авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||

«EX-PRODIGY My childhood and youth by NORBERT WIENER THE M.I.T. PRESS MASSACHUSETTS INSTITUTE OF ...»

-- [ Страница 7 ] --

Смешение работы математика с работой счетовода весьма распространено. Разница между творческой работой в области математики и счетоводством очевидна, как ощутима она между счетом и вычислением. Бухгалтер подсчитывает все до последнего цента. Его долг исключить расхождения, которые могут предоставить кому-то возможность присвоить неучтенные средства. Математик работает до определенной степени точности десятичных дробей. Для него максимальная допустимая ошибка представляет не какую-то целую величину, например, цент, а минимальную тех дробей, с какими он работает. Вычислитель, превращенный в счетовода, склонен к тому, чтобы оставить значительную сумму денег неучтенной, а то время как бухгалтер, ставший расчетчиком, часто производит расчеты до сотых долей, тогда как суть проблемы может требовать расчета с точностью до десятитысячных или стотысячных, а в другом случае лишь с точностью до целых чисел. Если человек уже не достаточно молод и гибок, то очень опасно перемещать его с одной должности на другую, на первый взгляд столь на неё похожую.

К счастью, я избежал предполагаемого назначения, а занялся вплотную обязанностями журналиста. Я должен был писать статьи для бостонской газеты «Геральд» и начал знакомиться с мусорной корзиной, с типографской краской, с шумом пишущих машинок и линотипов, с общей атмосферой спешки и суеты, что составляет обычный фон редакции городской газеты. Я попробовал написать несколько передовых статей. Очень скоро я усвоил крайнюю осторожность, с которой автор передовиц должен обращаться с фактами, чтобы непроизвольно не уязвить кого-либо. Затем мне поручили написание статей для воскресных выпусков.

На текстильных фабриках Лоренса проходила одна из периодических забастовок, и меня послали туда, наделив полной свободой действий, чтобы осветить основные подробности происходившего. В то время я был не менее либерален, чем стал сейчас.

Случись мне встретить в поезде одного из профсоюзных лидеров предприятий Лоренса, я бы не удивился, что он окажется чудовищем и рогами и копытами. Он, напротив, оказался чудесным, симпатичным старым ланкаширцем, который покинул Англию, когда мрак индустриальной революции особенно сгустился. Он был свидетелем того, как на смену филантропии первых новоанглийских фабрикантов пришли владельцы, жившие вдали от своих владений, а английские ткачи прежних времен были вытеснены французами, канадцами, бельгийцами, итальянцами, и греками. Он сохранил авторитет у молодого поколения, хотя понял, что оно нуждается в руководстве, отличном от руководства их предшественников;

и под его опекой выросли новые профсоюзные лидеры.

Он посоветовал мне обратить внимание на условия жизни в Лоренсе и на то, как шел процесс американизации населения. Он также дал мне список священников и профсоюзных руководителей, чтобы я мог почувствовать истинную жизнь различных иностранных групп в Лоренсе. Я по достоинству оценил стойкость и честность этого человека и убедился в правомерности и полезности его советов.

Лоренс был нездоровым городом. Фабрики страдали от устаревшего оборудования и из-за конкуренции Юга, где ещё практически не существовало никаких ограничений эксплуатации, и где заработная плата были ниже, что было возможно вследствие более мягкого климата. Многие владельцы лоренсовых фабрик никогда не были в Лоренсе, переложив все проблемы управления и найма рабочей силы на доверенных лиц, вертевшихся между требованиями предпринимателей по увеличению прибыли и требованиями рабочих по повышению заработной платы и улучшению условий труда.

Жилищные условия были ужасающими;

и хотя работодателей оправдывали их банальным аргументом, что нанимаемая ими категория рабочих быстро бы испортила лучшее жилье, им можно было бы сразу возразить, что именно отвратительное жилье делало невозможным наем лучшей категории трудящихся. Я побывал на одном занятии по адаптации иммигрантов к американскому образу жизни в организации Христианского союза молодых людей и пришел в ужас от увиденного. Учителя не только совершенно не владели языком тех людей, которых обучали (на посещенном мною занятии были итальянцы), но совершенно не имели контактов с грамотной прослойкой иммигрантских общин. Используемый учебник призывал рабочих любить и почитать хозяина и повиноваться мастеру, как если бы он был самим Иеговой. Все это было настолько унизительно, что неизбежно должно было оттолкнуть любого рабочего, имеющего хоть чуточку характера и чувство независимости.

Я опубликовал свои репортажи, представив все так, как видел сам, и они всколыхнули общественное мнение, но, в общем, в меньшей степени, чем я ожидал. Мне хотелось бы, конечно, думать, что мои статьи оказали какое-то влияние на общественное мнение, заставив его лучше осознать важность жилищной проблемы, и тем самым внести свою маленькую лепту в процесс последующего основания в округе Лоренса зеленых городов, таких как Shawsheen Village.

После этой работы О'Брайен переключил меня на политическую тематику, гораздо более близкую его сердцу. Предстояло создать имя генералу Эдвансу, бывшему командующему американского дивизиона, как возможному кандидату в президенты Соединенных Штатов. При встрече Эдванс показался мне довольно любезным старым джентльменом, особенно ничем не примечательным. Я понял, что новое задание мне вовсе не по вкусу. В надлежащее время я посетил его друзей и родственников в Кливленде, Огайо и у Ниагарского водопада. Я навестил бывшего президента Тафтса и других известных людей в Вашингтоне, которые были с ним знакомы по Филиппинам.

При всем моем опыте литературной поденщины в Энциклопедии я не научился писать с воодушевлением о деле, в которое не верил. Меня уволили из редакции «Геральд», а цикл статей об Эдвансе поручили более исполнительному и более покладистому трудяге. Внутренне я был уже готов уйти из газеты, но благодарен ей за опыт письма и за знание американской действительности, которые я приобрел.

По окончании своего второго опыта оплачиваемой литературной работы я с новой остротой ощутил полезность литературной поденщины. В целом наши курсы английского языка в колледжах так же далеки от того, чтобы научить нас писать на английском языке, как наши курсы иностранных языков далеки от того, чтобы помочь нам овладеть каким-то иностранным языком в совершенстве. Прежде всего, это относится к вводным курсам. Они не представляют достаточно серьезных требований к студенту, когда ему было бы необходимо каждый день запоминать тысячу критически приемлемых слов, а в противном случае оставаться голодным. Курсы знакомят его с английским языком на манер знакомства с прелестной девушкой на вечеринке: студент не совсем улавливает её имя и вряд ли узнает её, когда увидит снова. После работы в Энциклопедии и особенно после работы в редакции «Геральд» у меня появилась объективная уверенность в том, что если я когда-нибудь буду должен выступить в печати, то смогу сделать это со знанием дела, а мой слог с самого первого раза будет убедительным.

Таким образом, я был рад, что мне выпало журналистское испытание после периода странствий и до того, как стал настоящим специалистом в своем деле. Помимо вышеуказанных навыков опыт литературного поденщика дал мне чувство независимости, которое я не смог бы получить другим образом. Я не только зарабатывал себе на жизнь, но делал это таким способом, что отец не мог предъявить мне никаких претензий и делал это в основном вдали от дома и родительской опеки. Короче говоря, я взрослел.

В процессе написания у меня находились две математических статьи, которыми я занялся, оказавшись временно без работы. Обе они были связаны с распространением на обычную алгебру идеи Шеффера о ряде аксиом посредством одной фундаментальной операции. Я написал их в книгохранилище гарвардской библиотеки рядом с кабинетом отца. Они были опубликованы в следующем году. Хотя они представляли направление работы, по которой, насколько мне известно, не нашлось никаких последователей, они явились, безусловно, моими лучшими математическими работами того времени. Вскоре, однако, я оставил алгебру и аксиоматический метод, взявшись за анализ, который, как мне казалось, зиждется на более богатой и твердой интеллектуальной основе. Поэтому в настоящее время мне трудно оценить те статьи, даже достаточно точно вспомнить их содержание.

Несколько лет я пытался найти издателя для моих гарвардских ассистентских лекций. Хотя они, безусловно, не являлись законченной работой, не думаю, что я совсем не справедлив, видя в развитой мной в этих лекциях идеи конструктивной логики некоторое приближение к тем мыслям, посредством которых Гедель смог продемонстрировать, что в каждой системе логических постулатов имеются теоремы, истинность или ложность которых нельзя вывести из этих постулатов. Наконец я отослал рукопись П.Е.Б. Джордану, замечательному английскому логику, жившему недалеко от Кембриджа, с которым я уже состоял в переписке. Будучи в Кембридже, я спрашивал смогу ли я приехать к нему домой, но мы так и не сумели условиться. В ту пору я не знал, а узнал лишь спустя много времени после отправки рукописи, что он был безнадежным инвалидом и едва был в состоянии пошевелить пальцем. Он хорошо знал, что страдает атаксией Фредерика, врожденным нервным расстройством, которое всегда заканчивается параличом и ранней смертью. Несмотря на свою обреченность, он женился и стал редактором серьезного философского журнала «Монист». Он написал полную юмора критическую книгу о философии Бертрана Рассела, где каждой главе предпослан надлежащий эпиграф из Льюиса Кэрролла.

Моя рукопись попала к Джордану всего за несколько месяцев до его смерти. Знай я, насколько он тяжело болен, я бы, конечно, не беспокоил Джордана посылкой рукописи. Однако она была опубликована в печати: журнал «Монист» напечатал мою статью с продолжением в трех номерах. Мне доставляло удовлетворение думать, что моя статья явилась частью издания.

Статьи вызвали ограниченный резонанс. На них ссылался профессор Брод из Кембриджа. В то время исследование в области математической логики не могло помочь найти работу ни на математическом, ни на философском поприще. Сегодня в области математической логики можно сделать карьеру. Как и в некоторых других областях, это работа для эпигонов, а не для первопроходцев. В некоторых местах обслуживают, лишь когда столы уже сервированы серебром и фарфором. Лучшие карьеры припасены для студентов, которые занимаются проблемами актуальными во времена юности их профессоров, самодовольные чинуши не выносят гордости (hybris-греч).

Весной 1919 года я узнал о двух вакансиях, показавшихся мне в равной степени заманчивыми. Об одной из них я узнал через преподавательское агентство, оно было в техническом училище Кейс в Кливленде, а на другую вакансию обратил внимание профессор Осгуд из Гарварда: она была в Массачусетсском технологическом институте.

Не думаю, что профессор Осгуд был высокого мнения обо мне или об открывшейся вакансии, поскольку к тому моменту вклад Массачусетсского технологического института в области математических исследований был невелик и факультет вел тогда почти исключительно практическую работу по математической подготовке студентов для инженерных надобностей. Однако послевоенный бум поглощал всех, кого хоть как то можно было причислить к математикам. Честно говоря, я лелеял надежду, что профессор Веблен возьмет меня, как он взял Франклина и многих других в свою группу на испытательный полигон;

на базе этой группы он основал впоследствии заслуженно знаменитый принстонский математический факультет. Но достойных претендентов было много, и я не попал в число избранных.

Я навестил профессора Тейлора, возглавлявшего математический факультет в МТИ. Это был небольшого роста, бородатый, с живыми глазами человек, не занимавшийся математическими исследованиями, но проницательный и очень заботившийся о благополучии и репутации своего факультета. Он назначил меня преподавателем, отдав мне лишнюю нагрузку, и указал на возможность получить постоянную работу в будущем, если дела у меня пойдут на лад, но ничего определенного не обещал. Он предложил мне заняться прикладной математикой.

Получилось так, что в свою первую исследовательскую работу на факультете я выполнил в области чистой математики, но моя настоящая счастливая 33-летняя связь с факультетом математики МТИ и мои контакты с инженерами и техническими проблемами придали моим чисто математическим исследованиям прикладную окраску, так что можно сказать, что в какой-то степени я выполнил пожелание профессора Тейлора.

В то время Гарвард был вовлечен в грандиозную дискуссию о еврейской процентной норме. Для поддержания своей идеи о Гарварде как единого учреждения и колыбели правящего класса ректор Лоуэлл предложил установить определенный процент, ограничивающий прием евреев в университет. Всем был ясно, что это административная мера, поэтому любой, выступающий против, рисковал обжечься. Мой отец занял бескомпромиссную позицию, выступая против численного ограничения еврейских студентов;

и я горжусь тем, что когда эта несправедливая и унизительная акция встала на повестку дня, мать без колебаний поддержала отца. Все это происходило в то время, когда я сам искал прочного основания своей профессиональной деятельности. Моё чувство принадлежности к группе, с которой несправедливо обходились, разрушило последние узы дружбы и привязанности к Гарварду.

В детстве я не знал всех существующих антисемитских предрассудков. Родители имели много друзей, которые любили их и восхищались ими, держась на определенном расстоянии, но мало было таких людей, к которым они могли пойти без приглашения или от которых они сами могли ожидать подобного визита. Не думаю, чтобы это происходило из-за того, что большая часть гарвардских коллег отца отвергла бы мою семью, скорее это было обусловлено боязнью родителей столкнуться с таким отвержением.

Это отражалось и на нас, детях. Очень немного детей гарвардских преподавателей позволяли мне навещать их без предварительной договоренности. Таким образом, я должен был искать товарищей в основном из неуниверситетских семей, и, в конечном счете, мне кажется, что это было неплохо.

Что касается происхождения семейной робости, то думаю, что её истоки весьма различны. Возможно, что наша принадлежность к еврейской национальности, была не столь существенна по сравнению с тем обстоятельством, что мы были новоамериканцами среди старых американцев и выходцами с Запада среди новоангличан, жителей восточных штатов. Во всяком случае, эта принадлежность несколько усугубляла то относительно изолированное положение, в котором оказались мы, дети. Но все эти детали являются несущественными в сравнении с другими особенностями моего положения в детстве.

Однако к концу первой мировой войны мне стало доподлинно известно о существовании антисемитских предрассудков более зловещего характера. В то время стало обычным явлением, когда друзья и доброжелатели с факультетов стали предупреждать еврейских мальчиков о том, что их шансы утвердить себя на академическом поприще, очень незначительны. Это явление иллюстрирует существовавшее тогда положение вещей, продолжавшееся длительное время, но, по всей вероятности, исчезнувшее вследствие переоценки отношения к различным национальностям, имевшее место во время и после второй мировой войны.

Я с удовлетворением наблюдал не только за тем, как менялось отношение к еврейским ученым в университетах, но и за тем, как изменялось отношение самих еврейских ученых к окружающей среде. Со спадом антисемитизма исчезли негодование и страх со стороны еврейских ученых, что значительно расширило их возможности участвовать в решении проблем всего общества. То, что эта перемена и зрелость суждений появилась в тех кругах, которые я наблюдаю каждый день, это факт, в котором я убедился лично. И я думаю и верю в то, что он является лишь частью процесса, происходящего в более широком масштабе.

В общем-то, Лоуэлл выиграл свой раунд, добившись установления процентной нормы, по крайней мере, на время собственного правления. Формально он потерпел поражение, но разработал административный план, позволявший ему хорошо контролировать прием евреев, не обладавших исключительными способностями.

Думаю, что подобный подход сейчас канул в лету, после ужасающего примера нацизма и с возникновением более просвещенных взглядов на право каждого человека на труд и на получение наилучшего образования, какое только обстоятельства позволяют ему получить. Однако при правлении Лоуэлла те, кто возражал ректору по столь значимому для него вопросу, рисковали навсегда потерять его расположение. После факультетских собраний, обсуждавших вопрос о процентной норме, мой отец не мог более рассчитывать на благосклонность ректора Лоуэлла. Особенно остро он почувствовал это спустя некоторое время, когда возымел намерение продолжить работу в университете по достижении пенсионного возраста. В конечном итоге он получил отказ, причем отказ был дан в такой форме, в которой не было и намека на признание его долгой и добросовестной работы в Гарварде.

По истечении ещё одного лета в Нью-Хемпшире, но до начала учебного года, меня занимали два важных дела. Меня навести Барнет, молодой математик из университета в Цинциннати. Так как Барнет работал в области функционального анализа, в которой стремился работать и я, то я поинтересовался, может ли он предложить мне хорошую проблему для исследования. Его ответ значительно повлиял на мою последующую научную карьеру. Он предложил проблему интегрирования в области функций. В течение первого года работы в МТИ я нашел формальное решение проблемы, использовал некоторые идеи П. Дж. Даниэлла, преподававшего в то время в институте Райс в Техасе. Однако мое первоначальное использование идей Даниэлла показалось мне недостаточно содержательным, поэтому я стал искать физическую теорию, которая включала бы подобную логическую структур. Я нашел то, что искал в теории броуновского движения. Подобная теория интегрирования выдвигалась Гато, молодым французским математиком, умершим во время первой мировой войны;

но его работу нельзя было поставить в один ряд с работами Даниэлла и Лебега.

Большинство моих позднейших работ в математике, так или иначе, восходят к моим исследованиям броуновского движения. Во-первых, это изучение познакомило меня с теорией вероятностей. Более того, оно непосредственно привело меня к периодограмме и к изучению более общих форм гармонического анализа, чем классические ряды Фурье и интеграл Фурье. Все эти концепции в соединении с инженерными идеями одного из профессоров МТИ привела меня позднее как к теоретическим, так и к практическим успехам в теории связи и, в конечном счете, к обоснованию кибернетики, которая представляет по своей сущности статистический подход к теории связи. Таким образом, несмотря на разнообразие моих научных интересов, их всех связывала единая нить, начиная от моей первой зрелой работы и до сегодняшнего времени.

Другое дело, ожидавшее меня по прибытии в Бостон, носило более земной характер. Жилищные условия и жалование бостонских полицейских уже долгое время продолжали оставаться печально неудовлетворительными и некоторых их представители с риском для себя добивались улучшения положения. Возникла угроза забастовки полицейских. К тому моменту в других местах уже прошли подобные забастовки, оказавшиеся бесплодными, и консервативное общественное мнение начало ужасаться возможным последствиям и собирать собственные силы в противовес законному праву на забастовки со стороны тех сил, кто выполнял жизненно важные общественные функции. Таким образом, не представляло трудностей навербовать добровольческую полицию на тот случай, если бы настоящая полиция осуществила свою угрозу. Один из моих друзей записался в добровольческую полицию и в минуту, когда меня обуревал ложный патриотизм, я последовал его примеру.

Что случилось, потом отошло в область истории, причем Калвин Кулидж, тогдашний губернатор штата Массачусетс, создал себе весьма нелестную репутацию.

Регулярная полиция бастовала. Вместо того чтобы вызвать добровольцев и приказать им занять полицейские участки, после того как регулярная полиция покинула их, Кулидж на 24 часа подверг город анархии и грабежу, прежде чем предпринять какие-либо меры.

Это можно отнести к нерешительности или к политической проницательности, но как бы то ни было, тяжело пришлось владельцам магазинов, у которых витрины были разбиты, и кошелькам широкой публики. Мы, добровольцы, получили опознавательные знаки и револьверы, и были отправлены парами патрулировать свои районы. Меня прикрепили к полицейскому участку на Джей-стрит. В первую ночь дежурства на моем участке по всей Кембридж-стрит, на Сколлэй-сквер и Ганновер-стрит хулиганских действий не наблюдалось, в то время как на соседнем был убит человек. Позднее меня послали патрулировать улицы западного района. Ничего особенного со мной не произошло, хотя меня направляли с другим добровольцем арестовать человека, избившего свою жену, в трущобы недалеко от Северной железнодорожной станции. Я достал свой револьвер, но он дрожал как хвост преданной собаки, и должен благодарить своего ангела-хранителя, что ненароком не спустил курок. В другой раз, когда я патрулировал тихую еврейскую улицу, где были трущобы, я увидел, как мальчик обсуждал со своими товарищами трудный урок по алгебре. Я вмешался и, направив его на верный путь, продолжил обход участка. Спустя некоторое время этот мальчик поступил в МТИ и стал одним из моих лучших студентов математиков. В последний раз я видел его года два назад в технологическом институте Карнеги в Питсбурге, где он уже был профессором.

Забастовка полицейских помогла Калвину Кулиджу стать президентом, бастующие полицейские были уволены. При этом были сформированы новые отряды полицейских, которые получили многое из того, чего добивались прежние полицейские. Что касается меня, то я остался ни с чем, пристыженный тем обстоятельством, что был одурачен губернатором и выступал как штрейкбрехер.

Мое поступление в МТИ означало, что я благополучно достиг своей гавани в том смысле, что мне не нужно было больше скитаться в поисках работы и думать, куда себя деть. Когда я туда приехал, то оказался одним из многих новых преподавателей, потребовавшихся, чтобы справиться с возросшей преподавательской нагрузкой, возникшей как следствие Первой мировой войны. Моё назначение ещё не гарантировало мне постоянной работы, хотя у меня была равная со всеми возможность заполучить её, при условии, что я проявлю надлежащие интеллектуальные и эмоциональные данные, для того чтобы стать хорошим преподавателем.

Факультет математики МТИ сам переживал в то время переходный период. Хотя первоначально он выполнял лишь прикладные функции, на нем существовала небольшая группа математиков, проявлявших большой научный энтузиазм. Члены этой группы пришли на факультет сравнительно недавно и с нетерпением ждали того времени, когда наша группа сможет стать известной как своими оригинальными исследованиями, так и подготовкой студентов, способных осуществлять оригинальные исследования в прикладных областях.

Среди старожилов кафедры уже проявлял интерес к чистому анализу Ф.Х. Вудс, а Е.Б. Вильсон, который недавно ушел с факультета для работы в области физики, должен был оставить физику ради работы по биостатике на факультете народного здравоохранения в Гарварде, был представителем знаменитой Йельской научной традиции Уилларда Гиббса. Липка и Хичкок в течение многих лет проводили сугубо индивидуальные математические исследования, однако они шли по неизвестному пути и их работа имели очень слабую связь с исследованиями, проводимыми другими американскими математическими школами. Двумя верными сторонниками новой политики исследований, людьми, реально предугадавшими будущее школы, был К.Л.Е.

Мур и Х.Б. Филипс.

Мур был высоким, крепкого телосложения человеком, который только недавно оправился от полуслепоты из-за косоглазия, но которому через несколько лет суждено было вновь наполовину ослепнуть вследствие глаукомы. Он был добр, исключительно предан научным исследованиям и совершенно лишен фальши. Он учился в Италии перед Первой мировой войной и встретил здесь атмосферу доброты и искренности, усилившие его собственные аналогичные чувства. Ученые Италии достигли в то время больших успехов в развитии геометрии и, соответственно, он был геометром. Хотя мы с ним работали в разных областях, он поддерживал меня, проявляя отеческий интерес к моим возможностям, как раз это и нужно было застенчивому и неловкому молодому человеку, чтобы раскрыться. Он поддержал меня при основании институтского математического журнала, что несколько облегчило для меня публикацию своих ранних неортодоксальных математических работ.

Профессор Филипс, официально ушедший на пенсию, но полностью не отошедший от преподавания, всегда казался мне непреходящей фигурой на математическом поприще МТИ. Когда он был молодым, он не выглядел особенно молодо, а в возрасте семидесяти лет он едва ли выглядел старше своих лет. Он был долговязым, гибким южанином, родившимся на Юге, где над всем остальными доминировали воспоминания о Гражданской войне и о послевоенном переустройстве. Поэтому он сделался скептиком и немного пессимистом, но настроен он был оптимистически и помыслами устремлен в будущее. Он был яркой личностью и таким же добрым по своей сути, как и Мур.

Что сделали для меня Мур и Филипс? Они обсуждали со мной собственные работы и разрешали мне обсуждать мою работу с ними. Должно быть, им очень надоедало выслушивать мои полузрелые идеи и юношеские сетования на личные и научные трудности. Но очень важным было то, что они слушали меня, и впервые мои надежды стать настоящим математиком окрепли, поскольку в меня верили другие. Между собой мы обсуждали далеко идущие планы о будущем нашего факультета и о становлении математики в Соединенных Штатах. Поскольку эти, уважаемые мной люди, верили в меня и надеялись на меня, я в значительной степени почувствовал себя человеком и в действительности в большей степени стал таковым. Даже профессор Мур, умерший в 1932 году, успел увидеть наш факультет, вышедшим за рамки вспомогательного факультета и ставшим одним из институтских факультетов, проводящим конструктивные научные исследования. Профессор Филипс возглавлял факультет после того, как факультет обрел теперешнюю значимость. То, что увидели эти люди, превзошло их самые дерзкие мечты времен конца Первой мировой войны. За три-четыре года работы в МТИ у меня накопился довольно большой объем признанных работ. Я заинтересовался теорией потенциала, по которой многими своими соображениями поделился со мной профессор Келлог, работавший в то время в Гарварде. Постепенно мне стало ясно, что в тех случаях, когда потенциал не вписывался в какой-то определенный круг значений, все же существовала единственная потенциальная функция пригодная для этих значений, но в более широком смысле, чем было принято в специальной литературе. Затем возник вопрос, можно ли быть уверенным в каждом конкретном случае, что решение проблемы Дирихле (так называемая проблема потенциальных соответствий) в обобщенном виде удовлетворит условие непрерывности, выдвинутое в классической теории потенциалов.

Приблизительно в это время появилась серия статей крупного математика Бореля по другому, но отдаленно связанному с моим, предмету, называемому «квазианалитические функции». Новизна работы Бореля в то время заключалась в том, что у него проблема зависела не от величины числа, а от сходимости или расходимости числового ряда. Для меня откровением явилось то, что моя проблема частных случаев, пограничных потенциальным функциям, могла быть решена именно таким способом, а не установлением какого-то определенного числа, что предполагалось в большинстве прежних попыток решения этой проблемы. Я изрядно поработал, чтобы решить свою проблему новым способом и мое предположение оказалось верным. С помощью моего студента из Мексики Манюэля Сайдоваля Балльярты, позже ставшего профессором МТИ и одной из ярчайших звезд мексиканской нации, я перевел свою статью на французский язык и отослал её профессору Анри Лебегу для опубликования в Трудах (Comptes Rendus) Французской Академии наук. Я сделал так потому, что недавно увидел серию статей Лебега и молодого математика по фамилии Булиган, в которых они очень близко подошли к окончательному решению проблемы, представлявшей интерес для меня, того и гляди, они могли положить конец обсуждению этой проблемы в литературе.

Оказалось, что после того, как я отправил свою статью, но до того, как она была получена, Булиган передал Лебегу на рассмотрение запечатанный конверт, содержащий очень близкий результат, чтобы обеспечить свой приоритет в решении проблемы.

Выходило, что мы с Булиганом пришли к финишу одновременно, и при получении моей статьи Лебег посоветовал Булигану дать согласие на вскрытие его конверта. Обе статьи появились в Comptes Rendus рядом. Результаты оказались по существу одинаковыми, хотя мне приятно думать, что моя формулировка проблемы имела несколько большую логическую завершенность.

Этот случай положил начало дружбе между Булиганом и мной, продолжающейся и по сей день. А когда спустя некоторое время я поехал навестить его в Пуатье, то приметой, по которой я узнал его на вокзале, явился предъявленный им экземпляр той моей статьи.

Летом 1920 года в Страсбурге состоялся конгресс математиков. Хотя, к сожалению, этот конгресс носил ограниченный характер, поскольку немцы на него не допускались, я принял в нем участие. Для меня впервые представилась возможность участвовать в работе математиков на международном уровне. Я работал с Фреге, профессором из Страсбурга и провел часть летнего отпуска в отеле Vosges, рядом с тем местом, где он жил.

Результатом моей работы явилось то, что я принял участие в написании двух исследовательских статей, которым суждено было сыграть определенную роль позднее.

Свою довольно неумелую и формальную работу по интегрированию функциональных пространств, я направил в русло изучения броуновского движения, соединив её, таким образом, с идеями Эйнштейна и Смолуховского. Эта работа явилась необходимой ступенью в развитии моих, более поздних методов, которые я использовал в теории связи и в кибернетике.

Другой идеей, развитой мной в дискуссиях с Фреге, была идея об определенном обобщении векторного пространства, для которого я нашел постулаты. Вскоре я выяснил, что опоздал на несколько месяцев, так как теория этого пространства была развита и изучена Банахом из Польши. Хотя мы шли к решению проблемы почти одновременно, я позднее оставил эту область исследований, отдав её целиком на откуп Банаху, поскольку степень её абстрактности, как представлялось мне, сильно удаляла данную область от более осязаемой математикой сферы, которая, как я уже убедился, давала мне наивысшее эстетическое удовлетворение. Я не жалею о том, что доверился собственному здравому смыслу в этом вопросе, поскольку за определенный период времени математик может проделать лишь определенный объем работы, и ему приходится распределять свои усилия.

Когда я вернулся в МТИ, инженеры-электрики стали рассчитывать на мою помощь в разрешении серьезных сомнений логического порядка, возникших в связи с новыми эффективными коммуникационными идеями Оливера Хевисайда. Я действительно оказался способным достичь больших успехов в этом направлении и в процессе работы понял необходимость развить теорию тригонометрических рядов и интеграла Фурье и более общую теорию, включающую в себя обе эти части. Таким образом, когда Харальд Бор из Копенгагена развил свою теорию почти периодических функций, я обнаружил, что уже развил в этой сфере надлежащие методы исследования и предложил два-три существенных альтернативных подхода к этому новому вопросу. Наши с Бором отношения всегда оставались дружескими до самой его смерти полтора года назад.

С самого начала моих взаимоотношений с МТИ я получал здесь неизменную поддержку, понимание своих нужд, своих возможностей и пределов. Очень рано мне предоставили возможность преподавать у аспирантов, и, начиная с этого времени, я сотрудничаю со своими младшими коллегами, стараясь помочь раскрыться их интеллектуальным возможностям. В то же время я обнаружил, что не имею достаточно опыта для должности преподавателя старших курсов. Но важным было то, что в системе университетского обучения все-таки нашлась должность, которую я мог занимать с пользой, и это придало мне чувство самоуважения, необходимого для успешной карьеры.

Мой опыт преподавания здесь столь существенно отличался оттого, что я пережил в университете Мэн, и у меня гора с плеч свалилась. Возможно, юноши в университете Мэн были настроены на развлечения, но юноши технологического института определенно были настроены на работу. Случались и здесь шалости на занятиях, но они были редкими, основу отношений профессоров и студентов составляло взаимоуважение.

Время от времени возникали отдельные затруднения в поддержании дисциплины, но они были так редки, что существенно не влияли на мои отношения со студентами. Более того, я был уверен, что получу поддержку администрации института в любом спорном случае, если будут объективно правым.

Я многому научился. Я научился замедлять свойственный мне быстрый темп преподавания, приспосабливаясь к студентам, имеющим способности, ненамного выше средних. Я узнал, что в поддержании дисциплины острый язык очень помогает преподавателю, но вместе с тем является столь сильным средством, что будет проявлением великодушия и здравого смысла умеренное им пользование. Я научился держаться перед студенческой аудиторией и навсегда избавился от страха перед учебной группой, как и перед любым другим собранием людей с серьезными интеллектуальными притязаниями.

В тот год, когда я начал преподавать в МТИ, и мне было 25 лет, одна молодая девушка, приходившая на наши семейные чаепития особенно привлекла мое внимание.

Она была из французской семьи и специализировалась по французскому языку в Рэдклиффе. Во время Первой мировой войны и до неё она воспитывалась в Париже и была красива в стиле прерафаэлитов, обладая той статичной красотой, которая доминирует над красотой движения в картинах Россети.

Она покорила меня, и я много времени посвятил тому, что навещал её и ходил с ней гулять. Ей не нравилось постоянно присутствие моего младшего брата, и в результате родители и сестры невзлюбили её. Они осыпали меня насмешками, а семейное осмеяние было оружием, против которого я был беззащитным. Не знаю, к чему бы привел наш взаимный интерес, если бы нам ничего не помешало. Но вопреки этому интересу на второй год нашего знакомства она сказала мне, что помолвлена с другим человеком. Я воспринял эту новость не как джентльмен, но и ситуация была не их приятных.

После этого я ещё больше пристрастился к Аппалачскому клубу, где организовывались пешие прогулки и другие общественные увеселения. Я уже участвовал в этих прогулках почти восемь лет, теперь же я по возрасту и социальной зрелости был равен окружающим. Я познакомился с несколькими молодыми людьми и имел возможность обсудить много тем, представлявших взаимный интерес. Я определенно сделал шаг вперед в своем социальном развитии. Тем не менее, мне не хватало общения, и я, как прежде, находил его во время чаепитий в родительском доме.

Примерно в то время, когда я встретил девушку, о которой только что рассказывал, я встретил и другую девушку, которая меня очень заинтересовала, и если бы не мое ухаживание за первой, находившееся в самом разгаре, я бы без колебаний стал ухаживать за другой. После расстройства моей первой связи и по происшествию периода, необходимого для соблюдения приличий, я стал встречаться с ней, а потом надеяться, что она, возможно, станет моей женой.

Её звали Маргарет Энгеман. И вот уже четверть века она моя жена. Я обратил на неё внимание потому, что увидел ту же самую фамилию в списке моих собственных студентов, которые также приглашались на чаепития и в списке студентов моего отца с факультета русской литературы. Мы узнали, что Маргарет и мой студент Герберт Энгеман были сестрой и братом, что они родились в Силезии (Германия), но жили в различных районах нашего крайнего Запада. Одна линия их предков происходила из Баварии и, хотя они и были сильно похожи друг на друга, волосы Герберта были светлыми, а у Маргарет очень темными, почти черными. Они приехали в Кембридж из Юты, где окончили колледж. Это были серьезные, полные сил молодые люди, к которым я очень привязался. А когда позже я узнал их мать, (отец умер в Германии много лет назад), то увидел активную и интересную женщину с характером первопроходца. Маргарет унаследовала от матери характер, только чуточку была женственней.

Однажды зимой 1921 года наша семья выехала на свою новую ферму в Гротон, чтобы походить на лыжах. Родители пригласили Энгеманов поехать вместе с нами. До этого я пару раз гулял с Маргарет и получил большое удовольствие от нашего общения.

Мои родители считали её превосходной партией для меня и вслух выражали одобрение моему интересу. Однако подобная благосклонность родителей меня сильно озадачила, и я отреагировал тем, что какое-то время стал держаться поодаль от Маргарет.

Ухаживание, которое могло закончиться женитьбой, являлось моим личным делом и не могло быть навязано мне родительской властью. Поэтому мне нелегко было проявлять внимание к Маргарет. Позднее она говорила мне, что её реакция на прозрачные намеки моих родителей была такой же, как и моя.

По возвращению из Гротона я почувствовал себя очень плохо, а через некоторое время слег, заболев бронхиальной пневмонией. Несколько дней я метался в бреду. Но и в бреду, и когда стал выздоравливать, я выражал желание снова увидеть Маргарет и обсуждать с ней наше будущее. Теперь я чувствовал, что она была мне нужна. Однако мои ухаживания и шаги, ведущие к браку, не ускорились. Меня по-прежнему смущало чрезмерное вмешательство родителей в мои собственные дела. К тому же Маргарет предстояло уехать и стать преподавателем французского и немецкого языков в колледже Juniata, штат Пенсильвания. Её четырехлетняя связь с этим колледжем создали ей прочную репутацию.

Как и я, Маргарет имела глубокие корни и в Европе и в Америке. Она родилась в Силезии, где первоначально училась, но в 14 лет приехала в Америку с матерью и братом, чтобы вместе с ними сохранить в памяти существенное явление американской действительности – освоение Запада переселенцами. Таким образом, ей всегда были присущи глубокое понимание своей родины и той страны, что удочерила её, а также искренняя преданность истинным интересам обеих стран.

С самого начала, когда мы с Маргарет стали обсуждать наши проблемы, она заставляла, чтобы я честно признал то, кем я был и чтобы я относился к факту принадлежности к еврейской национальности без ложной гордости, но и без стыда.

Когда у меня возникла перспектива женитьбы, в моей семье полагали, что Маргарет без труда впишется в несколько патриархальный семейный уклад Винеров, и будет служить орудием для поддержания меня в повиновении. В то время как мои родители питали подобные надежды, я с восторгом обнаружил, что они заблуждаются. Все же, пока у нас обоих не было ясности в этом вопросе, мы должны были выжидать.


Думаю, что о возможности брака Маргарет подсознательно думала так же долго, как и я. Однажды мы встретились у одной из подруг Маргарет в доме, находившемся между её колледжем и Бостоном. Но тогда мы ещё были поглощены своими повседневными заботами, чтобы прийти к решению, касавшемуся наших отношений.

Однако с течением времени становилась все более очевидной наша сильная привязанность друг к другу. Постепенно я окончательно убедился в том, в чем по настоящему никогда и не сомневался: родители проявили большую самонадеянность, полагая, что моя женитьба на Маргарет явится продолжением моей семейной кабалы.

После поездки в Страсбург на математический конгресс в 1920 году я побывал в Европе несколько раз один и с сестрами, время от времени совершая восхождения в горы с американскими друзьями-математиками и посещая Геттингенский университет в Германии. В 1925 году профессор Геттингенского университета Макс Борн приехал в МТИ для чтения лекций по физике. Было похоже, что моей работой достаточно заинтересовались и что я мог быть приглашен для чтения лекций в Геттингенский университет. Деньги были предоставлены вновь учрежденным Геттингенским обществом, сделавшим очень много для помощи американским ученым и работникам искусства в самых различных областях. Я решил ехать в Геттинген весной.

При такой перспективе я впервые почувствовал, что могу жениться тотчас. Мы с Маргарет встретились под Рождество в доме моих родителей в Кембридже и решили пожениться. Трудность состояла в том, что Маргарет не могла оставить своей преподавательской работы до июня, а я к тому времени должен быть по ту сторону океана. Мы попытались узнать о возможности пожениться в Германии через посольство Соединенных Штатов, но, в конце концов, пришли к заключению, что игра не стоит свеч. В результате мы решили пожениться в Филадельфии за несколько дней до моего отплытия в Европу, а затем возвратиться к своим профессиональным обязанностям, пока Маргарет не сможет приехать в Германию по окончании семестра. Мы провели несколько упоительных дней нашего разорванного медового месяца вы Атлантик-Сити, а затем расстались в Нью-Йорке, будучи несколько подавлены. Частично причиной этого было то, что мы сняли комнату в древнем мавзолее, в старом отеле Мурри Хилл, а частично то, что пьеса, которую мы посмотрели, оказалась одной из самых мрачных пьес Ибсена. Однако пришел конец нашей разлуки, хотя нам казалось, что мы не дождемся её конца, и мы снова встретились в Хербурге, чтобы начать наш европейский медовый месяц. Это было 26 лет назад и нам было по 31 году. Трудно выразить словами, насколько моя жизнь стабилизировалась и наполнилась новым содержанием благодаря любви и пониманию моей избранницы.

ЭПИЛОГ На этом, пожалуй, и завершается повесть моей жизни со дня моего рождения в 1894 году до 1926 года, когда я женился в возрасте 31 года. К тому времени меня зачислили в штат Массачусетсского технологического института, где я и работаю по сей день.

Кроме людей, входивших в сколько-нибудь продолжительный личный контакт или деловой контакт со мной, эта книга будет прочитана в основном теми, кого заинтересует необычность моей карьеры, как и тот факт, что я был в своё время чудо-ребенком.

Много будет и таких, которые прочтут книгу из любопытства, желая знать, что же представляет собой столь известная птица и что она о себе думает. Другие захотят извлечь уроки для воспитания собственных детей, или других, которые могут оказаться на их попечении. Они будут задавать себе и мне серьезные вопросы: имел ли больше благ или вреда оттого, что был вундеркиндом? Повторил ли бы я вновь своё детство чудо-ребенка, если бы имел такую возможность? Пытался ли я воспитывать собственных детей аналогичным образом, а если нет, сожалею ли я об этом?

Эти вопросы легче поставить, чем на них ответить. Ведь каждому человеку отпущена только одна жизнь и опыт этой жизни вряд ли поддается точному учету.

Теоретически представляется возможным осуществить эксперимент со строгим контролем над теми интересными представителями человеческого рода, которых называют идентичными близнецами. Но чтобы довести такой эксперимент до конца следует быть абсолютно безразличным к развитию и счастью человека. Мой отец не был таким равнодушным тираном. Он был чем угодно, но не холодной натурой, и был твердо убежден, что делает все возможное для моего блага. Таким образом, в каждом конкретном случае ответ на поставленные вопросы может быть скорее предположением на эмоциональном уровне, чем определенным научным заключением.

Я приложил все усилия, чтобы моя книга не прозвучала как крик души (cri de coeur-фр.). И, тем не менее, даже самому невнимательному читателю стало ясно, что моя жизнь в детстве не была сплошным развлечением. Я чрезвычайно много работал, находясь под чрезмерно суровым давлением, хотя и исходящим от любящего человека.

Обладая наследственностью, которая сама по себе была предпосылкой напряженной духовной жизни, я подвергся курсу обучения, который неизбежно должен был усилить эту тенденцию, да ещё притом, что я находился под влиянием другой личности, живущей духовно насыщенной жизнью. По своей природе я был неловок, как в физическом, так и в социальном плане. И мое воспитание ни в коей мере не способствовало устранению этой неловкости, а, возможно, и способствовало её увеличению. Кроме того, я ясно осознавал свои недостатки и предъявляемые ко мне большие требования. Вследствие этого я чувствовал своё отличие от всех остальных, из за чего мне нелегко было поверить в возможности успеха.

Мне были присущи истинно ранее развитие и неутомимое любопытство, которое в очень раннем возрасте толкало меня к неограниченному чтению. Таким образом, решение вопроса о том, что следует со мной делать, нельзя было отложить на неопределенный срок. Сам я встречал многих способных людей, которые ничего не достигли, поскольку, вследствие той легкости, с которой им давались учеба, школьная дисциплина не тяготела над ними так же, как над остальными, при этом они ничего не получили сверх школьной дисциплины. Я же получил от отца именно дисциплинарные навыки и надлежащее обучение, хотя, вероятно, в несколько чрезмерной дозе. Алгебру и геометрию я учил в таком раннем возрасте, что они стали моей неотъемлемой частью.

Латинский, греческий, немецкий и английские языки стали как бы справочным фондом, внедренным в мою память. Чем бы я ни занимался, я мог им воспользоваться. Эти огромные преимущества я приобрел в том возрасте, когда большинство мальчиков лишь только приступают к занятиям. Таким образом, моя энергия была высвобождена для серьезной последующей работы в то время, когда другие овладевают зачатками своей профессии.

Более того, мне посчастливилось учиться у очень большого человека и наблюдать за ходом его мыслей. Я говорю так не из-за семейного тщеславия или сыновней преданности. Треть века я живу жизнью активного ученого, и очень хорошо изучил интеллектуальные свойства тех людей, с которыми мне приходилось вступать в общение. Работу моего отца портили взлеты фантазии, под которые он не мог подвести твердой логической основы, и многие его идеи не выдержали позднейшей критики. Быть пионером в науке, которая, подобно филологии, не базируется на строй логической основе, значит неизбежно подвергаться подобному риску. Мой отец был довольно изолированным исследователем, энтузиастом и человеком, который прежде занимался другим ремеслом. Это делало его недостатки почти неизбежными, тем не менее, его влияние в филологии сравнимо с влиянием Есперсена и является предвосхищением современной филологической школы, представители которой усматривают в истории языка непрерывную связь поколений и не ограничиваются только изучением развития его фонетического и грамматического строя. Специалисты по фонетике и семантике в настоящее время придерживаются взглядов, которые более близки моему отцу, чем большинству его современников.


Моя работа под руководством отца может показаться непрерывной цепью конфликтов, и в самом деле конфликтов было немало. Он был чувствительным человеком, пережившим отсутствие общего признания, которое, по его мнению, он заслужил. Во мне он хотел видеть не только своего ученика, но и дружественного критика, а может быть, и последователя.

Эти роли одновременно были бы не под силу даже зрелому образованному филологу, не говоря уже о подростке, каким был я. Если я выражал сомнения в логике отца, а кое в чём я искреннем сомневался, то меня ругали как дерзкого не уважающего родителей ребенка. Но в то же самое время я чувствовал страдание отца и то, что он остро нуждался в одобрении. Я знал, что он ищет одобрения у одного из четырех своих детей, у которых он только и мог его получить. Поэтому мой защитный гнев и возмущение были смешаны с жалостью.

Отец испытывал разочарование из-за того, что не добился на его и, на мой взгляд, надлежащего своевременного признания. Но никоим образом он не был неудачником и не считал себя таковым ни с точки зрения своего вклада в науку, ни в своей академической карьере. Что касается последней, то отец достиг и удерживал звание полного профессора в Гарварде и, без сомнения, его глубоко уважали как лингвиста и филолога большой личной одаренности. Однако даже среди уважающих его коллег, мне кажется, лишь немногие осознавали революционность его позиции в филологии.

Несмотря на то, что он уважал своих гарвардских коллег, представляется весьма сомнительным, чтобы многие из них имели ту степень филологической эрудиции, которая бы явилась для отца авторитетной. До того как он отрекся от Германии, а Германия от него, он жаждал признания от немцев, которое было недостижимо в замкнутом филологическом мире Германии той поры. Даже когда он порвал со всем, что связывало его с Германией, мне кажется, он все ещё мысленно устремлялся к Европе и надеялся, что по какому-то волшебству прилетит голубь с оливковой ветвью в клюве. Я полагаю, что он не ожидал, кроме как во сне, современного положения дел, при котором европейская ученость в значительной степени сосредоточилась в Америке, когда его собственная точка зрения, вместо отношения к ней как к выдающемуся предвидению, была признана и общепринята.

Однако в действительности успех ожидал отца через пятнадцать лет после смерти, и едва ли можно было по существу уменьшить трагичность его положения. Стать трагичной фигурой было возможно даже занимая почетное положение в крупном университете и пользуясь огромным уважением своих коллег. Такого положения отец сумел достичь, и для моей матери было большей честью быть женой выдающегося и не от мира сего человека и направлять его к той степени личного успеха, которого он со временем добился. Это был крупный успех, и он знал об этом. Но это не было положением преобразователя науки, положения, которого он заслужил и к которому стремился. Он стремился стать Прометеем, принесшим огонь, и в своих собственных глазах он испытал судьбу Прометея.

От него я узнал, каким уровнем образованности должны обладать ученые и ту меру мужественности, преданности и честности, которых требует научная карьера. Я узнал, что ученость – это посвящение, а не работа. Я познакомился со жгучим чувством ненависти ко всем обманам и интеллектуальному притворству, так же как и с чувством гордости от преодоления препятствий в любой проблеме, которую мне удалось решить.

Это заслуженная цена за страдания, и все же я не запросил бы такой цены, например, у человека, который бы не сумел подняться ни физически, ни морально на такую высоту, поскольку такая цена не могла быть оплачена слабовольным, она убьет его. Так как я был не только одаренным определенной интеллектуальной силой мальчиком, но также и физически сильным, то я смог выдержать страдания этого спартанского воспитания.

Раньше я считал, что следовало бы подчинить воспитанию любого мальчика или девочку и был уверен, что это необходимо не только для развития интеллекта ребенка, но и для воспитания физической, умственной и нравственной выносливости.

Даже если бы мы считали эту выносливость само собой разумеющейся, в тех случаях, когда обычное воспитание не подходит, необходимо применять особый подход.

Мои собственные дети не прошли через такого рода высокоспециализированный подход. Никогда я не пытался подвергнуть их подобному воспитанию. Однако я не могу сказать, чтобы я не сделал бы этого, если бы столкнулся с проблемой, с которой столкнулся мой отец.

И все же, ограничить весь интерес только тем периодом развития, когда я находился под прямым влиянием отца, означало бы извлечь неверный урок из этой книги. К тому времени, когда я получил докторскую степень в Гарварде, я формально завершил обычное образование американского юноши, идущего в науку. Но мой возраст и отсутствие житейской мудрости не позволяли мне занять сразу место в ученом мире и зарабатывать себе на жизнь. Для меня было важно не только рассказать о том, как я начал довольно необычную жизнь вундеркинда, но и том, как я её завершил, вернувшись к возможной норме. По-моему, это столь же интересно и важно, как и отклонение от нормы.

Прежде чем занять место полноценного ученого, я должен был расстаться со специфическими условиями, когда я в какой-то мере выставлялся напоказ, и приобрести обычный опыт, который приобретает каждый человек в подростковом и раннем юношеском возрасте. Я должен был научиться заниматься вдалеке от властного отца и регулировать свои отношения с людьми, для которых мое прошлое чудо-ребенка ровным счетом ничего не значило. Я должен был стать достаточно компетентным преподавателем, узнав свои преподавательские плюсы и минусы. Я должен был перепачкать руки в промышленной лаборатории и познать удовлетворение от работы с инструментами как член рабочей бригады. Я должен был узнать, что зарабатывание денег литературным трудом не происходит урывками, а является упорядоченным процессом, повторяемым ежедневно и в течение многих часов. Для меня необходимо было понять, что математика является наукой, оперирующей реальными числами и величинами, которые мы получаем в процесс наблюдения, и что результаты математических операций можно и необходимо подвергнуть критическому анализу на точность и практическую применимость, и поскольку годы моего возмужания пришлись на войну, я должен был испытать на себе, что значит быть, если не бойцом действующей армии, то хотя бы солдатом.

Большинство ученых проходят подобную школу жизни до 20 лет, а после двадцати так же быстро постигают науки, как я их постиг в более раннем возрасте. Такой порядок вещей более нормален, многое можно сказать в его защиту. Но я не осмелюсь утверждать категорически, является ли он лучше или хуже того порядка, который выпал на мою долю. С одной стороны, у меня были социальные трудности, не исчезнувшие даже после того, как я с некоторой задержкой сделал профессиональную карьеру. С другой стороны, в этот калейдоскопичный, наполненный различными испытаниями период мои глаза уже были открыты так, что я мог классифицировать и организовывать, руководствуясь определенными принципами, множество разрозненных фактов, попавших в моё поле зрения. Я, наверное, могу похвастаться, что ни один год из вереницы кажущихся бесцельных лет поисков себя не был потерян, что опыт этих лет пригодился мне для дальнейшей карьеры.

Сейчас я думаю, что в то время должно было казаться, что после своей популярности чудо-ребенка я шагнул в тень как неудачник, пусть даже не столь явный.

Полагаю, что подобная интерпретация моей карьеры, хотя и выглядела бы очень правдоподобно в то время, когда я только приехал в Массачусетсский технологический институт, на самом деле не является верной. В последующие годы я избрал предметом своих работ изучение коммуникации аппаратов связи. Этот предмет требует знания лингвистики и филологии, которые я усвоил от отца, знакомства с инженерной техникой, около которой я находился во время своего ученичества в лабораториях «Дженерал Электрик» и за столом для расчетов на Абердинском испытательном полигоне, знакомства с математическими методами исследования, которые я получил в Кембридже и Геттингене. Совершенно необходимо также излагать свои мысли литературным языком, чему я научился, работая в «Энциклопедии» и в редакции бостонской газеты «Геральд».

Моя рутинная обязанность ассистировать японскому профессору принесла мне пользу, когда я преподавал на Востоке и вступал в контакты с учеными Востока. Даже моё вынужденное пребывание в университете Мэн, которое я воспринимал как проклятие, оказалось полезным. Оно явилось хорошим испытанием для человека, которому можно было совершать ошибки в моем возрасте, когда они извинительны, и которому предстояло зарабатывать на жизнь преподавательским трудом.

Все это не проистекало из какого-то определенного плана, моего личного или моего отца. Человек, желающий работать в различных областях науки, должен быть готов воспринимать идеи из самых различных источников и использовать их там, где они только могут быть применены. У него все идет в дело. Фактически преимущество бывшего вундеркинда в науке состоит в том (если он вообще имеет какое-либо преимущество и смог пройти через суровую дисциплину учебы без серьезной травмы) что он имел возможность вобрать в себя богатство знаний многих областей науки, до того как специализировался в одной или двух из них. Лейбниц был в детстве вундеркиндом и действительно работа Лейбница такова, что наилучшей для неё подготовкой является такая подготовка, которую получает вундеркинд. Ученый должен запоминать, размышлять и соотносить. Ситуация не меняется существенным образом от того, что объем знаний настолько вырос, что современный ученый может охватить лишь половину тех областей, которые охватывал Лейбниц. Задача ученых нашего времени даже более существенна, чем она была во времена Лейбница;

и если её невозможно осуществить с той полнотой, которая казалась достижимой в семнадцатом столетии, то к тому объему, который можно охватить, предъявляются более жесткие требования и уйти от них труднее.

Все это взгляд с высоты последних лет, а не взгляд вперед из детства. Я рано принялся за работу, но мои активы не определились четко до середины второго десятка лет. Мне выпало на долю много испытаний, и я неоднократно совершал ложные заходы, блуждая в лабиринте жизни. Но все же я сомневаюсь, что более целенаправленная и безошибочная карьера оказалась бы в конечном итоге лучшей для меня. Не думаю, что ученый достиг своего пика, если он не научился извлекать успех из смятений и неудач и импровизировать новые плодотворные идеи на основе процедур, которые он начал по воле случая и без определенной цели. Человек, который всегда прав, не познал достоинство неудач. На пути к интеллектуальному успеху есть определенный риск, а во многих случаях и непредвиденный риск, но одно является несомненным: где не рискуют, там ничего не добиваются. Об этом я хотел бы сказать людям ответственным за исследовательскую работу и образование в университетах и других местах. Их задача заключается в том, чтобы оценивать перспективу и способности одаренных юношей и девушек, борющихся за успех;

и их решение может серьезно повлиять на карьеру этих молодых людей. Молодые люди, которых предстоит оценивать, конечно же, должны выполнить большую часть своей работы в тех областях, где ещё нет определенной методики исследования.

Всякое настоящее исследование предполагает определенный риск, а отдача не всегда бывает быстрой. Стипендия это долгосрочный вклад в человека, а не незамедлительное получение по чеку и не сумма за вклад, взимаемая по истечению двенадцати месяцев. Творческий процесс нельзя поторапливать, и даже Клио раздает свои награды лишь по происшествии определенного времени.

Что касается моих прежних проблем, связанных с фактом моего еврейского происхождения и с тем, что я обнаружил это неожиданно для себя, то они исчезли с течением времени. У своей жены я встретил поддержку определенной линии поведения, при которой обрел душевное равновесие. А это, как я уже говорил, означало обобщение проблемы предубеждения против группы, к которой я принадлежал, до проблемы предубеждения против всех дискриминируемых групп.

Кроме того, какие бы преходящие рецидивы антисемитизма не возникли вновь, он перестал играть важную роль в том окружении, в котором я живу, а в значительной степени и по стране в целом. Среди тех учреждений, в которых проявление антисемитизма незначительны и где они перестали быть существенным фактором повседневной жизни, Массачусетсский технологический институт занимает первое место.

Такой явный спад антисемитизма является результатом многих факторов. Позор гитлеровского антисемитизма глубоко врезался в сознание большинства американцев, и сейчас подобная позиция является не только не модной, но и нетерпимой. Кроме того, евреи, подобно многим другим иммигрантским группам, воспитали новое поколение, усвоившее английский язык и американские нравы и не имеющее черт, дающих повод для предубеждений, в особенности для предубеждений против евреев: иной одежды, другого языка, особой религии. Борьба за эмансипацию жителей гетто не находит особого эмоционального отклика у людей, которые уже давно эмансипировались. Но с предрассудками ещё не покончено и с ними следует вести борьбу за всех фронтах.

В конце концов, все вышло неплохо. Проблема социальной неловкости выглядит мизерной после того, как 58-летний человек прошел через все превратности жизни и смог преодолеть их. Раннее начало не явилась помехой моей долгой продуктивной деятельности, и повысило уровень, с которого я эту деятельность начал. Так что благодаря раннему началу увеличился период времени, в течение которого я стал приносить пользу.

Я определенно не считаю свой жизненный путь омраченным моим опытом в ранние годы и не чувствую особой жалости к себе как к «лишенному детства», согласно избитой фразе. То, что я достиг такой степени самообладания, произошло, прежде всего, благодаря любви, советам и критическим замечаниям моей жены. Одному мне было бы трудно или даже невозможно его добиться. Но сейчас он достигнут. Я нахожу, что с течением лет мой детский образ чудо-ребенка стирается из памяти моих знакомых, как и из моей собственной. Вопрос моего успеха или неудачи в юности и ранней молодости потерял свою значимость в свете крупных открытий, совершенных во время моей деятельности как зрелого ученого.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.