американская страсть к стандартизации и недоверие к личности с выдающимися способностями. Это, в свою очередь, связано с нашей любовью к правительственным проектам или частным лабораториям с бюджетами, доходящими до миллиона долларов, где поощряют традиционные эдисоновские исследования со всевозможными материалами, при этом бессистемно используя здравый смысл и интеллект.

Однако в начале существования абердинского испытательного полигона Король чурбан Равнодушия уже умер, а Её Величество Строгая Регламентация ещё не взошла на трон. Это был период аккумулирования энергии в американской математике. Долгие годы после первой мировой войны подавляющее большинство крупных американских математиков были выходцами из тех, кто прошел испытания полигоном. Я имею в виду таких людей, как Веблен, Блисс, Гронвол, Александер, Ритт и Беннет.

Меня особенно интересовали молодые люди. Здесь я встретил Губерта Брея, впервые после окончания колледжа Тафтс. В течение многих лет Брей был связан с Институтом Райс, а сейчас возглавляет в нем математический факультет. Некоторое время мы жили вместе. Позднее я переселился в грубо сколоченный отсек барака для гражданских лиц и жил с Филиппом Франклином, который сейчас является моим зятем и коллегой по Массачусетсскому технологическому институту, и с Джиллом из Нью Йоркского колледжа. Более короткое время моими приятелями были также Порицкий, который позднее оставил чистую математику и академическую работу ради прикладной математики и работы в компании Дженерал Электрик, и Уилдер, который работает сейчас на математическом факультете в Гарварде.

Этот перечень далеко не полон. Гроштейн, который оставил Гарвард ради испытательного полигона, а впоследствии оставил испытательный полигон, став офицером, был ведущим гарвардским математиком в течение многих лет вплоть до своей безвременной кончины. Я также опустил имена многих астрономов, инженеров и учителей средней школы, с которыми я меньше общался в последние годы.

Франклин и Джилл, которым было по 19, то есть которые были значительно моложе меня, являлись моими особо близкими друзьями. После окончания работы на грохочущих ручных вычислительных машинах, которые мы прозвали «громыхалками», мы играли в бридж, используя счетные машины для подсчета очков. Иногда мы играли в шахматы или в недавно изобретенный вариант этой игры в три руки на доске, сделанной из куска экрана, или же с риском для себя жгли бездымный порок или тротил. Мы ходили купаться в теплой солоноватой воде Чесапикского залива или же гуляли по лесу среди растительности, которая была слишком южной и нам незнакомой. Я помню дынные деревья и их экзотическую тропическую манеру выращивать свои плоды непосредственно из ствола дерева.

Чем бы мы ни занимались, мы всегда обсуждали математические проблемы.

Большая часть наших разговоров не обязательно наталкивала на непосредственные исследования. Я помню некоторые незрелые идеи о геометрии Pfaffians, которой я заинтересовался благодаря Габриелю Маркусу Грину из Гарварда. Не помню других обсуждавшихся нами тем, но уверен, что возможность жить длительный период, занимаясь математикой и находясь среди математиков, в значительной мере способствовала нашей приверженности этой науке. Странным образом она создала некое подобие уединенной, но исполненной энтузиазма интеллектуальной жизни, которую я до этого испытал в английском Кембридже, но которой не было ни в одном американском университете.

Несколько раз я ездил домой в отпуск. Во время этих поездок я много раз виделся с Г.М. Грином. Он увлекся моей сестрой Констанс, ставшей подающей надежды математиком. В одну из своих поездок я обсудил с родителями давно вынашиваемый план, состоящий в том, чтобы использовать свою связь с испытательным полигоном для добровольного поступления или официального призыва в армию для службы во вспомогательных войсках. Наконец, в октябре 1918 года такая возможность представилась, и при содействии майора Веблена я отправился в соседний городок, где находилось правление округом, чтобы получить документы о призыве.

Меня направили в военный лагерь для новобранцев, в Форт Слокум, располагавшийся на острове Уэстчестер, штат Нью-Йорк. К этому времени стало ясно, что война заканчивается. Я ужаснулся сделанному мною непоправимому шагу. Я чувствовал себя так, словно был приговорен к тюремному заключению. Толпа новобранцев с их противоречивым одинаковым поведением, с одной стороны, испуганных мальчишек, а с другой, грубых развязных молодых солдат никоим образом мне не подходила. Единственным просветом в моей жизни на острове было присутствие другого невоеннообязанного новобранца доктора Гарри Вольфсона с гарвардского факультета семитских языков. Моя военная форма обтягивала меня из-за моей массивности, а форма Вольфсона могла поместить двоих таких, как он. Но даже эта военная форма не могла скрыть в нас профессоров, когда мы шли вдоль дамбы, дискутируя об Аристотеле и средневековой еврейской и арабской философии.

Наконец несколько человек из нашей группы были отправлены обратно на абердинский испытательный полигон. Мы проплыли мимо Манхеттена на буксирном судне и сели в поезд до Филадельфии на одной из станций побережья Джерси. В Филадельфии мы услышали паровозные гудки в честь ложных известий о перемирии с Германией и увидели ливень листовок, выбрасываемых из окон учреждений. А спустя два дня, когда мы уже были распределены по ротам на испытательном полигоне, нас собрали рано утром и объявили, что перемирие на этот раз было действительно подписано.

Военная организация испытательного полигона была своеобразной. Помимо административных групп, групп баллистиков и нескольких подобных им технических групп существовала группа по пошиву мешков для пороха и большая группа чернорабочих для земляных и строительных работ. Эта последняя группа в основном состояла из мужчин, не отправленных на фронт из-за венерических болезней. Все группы перемешивались между собой в ротах и в бараках. Излишне говорить о длительном стрессовом состоянии от соприкосновения с этой толпой сквернословов, которое испытывает человек, не привыкший к грубой откровенности армейской жизни.

Дважды мне пришлось нести караул. Один раз я легко с ним справился, поскольку мне надо было совершать ночные обходы в здании, где находились хроноскопы и научная библиотека. Между обходами мне было что читать. В другой раз я был обычным часовым у дверей и держал винтовку с прикрепленным штыком. Мне трудно было не задремать и поддерживать бдительность при окликах дежурного офицера. В предрассветные часы я немного отдохнул на кровати в караульном помещении прямо на голых пружинах, и хотя я чувствовал себя разбитым, когда проснулся, передававшаяся по кругу чашка дымящегося кофе и бутерброда с сыром рассеяли всю мою усталость.

Помимо такого рода дежурств и моей непосредственной работы, я собирал расчетные данные для противовоздушной обороны на «огневом» фронте. У нас имелась специальная телефонная линия, связывающая зенитную батарею с двумя-тремя наблюдательными пунктами, где наблюдатели через диоптрический прицел видели отражения разрывов снарядов в плоских горизонтальных зеркалах, на которых была нанесена сетка координат. Вследствие своего слабого зрения я был телефонистом на батарее и лежал на земле вблизи неприятного шума и грохота стрелявшего орудия и сообщал наблюдателям время выстрела, время разрыва снаряда и о пятисекундных интервалах после этого. Эти интервалы давали возможность людям, находившимся у зеркал, соотнести свои наблюдения со скоростью подветренного движения дыма и вычислить скорость ветра вверху. Я также извещал орудийный расчет о готовности наблюдателей.

Наблюдатели выезжали на свои пункты на старых фордовских грузовиках, и иногда им нужно было пересекать зону огня. Теоретически офицер, отвечавший за безопасность, должен был прекратить стрельбу и пропустить их;

но даже у офицеров безопасности со временем притупляется чувство осторожности, и подобная мера предосторожности не всегда соблюдалась. Помню случай, когда наблюдатели на одной из полигонных вышек пожаловались, что шрапнель пробила кровлю. «Хорошо», - сказал офицер безопасности, «мы проведем ещё пару раундов испытаний и на этом закончим».

До тех пор, пока мы чувствовали, что делаем работу, необходимую для победы в войне, наше моральное состояние держалось на высоком уровне. После прекращения военных действий мы все почувствовали, что попусту теряем время;

особенно те из нас, которые поступили на военную службу в последний момент и считали себя дураками.

Гражданские лица начали уезжать при первой возможности, в то время как остальные проходили все формальности военной службы, пока нас не отослали в лагерь, где должны были демобилизовать.

Даже обладая темпераментом, неподходящим для регламентированной жизни, и имея выше среднего развитую потребность осмысливать свои действия и их результаты, я воспринял несколько месяцев армейской жизни как убежище после многолетней усталости от принятия собственных решений. Давно уже было замечено, что людьми, уходящими на военную службу или в монастырь, движут сходные побудительные мотивы. Любовь к регламентированной жизни и боязнь личного выбора и личной ответственности являются причинами того, что некоторые люди чувствуют себя в безопасности в военной форме или в монашеской рясе.

Мне было чрезвычайно интересно то, каким образом окончится война, и какой окажется новая послевоенная жизнь. А пока я выжидал. Эта эмоциональная заторможенность овладевала мной до того, как меня официально зачислили на службу, когда я продолжительное время жил жизнью армейского лагеря и потом;

но её главная побудительная причина стала ослабевать вследствие временного разочарования перемирием и надежды, что жизнь вновь сможет войти в своё гражданское русло.

В то время, когда я ожидал приказа об окончательном увольнении в лагере Девенс в Айере, штата Массачусетс, у нас разразилась эпидемия гриппа. Сначала мы не придали ей большого значения, но вскоре стало обычным явлением справляться о каком-либо солдате и узнавать, что он накануне умер. Мы все носили защитные маски, а массивный профессор Гаскинс из Дортмунда даже курил через маску. Один очень честный и добросовестный солдат, выпускник Массачусетсского технологического института, работавший на разгрузке вагонов, пожаловался на недомогание. Врач отослал его обратно на работу, и он умер от воспаления легких на следующий день.

Печально было видеть неотесанные сосновые гробы, нагроможденные высокими штабелями на железнодорожную платформу, и ждать на кого обрушится следующий удар. Я получил телеграмму от отца, сообщавшую, что мой друг Г.М. Грин с гарвардского математического факультета, помолвленный с моей сестрой Констанс, умер в результате эпидемии. Эта новость очень расстроила меня. Она пришла перед моей отправкой в лагерь Девенс.

Внешне Айер продолжал оставаться таким же, как в дни моего детства, но в нем произошли существенные перемены. При возникшей на железной дороге тенденции удлинять пробег локомотивов железнодорожные ответвления стали приходить в упадок, и Айер не являлся более важным железнодорожным центром, каким он был когда-то. С другой стороны, лагерь Девенс, возникший в начале войны, стал больше самого города, и купцы наживались, продавая товары солдатам.

В ожидании увольнения, дел было немного. Предстояло пройти медицинское обследование и подписать документы. Один день я разгружал уголь на электростанции.

Много времени я проводил в гарнизонных библиотеках, читая сочинения Г.К.

Честертона. Наконец, наступил день моего увольнения и после короткого визита к своим друзьям, жившим у аптеки Брауна, я сел на поезд и поехал домой.

XVIII. ВОЗВРАЩЕНИЕ К МАТЕМАТИКЕ По окончании войны в нашей семье обострилось чувство утраты в связи со смертью Г.М. Грина. Грин был обаятельным и скромным молодым человеком, глубоко преданным моей сестре Констанс, очень искренним и нежным по своей натуре. Его смерть явилась очень тяжелой утратой и для современной науки, поскольку он развил оригинальный стиль работы в области геометрии, и казалось, что он заполнит брешь, зиявшую в области математики у гарвардских ученых. Смерть молодого человека, на пике профессиональной карьеры, является, возможно, величайшей из всех трагедий, и моей сестре, родителям и мне тяжело было осознавать, что не стало нашего друга.

Родители Грина передали его математические книги Констанс, поскольку она была ему ближе всех в последний период его жизни, и поскольку ей эти книги могли пригодиться больше всех. Констанс уехала в Чикаго в надежде забыть свою тяжелую утрату в новой работе, насколько это было возможно. Поэтому мне представился случай просмотреть эти книги и прочесть их. Они появились в самый подходящий момент на моем жизненном пути.

Впервые я начал действительно хорошо понимать современную математику. Среди книг была «Теория интегральных уравнений» Вольтерра, книга Фреше под таким же названием, ещё одна книга по теории функций, «Теория функций» Осгуда, книга Лебега по теории интегрирования (которой я уделил особое внимание) и, кажется, ещё одна книга на немецком языке по теории интегральных уравнений.

Однако чтение математических книг не могло оплатить моим родителям мою комнату и питание и само по себе не продвигало меня в служебном положении. Я вновь принялся за поиски работы. Я разослал запросы в различные преподавательские агентства, но был только февраль, и вряд ли какая-нибудь преподавательская работа могла представиться до следующего сентября. На Серебряном озере летним соседом моих родителей был мистер О'Брайен, работавший в редакции бостонской газеты «Геральд» и родители отправили меня к нему в надежде, что он сможет устроить меня в свою редакцию. Мой опыт работы в издательстве энциклопедии говорил в мою пользу, хотя я не представлял себе, каким образом он собирается использовать мои математические способности, обучая меня работе редактора финансового отдела.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.