авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Министерство образования Российской Федерации Московский государственный университет экономики, статистики и информатики Международная академия наук высшей школы ...»

-- [ Страница 2 ] --

Политическая либерализация развернулась в русле критики культа личности Сталина. Однако эта критика велась исключительно в персонифицированной форме, причины возникновения этого явления сводились к объективным и субъективным обстоятельствам (трудности социалистического строительства и отрицательные черты характера Сталина) и главное подчеркивалось, что культ личности никак не связан с природой социалистического общественного строя, т.е. либерализация сводилась к совершенствованию сложившейся политической системы.

Таким образом, по мнению авторов, занимающихся проблемой модернизации, не смотря на экономические успехи 50-х годов и некоторую политическую либерализацию, в экономической и политической областях жизни общества сохранялась основа сталинской модели.

В то же время, благодаря хрущевским преобразованиям, значительные сдвиги произошли в социокультурной сфере советского общества. Массовое жилищное строительство, хотя и не решило жилищную проблему, означало индивидуализацию быта людей, ограничение вмешательства государства в частную жизнь, в воспитание детей. Новым явлением стала индустриализация быта широких масс населения:

появились химчистки, прачечные, кулинарии, телевизоры, холодильники, стиральные машины, газовые плиты, расширилась сеть ателье и магазинов. Советское общество стало более открытым. Знакомство советских граждан с жизнью стран Восточной Европы и даже Запада подтачивало официальную пропаганду. Благодаря увеличению пенсий, сокращению рабочей недели, росту расходов на науку и образование росло благосостояние населения, формировалось новое качество рабочей силы. Все указанные изменения способствовали разрушению общинности и коллективизма в общественном сознании, росту индивидуализма, расширению внутренней свободы человека.

Кроме этого, как отмечают специалисты, за годы хрущевского десятилетия сложилось важное условие подлинной модернизации – благоприятный социально психологический климат, атмосфера общественного подъема, вера людей в собственные силы (комсомольцы с энтузиазмом отправлялись на новые стройки и освоение целины, развернулось движение коллективов за “коммунистическое отношение к труду”).

Наконец, реформы Хрущева начали десталинизацию общественной жизни и уничтожили важный элемент сталинской системы – тотальный страх и террор, которые являлись основой внеэкономического принуждения к труду.

Таким образом, во время “оттепели” в советском обществе шел процесс перехода от традиционности к современности. Однако в силу непоследовательного реформирования этот процесс не был завершен. В литературе считается, что откат к старой модели был неизбежен, что и произошло в результате переворота 1964 г.

Консервативный курс, тем не менее, установился не сразу. В начале своей деятельности (в 1965 г.) новое руководство пошло на хозяйственную реформу, относительно которой есть разные точки зрения. Одни авторы считают, что реформа представляла собой частичные рыночные преобразования, которые повысили темпы роста в восьмой пятилетке (1966–1970 гг.), но были непоследовательны и в последствии были свернуты.

Более вероятным является мнение, что экономическая реформа явилась имитацией модернизации, а некоторые улучшения в экономике во второй половине 60-х гг. явились результатом положительных сдвигов периода “оттепели” (увеличения затрат на науку, культуру и здравоохранение, улучшения образования и роста жилищного строительства). Сторонники данной точки зрения приводят достаточно много аргументов в ее пользу. Они обращают внимание на то, что НОТ, АСУ, зарубежный опыт менеджмента, которые вводили или собирались вводить в соответствии с научными методами руководства, не могли дать эффекта без соответствующей социально-экономической среды – конкуренции между крупными корпорациями, ведь в СССР была абсолютная монополия какого-то одного производителя.

Далее. Реформа выдвинула на первое место среди плановых показателей объем реализованной продукции, т.е. стоимостный показатель в отсутствие рынка. В результате оказался нарушенным баланс между стоимостным и материально вещественными потоками в экономике, снизилась управляемость народным хозяйством.

Реформа привела к некоторому перераспределению обязанностей в рамках все той же централизованной системы. Возможность субъективизма при составлении централизованного задания дополнялась субъективизмом со стороны низового производственного звена. Субъективизм “снизу” выразился в тенденции к увеличению численности работников, в стремлении к выпуску “дорогой” продукции в ущерб “дешевому” ассортименту, в попытках скорректировать планы в сторону занижения.

Наконец, реформа не заинтересовывала трудовые коллективы во внедрении новой техники. Размер отчислений от прибыли в фонд материального поощрения ставился в зависимость от двух факторов: увеличения объема реализации продукции и уровня рентабельности. При таких условиях предприятиям была невыгодна техническая реконструкция, ибо она вела к нарушению производственного цикла, ухудшению общих итогов работ, уменьшению отчислений от прибыли в фонд материального поощрения.

В целом специалисты по проблеме модернизации считают, что в 50–60-е годы была возможность перейти к новой модели развития: осуществить структурную перестройку экономики, усиленно развивать науку, образование и высокотехнологичное гражданское производство, передать управление народным хозяйством специалистам технократам, опираться в социальной политике на интеллектуалов, специалистов, “новый рабочий класс”, осуществить постепенную политическую модернизацию общества. Однако у руководства СССР отсутствовала какая-либо продуманная стратегия развития, которая учитывала бы тенденции, набиравшие силу в странах Запада. В результате, эти объективные возможности были упущены и к середине 70-х гг.

отчетливо проявился кризис советской индустриальной системы.

1.3.3. Кризис и крах советского традиционно-индустриального общества В основе кризиса советской индустриальной модели, как указывается в литературе по проблеме модернизации, лежали следующие факторы:

Распад системы государственного планирования, обострение борьбы ведомственно-корпоративных интересов, деформация приоритетов социального и экономического развития (в 70-е годы единый народнохозяйственный комплекс, сложившийся в СССР в годы индустриального роста, начал распадаться на относительно замкнутые промышленные империи и бюрократические группировки внутри отраслей;

монополии-ведомства боролись между собой за ресурсы, кредиты, государственные инвестиции, это делалось через своих людей в ЦК КПСС, Совете Министров, Госплане и Госснабе;

ухудшилась структура экономики, что выражалось в росте с середины 70-х гг. производства средств производства по сравнению с производством предметов потребления, в падении капиталовложений в строительство учебных заведений, учреждений науки, магазинов и т.д.).

Исчерпание потенциала индустриальной модели, которая не могла адаптироваться к изменяющимся целям (государство благосостояния) и ресурсным условиям (мобилизационная модель, способная более или менее успешно работать в чрезвычайных условиях, была рассчитана на огромные материальные и человеческие ресурсы;

однако со временем природные ресурсы стали дороже, а людские значительно уменьшились;

в условиях удорожания ресурсов и огромных расходов на поддержание военного паритета с США росла экономическая и технологическая отсталость СССР).

Усиление отчуждения общества от государственно-ведомственного капитала, утрата мотивации, т.е. прежних мотивов к труду. На смену прежней социальной мотивации (“светлое будущее”, “царство свободы”) не пришла мотивация экономическая (из-за уравниловки, “потолков” в заработках и прочем). В результате сформировались “психология застоя”, “общество разочарования”.

Кризис советской модели проходил в рамках всеобщего кризиса индустриальной системы, который в 70-е гг. охватил все страны мира и все стороны человеческой жизни и сопровождался возникновением глобальных проблем. Однако в западной модели были внутренние механизмы выхода из кризиса, в результате чего Запад двинулся в направлении перехода к постиндустриальному обществу. В советской системе таких механизмов не было. Вообще советское общество было обществом особого типа.

Как отмечается в литературе, по уровню промышленного развития, урбанизации, характеру технологии и труда советское общество было индустриальным, хотя и экономически неэффективным. Вместе с тем, в СССР были радиоэлектронная промышленность, атомная энергетика, аэрокосмическая индустрия, т.е. то, что выходило за рамки обычного индустриального общества.

В индустриальном обществе, созданном в СССР, в то же время имели место внеэкономическое принуждение к труду, управление и контроль за поведением людей со стороны государства (прописка, ведомственное распределение жилья, наборы на работу по лимиту). Все это соответствовало добуржуазным отношениям (феодализму, азиатскому способу производства).

Наконец, по данным социологов, советское общество было достаточно традиционным по характеру общественного сознания и социально-культурным традициям. Большинство населения СССР было склонным к уравнительности, социальной пассивности, псевдоколлективизму. Средний советский гражданин не обладал рационалистическим мышлением, присущим западному человеку.

На основании всего этого, в литературе советское общество к началу перестройки характеризуется как традиционно-индустриальное общество (симбиоз традиционности и индустриализма). В связи со всем изложенным возникает вопрос: можно ли считать, что перестройка началась потому, что советские руководители понимали суть кризиса советской индустриальной модели и учитывали особенности советского общества?

Перестройка в СССР началась вследствие того, что многие группы правящей элиты были заинтересованы в переменах в жизни общества. Во-первых, промышленная технобюрократия стремилась выйти из-под контроля партийного аппарата, ибо партийный диктат препятствовал полноте ее власти в отраслевых монополиях, не давал ей возможности выйти на мировые рынки и обрести уровень благосостояния, соответствующий ее статусу.

Во-вторых, либеральные интеллектуалы, чиновники МИДа, Внешторга и т.п.

понимали бесперспективность конфронтации с Западом и были заинтересованы в интеграции СССР в мировую экономику.

В-третьих, мощный слой партийно-государственных чиновников, военных, технократов военно-промышленного комплекса, встревоженный развалом государства и наметившимся отставанием СССР в области военных технологий, стремился к искоренению злоупотреблений, наведению порядка, укреплению дисциплины, восстановлению социальной справедливости.

Следует иметь в виду и то, что в трансформации советской системы были заинтересованы представители “теневой экономики”. “Теневая экономика” была детищем советской индустриальной системы, во многих регионах страны ее деятели срослись с местными властями и влияли на положение дел на местах. К началу 80-х гг.

они обладали значительными средствами и вся советская система мешала их “самостоятельности”.

Таким образом, инициатива перестройки исходила сверху и под воздействием импульсов извне – ухудшилось международное положение СССР в результате технологического отставания от Запада и Японии и удорожания ресурсов. Однако сама перестройка не была нацелена на социально-технологические перемены по типу развитых стран, которые вступили во второй этап НТР – становление информационной экономики, когда материальное производство зависит от потоков информации.

Перестройка в своем развитии претерпела определенную эволюцию и мыслилась как совершенствование системы с сохранением социалистического выбора.

Начало преобразованиям М.С. Горбачева было положено в 1985 г. стратегией ускорения социально-экономического развития страны. Это подразумевало стимулирование научно-технического прогресса, ускоренное развитие машиностроительного комплекса, децентрализацию производства через хозрасчет и самофинансирование. К 1987 г. стало ясно, что ускорения не получается и тогда была выдвинута задача гласности и демократизации общества. Были проведены политические преобразования (демократизация советской системы, принятие ряда законодательных актов, появление института президентства и многопартийности), которые превратились в самоцель и не инициировали переход к новым экономическим отношениям. В декабре 1989 г. союзное руководство взяло на вооружение программу перехода к рыночной экономике, что не решило проблем общества и кризис индустриальной модели приобрел открытый характер.

Перестройку вряд ли можно считать модернизацией как с точки зрения тактики ее осуществления, так и с точки зрения ее целей. Не была разработана руководством модернизаторская идеология, соединяющая модернизаторские и традиционные ценности;

власть отличалась безволием и неумением проявить инициативу (отсутствие сильного государства);

не была сформирована модернизаторская элита (интеллектуальный и политический потенциал руководства и “приближенных ко двору” теоретиков не отвечал требованиям времени, а предложения со стороны во внимание не принимались);

отсутствовала политическая мобилизация масс, в первую очередь, социальных субъектов модернизации, от перемен фактически выигрывали технобюрократия и деятели теневой экономики.

С точки зрения целей, перед СССР стояла первоочередная задача – осуществление позднеиндустриальной модернизации. Однако союзное руководство так и не приступило к структурной перестройке экономики и, самое главное, “гуманный, демократический социализм”, который рассматривался как цель перестройки, апеллировал к социализму на индустриальной основе, в то время как в мире наблюдался кризис индустриализма и переход в ряде стран к информационному обществу.

Таким образом, в ходе перестройки не была выработана стратегия перемен, адекватная глобальным изменениям в мире и не была определена социальная база преобразований. Это привело к серьезным ошибкам и просчетам и закончилась крахом советской индустриальной системы августовскими событиями 1991г. и распадом СССР в декабре 1991 г.

Основные направления экономической и особенно политической модернизации современной России будут рассмотрены в последующих разделах. Однако, завершая раздел о крахе советской индустриальной системы, следует отметить, что специалисты по проблеме модернизации оценивают реформы российского руководства как антимодернизацию. Они обращают внимание на то, что включение России в мировой рынок происходит не на основе высокотехнологичного производства, а на основе сырья и топлива. “Либералы”, так же как и “перестройщики” не провели современную структурную перестройку экономики России и в угоду сырьевым монополиям, МВФ и мафии разрушают индустриальное производство в стране. В политической сфере об антимодернизации свидетельствует слабое государство, которое само создает безвластие. Социокультурная антимодернизация отбросила за ненадобностью ценности науки, техники и образования, в результате чего проблема “человеческого капитала”, “производства человека” реформаторами практически не ставится.

Существует немало пессимистичных прогнозов относительно будущего России.

Вместе с тем в литературе считается, что у России есть еще шансы осуществить модернизацию. Имеются в виду наличие научно-технического потенциала, образованных людей, ученых, природных ресурсов. Кроме этого, в общественном сознании еще сохраняются ценности, которые могут работать на истинную модернизацию: приверженность принципу равенства возможностей, понимание необходимости научно-технического развития страны и сильной государственности, готовность вкладывать деньги в свое образование и образование своих детей.

Чтобы Россия окончательно не превратилась из субъекта в объект мировой политики, специалисты предлагают следующую концепцию российской модернизации и постмодернизации. Во-первых, России необходимо осуществить позднеиндустриальную модернизацию. Для решения этой задачи следует сформировать модернизаторскую элиту, осуществить политическую мобилизацию масс, создать модернизаторскую идеологию, которая должна включать в себя рационализм, идеи социал-демократии и объединять социальный субъект модернизации и те слои, которые в ней не заинтересованы (показывая, например, что модернизация ведет к сохранению российской цивилизации, к социальному миру и державности). Для осуществления позднеиндустриальной модернизации, России необходима сильная, и даже авторитарная власть. Ибо в российском обществе сильны черты традиционности и добуржуазных отношений, мафиозные группировки, чиновничья коррупция и люмпенизация населения.

Но авторитаризм должен опираться на средние слои, технократов, “новых рабочих”, интеллектуальную элиту.

Во-вторых, в России следует сочетать позднеиндустриальную модернизацию с постмодернизацией, которая должна носить анклавный характер. Такими анклавами, очагами постиндустриального общества могут стать технокультурополисы, в которых есть социальные субъекты постмодернизации, учебные заведения и научные центры, налажены коммуникации, установлены связи с индустриальными предприятиями потребителями “интеллектуального продукта” технокультурополисов. Такими технокультурополисами могут стать Москва и Московская область, Санкт-Петербург, Нижний Новгород, Самара, Саратов, Новосибирск и др. города, а также центры ВПК (типа Арзамаса-16), академической науки и свободные экономические зоны.

Имея в виду точку зрения и предложения теоретиков, рассмотрим главные направления модернизации и отношения к реформам основных слоев и групп населения современной России.

1.4. Сущность и основные направления рыночной, политической и экономической модернизации России 1.4.1. Государство как инициатор и "модельер" рыночных реформ.

Характер и пределы рыночных потенций российского чиновничества Великий русский историк В.О. Ключевский писал: “Закон жизни отсталых государств или народов среди опередивших: нужда реформ назревает раньше, чем народ созревает для реформ. Необходимость ускоренного движения вдогонку ведет к переманиванию чужого наскоро”. Этот закон в полной мере применим и к анализу нынешней экономической и политической модернизации России. И многие из того бесчисленного множества факторов, которые серьезно тормозят и уродливо деформируют рыночные реформы, действительно уходят своими корнями в неготовность социума к ним, в то обстоятельство, что все происходящее сегодня в стране в значительной степени носит искусственный характер, и обусловливается не движением "низов", а тем, что принято называть "государственной волей" или государственным принуждением.

Не секрет, что рыночная экономика в западных странах в ее нынешнем развитом виде является продуктом очень длительной естественно-исторической общественной эволюции, при которой решающую роль играли факторы стихийного творчества низов. По крайней мере, государство в этом процессе не выступало в качестве “творца созидателя”, а ограничивалось чаще всего ролью “ночного сторожа”, т.е. следило лишь за общественным порядком, отдавая все остальное на откуп частной инициативе.

Происходившие здесь буржуазные и буржуазно-демократические революции выполняли всего лишь роль "повивальной бабки" капиталистического способа производства, т.е.

обычно совершались там и тогда, где и когда в недрах изжившего себя феодального способа производства складывались и становились преобладающими новые буржуазные отношения. По этой причине они, в принципе, не уничтожали ничего из того, что не было бы обречено предыдущей историей. И не утверждали ничего такого, что не было бы исподволь, в течение столетий не взращено эволюцией.

В России же такое эволюционное развитие, в рамках которого в стране активно утверждался капиталистический способ производства, а в политической надстройке наметилась тенденция перехода от абсолютной монархии к дуалистической (конституционной), в Октябре 1917 года было искусственно прервано. Стране силой государственного принуждения был навязан “априори” подготовленный проект строительства нового социалистического строя, тогда как все то, что было взращено эволюцией, подверглось основательному разрушению. Но когда построенное на этой очищенной от старого исторического мусора строительной площадке здание ”реального социализма” по причине изъянов в самом проекте, “сыроватости” строительных материалов и технократической несостоятельности самих строителей в одночасье рухнуло, государство в лице номенклатурщиков-прагматиков силой сложившихся обстоятельств инициировало ускоренный переход к рынку. Иначе говоря, государство и на этом этапе (точно также как и в Октябре 1917 года) выступило не в роли “повивальной бабки” нового общественного строя (эволюционно в недрах советской тоталитарной системы рынок, если и мог возникнуть, то только в форме патологии), а в роли его “демиурга-творца”, т.е. зачинателя, который одновременно аккумулирует функции “архитектора-проектировщика” и “прораба-строителя”.

И опять же (точно также как и в Октябре 1917 г.) народ принуждается к установлению "царства божьего" на российской земле, но уже не форме социализма, а в форме капитализма. При этом под лозунгом все того же полного отречения от "старого мира" все также до основания разрушается все то, что было создано тяжким трудом предыдущих социалистических поколений и предаются анафеме коллективистские формы общественного бытия, исходя из принципа, что "частное – это хорошо, а общественное – плохо". И хотя рыночная экономика, построенная исключительно на частном интересе и личной выгоде, больше соответствует индивидуалистической природе человека, чем социалистическая, тем не менее, коренная, насильственная ломка устоявшихся общественных устоев и норм общежития, основополагающих житейских ценностей и ориентаций не может не вызывать в массовом масштабе состояния глубокого дискомфорта и растерянности. Тем более в условиях, когда связанные с рыночными реформами социальные ожидания и надежды основной массы россиян на лучшее будущее пока что не только не оправдываются, а становятся все в большей мере иллюзорными.

По это поводу нынешний председатель Совета Федерации Е. Строев, на страницах журнала “ПОЛИС”, с сожалением, констатирует, что в деле рыночной “реформации” России “конкретные формы, методы и темпы осуществления преобразований стали определяться преимущественно политической волей и фантазией узкого слоя реформаторов, ориентировавшихся не столько на российские реалии, сколько на зарубежный опыт... С подавляющим большинством населения, тем временем, обошлись как со своего рода строительным материалом, или как с пластилином, которому можно придать любую форму. При этом в волевом порядке подверглись разрушению формы общественной организации, глубоко проросшие в народную жизнь”.

Это, конечно, беда, но беда в какой-мере неизбежная. Объективная реальность такова, что общество, в котором за годы советской власти вытравили все то, что было связано с частнокапиталистическими формами организации общественной жизни, – такое общество никогда не сможет прийти к цивилизованным рыночным отношениям, а, следовательно, и к рыночной политической демократии, без соответствующего государственного обеспечения. Как свидетельствует опыт всех стран, осуществляющих "догоняющую модернизацию", именно государство, как "особая организация силы", по причине отсутствия в этих странах эволюционно сформировавшей рыночной инфраструктуры, выступает ее ключевым субъектом, внутренним мотором.

Дело в другом – в степени реформоспособности российского государства, в том, насколько далеко, (т.е. до каких пределов) оно может двигаться в этом направлении.

С этой точки зрения, все беды России упираются в то, что российское государство как властный институт, обладающий монополией на легитимное принуждение, являет собой не “государство-нацию”, т.е. не институт, отождествляющий себя с обществом как единым целым и всецело стоящий у него на службе и им же контролируемый.

Российское государство – это “государство-бюрократия”, т.е. институт, “приватизированный” особым сословием государственных чиновников в качестве “вещи для себя”, а не “для всех”, а посему подчиняющий себе общество, стоящий над ним.

В своей основной массе резко возросшая армия российского чиновничества (по некоторым данным, ее численность по отношению к 1990 году более чем в 1,5 раза превысила численность бюрократического аппарата всего СССР) не против рынка. Но рынка не “европейского” с безусловным господством частной собственности, который максимально рационализирует и “одомашнивает” бюрократию, вымывая в структуре государственного управления все лишние звенья. Речь идет о рынке “азиатском”, (своего рода азиатском способе производства), с усеченно-деформированной частной собственностью, который закрепляет и охраняет многочисленное сословие бюрократии в качестве всевластной, “распределяющей” и “разрешающей” инстанции, делающей свой большой или малый бизнес (в зависимости от “табели о рангах”) на торговле квотами и лицензиями, льготными кредитами и налогами, государственными подрядами и заказами и т. д.

В этой связи, не лишне напомнить, что в советское время в условиях полностью огосударствленной (этатизированной) экономики бюрократический аппарат представлял собой классоподобный слой, который, формально не обладая собственностью на средства производства, фактически управлял и распоряжался ими, строя свое благополучие на социальной функции редистрибуции, т.е. паразитировал на перераспределении государственных доходов и ресурсов.

С началом перестройки, и особенно после августа 1991 г., это сословие во главе с номенклатурой, активно используя сконцентрированную в его руках власть и социальные связи, начинает процесс приватизации государственной собственности. Но при этом не происходит отказ от сословных привилегий: власть не обменивается на собственность – последняя просто-напросто “приплюсовывается” к власти.

Преобладающее большинство держателей этой власти считает, что процессы перехода государственной собственности в частные руки и дальнейшее ее функционирование должны иметь характер не права, равного для всех, а привилегии ("лицензии"), предоставляемой (или не предоставляемой) чиновниками по их собственному усмотрению. Это, как справедливо отмечает отечественный социолог С.Н. Стариков, – " ничто иное, как способ капитализации власти и управленческих функций, институционализация коррупции, как нелегитимного права чиновника на "взятку-доход". Отражение этих устремлений отечественной бюрократии лучше других, в свое время, выразил бывший мэр Москвы Г.Х. Попов, предложив легализовать взяточничество и мздоимство, в качестве форм вознаграждения чиновников за оказываемые ими посреднические услуги во взаимоотношениях граждан и организаций с государством.

Но сегодня капитализируются не только власть и управленческие функции.

Вместе с ними капитализируется и то, что в социологии именуется "социальными сетями", т.е. связи, личные контакты, знание неформальных управленческих "технологий", так называемого теневого "операционного кодекса", в рамках которого оперативно решаются большинство текущих вопросов. Нынешний губернатор Красноярского края А. Лебедь в этой связи подчеркивает: “У нас раньше чиновник имел какую-то власть, какую-то ограниченную собственность, и в системе царившей у нас уравниловки, если и воровал, то воровал осторожно, потому что знал, что братья по партии на него тут же настучат, и он лишится всего... Теперь образовалась ситуация, когда действительно все вокруг колхозное, все вокруг мое. Имея власть, люди изуродовали государство под себя, создали законы под себя, и к своей власти присоединили собственность. Причем собственность совершенно колоссальную”.

Представляет интерес и высказывание бывшего вице-спикера Государственной Думы, ныне руководителя фракции НДР в нижней палате российского парламента В.

Рыжкова: “Около 85–90% властного ресурса сосредоточено в руках исполнительной власти и только 10–15% приходится на законодательную, и судебную. Так что реально страной правит бюрократия”. И далее: “Можно сказать, что банкиры влияют на каких-то политиков. Но пусть они не строят себе иллюзий. В России сегодня есть только один левиафан – это исполнительная власть. Он может сожрать какого угодно “олигарха”, перекрыв кислород бюджетных денег. И если захочет, то завтра появятся семь других “олигархов”.

В свете выше сказанного, очевидно, что российское государство, будучи “государством-бюрократией”, объективно не заинтересовано в доведении рыночных реформ до их логического конца, а именно: передаче большей части экономической власти в руки частному предпринимателю. Ибо, тем самым, оно отрицало бы само себя, т.е., говоря словами Макса Вебера, многочисленная, иррациональная бюрократия уступила бы место малочисленной рациональной, чиновника-распорядителя собственности и ресурсов сменил бы профессиональный чиновник-управленец, берущий не числом, а умением.

Уже упоминавшийся председатель верхней палаты российского парламента Е.

Строев, акцентируя внимание на то, что в процессах рыночного строительства повсеместно в стране все еще преобладают одни “руины” и “времянки”, тогда как выстроенного основательно почти не видно, пишет: “У части общества – людей из самых разных социальных страт, от “челноков” до немалого числа представителей директорского корпуса и бизнеса – формируется потребность в устойчивости именного такого состояния, в котором они нашли и освоили ниши: в одном случае для выживания, в другом для обогащения. Эти слои, безусловно, против возврата назад. Но это вовсе не означает, что они за движение вперед, к новому упорядоченному состоянию реформируемого общества”.

Сказанное в равной мере относится и к отечественной бюрократии, во многом объясняя причины глобального макросистемного конфликта между бизнесом и государством в современной России, который особо зримо проявляется на микросистемном уровне – во взаимоотношениях предпринимателей с региональными и местными властными структурами. Их, по образному определению самих предпринимателей, методически “грабят”, “давят”, “душат” и т.д., воспринимая исключительно в качестве источника, из которого “можно, и должно побольше выкачать”.

В феврале-марте 1996 г. под руководством автора данных строк был проведен репрезентативный опрос столичных жителей по теме: "Общественное лицо отечественных предпринимателей глазами москвичей". Один из вопросов анкеты был сформулирован следующим образом: По некоторым данным, сумма авуаров отечественных предпринимателей в зарубежных банках оценивается сегодня чуть ли не в 200 млрд. долларов. С чем, по Вашему мнению, связана эта массовая утечка капиталов, так нужных нам самим для преодоления экономического кризиса?" Ответы респондентов распределились следующим образом (в % к итогу):

1. С социально-политической нестабильностью и отсутствием ясности в перспективах развития рынка, страха перед возможностью еще одной "экспроприации экспроприаторов" 44, 2. С по существу антирыночной государственной инвестиционной и налоговой политикой, которая делает невыгодным вкладывать средства в развитие производства 37, 3. Неверием в то, что в России что-нибудь путное состоится – изначальной ориентацией многих предпринимателей на то, чтобы "наковать железа" здесь и затем переселиться "за бугор" 26, 4. С безнациональностью бизнеса как такового – не важно, где и в каких заграницах делать деньги – лишь бы условия этому благоприятствовали 11, Из этих данных недвусмысленно следует, что, в общем, так сказать, суммарном виде российское государство в лице ее нынешней правящей элиты пока что оказывается не на высоте своего положения властвующего, т.е. производителя необходимого минимума общественной урегулированности и порядка, и гаранта необратимости выбора рыночных реформ, и института частной собственности. Оно не справляется с основной "деловой", по отношению к экономике и бизнесу функцией, а именно: обеспечением благоприятной для успешного ведения дел внешней среды. Между тем, в условиях хаоса и анархии никакие рыночные реформы, равно как и бизнес в их современном цивилизованном виде и смысле, по общему правилу, невозможны. Хаос реформировать нельзя. "Урегулированность и порядок, – писал К. Маркс, – самая суть, необходимый момент всякого способа производства, коль скоро он должен обрести общественную устойчивость и независимость от простого случая или произвола. Урегулированность и порядок являются именно формой упрочения данного способа производства и потому его относительной эмансипации от простого случая и просто произвола”.

Среди наиболее значимых для судеб рыночной экономики и частного предпринимательства в России проблем, которые своими корнями уходят в “реформаторскую” деятельность государства, такие, как:

Во- первых, до сих пор не создана четкая правовая база, которая обеспечивала бы нормальное функционирование рынка и одинаковые для всех демократические правила игры. В стране сложилась ситуация, когда государственное регулирование экономической сферы осуществляется преимущественно с помощью подзаконных актов (указов президента, распоряжений и постановлений правительства, должностных инструкций и т.д.). Так, только в 1996 г. президент России издал 1792 указа, распоряжение и 1416 прямых поручений. Показателен и такой факт: за 1996–1997 гг. к существующему налоговому законодательству Министерство финансов РФ выпустило более 800 ведомственных инструкций. Совершенно очевидно, что такого рода ситуация ничего кроме чиновничьего беспредела и всякого рода злоупотреблений порождать не может.

Во-вторых, отсутствует “божеское” налогообложение, т.е. такое, которое стимулировало бы предпринимательскую активность, в том числе и прежде всего в сфере материального производства. На первом Конгрессе российских предпринимателей приводились такие цифры: совокупные налоги на прибыль (без учета доходов) достигают в России 96%, а со штрафными санкциями – превышают 115%. Один из делегатов конгресса в этой связи недвусмысленно заявил, что разорительный характер российских налогов хуже бандитского рэкета, так как в отличие от государства, рэкетиры понимают, что все отбирать нельзя. В результате предприниматели, чтобы избежать этого “институционального грабежа”, вынуждены или уходить в тень (по различным оценкам, удельный вес теневой экономики в стране колеблется в пределах от 40 до 50%), или переводить всеми правдами и неправдами свои капиталы за границу.

(Сегодня сумма российских авуаров в зарубежных банках достигла астрономической цифры в 500 млрд. долл., а с учетом приобретенной в зарубежных странах недвижимости превысила 1,3 триллиона долл.).

В-третьих, требуется всемерная поддержка и патронаж предприятий малого и среднего бизнеса. Ведь по большому счету рынок – это, прежде всего, малый и средний бизнес. На этой основе формируется громадный массив “среднего класса” – гаранта и носителя социальной стабильности и порядка. Несмотря на обилие широковещательных программ в этой сфере, “воз, как говорится, и ныне там”. Опрос мелких предпринимателей-москвичей, проведенный под руководством автора данных строк в июне-июле 1998 г. показал, что большинство из тех трудностей, с которыми они постоянно сталкиваются в своем взаимодействии с внешней средой, упираются в существующую практику регулирования предпринимательской деятельности со стороны властей. Эти трудности связаны:

! с чрезмерно высоким уровнем налогообложения и объемом лицензионных выплат( 69,1%);

! чиновничьим “рэкетом” (т.е. мздоимством) со стороны таких надзорно контролирующих инстанций, как СЭС, пожарная служба, муниципальная милиция и т.д. (66,7%);

! бюрократическими рогатками и проволочками при решении всякого рода организационных вопросов (регистрации, получении лицензий, аренде помещений и т.д.) (64,3%).

Имеющаяся статистика по малому бизнесу свидетельствует: средний показатель экономической активности малых фирм в целом не превышает 2,5 года – десятки тысяч из них, даже зарегистрировавшись, так и не начинают своей деятельности и чаще всего существуют только на бумаге. По признанию многих мелких предпринимателей, в своем бизнесе они больше чем на 2–3 недели вперед никогда не заглядывают.

В-четвертых, решительная борьба с коррупцией, защита от рэкета и вымогательства со стороны чиновников. Мздоимство и взяточничество в коридорах власти приняли характер национального бедствия и тяжким бременем ложатся на предпринимателей, с которых в качестве “дани” за посреднические услуги неукоснительно взимают “взятку-налог”.

По данным экспертов общественной организации “Технологии – ХХI век”, только мелкие предприниматели тратят по всей стране на взятки чиновникам минимум 500 млн.

долл. в месяц. В год это оборачивается суммой в 6 млрд. долл. А ведь это всего лишь уровень низовой коррупции. А во что обходится обществу верхушечная коррупция?

Согласно данным фонда “Транспаренси”, реализация антикоррупционных мер в сфере государственных заказов на строительство сокращает величину бюджетных расходов не менее чем на 20%. Не трудно представить себе, что такое 20% суммы государственных заказов в бюджете России – это не 5–6, а десятки миллиардов долларов.

Но от коррупции страдают не только предприниматели. Если не в равной, то в значительной мере ее бремя разделяют все простые россияне-потребители.

Применительно к условиям развивающихся стран, специалисты Мирового банка подсчитали, что если правительственные чиновники выдают лицензии за взятки, то это приводит к росту стоимости товаров на 3–10%. В случае, если преступные группировки устанавливают и контролируют цены на рынке при попустительстве местных властей, то надбавка к цене товара измеряется 15–20%. Если же налоговые инспекторы, за определенную мзду, позволяют скрыть часть доходов, то поступления в бюджет сокращаются на 50%.

На уровне массовых представлений коррупция всецело ассоциируется с взяточничеством и мздоимством. На самом деле это очень сложное явление, живущее и развивающееся по своим законам... Коррупция переводится как порча, своего рода коррозия власти. В самом широком смысле это незаконные и не поддающиеся контролю способы сожительства “грязных денег” и власти. С государственной точки зрения опасность коррупции состоит в том, что должностные лица на разных уровнях, включая высший эшелон, при принятии решений чаще руководствуются иными интересами, чем собственно интересами государства, налогоплательщиков, и вся система государственного управления идет вразнос.

Наряду с коррупцией как уголовным преступлением (в виде разовой взятки или подкупа политиков на длительный срок) в России все более широкое распространение получает такой вид коррупции, как отклоняющееся поведение в форме:

! политический патронаж и клиентелизм – опека политиками нижестоящих структур, создание для них наиболее благоприятных условий в обмен на личную преданность и политическую поддержку;

! “покупка голосов” – осуществляется в ходе избирательных кампаний и применяется в отношении фиксированных групп избирателей (подарки, спиртные напитки и т.д.);

! “общественная кормушка” – нецелевое использование местными властями выделенных из центральной казны денежных средств и ресурсов и др.

В мае-июне 1995 г. в рамках работы над темой “Отношение москвичей к деятельности территориальных органов власти” в качестве экспертной группы автор опросил 157 муниципальных чиновников и работников окружных департаментов (префектур) с целью выяснения их взглядов на причины коррупции. Ответы респондентов предстали в виде следующей иерархии (в % к итогу):

! низкая заработная плата работников управленческих структур и отсутствие должной системы материального стимулирования управленческого труда (42,26);

! отсутствие реальной борьбы с коррупцией несмотря на обилие широковещательных программ в этой сфере (20,00%);

! чрезмерная зарегулированность хозяйственной жизни, явное преобладание управленческих функций, связанных с распределением ресурсов и выдачей всевозможных разрешений на деятельность (14,86);

! традиционная власть денег над человеком – перед соблазном заполучить без особых трудов “презренный металл” устоять могут лишь единицы (7,43);

! “дикий лоббизм” со стороны бизнес-сословия, которое провоцирует мздоимство растущей конкуренцией в своей среде (7,10%);

! запрет должностным лицам заниматься предпринимательской и коммерческой деятельностью (2,29%).

Как видно из этих данных, более 42% опрошенных считают, что основная причина коррупции кроется в исключительно низких официальных доходах государственных чиновников и им ничего не остается, как добирать недостающее мздоимством, чтобы жить “по-людски”. Но представим себе, что завтра эти официальные доходы (т.е. жалование) увеличат в пять-десять раз. И что тогда – коррупция исчезнет напрочь? Как бы не так. В народе говорят: “как брали, так и будут брать”. Следовательно, основная причина здесь не только и не столько в традиционной “нищете” российских “служивых людей” (т.е. чиновников). Она, прежде всего в традиционной ментальности россиян, в их низкой правовой культуре, в преступной терпимости к тому, что везде берут, и готовности самим взять при случае, в глубоко укоренившемся убеждении, что “если не подмажешь, не поедешь” и т.д. И если сегодня всепоглощающая коррупция буквально разъедает весь властный стержень сверху донизу, то вина в этом – не только чиновников. Хотя и в неравной, но в значительной степени здесь ответственны и те, которые дают (т.е. провоцируют и поощряют мздоимство, развращая до основания чиновничью среду).

В-пятых, защита от уголовно-криминальных и мафиозных структур.

Государство оказалось не в состоянии выполнять свою элементарную функцию “ночного сторожа”, т.е. блюстителя законности и порядка. Густая сеть уголовщины покрыла всю страну и она, опираясь на “кулачное право” с неукоснительной регулярностью взимает с населения “рэкет-налог”. Сегодня каждые 9 из 10 частных и акционированных предприятий, в той или иной мере, находятся под влиянием организованной преступности. При этом “бандократия” всеми способами, вплоть до заказных убийств, подавляет любые попытки деловых людей избежать контроля уголовных структур.

Набирает силу тенденция вхождения “крестных отцов” в политику путем финансирования избирательных кампаний угодных им кандидатов в депутаты и на выборные должности. “Разве в нищем государстве возможна серьезная полицейская служба? – вопрошает один из представителей теневой экономики, бывший рэкетир. – У него нет денег. Зато они есть у меня и у моих знакомых. Теперь можно и в политику поиграть. Выдвигать своих депутатов и выводить их на любые должности”.

А вот мнение одного из руководителей Управления по борьбе с организованной преступностью: “Теневая экономика, наевшись досыта, начинает формировать структуры политической власти. И многие политики, сами, может быть, не подозревая, начинают работать на мафиозные структуры”.

И нет ничего удивительного в том, что в нынешней жизни России стали уже привычными всякого рода скандалы, связанные с тем, что при выборах, как в центральные, так и местные органы власти, в числе претендентов на ответственные государственные посты оказывается много людей с криминальным прошлым или же находящихся “под колпаком” правоохранительных органов. И борьба за депутатский мандат, например, нередко диктуется стремлением заполучить связанный с ним парламентский иммунитет и, тем самым, избежать уголовной ответственности.

Все это дает основание заключить, что уголовщина в России становится не каким-то болезненным наростом на теле общества (как, например, мафия в США), не раковой опухолью, пустившей метастазы повсюду (как, например, в Колумбии). Это всеохватывающая сердцевинная структура в системе общественных отношений, которая подчиняет себе все сферы жизнедеятельности социума, навязывая ему нормы и ценности “зековской” жизни и оттесняя на обочину их цивилизованные государственно-правовые и нравственно-этические аналоги.

Более того, организованная преступность все в большей мере начинает брать на себя публично-властные функции: судебные, охранные, арбитражные, карательные и т.д., замещая в этой роли государство. При этом она напрямую смыкается и сращивается с аппаратно-номенклатурными властными структурами. По некоторым данным, каждый четвертый российский чиновник сегодня, так или иначе, связан с преступным миром.

Давайте зададимся вопросом, почему правоохранительные органы различных ступеней и рангов, будучи хорошо осведомлены по всем преступным группировкам и криминальным авторитетам, тем не менее, мало что делают для того, чтобы, образно говоря, “прижать их к ногтю”. Может боятся? Данный вопрос далеко не риторический. И один из очевидных ответов на него содержится в признаниях бывшего руководителя Шестого главного управления МВД СССР по борьбе с организованной преступностью генерал-майора милиции в отставке А. Гурова. В интервью “МК” он сказал очень краткую, но емкую фразу: “Ныряешь в преступную группировку, а выныриваешь в политике”.

Это признание как нельзя лучше отвечает еще на один жизненный важный для судеб России вопрос, а именно: вопрос о том, почему власть имущие здесь по преимуществу совершают “преступления без наказания” и даже тогда, когда на отдельных из них собираются “чемоданы компромата”, (т.е. сведения о противоправных действиях), их в лучшем случае только “отлучают от кормушки”, а не предают суду, как это принято во всем цивилизованном мире. В результате, как справедливо отмечает профессор Мичиганского университета В. Шляпентох, “страна лишилась последних иллюзий насчет порядочности даже тех, кто еще недавно казался озабоченным созданием “правового государства” и борьбой с коррумпированной номенклатурой”.

Отечественный политолог Л. Шевцова также указывает на то, что сегодня практически уже не работает такое универсальное средство самосохранения Системы и правящего класса, как компромат и угроза дискредитации. Оказавшись лишенной всех табу и ограничений, эта Система все в большей мере теряет гарантию выживания.

В-шестых, обеспечение личной безопасности предпринимателей и членов их семей. Следует признать, что для этой категории населения обстановка в стране, мягко говоря, не совсем уютная. Это некое перманентное состояние несвободы, постоянных ограничений при наличии возможностей. В общем, если где и “плачут богатые”, так это в России.

Уместно в этой связи привести выдержки из письма некой Марины – жены отечественного миллиардера, опубликованного на страницах “АиФ”: “Ты все время под колпаком зависти и корысти, ты надеваешь потертые джинсы и куртку, чтобы не выделяться в толпе, ты все время оглядываешься назад, когда едешь в автомобиле, ты боишься за детей, за мужа, за себя, наконец... Общество еще не привыкло к богатству, богатство еще слишком контрастно и на него слетаются и те, кто просит, и те, кто требует, в том числе и с помощью изрыгающих свинец “игрушек”. И когда соотнесешь этот выигрышный билет и постоянное напряжение, эту виллу и твоего охранника, не снимающего карабина с плеч, этот Париж и ребенка, возвращающегося из школы в сопровождении телохранителя...”, то становится очевидным, почему средний возраст экономической активности отечественного банкира не превышает трех лет.

Представляют интерес и оценки социального самочувствия отечественных предпринимателей, высказанные на страницах “НГ” их собратом Б. Юрьевым – в прошлом рядового инженера КБ, а ныне “свободного негоцианта в облике челнока”. Имея в виду ту часть предпринимателей, которые вышли из бывшей комсомольской номенклатуры, он, хотя и с большой долей сарказма, но обосновано пишет: “Сегодня все они выглядят вполне респектабельно: отглаженные, надушенные, затянутые в дорогие галстуки. Респектабельна и внешняя атрибутика: офисы в Центре, голенастые девицы–секретарши с козьими глазами в “предбанниках” кабинетов, золоченные визитки, что норовят всучить они пухлыми ручонками всякому и каждому при встрече. Но, увы, как бы не надували бывшие молодежные вожаки щеки, как бы важно не заносили свои тронутые жирком телеса в салоны “мерседесов” и “вольво”, – в глубине глаз большинства из них откровенный страх... В этом страхе слились воедино и неуверенность в нынешней ситуации в государстве (вот придут к власти “красные” – и всем им хана – деньги на бочку, сами на лесоповал), и полная незащищенность перед трехглавой гидрой (рэкет, налоги, неплатежеспособность партнеров)”.

Таков далеко не полный “реестр” не выполняемых (или плохо выполняемых) государством обязательств по отношению к экономике и бизнесу, который можно было бы продолжить. (Здесь и почти полное отсутствие борьбы с монополизмом, неприятие мер по пресечению недобросовестной конкуренции, отказ в предоставлении налоговых льгот для фирм производителей и т.д.). Однако и перечисленного достаточно, чтобы заключить: без разумного и действенного государственного обеспечения, без создания нормального правового пространства и т.д. становление и развитие рыночной экономики и отечественного предпринимательства в его цивилизованных формах и “технологиях” практически невозможно.

1.4.2. "Метаморфозы" и трудности демократизации политической системы Свое наиболее концентрированное выражение основные направления модернизации (демократизации) России в политической сфере находят отражение в принятой в 1993 г. Конституции Российской Федерации. Этот документ представляет собой не закрепление сложившихся к этому времени в стране политических реалий, а является своего рода "декларацией о намерениях" или "декларацией намеренных результатов", которые власть собирается произвести в рамках рыночных реформ. Если же просто исходить из того, что записано в тексте, и принимать это за реальность, то можно оказаться в очень сложном положении, вплоть до того, что заключить, что по степени демократичности общественного строя Россия, если и не "впереди планеты всей", то, по меньшей мере, ни в чем не уступает западным странам.


Согласно ст. 1 Конституции РФ "Российская Федерация – Россия есть демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления". При этом, однако, ничего не говорится о том, какая из двух известных миру основных форм этого правления: президентская или парламентарная (парламентская) установлена в нашей стране? Если брать в качестве сравнительного образца классическую президентскую республику в облике США, то окажется, что ряд ее базовых принципов в России отсутствуют. Прежде всего, в отличие от президента США, который соединяет в своих руках полномочия главы государства и главы правительства, российский президент является только главой государства, тогда как исполнительная ветвь власти возглавляется председателем правительства, которого утверждает в должности по представлению президента Государственная Дума. С другой стороны, президент США не обладает никакими дисциплинизирующими средствами в отношении Конгресса, за исключением права отлагательного вето, тогда как президент России, помимо этого права, обладает правом роспуска Государственной Думы. Он может это делать по трем конституционно предусмотренным основаниям: а) в случае трехкратного отклонения Думой кандидатуры председателя правительства, б) вынесении Думой вотума недоверия правительству, в) отказа Думы в доверии правительству.

В России отсутствуют и некоторые базовые принципы, присущие "чисто" парламентской форме правления. Речь, в частности, идет о том, что в парламентских республиках выборы одновременно решают вопрос образования парламента и правительства, т.е. победившая на выборах партия (или блок партий) формирует правительство, а ее лидер автоматически становится премьер-министром. При этом назначаемое парламентом правительство функционирует только до тех пор, пока пользуется поддержкой парламентского большинства. В России такой практики нет. И процессы формирования и функционирования правительства никак не связаны с выборами Государственной Думы и наличием у правительства этого парламентского большинства. Ключевая роль в жизнедеятельности этого института, начиная с образования и заканчивая отставкой, принадлежит не Думе, а исключительно президенту.

Сказанное во многом объясняет причины далеко не безобидного противостояния между президентом и формируемым им правительством и Государственной Думой, которое пронизывает всю политическую историю рыночного реформирования России, и является одним из решающих факторов низкой эффективности государственной власти вообще. Для того чтобы это противостояние исчезло, равно, как и исчезла "правительственная чехарда", т.е. осуществляемые президентом постоянные отставки отдельных министров и правительства в целом, требуется:

! или соединить в руках президента функции главы государства и главы правительства, как это имеет место в США, где президент, будучи по существу, премьер-министром несет за это правительство персональную ответственность. Это его команда и если эта команда "играет плохо", то в этом виноват только он сам как ее "играющий тренер и капитан". Стало быть, он плохо подобрал и расставил "игроков";

! или же привязать процессы формирования и функционирования правительства с выборами в Государственную Думу, когда победившая на выборах партия (коалиция таких партий), имея большинство в парламенте, формирует правительство и несет за это правительство "корпоративную" (в смысле партийную) ответственность. И с учетом перспектив новых выборов, эта партия (или коалиция таких партий) всемерно заинтересована в том, что бы это правительство работало как можно более эффективнее и рациональнее.

Что касается президента, то на него возлагаются сугубо представительные государственные задачи, как это имеет место, например, в Германии или Италии.

Наряду с проблемой более рациональной организации государственной власти и более сбалансированном распределении полномочий между отдельными ее составляющими ветвями важнейшей проблемой нынешней политической модернизации России является нахождение разумных пропорций в распределении властных полномочий между федеральным центром и его региональными субъектами.

Оброненная в свое время на эмоциональном всплеске фраза нынешнего президента России о том, что эти субъекты могут взять себе столько суверенитета, сколько смогут "проглотить" стала прелюдией сильных центробежных тенденций, крайним выражением которых стала Чечня. В общем то здоровое, по своей глубинной сути, стремление бывших автономий в составе СССР к национальном возрождению сегодня все в большей мере принимает форму национального обособления и "суверенизации" вплоть до постановки вопроса о выходе из состава РФ. Это может привести к "балканизации" России по югославскому сценарию со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Было бы, однако, неверным в качестве панацеи от этого окрашенного в национальные цвета регионального сепаратизма ввести в России федеративную модель государственного устройства, основанного не по национально-территориальному, а административно-территориальному принципу, т.е. по существу вернуться к губернскому правлению с правом на национально-культурную автономию. Достаточно в этой связи посмотреть на негативную реакцию отдельных этносов по поводу отмены в новом паспорте гражданина РФ графы "национальность".

Возврат к разрушенному большевиками "губернскому" делению России, если и возможен, то только в условиях достижения "всеобщей сытости", т.е. высокого уровня развития всей экономики и соответствующего благосостояния людей. Тогда исчезнут ныне широко распространенные подозрения в том, что "кто-то кормит другого", "кто-то живет за чужой счет" и т.д. Пока же, речь идет о поиске баланса интересов центра и регионов, разумной системе представительства всех субъектов РФ на уровне федеральной власти, реальном участии региональных элит в выработке и осуществлении общегосударственной политики и т.д.

Существенной чертой отечественной политической истории является то, что не только после Октября 1917 года, но и задолго до этого события, власть имущие на Руси правили страной, отчуждая народ от политики, лишая его каких бы то ни было легальных каналов и возможностей влияния и контроля в этой сфере, права выбирать себе “вождей” и смещать тех из них, которые не оправдали доверия. На этом фоне принужденного “безмолвствовать” народа разыгрывались целые драмы и трагедии, совершались “преступления без наказания”, реализовывались грандиозные проекты больных гигантоманией царей и царьков, наносивших колоссальный ущерб окружающей среде и здоровью простых россиян.

Сегодня, в рамках перехода страны к рыночной экономике и демократии, у россиян появился уникальный в своем роде шанс поломать эту многовековую традицию всенародного безмолвия и посредством активного участия в политике (прежде всего, через механизм свободных альтернативных выборов) реально влиять на процессы формирования и отправления власти, вознаграждать или наказывать политиков, за действия ими совершенные. При этом особенно важно подчеркнуть то, что благодаря регулярно проводимым выборам, власть имущие постепенно приучаются к мысли о том, что они “временщики”, т.е. сменяемы, если не оправдывают доверие и социальные ожидания большинства.

Но для того, чтобы свободные выборы в России действительно стали эффективным механизмом выражения народной воли, требуется, как минимум:

во-первых, появление жизнестойких конкурентно способных политических партий и избирательных блоков, располагающих достаточно широкой социальной клиентурой и опирающихся на массовую поддержку избирателей;

во-вторых, освоение и строгое соблюдение всеми субъектами избирательного процесса демократических норм и правили конкурентной борьбы;

в-третьих, громадное возрастание массы политически и юридически просвещенных избирателей, способных предъявлять самые высокие требования к качеству "кандидатов-товаров" и делать осознанный выбор.

Эти три фактора в нынешней России если и не отсутствуют полностью, то все же развиты слабо. Формирующаяся в стране многопартийность пока весьма далека от того состояния, при котором она могла бы выступать реальным фактором политики, а политические партии играть действенную роль в качестве институциональных представителей и выразителей воли различных социальных и общественных сил в политико-властных процессах. Существующий в стране политический рынок на деле является далеко еще не рынком, а всего лишь политической “толкучкой”. Он явно перегружен (точнее сказать, “затоварен”) множеством малоразличимых по своим целевым и программным установкам партий и блоков. Очень персонифицированных верхушечных образований (своего рода “армий с генералами”, у которых почти нет “унтер-офицеров” и “солдат”, т.е. рядовых членов), занятых исключительно амбициозными притязаниями на лидерство и самую высокую власть в системе.

Весьма далеки от нормативного демократического идеала, т.е. от цивилизованных правовых и нравственно-этических норм, и применяемые отечественными партиями и их лидерами "технологии" конкуренции и соперничества в борьбе за власть и влияние на электорат. Не случайно, на всех выборах, как региональных, так и общефедеральных, в ходе предвыборной агитации, равно как и при подведении итогов голосования, очень много всевозможных нарушений избирательного законодательства, других нормативных актов, регулирующих эту сферу. Не мало и громких скандалов, связанных со сбором подписей, выдвижением и регистрацией кандидатов, “теневым” финансированием, использованием «грязных» (криминальных) избирательных технологий и т.д. Все это вызывает справедливые нарекания со стороны общественности, порождает сомнения в справедливости и честности выборов.


Наконец, нельзя всерьез говорить о реальном использовании преимуществ "плебисцитарной" выборной демократии в обществе, где подавляющее большинство людей (не только из "низов", но нередко и из "верхов") не имеют самого элементарного минимума современных политических и правовых знаний. Такое общество, равно как и его отдельный гражданин, никогда не сможет свободно и сознательно самоопределиться в своем выборе властей и властителей, не поддаться обману и самообману в политике.

Не лучшим образом обстоят дела и с объединением и представительством россиян на профессиональном уровне. Сказанное касается, прежде всего, отечественных предпринимателей. Хотя в их среде нет недостатка в разного рода организациях, все они носят узкокорпоративный характер и дальше своего “носа”, т.е.

примитивного лоббирования своих групповых интересов, не смотрят. В основном доминирует установка на выживание поодиночке и практически полностью отсутствует понимание того, что в сегодняшней России только предприниматели борющиеся и объединенные страшны и опасны бюрократам и правительству, только с ними считаются они как с силой, только им уступают они. Иначе говоря, отечественная деловая элита (не говоря уже о мелком и среднем бизнесе) столь же раздроблена, как и политическая, и складывающиеся здесь союзы и коалиции имеют крайне неустойчивый характер. Авторитетного общенационального объединения наподобие Национальной конфедерации французского патроната или Британской конфедерации промышленности, которые в качестве равноправного партнера на переговорах представляют интересы всего предпринимательского сословия в высших властных структурах, – такого объединения в нашей стране пока нет и вряд ли оно появится в обозримом будущем.

Еще не так давно претендовавший на лидерство в качестве общенациональной силы Круглый стол бизнеса России сегодня находится в состоянии глубокого кризиса.

Что касается профсоюзных организаций как наиболее массовых объединений наемных рабочих и служащих, имеющих целью организованную защиту профессиональных интересов своих членов перед лицом работодателя как в “ипостаси” государства, так и в “ипостаси” частного предпринимателя, то в отличие от западных странах эти организации пока еще стали признанными деловыми партнерами правительства и бизнеса на переговорах, касающихся всей совокупности проблем регулирования наемно-трудовых отношений.

В профсоюзном плане специфика России состоит, прежде всего, в том, что, несмотря на рыночные реформы и процессы разгосударствления экономики подавляющее большинство работающих до сих пор занято в государственном секторе, а во многих отраслях государство играет чрезвычайно большую роль если не как непосредственный работодатель, то как источник финансирования. Но даже в тех отраслях, которые полностью работают на рыночных началах, сами определяют цены, ищут своих поставщиков и потребителей, работодатель связан старыми привычками государственной поддержки. В этих условиях взаимоотношения с профсоюзами – это не столько проблема работодателей, сколько проблема правительства. Именно к нему, прежде всего, апеллируют профсоюзы, обвиняя во всех “смертных грехах”. Более того, на лицо усиление корпоративного смыкания интересов значительной части работающих и работодателей, прежде всего в облике “красного директората”, который все чаще использует профсоюзы в качестве средства давления на центральную власть с целью выбивания дополнительных льгот и ресурсов.

Сказанное в равной мере относится и к сектору частного бизнеса. Создающиеся здесь профсоюзы одновременно объединяют и работодателей и работополучателей и, строго говоря, являются не столько профсоюзами, сколько корпоративными организациями. И заняты не проблемами заключения коллективных договоров и регулирования наемно-трудовых отношений, а все тем же выбиванием у властей бюджетных средств для удовлетворения социальных и иных нужд и потребностей своих членов.

Вообще в этом секторе во взаимоотношениях между патронатом и персоналом сложилась система, которую профессор социологического факультета МГУ Н.

Покровский назвал системой “нового феодализма с постмодернистским лицом” или системой “вассалитета”. В своей статье “В лабиринтах оптимизма и успеха”, опубликованной на страницах газеты “Куранты”, он пишет: “Внутри новых структур родственные связи... и полное отсутствие прав соседствуют с криминалитетом. Договора о найме, как правило, не оформляют. А если и оформляют, то в нем черным по белому написано, что внутренние правила фирмы имеют приоритет по отношению к КЗоТу.

Зарплата выплачивается в двух видах – легальная и “черным налом”, что делает сотрудников невольными сооучастниками неправового поведения”. И далее: “На верхнем этаже находится не более 10, но, как правило, 5–6 процентов занятых в частной фирме. Это ее владельцы и узкий круг менеджеров, получающих сверхприбыли и фактически установивших феодальный режим в данной системе. Остальная масса работающих – это вассалы. То есть не наемные работники при капитализме, как можно было бы предположить, а именно закрепощенные, которых держат на грани выживаемости”.

Существенной чертой общественно-политической жизни в современной России является интенсивное развитие такого важного института гражданского общества, как лоббизм. В советский период лоббистская деятельность носила по преимуществу производственно-отраслевой и территориальный характер, так как основными субъектами лоббирования, имевшими реальный вес и средства, были отрасли, крупнейшие предприятия и региональные руководители. В условиях планового распределения всего и вся они вели постоянную борьбу за ресурсы, а также первоочередное отоваривание их, выполнение установленных другим министерством и ведомством плановых заданий, связанных с их интересами. Механизм такого лоббирования можно прекрасно проиллюстрировать на примере капитального строительства. Главным было – “пробить строку” в плане генерального подрядчика. Для этого годились любые методы: уменьшение сметной стоимости объекта, выделение пусковых ниток и комплексов, завышение проектных мощностей, подмена проектной документации и т.д. Словом, делалось все, чтобы начать рыть котлован, без которого никакое строительство невозможно. При этом лоббизм имел ярко выраженный “встроенный” и “кулуарный” характер, т.е. давление на власть осуществлялось не открыто, а по закрытым официальным каналам узким кругом лиц в рамках номенклатурного слоя.

Рыночные реформы, разрушив до основания огосударствленную экономику, существенно подорвали, хотя полностью и не ликвидировали, материальные и организационные возможности этого традиционного лоббизма. Вместе с тем, возникновение негосударственных форм собственности создало экономическую базу для возникновения лоббизма в пользу частных интересов и отдельных социальных групп.

Помимо выхода на арену новых субъектов лоббистской деятельности (политические партии и общественные движения, “новый бизнес”, целый ряд не имеющих аналогов в советской действительности организованных групп интересов и групп давления и т.д.) появились и новые каналы и средства воздействия лоббистов на власть. Однако их давление, в большинстве случаев, пока что весьма далеко от цивилизованного – не впадая в преувеличения, следует констатировать, что нынешний лоббизм в России – это по преимуществу “теневой”, “коррупционный” лоббизм. Лоббизм как “игра без правил”, как “дикий” лоббизм, который превратился чуть ли не основной фактор криминализации экономики и политики. При чем массированному давлению подвергаются все звенья государственной и местной власти, но в наибольшей степени – власть исполнительная: на нее приходится порядка 85% всего лоббистского времени.

Объектами лоббирования являются прежде всего такие ее подразделения, как аппарат Правительства и Президента, Министерство финансов и Центральный банк России, Министерство экономики (распределяющее инвестиции), Госкомимущество России, Министерство внешнеэкономических связей, Министерство топлива и энергетики, Госкомдрагмет, Госкомоборонпром и др., а также Фонды федерального, республиканского, областного, городского и т.п. имущества. При этом, в первую очередь лоббируется получение дополнительных финансовых ресурсов за счет различных источников, как то:

! экспортно-импортные операции, которые пока еще приносят значительную прибыль;

! прямые бюджетные дотации и льготные кредиты;

! банковско-финансовые операции;

! налоговые льготы, льготные экспортно-импортные тарифы;

! приватизация государственной собственности и пр.

Следует особо подчеркнуть сохраняющийся корпоративный характер отечественного лоббизма. Давление на власть многочисленных общественных организаций и объединений граждан пока что малоэффективно и представляет собой близкую к нулю “периферию” (или “обочину”) лоббирования, тогда как стержнем его является давление таких “монстров”, как ТЭК, Агропром, ВПК, финансово-банковское лобби, и др. Нельзя в этой связи не согласиться с мнением отечественных политологов М. Малютина и А. Нещадина, представляющих экспертный институт Российского союза промышленников и предпринимателей, в том, что отечественный лоббизм – “это существование мощных групп людей у власти, предпринимающих всевозможные меры для перераспределения материальных ресурсов и благ в свою пользу”.

Иначе говоря, лоббизм в России в лице вышеперечисленных олигархических структур – это и есть реальная власть, в соответствии с которой приводится, благодаря лоббизму, власть формальная. Поэтому не случайно, в регулярно публикуемых “НГ” рейтингах ведущих лоббистов, в России явно преобладают лоббисты из числа первых лиц и региональных лидеров, которые, будь в России цивилизованный закон о лоббизме, должны были бы быть отнесены не к субъектам, а исключительно к объектам лоббирования. А если и к субъектам, то с обязательным декларированием, как это принято в западных странах, всей совокупности своих коммерческих связей и интересов.

С этой точки зрения, смотрится как вполне правомерное, хотя и поставленное с ног на голову, определение лоббизма, содержащиеся в Современном экономическом словаре издания 1996 г. По мнению его авторов, лоббизм – это не давление на власть организованных интересов, а исключительно “действия государственных органов, законодательных, исполнительных, судебных властей, направленные на поддержку отдельных отраслей и сфер экономики, предприятий, социальных групп, продиктованные не объективной необходимостью, а заинтересованностью, иногда – подкупом должностных лиц. Лоббисты в лице представителей власти способствуют своим подопечным в получение выгодных государственных заказов, кредитов, помощи, льгот, лицензий, благоприятных условий экономической, коммерческой деятельности, в создании и регистрации новых организаций, в подавлении конкурентов”.

Как отмечают многие исследователи отечественного лоббизма, для того, чтобы преуспеть, лоббистская группировка должна иметь, как минимум, своего представителя в верхах пирамиды власти, желательно максимально монополизированную экспортно импортную структуру, собственную финансово-банковскую структуру, дружественную фракцию или политическое движение, средства массовой информации. Дополнительно могут иметься Союз предпринимателей или директоров, собственный или прикупленный аналитический и информационный центры, благотворительные фонды или программы, “свои” главы местных администраций, мэры городов и т.д.

В свете этих предварительных условий “успеха” лоббирования, более чем очевидно, что в условиях современной России укоренение плюралистического лоббизма, т.е. лоббизма, основанного на равноправии и конкуренции в плане воздействия на власть самых различных самоорганизующихся групп интересов, а не только крупных корпораций и олигархических структур, выглядит как весьма отдаленная перспектива.

Говоря о новых явлениях в общественно-политической жизни России, связанных с процессом демократизации, нельзя не отметить интенсивное возрождение церкви.

После более чем 70-летнего "мракобесия" по отношению к этому институту в стране восстанавливаются и строятся новые храмы, открываются монастыри и церковно приходские школы, прочно входят в жизнь религиозные обряды крещения, венчания, освящения и др. Фактически на наших глазах восстанавливается прерванная революцией в Октябре 1917 г. "генетическая" связь и преемственность поколений. Народ, поистине как "блудный сын", возвращается к своим подлинным духовным корням и истокам, которые сохранила Русская православная церковь в архитектуре и внутреннем убранстве своих Храмов и монастырей, в религиозных обрядах и праздниках и т.д. Одновременно возрождаются и активизируют свою деятельность другие конфессии: ислам, буддизм, иудаизм.

В то же время, связанные с преданием "анафеме" прежних социалистических идеалов и символов нынешние условия идейного и духовного разлада и разброда в народе, создали исключительно благоприятную почву для деятельности в стране всякого рода "ловцов душ", в том числе и из-за рубежа. Проводимая властями политика "открытых дверей" для чужеземных миссионеров, в качестве доказательства приверженности России к "открытому обществу", не есть самая разумная политика.

Подобно тому, как любая суверенная страна имеет право на защиту своего внутреннего рынка от экспансии дешевых иностранных товаров, вымывающей местное производство и заставляющей "проедать" то, что дано народу этой страны природой, т.е. на недопущение ее превращения в пресловутый сырьевой придаток более развитых государств, – такое же право она имеет и на защиту от внешнего ассимиляционистского влияния и своей самобытной культуры и ментальности. Другими словами, духовный и религиозный протекционизм в виде ответной реакции на участившиеся попытки духовной стандартизации России по образу и подобию Запада (или неправославного Востока) не только правомерны с точки зрения демократии, но и органически вытекают из нее.

Следует подчеркнуть, что, как и во всех цивилизованных правовых сообществах, церковь в России отделена от государства и декларирует свое неучастие в политике.

Более того, под угрозой лишения сана и отлучения от церкви она запрещает всем священнослужителям профессионально заниматься политической деятельностью, баллотироваться на выборные государственные должности, вступать в члены политических партий и движений и т.д. Однако, в силу своей специфики как духовного пастыря мирян, церковь фактически нигде не отчуждена от политики. Ибо церковь погружена в одну и ту же, что и государство, общественную среду, и все граждане, будучи объектами государственной политики, одновременно выступают и объектами церковного воздействия и влияния. А поскольку все решения, которые принимаются на уровне высокой политики так или иначе, затрагивают интересы всех ее прихожан, то объективно церковь не может занимать по отношению к этим решениям и государственной политике, в целом, позицию стороннего наблюдателя. Иначе говоря, она не может не быть "политичной", т.е. не может не заявлять в открытой форме о своей позиции по поводу того, что происходит в стране. Того, что дестабилизирует общественную ситуацию, провоцирует новые расколы и размежевания, братоубийственные противостояния и т.д. Как раз наоборот, церковь может и должна играть роль третейского судьи в этих противостояниях, примирять враждующие стороны, внушая им мысль о всепрощении и покаянии во имя установления на многострадальной российской земле социального мира и стабильности.

1.5. Отечественный "евразийский" менталитет и отношение к рыночным реформам различных социальных слоев и групп российского социума 1.5.1. Рыночные реформы и отечественный менталитет В изданной в 1998 г. объемной книге "Экономическая социология переходной России. Люди и реформы", ее автор – известный отечественный социолог Р.В. Рывкина указывает на то, что "сегодня везде, от студенческой аудитории до серьезных научных конференций, ощущается дефицит понимания того, что произошло и происходит в стране. Для миллионов "простых людей" России и сами реформы, и особенно их последствия оказались неожиданными". Ибо, действительно, "российское общество, которое пришло на смену советскому, оказалось совсем не таким, какого ожидали реформаторы, к какому стремилось население страны. Никто не ожидал ни богатеющих за счет своих преступлений государственных чиновников, ни "отстрела" бизнесменов и журналистов, ни жульнических "пирамид" АО МММ, ни замерзающих северных поселков, ни беспризорных детей… Мы думали, что все будет иначе:

претерпев 2–3 года "шоковой терапии", начнем жить, как в какой-нибудь Швеции или Норвегии. Теперь ясно, что эти ожидания были по-детски наивными".

Ставя далее вопрос о том, что же было причиной этой наивности, Р.В. Рывкина вполне справедливо замечает: "Причиной было незнание всеми нами того общества, в котором мы жили в СССР, непонимание того, куда может привести его ускоренная либерализация. Именно из-за незнания всего этого реформаторы не предвидели, как поведет себя российское общество в условиях свободы, как оно среагирует на либерализацию экономики". Иначе говоря, речь идет о незнании того, что охватывается понятием "особая стать России", того, что уходит своими корнями в особую ментальность российского социума, того, что обусловливает особый "российский дух", самобытный российский характер и т.д.

Когда говорят о национальном менталитете, то под этим понятием обычно имеют в виду стабильные и органические как экологическая структура глубинные пласты национального самосознания и психики, образы мысли и действия людей, которые в каждом народе играют своеобразную роль “консерванта” его национальной самобытности и аутентичности.

С этой точки зрения, введение рынка в России предполагает не только соответствующее государственно-правовое обеспечение, но и обеспечение социо культурное, “ментальное”. Необходимо, чтобы на уровне массового сознания составляющая основу рынка частнопредпринимательская деятельность воспринималась как нормальная и поощряемая обществом разновидность полезной деятельности, а не как девиантное поведение или патология.

В условиях эволюционного развития рынок как бы выводится из менталитета нации, придавая рыночным отношениям свой особый неповторимый колорит. В этом случае рынок и менталитет “живут”, если не в полной гармонии и согласии друг с другом, то, по меньшей мере, на принципах взаимной терпимости.

Совершенно по-другому складывается ситуация в тех странах, где рынок по отношению к национальному менталитету выступает “чужеродным телом” – своего рода “имплантантом”, который путем “открытого хирургического вмешательства” (т.е. по приказу “сверху”) пытаются вживить в общественный организм. В этой ситуации менталитет, чаще всего, начинает играть роль механизма отторжения, в результате чего эффект от “операции” нередко оказывается прямо противоположным ожидавшемуся.

Как бы то ни было, но попытки рыночной “вестернизации” России в том виде, в каком они осуществляются до сих пор, все в большей мере наталкиваются на растущее сопротивление нашего “евразийского” менталитета. “Мы вынуждены работать, преодолевая десятки препятствий – бюрократические рогатки, отсутствие грамотных законов, коррупцию, рэкет, – говорит отечественный предприниматель Игорь Сафарьян. – Но, пожалуй, наиболее неблагоприятный момент – сохраняющееся в обществе негативное отношение к предпринимателям вообще, и в особенности, к тем, кто занимается торговлей и другими “непроизводительными” видами коммерческой деятельности” (Курсив наш – О.М.). Отсюда выводится необходимость вместе с возрождением отечественного частного предпринимательства восстановить и уважение российских граждан к этому институту.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.